Kitabı oxu: «Искусство допроса. Как добиться признания вины?»

Name: Искусство допроса. Как добиться признания вины?
Author: Фрэнсис Веллман
ISBN: 978-5-00180-137-5

Şrift:

Предисловие Майкла Е. Тигара

Книга Франсиса Л. Веллмана «Искусство перекрестного допроса» цитировалась десятки раз в литературе судебной адвокатуры. Она представляет собой рабочий стандарт с первого ее издания в 1903 году. Я хотел бы в первую очередь познакомить вас с мистером Веллманом, а затем с его замечательной книгой. Я хотел бы убедить вас прочитать эту книгу внимательно. Я также предложу вам, как ее следует читать, потому что, если вы будете пропускать его ссылки на современные для него события, которые далеки от нашего времени, вы пропустите множество забавных и мудрых эпизодов. Я также откровенно признаю, что стиль Веллмана отражает социальные установки того времени, свойственные людям в его общественном положении, и я хотел бы предупредить вас, что вы столкнетесь с некоторыми примерами этого в книге.

Френсис Л. Веллман

В течение всей своей профессиональной карьеры Франсис Л. Веллман был судебным адвокатом. Он родился в 1854 году в Бруклайне, штат Массачусетс, в зажиточной семье. Он окончил Гарвардский колледж. В 1878 году он окончил Гарвардский юридический университет с самым высоким баллом в классе. После его окончания он читал лекции в Гарварде и на юридическом факультете в Бостоне, а также был практикующим адвокатом у сенатора Бейнбриджа Вадлея. Он переехал в Нью-Йорк в 1883 году для работы в офисе юрисконсультов Нью-Йоркской городской корпорации, и именно тогда началась его карьера судебного адвоката. Он представлял город Нью-Йорк в самых разных гражданских делах в течение семи лет и заслужил прекрасную репутацию.

Веллман был назначен первым окружным прокурором графства Нью-Йорк в 1891 году. Он расследовал многие знаменитые дела.

Одной из его специальностей было судебное доказательство. Из-за своего интереса к криминалистике он развил технику разбирательства по делам, связанным с отравлением, и был ведущим прокурором в двух знаменитых делах, где мужья отравили своих жен. Он выиграл оба дела, умело использовав токсикологические доказательства и проведя блистательный допрос экспертов защиты. Интересные детали этих дел вы найдете в книге.

Прокурорская карьера Веллмана резко оборвалась в результате конфликта. Из газет того времени неясно, почему он публично ушел с поста окружного прокурора в 1894 году. Он расследовал коррупцию в полиции и натыкался на препятствия со всех сторон – ему мешали и полицейские чиновники, и мэрия. Затем его противники раскритиковали тот факт, что он имел частную практику по гражданским делам, параллельно работая на государственной службе, хотя так в то время в Нью-Йорке делали многие. Суматоха, царившая в Нью-Йоркской партийной политике в конце XIX века, наводит на мысль, что Веллман нажил себе политических врагов.

С 1984 года у него была солидная практика «барристера», основанная в большинстве случаев на направленных другими адвокатами судебных делах. Главным образом он представлял гражданских ответчиков: страховые компании, транзитные компании и прочие деловые предприятия. У него была активная адвокатская практика, что видно из судебных архивов, до 1930-х. Он был другом и коллегой адвокатов своего поколения и следующего. Он умер 7 июня 1942 года в возрасте 87 лет.

Книга Веллмана

У этой книги длинная история. Веллман опубликовал первое издание в 1903 году. В первой дюжине глав он излагает подробную историю перекрестного допроса, обогащенную примерами, взятыми в основном из его практики. Он также включает рассказы о других перекрестных допросчиках и допросах. После этого следует полдюжины глав, каждая из которых посвящена перекрестному допросу в известном деле. Один рецензент (Д.Д.Ф.) написал в «Адвокатском журнале Йеля», что книга «в общем… поучительна» и «необычайно занимательна». В 1910 году еще один автор «Адвокатского журнала Йеля» похвалил работу Веллмана о перекрестном допросе медицинских экспертов и нашел, что его книга «восхитительна».

Это переиздание второго издания книги, которое появилось в 1904 году. Веллман впоследствии издал еще две версии, но без особых изменений в основной части книги. Скорее, он убрал некоторые известные допросы, заменив их на другие. Я прочел все четыре издания и согласен с издателями, что то, что вы держите сейчас в руках, самое лучшее. Перекрестные допросы, приведенные здесь, поучительны, а некоторые из них вызывают в памяти другие дела, сыгравшие важную роль в истории Соединенных Штатов и Англии.

Я не осознавал, сколько пользы мне принесло изучение подхода Веллмана, пока не перечитал эту книгу. Он не стереотипен. Он, например, не поучает, что наводящие вопросы всегда предпочтительны или что краткость всегда благоразумна. Он осознает, что мы можем не соглашаться с тем, что говорит свидетель, по многим причинам, относящимся ко всем дефектам людских показаний: провал в памяти, несовершенные наблюдения или даже простое недопонимание. Он напоминает нам, что на самом деле в мире «гораздо меньше лжесвидетельств, чем считают неопытные». Он советует нам тщательно изучать всех свидетелей противоположной стороны, для того чтобы увидеть не только источник и характер нашего несогласия с показаниями свидетеля, но и самый выигрышный подход к перекрестному допросу.

Веллман делает убедительное разграничение между «дискредитацией показаний» и «дискредитацией свидетеля». Свидетель может просто ошибаться, по разным причинам, и тем не менее держаться за свою «правду». Другой свидетель может умышленно фальсифицировать показания, и это должно быть выявлено. Один из более длинных примеров перекрестного допроса в последующей главе – из дела по нарушению обязательства, рассмотренного в Нью-Йорке в 1875 году. Нарушения обязательства жениться были любимой темой судебных процессов XIX века в Англии, Ирландии и Соединенных Штатах. Они требовали мастерства и красноречия величайших судебных адвокатов того времени, соединяя противоположные темы оскорбленной невинности викторианской женщины и предполагаемой попытки ограбить богатого мужчину. Такие дела больше в наших судах не рассматриваются, но уроки их перекрестных допросов остаются с нами. В современных делах рассматриваются не менее эмоциональные вопросы. Например, многие дела о дискриминации по половому признаку на рабочем месте затрагивают социальные установки, напоминающие те, что рассматривались в этих старых делах.

Веллман описывает перекрестный допрос истицы в деле «Мартинез против дел Валла». Он напоминает нам, что, когда свидетельница красива, спокойна и хорошо говорит, агрессивный перекрестный допрос может иметь негативные последствия. Риск в том, говорит Веллман, что «из-за неблагоразумного поведения адвоката обвиняемого в суде, напавшего на истицу, присяжные выносят вердикт в ее пользу за клевету».

Однако следует немного абстрагироваться от социальных установок Веллмана в деле Мартинез, как и в других частях этой книги. В его предупреждении есть доля сексизма, но это не должно отвлечь от главной идеи: чересчур подавляющий перекрестный допрос может заставить присяжных симпатизировать свидетелю, а не адвокату вне зависимости от пола того и другого.

Веллман признает, что Чоат расплатился за то, что не был более тверд со свидетельницей и позволял ей повторять ее версию событий, показав только впоследствии в заключительном слове, что ее показания были ложными. Если у вас есть доказательство, противоречащее тому, что свидетель только что сказал присяжным, есть соблазн сделать это незамедлительно. Но иногда этим вы только даете возможность свидетелю объясниться и ускользнуть.

Я вспоминаю перекрестный допрос Джейка Якобсона, проведенный Эдвардом Беннеттом Вилльямсом. Якобсон был главным свидетелем государства в судебном процессе по делу министра финансов Джона Конналли. Вилльямс расспросил Якобсона о полудюжине противоречивых версий его работы с Конналли. Многие обозреватели процесса говорили, что перекрестный допрос был скучным. Вилльямс же блистательно доказал, что он разбрасывал камни для заключительного слова.

Еще один великолепный перекрестный допрос приведен в 13-й главе – допрос лжесвидетеля Ричарда Пиготта сэром Чарльзом Рассел-лом. Здесь, как и во всех этих случаях, Веллман дает дельный совет:

«Для того чтобы полностью оценить примеры успешных перекрестных допросов, приведенные ниже, читатель должен вовсю использовать свое воображение. Он должен попытаться представить себе переполненный зал суда, возбуждение, тишину, ожидание, жаждущие лица, молчание и достоинство суда, если он хочет понять хоть чуть-чуть настоящую сущность этого события».

Допрос Пиготта – блистательный пример того, как можно использовать документ, чтобы заманить свидетеля в ловушку, не показывая ему бумаги, но постепенно уличая его во лжи. Свидетель предлагает объяснение, но скоро понимает, что следующая часть допроса показывает, что объяснение это фиктивно. Читая, обратите внимание на федеральное правило о доказательствах № 612, которое регулирует такого рода допросы сегодня. Посмотрите историю Парнелла в Википедии или другом полезном ресурсе, чтобы понять драматичный контекст, в котором Расселл выступал в суде. Расселл блистательно защищал Парнелла и выиграл это дело, но нравственная репутация Парнелла сильно пострадала, так как выяснилось, когда победа была уже близко, что у Парнелла была внебрачная связь.

Я не буду лишать вас удовольствия и суммировать заключения Веллмана. Он излагает теорию перекрестного допроса, с которой я согласен. В моей книге «Допрос свидетелей», тоже опубликованной Американской ассоциацией юристов, я высказал несколько дополняющих идей, в более современном контексте. По-моему, в письменных работах по перекрестному допросу есть две главные проблемы: во-первых, многие люди воспринимают перекрестный допрос слишком односторонне, как будто он может быть сведен к определенным правилам, а не адаптирован ко множеству деталей, присутствующих в каждом отдельном процессе. Во-вторых, многие авторы считают перекрестный допрос каждого свидетеля единичными случаями, вместо того чтобы рассматривать его в контексте всех свидетелей, доказательств и аргументов дела. Веллман же не делает этих ошибок.

Последняя глава, 18-я, посвящена «Золотым правилам перекрестного допроса свидетелей». Эти правила были написаны Давидом Полом Брауном, Веллман их просто приводит в своей книге. Правила эти относятся как к прямому, так и к перекрестному допросу. Они блестящи. Браун (1795–1872) был одним из великих американских адвокатов XIX века. Он представлял многих непопулярных обвиняемых в известных процессах и был одним из адвокатов зарождающегося в начале XIX века рабочего движения, которое закон попытался сломить обвинениями в тайном сговоре.

Примечание об общественном положении и эпохе

Веллман, как и все мы, был человеком своей эпохи. В книге есть устаревшие места, некоторые из которых, к сожалению, отражают неправильное отношение к тем, кому не посчастливилось родиться богатыми белыми мужчинами.

Большинство из устаревших наблюдений Веллмана могут быть легко переведены в современный контекст. Например, он пишет:

«Современные суды присяжных, особенно в больших городах, состоят из практичных бизнесменов, привыкших думать самостоятельно, имеющих богатый жизненный опыт, способных оценивать и различать».

Сегодня «современные суды присяжных» намного более разно образны, но не стоит отказываться от идеи Веллмана. Он говорит, что судебный процесс – это событие, в котором участвуют говорящие и слушающие, и адвокат обязан знать свою аудиторию.

Когда он кажется немного старомодным, тем более сексистом, в своем описании свидетельниц, мы все равно можем кое-что вынести из его рассказа: отношение присяжных к свидетелям зависит от должности, расы, этнической принадлежности и социального положения свидетеля (и присяжных). Это отношение, быть может, и изменилось со временем, но с ним все равно надо считаться.

Некоторые из рассказов Веллмана о событиях судебных процессов и поведении адвокатов гораздо более интересны с точки зрения истории, чем для понимания того, что происходит в суде сегодня.

Есть одна деталь, о которой, хотелось бы думать, Веллман впоследствии сожалел, и я не могу о ней не упомянуть. Он приводит отрывки из перекрестного допроса Чарльза Гито, судимого за убийство президента Джеймса Гарфилда. Веллман пишет, что процесс был публичным зрелищем, и говорит, что «каждый день зал суда был переполнен отбросами вашингтонского общества – неграми, проститутками и самыми разными любопытными». Это отвратительное заявление. Но перед тем, как выбросить книгу Веллмана, мы должны признать, что атавистическое отношение к расовым проблемам до сих пор не исчезло из судебных процессов в нашей стране. В 2008 году Верховный суд решил дело Снайдера против штата Луизиана, а мнение судьи Алито о семи верховных судьях показывает расистское отношение к выбору присяжных и судебных доказательств.

Заключение

Я думаю, что эта книга не будет для вас пустой тратой времени. Быть может, самый часто цитируемый отрывок из этой книги – отрывок из правил Давида Пола Брауна:

«Будьте мягкими с мягкими, проницательными с лукавыми, доверчивыми с честными, милосердными с молодыми, слабыми с боязливыми, жесткими с негодяями и громогласными с лжецами. Но при этом никогда не забывайте о собственном достоинстве. Соберите все силы своего ума не для того, чтобы вы блистали, а для того, чтобы блистала добродетель, и Ваше дело процветало».

Вы можете спросить: «Но откуда мне знать, что это за свидетель?», «А как выразить эту мягкость, проницательность, доверие, милосердие и жесткость»? В этой книге вы найдете не только ответы на эти вопросы, но и способы, как ответить на них самому.

Майкл Е. Тигар Профессор адвокатуры,

Школа права Дюка Почетный профессор,

Вашингтонский юридический колледж

Председатель секции судебного процесса

Американской ассоциации юристов, 1989–1990

Предисловие ко второму изданию

Моим сыновьям Родерику и Аллену, которые выразили желание стать юристами, я с любовью посвящаю эту книгу

«Перекрестный допрос – самое редкое, самое полезное и самое труднодоступное из всех достижений адвоката. <…> Оно всегда считалось самым верным показателем правдивости и более надежным, чем клятва».
Кокс.

Я полагаю, что любой автор, после первого издания книги на важную тему, оказывается потрясен обилием идей и иллюстраций, которые могли бы быть включены в эту его книгу и которые, по крайней мере для него, делают второе издание неизбежным. Эта уверенность пришла и ко мне, и когда первое издание было переиздано в шестой раз в течение пяти месяцев, я был рад узнать от своих издателей, что книга была достаточно хорошо принята читателями, чтобы оправдать второе и в значительной мере расширенное издание. Эта книга оказалась фактически написанной заново, настолько важны были добавления, хотя первые несколько глав были оставлены почти без изменений.

Глава «Перекрестный допрос экспертов» была перестроена, было добавлено множество новых примеров, и обсуждение было расширено.

Была добавлена новая глава «Перекрестный допрос и ошибки свидетельских показаний», целью которой является короткое обсуждение философии устных свидетельств.

Также появилась новая глава «Перекрестный допрос и математическая вероятность – характер допросчика, и т. д.» со многими новыми инструктивными иллюстрациями.

Быть может, самым занимательным добавлением является глава о «Знаменитом деле о нарушении обещания в деле Мартинез против дел Валла», в которой детально излагается один из самых тонких перекрестных допросов мистера Джозефа Х. Чоата с объяснительными аннотациями. Это дело идет первым среди примеров известных перекрестных допросов именно благодаря аннотациям. Их цель – направлять студента и указывать ему на некоторые методы, используемые великими адвокатами, ведущими перекрестный допрос, с тем чтобы ему были более понятны методы, используемые в перекрестных допросах последующих глав.

Выдержки из перекрестного допроса Гито, убийцы президента Гарфилда, проведенного адвокатом мистером Джоном К. Портером, составляют еще одну новую главу.

Вместо перекрестного допроса Расселла Сейджа, проведенного мистером Чоатом в суде третьей инстанции (выдержки из которого были приведены в первом издании книги), в этом издании использован намного более поучительный и забавный допрос из суда второй инстанции.

Все то, что в первом издании было всего лишь забавным, или если и было поучительным, то не очень ясным, в это издание не вошло. Таким образом, почти половина этого издания – новые и более серьезные материалы.

Одной важной особенностью книги является то, что все дела и приведенные примеры настоящие, и поэтому многие из них неизвестны профессионалам. Они не были намеренно преувеличены или искажены.

Я надеюсь, что мои читатели получат столько же удовольствия от прочтения этого нового издания книги, как и я получил от исследований, проведенных для его подготовки.

Бар Харбор, штат Мэн 1 сентября 1904 года

Предисловие

Предлагая эту книгу профессионалам-юристам, я хотел бы заметить, что не считаю, что познания мои на эту тему превосходят знания других, за исключением случаев, когда они были приобретены из моего профессионального опыта. Я не пытался преподнести эту тему с научной, тщательно разработанной или исчерпывающей точки зрения, но всего лишь дать советы по искусству перекрестного допроса, которые накопились за двадцать пять лет судебной практики, во время которой я допросил и перекрестно допросил около пятнадцати тысяч свидетелей из всех классов общества.

Если написанное здесь сможет послужить какой-либо инструкцией для более молодых моих коллег, быть интересным или занимательным для публики, это достаточно оправдает время, потраченное мной в течение летнего отпуска на то, чтобы обратить в читаемую форму кое-какие эпизоды моего профессионального опыта, относящиеся к этой сложнейшей теме.

Бар Харбор,

штат Мэн 1 сентября 1903 года

Часть I
Принципы перекрестного допроса

I. Введение

«Исход дела редко зависит от выступлений, и не менее редко эти речи могут как-либо на него повлиять. Но не существует судебных разбирательств, результат которых не зависел бы от мастерства, с которым адвокат проводит перекрестный допрос».

К такому заключению пришел один из величайших английских адвокатов в конце своей длительной и полной событий карьеры барристера. Написано это было лет пятьдесят назад, когда ораторское искусство в публичных судебных заседаниях было на высоте. Высказывание это еще более подходит к сегодняшней эпохе, когда уже редко можно услышать в судах то, что раньше называлось «великой речью», потому что современные методы нашей профессии имеют тенденцию препятствовать развитию судебного ораторского искусства и развитию самих ораторов. Старомодные ораторы, имеющие обыкновение «брать быка за рога», теперь уже не в почете, как раньше. Для наших современных присяжных ораторское искусство – «юридические документы в огне», как ранее назывались речи лорда Браухема. Они хотя и продолжают пользоваться успехом как страстные литературные произведения, но стали почти бесполезными в качестве убедительных аргументов или для «заключительного слова».

Современные суды присяжных, особенно в больших городах, состоят из практичных бизнесменов, привыкших думать самостоятельно, имеющих богатый жизненный опыт, способных оценивать и различать, безразличных к страстям и предрассудкам, на выявление которых почти всегда направлено судебное ораторство. Сегодня присяжные, как правило, обращают самое тщательное внимание на показания и остро чувствуют правду. Я не хочу сказать, что присяжные стали бесчеловечны или что они перестали в каких-то случаях глубоко ошибаться, ведомые если не своими страстями, то своими предрассудками. Тем не менее в большинстве судебных процессов современный присяжный и особенно современный городской присяжный (а большинство судебных разбирательств проходит именно в больших городах) более всего похож на идеального арбитра, судящего по фактам дела, которого хотелось бы иметь самому оптимистичному поборнику института суда присяжных.

Я осознаю, что многие мои коллеги все еще относятся к суду присяжных с насмешкой. Но тем не менее эти люди, не считая неудачников и недовольных, с несущественными исключениями не имеют большого опыта в судах или принадлежат к тем представителям быстро растущего класса нашей профессии, которые бросили судебную практику и делают деньги, и не снившиеся нам в юридической профессии десяток лет назад, становясь так называемыми бизнес-адвокатами – людьми, обученными профессии адвоката, которые, воспользовавшись случаем, а также незаурядной коммерческой жилкой, стали использовать свое образование, особенно познания в области коммерческого права, в целях великих коммерческих инициатив, комбинаций и реорганизаций, таким образом занимаясь адвокатской деятельностью как бизнесом.

Для таких людей эта книга не представит большого интереса. Советы и познания, приведенные ниже, адресованы в первую очередь тем, кто волею судьбы или по собственному выбору работает или собирается работать в наиболее трудной из всех адвокатских профессий – судебном разбирательстве.

Справедливо замечено, что многие из наших лучших адвокатов (здесь я говорю особенно о Нью-Йорке) уходят из судебной практики из-за перемен в самой сущности судебных процессов. Эти перемены дошли до того, что в некоторых районах важные коммерческие дела редко доходят до принятия решения судом. Наши бизнесмены предпочитают идти на компромиссы в сложных ситуациях или списывать свои убытки со счета, чем ввязываться в судебные разбирательства, которые будут тянуться в судах до трех лет, ожидая своей очереди для судебного заседания в переполненных судебных календарях. И тем не менее шесть тысяч различных дел рассматриваются в судах ежегодно в одном только Манхэттене.

Эта перегруженность является, мне кажется, не только результатом нехватки судей или того, что они неспособные или нетрудолюбивые. Большей частью это дефект нашей популярной системы, в соответствии с которой любой адвокат, являющийся членом адвокатской коллегии, допускается к практике в судах высших инстанций в Америке. В США мы не делаем различия между адвокатами высшего ранга (барристерами) и юрисконсультами (солиситорами); мы все, по очереди, выступаем и как барристеры, и как солиситоры. Нужно всего лишь посетить суд, чтобы убедиться, что пока десять тысяч членов адвокатской коллегии Нью-Йоркского округа будут с готовностью пользоваться своей привилегией по представлению их клиента в суде, большинство судебных разбирательств будет проходить плохо, и много драгоценного времени будет потеряно.

Проведение дела в суде является особенным искусством, где не место многим людям, даже очень хорошо юридически образованным. В случаях, когда адвокат имеет опыт судебного разбирательства не чаще, чем один раз в год (или даже дюжину раз в год), он никогда не станет компетентным судебным адвокатом. Я не адресую эти слова клиентам, которые часто считают, что если мы квалифицированные адвокаты, то можем компетентно представлять их интересы в суде. Я говорю от имени наших судов, против перегруженных расписаний и последующего вытеснения важных коммерческих судебных дел.

Человеку, имеющему опыт в суде, понадобится не более четверти времени, затраченного менее опытным, но образованным адвокатом, для подготовки фактов к проведению дела. Его дело будет тщательно подготовлено и изучено до начала суда. Вопросы права и факты будут четко определены и изложены суду и присяжным в наикратчайшей форме. Таким образом он избежит множества возможных ошибочных решений по вопросам закона и доказательств, из-за которых сегодня так часто пересматриваются вердикты при апелляции. Он не только закончит свое судебное разбирательство в более короткий срок, но и, скорее всего, добьется более справедливого вердикта в деле, которое впоследствии может даже не подлежать апелляции или же, в случае апелляции, будет поддержано вышестоящим судом, а не передано обратно для повторного разбирательства с вытекающими из этого последствиями в виде траты времени еще одного судьи, новых присяжных и повторной работы.

С каждым годом эти факторы принимаются во внимание все чаще и чаще, и в наших районных судах уже появился постоянно растущий круг судебных адвокатов, которые в основном занимаются именно судебной практикой.

Некоторые адвокаты дошли до того, что отказываются напрямую общаться с клиентами, если те приходят без сопровождения их собственного адвоката. Приятно заметить, что некоторые из наших ведущих адвокатов, отозванных от своих больших и активных адвокатских практик с тем, чтобы работать на государство, изъявили желание, по возвращении к своей практике, отказаться от всех дел, где клиенты не представлены компетентными адвокатами, признав, по крайней мере, в рамках их собственной практики, английское различие между барристером и солиситором. Таким образом, мы наконец-то начинаем ценить в этой стране то, что английские суды давным-давно осознали: единственный способ гарантировать быстрое и грамотное проведение судебного разбирательства – это сделать нормой в судебной практике участие относительно ограниченного количества обученных судебных адвокатов.

Различие между общими практикующими профессионалами и специалистами уже существует в медицине, и публика считает такое различие общепринятой нормой. Какой же человек сегодня согласится лечь на операцию, проводимую семейный врачом-терапевтом, вместо того чтобы обратиться к опытному хирургу? А ведь когда-то семейный врач мог быть компетентным хирургом, и, несомненно, он когда-то работал и в больницах. Но он так редко имеет дело с операциями, что уклоняется от этой процедуры, за исключением случаев, когда нет другого выхода. Похожее различие должно быть и в юридической профессии. Семейный адвокат мог быть когда-то компетентным в суде, но он давно этим не занимается – он не обучен соревноваться на этой арене.

В искусстве адвокатуры нет легких путей к умению. Опыт, и можно сказать, что только опыт, приносит успех. Я не говорю о том меньшинстве людей во всех профессиях, которых коснулась волшебная палочка гениальности, а о людях со средними способностями или даже с особой склонностью к адвокатскому призванию; для них это соревнование опыта. Опытный адвокат может посмотреть на тех, у кого меньше опыта, и успокоить себя тем, что у них на столько-то меньше пройденных дел, чем у него; что, если он будет продолжать работать с равными возможностями в суде, его никогда не перегонят. Когда-нибудь публика признает этот факт. Но в настоящее время, что знает обычный человек в суде о преимуществах адвоката, который чувствует себя в зале суда, как дома, и, быть может, даже знаком со списком присяжных, которые будут это дело слушать, уже поучаствовав в судебных делах, представленных перед этими же присяжными? Как мало обыкновенный бизнесмен осознает полезность для него адвоката, понимающего склад мышления и процедуру рассмотрения доказательств, а если быть точнее, то понимающий отдельные особенности мышления того самого судьи, который будет председательствовать на данном судебном разбирательстве. Не то чтобы наши судьи не являлись в высшей степени честными в проведении судебных процессов, но, несмотря на это, они все же люди, и часто ничто человеческое им не чуждо, и судебный адвокат, знающий своего судью, начинает дело с преимуществом, которое редко ценится менее опытным адвокатом. А насколько важен опыт в выборе самих присяжных – одно из тончайших искусств адвоката! Это всего лишь некоторые из подобных преимуществ, которые можно перечислить, но они не относятся к нашей теме – умению адвоката вести судебное разбирательство после того, как присяжные уже выбраны.

Когда общественность поймет, что хороший судебный адвокат – это результат, так сказать, длительной работы со свидетелями, когда клиенты наконец-то поймут все опасности, связанные с поручением их дел так называемым «офисным адвокатам», у которых или мало опыта в судах, или он отсутствует вообще, тогда они сами будут настаивать на том, чтобы резюме их дел были доверены тем, кто специализируется на судебной практике, с их личными адвокатами в качестве советчика и ассистента. Один из главных недостатков на-шей сегодняшней системы внезапно исчезнет, из-за быстро проводимых процессов освободятся судебные расписания, разбирательства будут рассмотрены в разумные сроки после их составления, коммерческие дела, которые сегодня рассматриваются вне судов при неблагоприятных условиях или просто заброшены, вернутся в наши суды, к взаимному удовлетворению и юридических профессионалов, и бизнес-сообщества в целом, дела будут разбираться более грамотно, а искусство перекрестного допроса будет более тщательно изучено и понято.

II. Методы перекрестного допроса

Нужно не более чем самое простое объяснение сущности перекрестного допроса, чтобы показать его необходимость во всех судебных процессах, рассматривающих фактические вопросы. Во всех делах, доходящих до суда, присутствуют две стороны. Если свидетели одной стороны отрицают или иначе объясняют заявления, сделанные другой стороной, какая из них говорит правду? Вовсе не обязательно, что одна из сторон дает ложные показания – преднамеренные ложные показания даются в судах гораздо реже, чем считают не искушенные судебными процессами люди, но какая из сторон откровенно ошибается? Ведь зачастую улики гораздо менее надежны, чем думает общество. Какая из сторон ослеплена невежественностью или извращена предрассудками? У какой из сторон была возможность или способность правильного наблюдения событий? Как все это узнать, как это показать безразличным присяжным, которые должны выбрать между сторонами? Естественно, с помощью перекрестного допроса.

Если бы все свидетели выступали честно и с умом, добросовестно следуя не только словам, но и смыслу клятвы «говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды», и если бы адвокаты обеих сторон имели достаточно нужного опыта, честности и ума и приносили бы клятву раскрыть правду и ничего, кроме правды, конечно, перекрестный до-прос был бы не нужен и должность перекрестного допрашивающего исчезла бы. Но пока что только перекрестный допрос может отделить правду от лжи и избавиться от преувеличений, и замены ему нет.

Система стара, как история наций. Действительно, по сей день то описание перекрестного допроса Сократом своего обвинителя Ми-лета, которое описывает Платон и в котором Сократ защищает себя против обвинения в развращении юношества Афин (преступление, наказуемое смертной казнью), может цитироваться как шедевр искусства перекрестного допроса.

Перекрестный допрос обычно считается самой сложной из разнообразных обязанностей адвоката. Кто-то заметил, что успех в этом искусстве чаще всего приходит к тому, кому посчастливилось иметь особый талант в этой области. Это часто не получается даже у великих адвокатов, тогда как те, которые кажутся профессионалами среднего уровня, не раз преуспевали на этом поприще. Тем не менее личный опыт и подражание другим обученным этому искусству – вот самый достоверный способ для того, чтобы научиться этому наиважнейшему навыку, необходимому любому компетентному судебному адвокату.

Для этого нужны величайшее мастерство, привычка думать логически, общее четкое восприятие, неограниченное терпение и контроль над собой, интуитивное умение читать людские мысли и понимать их характер и побуждения, просто увидев их лица, умение действовать с силой и точностью, экспертные знания об обсуждаемом предмете, крайняя осторожность и, превыше всего, умение инстинктивно чувствовать слабость в допрашиваемом свидетеле.

В ходе работы приходится иметь дело с удивительно разнообразными свидетелями, дающими показания о неисчислимых и совершенно разных ситуациях. Здесь присутствуют все оттенки и аспекты человеческой морали, людских страстей и интеллектов. Это дуэль умов между адвокатом и свидетелем.

В обсуждении методов, которые можно использовать при перекрестном допросе свидетеля, давайте представим, что мы работаем на судебном процессе и находимся в конце прямого допроса свидетеля, вызванного нашим оппонентом. Естественно, что первым вопросом будет: сказал ли свидетель что-либо, что может быть использовано против нас? Навредили ли нашей стороне дела его показания? Настроил ли он против нас присяжных? Нужно ли вообще нам его перекрестно допрашивать?

Но перед тем как мы решим отпустить свидетеля, нужно продумать возможность получения от него каких-то новых фактов в нашу пользу. Если свидетель кажется открытым и честным, это легко сделать, задав простые и прямые вопросы. Но если есть причины сомневаться в желании свидетеля раскрыть правду, может быть, стоит действовать осторожно и, возможно, поставить свидетеля в положение, где присяжным покажется, что он мог бы многое рассказать, если бы того захотел, а затем оставить его в покое. В таком случае присяжные уловят намек, что, если бы свидетель продолжал говорить, он дал бы показания в нашу пользу.

Но что если свидетель дал показания о материальных фактах, свидетельствующих против нас, и наш долг – разрушить силу его показаний или потерять какую-либо надежду на позитивный вердикт присяжных? С чего следует начать? Как узнать, совершил ли свидетель искреннюю ошибку или дал ложные показания? Естественно, что методы допроса в этих двух случаях будут совершенно разными. Есть важная разница между дискредитированием показаний и дискредитированием самого свидетеля. Здесь почти все зависит от инстинктов самого допросчика. Некоторые считают, что язык взглядов, или выражение голоса, или то, как свидетель себя держит, или все это вместе – вот что выдает преднамеренного лжесвидетеля. Трудно сказать, что это на самом деле, но постоянная практика дает судебному адвокату навыки, нужные для того, чтобы точно оценить такую ситуацию. Умелый допросчик редко отводит взгляд от важного свидетеля, пока его допрашивает адвокат противоположной стороны. Каждое выражение его лица, особенно рта, и даже каждое движение его рук, то, как он говорит, как себя держит – все это помогает допросчику правильно оценить честность свидетеля.

Давайте считать, что мы правильно оценили данного свидетеля и что он честно пытается описать события, о которых дает показания, но тем не менее он серьезно ошибается из-за незнания, оплошности или чего-либо другого, что нужно показать присяжным. Как нам это сделать? Это приводит нас к первому важному фактору в нашем обсуждении, основному для перекрестного допросчика.

Абсурдно считать, что адвокат может уговорить свидетеля, который поклялся в каких-либо фактах, даже если он случайно преувеличил правдивость сказанного, изменить сказанное и признать свою ошибку. Как правило, люди не задумываются о своих скудных возможностях наблюдения и редко когда подозревают, насколько слабы их наблюдательские способности. Они приходят в суд, когда их вызывают в качестве свидетеля, готовые рассказать то, что, как они считают, они знают, и в начале они так же возмущаются атакой на их повествование, как возмущались бы в случае атаки на их откровенность.

Если перекрестный допросчик дает свидетелю понять своим поведением с самого начала, что он не верит в его откровенность, свидетель выпрямится в свидетельском кресле и внутренне сразу же бросит вызов допросчику. C другой стороны, если адвокат ведет себя вежливо и мирно, вскоре свидетель перестанет бояться (как боятся допросчиков все свидетели) и его можно будет почти незаметно вывести на непринужденный разговор о его показаниях, который, если допрос ведет умный адвокат, вскоре выявит слабые пункты в показаниях. Присяжные всегда симпатизируют свидетелю и быстро возмущаются против любой невежливости по отношению к нему. Они готовы признать, что он ошибался, если вы сможете это показать, но они крайне неохотно признают лжесвидетельство. О, как часто об этом забывают в наших сегодняшних судах! Приходится постоянно сталкиваться с адвокатами, которые ведут себя так, как будто все, кто дает показания против их стороны, намеренно лжесвидетельствуют. Ничего удивительного, что они так мало достигают своими перекрестными допросами! Своим кричащим, забивающим стилем допроса они часто вводят свидетеля в смятение, это действительно так, но им не удается дискредитировать его в глазах присяжных. Наоборот, они вызывают симпатию присяжных к свидетелю, на которого набрасываются, и не понимают, что их «интенсивный перекрестный допрос», по окончании которого они садятся на место с удовлетворенным видом, только что настроил против их стороны, по крайней мере, одного честного члена присяжных и, скорее всего, осветил какой-то факт, выгодный для противоположной стороны, который был пропущен во время прямого допроса.

Существует рассказ о Реверди Джонсоне, который однажды во время суда упрекнул собрата-адвоката в плохой памяти и получил незамедлительный ответ: «Да, мистер Джонсон, но, пожалуйста, помните о том, что в отличие от льва в известной пьесе, мне приходится делать нечто большее, чем просто рычать».

Я знаю только об одном адвокате, которому удалось использовать этот метод рыка с успехом, – Бенжамине Ф. Батлере. В его случае вежливость, и даже гуманность, были исключены. О нем говорили, что «при использовании его методов скрытность или увиливание от ответа свидетелем были едва ли возможны». Но Батлер был потрясающей личностью. Он был агрессивен и даже сварлив, но, несмотря на это, и колоритен – свидетели его боялись. Батлер пользовался популярностью среди народа; обычно в суде присутствовало множество его поклонников, уже ставших на его сторону дела с самого начала процесса, и каждое его высказывание относительно свидетелей было тут же громко поддержано его приспешниками. Это заметно усиливало замешательство свидетеля и давало Батлеру значимое преимущество. Следует помнить о том, что Батлер презирал щепетильность, что сегодня вряд ли бы ему помогло. Однажды он допрашивал свидетеля в типичной своей манере. Судья перебил его, напомнив, что свидетель был профессором Гарварда. «Я знаю, Ваша честь, – ответил Батлер, – одного из них мы недавно повесили».¹

С другой стороны, о Руфусе Чоате, чье искусство и утонченность, конечно же, делают его одним из первых в рядах американских адвокатов, говорилось, что во время перекрестного допроса «он никогда не вызывал отпора со стороны свидетелей, нападая на них, он умиротворял их своей тихой и вежливой манерой допроса. Но всегда, прежде чем отпустить свидетеля, раскрывал слабые места в его показаниях или его предвзятость, умаляющую твердость его показаний». (Чоате острил, что «отпуск адвоката состоит из промежутка между вопросом, заданным свидетелю, и его ответом»).²

Джуда П. Бенжамин, «выдающийся адвокат двух континентов», проводил перекрестный допрос глазами. «Ни один свидетель не мог посмотреть в черные, пронзительные глаза Бенжамина и продолжать настаивать на лжи».

Среди английских барристеров сэр Джеймс Скарлетт, лорд Абинжер, имел репутацию перекрестного допрашивающего, превзошедшего всех адвокатов, выступивших к тому времени в Британском суде. «Джентльменская непринужденность, изысканная учтивость и христианская воспитанность и заботливость, с которыми он приступал к делу, причиняли бесконечный вред показаниям свидетелей, которые пытались его обмануть или которых он счел целесообразным в чем-то подозревать».

Хороший адвокат должен быть хорошим актером. Самый осторожный из адвокатов, ведущий перекрестный допрос, часто получает ответ, который может нанести ущерб делу. В таких случаях адвокат должен контролировать себя больше всего. Если на вашем лице отразилось, что ответ навредил, вы можете проиграть дело только из-за этого. Как часто мы видим допрашивающего, которого такой ответ застал врасплох! Он делает паузу, быть может, краснеет и, после того как ответ имел достаточный эффект, наконец, обретает самообладание, но редко вместе с этим к нему возвращается контроль над свидетелем. А вот опытного адвоката такие ответы не только не удивят и не собьют с пути, но будут казаться сами собой разумеющимися и не произведут ожидаемого впечатления. Он задаст следующий вопрос, как будто ничего не произошло, и улыбнется свидетелю недоверчиво, как бы говоря: «Неужели вы думаете, что этому кто-то поверит?»

Как пример одного из таких случаев, есть рассказ о Руфусе Чоате. «Свидетель противоположной стороны нечаянно проронил, не заостряя на этом внимание, очень важный факт, который, по мнению Чоата, мог бы, при определенном мастерстве, быть использован во вред его клиенту. Он позволил свидетелю высказаться, а потом, делая вид, что услышал что-то очень важное, попросил его повторить показания, дабы убедиться, что он их правильно записал. Таким образом, он осторожно обошел перекрестный допрос свидетеля и в своем заключительном слове ни разу даже не намекнул на эти показания. Когда адвокат противоположной стороны в своем заключительном слове дошел до этой части дела, он был настолько под впечатлением от того, что мистер Чоат обнаружил в этих показаниях что-то позитивное для своего клиента, что, хотя он и не видел, чем именно эта информация могла ему помочь, он удовлетворился тем, что сказал, что хотя мистер Чоат и думал, что показания могут помочь его клиенту, ему все же казалось, что показания более помогли противоположной стороне, и далее перешел к рассмотрению других частей дела».³

Любовь к бою, присущая мужчинам, – вот что привлекает внимание присяжных к процедуре судебного разбирательства. Приятный юрисконсульт, который говорит с видимым прямодушием, который кажется истинным искателем правды, который вежлив к дающим показания против него, который не задерживает постоянно ход дела неисчислимыми протестами и исключениями, быть может неумелых, но безобидных показаний, который знает свое дело и садится на место, когда оно сделано, всегда играя по правилам, – именно он создает атмосферу, благоприятную для стороны, которую он представляет, оказывая сильное, возможно подсознательное, влияние на присяжных при принятии их решения. Даже если, из-за значительных показаний, вердикт оказывается против него, приговор будет намного менее строгим, чем тот, что ожидал клиент.

С другой стороны, адвокат, утомляющий суд и присяжных бес-конечными и бессмысленными перекрестными допросами, который постоянно выходит из себя и проявляет враждебность к свидетелям, который постоянно сидит с беспокойной и кислой миной, у которого монотонный, резкий и пронзительный голос, который выглядит неряшливо и неопрятно, который склонен жестко использовать слабые стороны свидетеля или адвоката и который твердо намерен выиграть любой ценой, такой адвокат быстро настраивает присяжных против себя и своего клиента, вне зависимости от показаний, данных по делу.

Очень часто кажется, что все улики сходятся в одну точку, когда на самом деле это отнюдь не так. Это во многом зависит от сообразительности адвоката, ведущего перекрестный допрос; часто он может создать атмосферу, в которой бόльшая часть показаний против него будет просто незаметна. Это часть «умелого ведения дела» на его пути к заключительному слову, от которого так много зависит. Допрос свидетелей, так же, как и заключительное слово, – показатель ораторского искусства адвоката. «Сущность в стиле». Я не хочу пропагандировать ту преувеличенную манеру, которая встречается так часто, которая разделяет внимание ваших слушателей между вами и вашим вопросом и которая часто отвлекает внимание присяжных от сути того, что вы хотите сказать, и заостряет их внимание на своеобразии вашего поведения и манеры говорить. Как воскликнул один глуховатый человек, которому не удалось найти места поближе к Генри Клею во время слушания одного из его лучших дел, «я не слышал ни слова из того, что он говорил, но, великий Иегова, как же он двигался!»

Сама интонация и выражение лица адвоката, ведущего перекреcтный допрос, могут сильно подействовать на присяжных и дать им возможность полностью оценить какой-то вопрос, который они могли бы иначе пропустить мимо своих ушей.

«Один раз, при допросе свидетеля, которого звали Сампсон, на которого подали в суд (он был редактором журнала “Арбитр”), Расселл задал свидетелю вопрос, на который тот не ответил. “Вы слышали мой вопрос?” – тихо спросил Расселл. “Да”, – ответил Сампсон. “Вы его поняли?” – спросил Расселл еще тише. “Да”, – ответил Сампсон. “В таком случае, – громко воскликнул Расселл, и казалось, что он вот-вот вскочит с места и схватит свидетеля за горло, – почему же вы не ответили? Расскажите присяжным, почему вы не ответили на вопрос!” Волнение охватило зал суда, Сампсон был потрясен и так и не оправился после этого».⁴

Говорите четко сами и заставляйте вашего свидетеля делать так же. Объясняйте главные детали так ясно, чтобы они были понятны даже самым посредственным людям. Постоянно поддерживайте интерес вашего зрителя – присяжных, не давайте им быть невнимательными. Помните, что вы обращаетесь к рассудку присяжных, хотя и задаете вопросы свидетелю. Поддерживайте тон вашего голоса, соответствующий теме, которую вы обсуждаете. Голос Руфуса Чоата, казалось, обволакивал свидетеля, в какой-то мере влиял на него и водворял тишину среди зрителей. Он полностью использовал свой богатый голос при допросе свидетелей, со всем его разнообразием и резонансом. Разница между тоном его допроса и тоном противоположной стороны, выступающей после него, была очень заметна.

«Мистер Чоат притягивал присяжных задолго до его заключительного слова, он завораживал их, как только садился перед ними в зале суда и заглядывал им в глаза. Обычно он ухитрялся сесть как можно ближе к ним, по мере возможности ставя свой стол рядом с барьером, прямо перед присяжными, отделяясь от них только узким проходом. Там он сидел, спокойный, задумчивый; и при любом шуме и беспорядке оставался невозмутимым. Он постоянно продвигался вперед – или с присяжными, или с судом, или со свидетелем, никогда не делая ничего, что имело малейший шанс отрицательно повлиять на его дело, и не упуская ни одной мелочи, полезной для выигрыша. Он ласково улыбался адвокату, сказавшему что-либо хорошее; улыбался с симпатией и пониманием присяжным, когда кто-то из них смеялся или задавал вопрос, он пленял их своим притягивающим взглядом, как любовник пленяет любимую женщину. Казалось, что он руководит всем процессом с видом легкого превосходства. Умение его направлять и влиять на всех вокруг с самого начала процесса не поддавалось описанию. Он вел себя с присяжными, как друг, заботливый друг, готовый помочь им с их утомительным расследованием, но никогда как опытный боец, намеренный выиграть, рассматривающий их всего лишь как средство в достижении своей цели».⁵

III. Суть перекрестного допроса

Если из своего опыта мы узнали первый урок нашего искусства – контролировать свою манеру поведения в отношении свидетеля, даже при самых сложных обстоятельствах, далее нам важно обратить внимание на суть нашего перекрестного допроса. Быть может, своей манерой мы его немного обезоружили или, по крайней мере, усыпили его бдительность, пока он роется в памяти или совести в поисках ответов на искусно заданные и глубокие вопросы, смысл которых он, скорее всего, не понимает, но разбить его полностью мы можем только сутью нашего перекрестного допроса.

Какого рода будет наша первая атака? Стоит ли нам воспользоваться губительным методом, который мы видим ежедневно в судах, и попросить свидетеля пересказать нам ту же историю, которую он уже рассказал нашему противнику, абсурдно надеясь, что он изменит ее при повторе, а не перескажет слово в слово, произведя на присяжных вдвойне сильное впечатление? Или лучше вовсе не упоминать его первоначальный рассказ, кроме как для того, чтобы обратить внимание на слабые места? Что бы мы ни делали, давайте делать это с тихим достоинством, с абсолютной честностью по отношению к свидетелю и формулировать вопросы как можно более просто, дабы избежать недопонимания и путаницы. Давайте представим себя на их месте, на скамье присяжных, и посмотрим на доказательства их глазами. Мы не пытаемся заслужить репутацию «заумных» адвокатов, ведущих перекрестный допрос. Скорее, мы думаем о нашем клиенте, о том, что он нанял нас для того, чтобы мы перетянули присяжных на его сторону в этом деле. Не будем также задавать безрассудных вопросов без определенной цели. Неумело заданные вопросы хуже, чем отсутствие вопросов вообще, и скорее укрепляют свидетеля, чем уничтожают его.

Мы должны помнить, что во время прямой дачи показаний нашим воображаемым свидетелем мы наблюдали за каждым его движением и выражением лица. Нашли ли мы, с чего начать наш перекрестный допрос? Обнаружили ли мы слабое место в его рассказе?

Если так, то не будем тратить время зря и сразу же обратим внимание на это место. Быть может, стоит рассказать присяжным об отношении свидетеля к сторонам, участвующим в деле, или к сути рассматриваемого дела, как о причине, из-за которой его показания были представлены в благоприятном свете для стороны, в пользу которой он выступает. Быть может, у него прямой интерес к исходу дела, или он получит от позитивного исхода какую-то выгоду. Или у него есть другая заинтересованность в деле, которую можно осторожно разоблачить. Может быть, свидетель всего лишь страдает от пристрастности, пагубной для показаний, о которой и сам не подозревает. Может даже оказаться, что, узнай присяжные о тех ограниченных способах, с помощью которых свидетель добыл ту достоверную информацию, о которой он принес клятву, путем искусного допроса адвоката противоположной стороны, одно это может уже умалить влияние его показаний. С другой стороны, может статься, что у свидетеля была наилучшая возможность наблюдать те факты, о которых он рассказывает, но ему не хватило ума правильно их оценить. Два человека могут стать свидетелями одного и того же происшествия и понять его совершенно по-разному, но каждый из них, вызванный для дачи показаний, может быть готов поклясться, что его толкование события и есть правильное. Очевидно, что обе оценки одного дела не могут быть верны, чья же трактовка ошибочна? У кого была лучшая возможность увидеть ситуацию? У кого из свидетелей более точное восприятие? Все это мы можем должным образом назвать сутью нашего перекрестного допроса.

Одно дело – иметь возможность наблюдения или даже ум, достаточный для правильного наблюдения, но совсем другое – точно запомнить на продолжительное время то, что мы когда-то услышали или увидели, а еще сложнее – внятно и вразумительно описать увиденное. Многие свидетели видели одну часть сделки и слышали о другой, и уже потом перепутали, или не смогли понятно объяснить на словах, что они видели собственными глазами, а что слышали от других. Все свидетели склонны к преувеличениям – они раздувают или преуменьшают факты, о которых давали клятву.

Почти каждый день встречается такой тип свидетеля – человек, ставший свидетелем какого-то происшествия несколько лет назад, узнавший, что его вызывают в суд. Он тотчас же пытается вспомнить свои первоначальные впечатления, и постепенно, общаясь с адвокатом, который будет вести его показания, он приукрашивает свой рассказ новыми деталями, которые он сам считает воспоминаниями (или ему помогают так считать), и, в конце концов, он приносит клятву, что воспоминания эти не что иное, как факты. Многие боятся, что, ответив «Я не знаю», они будут выглядеть невеждами. Хотя они абсолютно честны в своих намерениях, они склонны, вследствие этого, дополнять свой рассказ выдумками. И очень редкий свидетель не перемешивает, хотя бы в части своего рассказа, факты со своими личными убеждениями и выводами.

Из этих соображений следует, что нужно выстраивать свои вопросы к каждому свидетелю таким образом, чтобы ответы на них помогли отделить видимость от фактов и уменьшили преувеличения. Также необходимо не забывать о том, что присяжным не следует просто указывать на ошибку, им должно быть понятно, каким образом и почему она возникла. Если оставить такое объяснение до заключительного слова и уже тогда обратить внимание присяжных на ошибку свидетеля, то эта информация более сильно подействует на присяжных.

Опытный допрашивающий обычно понимает после нескольких заданных вопросов, каким образом лучше выстроить дальнейший допрос. Представьте себе ситуацию, осторожно спросите свидетеля, откуда у него та или иная информация, и делайте собственные выводы о том, откуда взялась ошибка и почему у него возникло неправильное восприятие ситуации. Четко покажите, что вы верите в честность свидетеля и хотите быть справедливым по отношению к нему, и постарайтесь заставить свидетеля поверить в то, что он может быть с вами откровенен. Затем, когда обнаружатся те недостатки, которые повлияли на его показания, его можно легко привести к тому, чтобы он раскрыл их перед присяжными. Его ошибки лучше уличать предположениями, а не прямыми вопросами, потому что все свидетели боятся противоречить самим себе. Если он увидит связь между вашими вопросами и собственным рассказом, он начнет выдумывать объяснения до того, как у вас будет возможность выявить противоречия между его первоначальными показаниями и последующими версиями. Часто целесообразно разрушить эффект рассказа свидетеля, задав ему вопросы, которые сразу же дадут понять присяжным, что позже они услышат более правдоподобную версию происшедшего, в некотором смысле открыть им версию, представляемую защитой. Остерегайтесь ошибки, которую часто делаю неопытные адвокаты, и не заостряйте внимание на незначительных несоответствиях. Было четко подмечено, что «присяжные не уважают маленькие победы над самообладанием или памятью свидетеля». Дайте болтливому свидетелю выговориться, он сам создаст себе трудности, из которых ему потом будет сложно выпутаться. Некоторые свидетели бывают чересчур активными – поощряйте их и постепенно ведите их на путь преувеличений, которые будут противоречить здравому смыслу присяжных. Ни в коем случае не перевирайте слова свидетеля – у адвоката мало недостатков, более пагубных в глазах присяжных.

Если вы случайно услышали благоприятный ответ, оставьте его и тихо перейдите к другим вопросам. Неопытный адвокат, скорее всего, повторит тот же вопрос, с целью донести полученный ответ до слушателей, вместо того чтобы оставить его при себе до заключительного слова, и, когда свидетель исправит свой ответ или изменит его, делая его менее значимым, спишет новый ответ на неудачу. Тот, кто считает, что он может радоваться успеху во время перекрестного допроса, плохо разбирается в людях, он всего лишь насторожит свидетеля и предотвратит благоприятные ответы в будущем.

Давид Грэхем, адвокат успешный и благоразумный в своих перекрестных допросах, однажды заметил полушутя: «Адвокат никогда не должен задавать вопрос свидетелю во время перекрестного допроса, если он не знает, каким будет ответ, или на ответ ему и вовсе наплевать». Это к слову о принципах адвоката, который говорил, что результат большинства судебных дел зависит от того, какая сторона сделала больше ошибок во время перекрестного допроса. Конечно же, адвокат никогда не должен задавать решающего вопроса, не зная ответ на него заранее.

Мистер Саржент Баллантин в его «Опытах» ссылается на случай судебного процесса над заключенным, обвиненным в убийстве, в котором когда-то очень известный английский барристер был вынужден, из-за спешки адвоката и вопреки его собственному мнению, задать вопрос на перекрестном допросе, ответ на который отправил его клиента в тюрьму. Получив ответ, он повернулся к адвокату, советовавшему ему задать этот вопрос, и сказал, делая ударение на каждом слоге: «Идите домой, перережьте себе горло и, когда вы встретитесь с вашим клиентом в аду, просите у него прощения».

Иногда стоит, в случае, когда вам кажется, что свидетель не хочет раскрыть всей правды, задавать вопросы таким образом, чтобы ответы (которые вы можете предугадать) удивили присяжных или показались им неправдоподобными. Приведу пример такой ситуации: я помню недавний случай, который произошел во время разбирательства по делу о получении страховой выплаты за большой склад товаров, который сгорел дотла. Страховые компании не смогли найти товарную книгу, показывающую, что именно лежало на складе в момент пожара. Одним из свидетелей пожара был бухгалтер истца, который на первоначальном допросе дал показания о пожаре, но ничего не сказал о бухгалтерских книгах. Перекрестный допрос ограничился следующими целенаправленными вопросами.

– «У вас в офисе, наверное, был железный сейф, в котором вы хранили ваши счетоводные книги?

– Да, сэр.

– Он сгорел?

– О, нет.

– Вы присутствовали при его вскрытии после пожара?

– Да, сэр.

– Тогда будьте добры, подайте мне товарную книгу, чтобы мы могли показать присяжным, какие именно товары лежали у вас на складе на момент пожара и были в связи с ним потеряны. (В этом вопросе была вся суть дела, и присяжные не ожидали услышать ответа, который последовал.)

– У меня ее нет, сэр.

– У вас нет товарной книги? Вы имеете в виду, что вы ее потеряли?

– Ее не было в сейфе, сэр.

– Разве ей не следовало быть там?

– Да, сэр.

– Тогда почему же книги в нем не было?

– Очевидно, ее по ошибке забыли убрать в ночь перед пожаром.

Некоторые из присяжных тут же подумали, что наиважнейшую товарную книгу утаили от суда, и не поддержали своих коллег против страховых компаний.

Средний человек намного умнее, чем многие думают. Во время перекрестного допроса свидетелю можно задавать косвенные вопросы, и часто такие вопросы и ответы на них более сильно влияют на присяжных, чем если бы те же рассуждения были оставлены до заключительного слова. Присяжный, понявший суть дела, как будто делает самостоятельное открытие и цепко держится за него. Во время перекрестного допроса Генри Варда Бичера, в знаменитом деле Тилтона против Бичера, когда мистер Бичер отверг обвинения в том, что у него были интимные отношения с женой мистера Тилтона, судья Фуллертон прочел отрывок одной из проповедей мистера Бичера, в котором говорилось, что, если человек совершит великий грех, разоблачение которого повлечет за собой страдание других, такой человек не должен в нем признаваться только для того, чтобы облегчить свою собственную совесть. После этого Фуллертон посмотрел Бичеру прямо в глаза и спросил: «Вы все еще придерживаетесь этой доктрины?» Мистер Бичер ответил: «Да». Из этого вопроса и ответа, присяжный мог сделать свои выводы, влияющие на исход этой части рассматриваемого дела.

Весь эффект показаний враждебно настроенного свидетеля иногда может быть разрушен веселой перебранкой, в результате которой он оказывается осмеянным присяжными, и все, что он сказал против вас до этого, исчезает в смехе, под который он сходит со свидетельской трибуны. В недавнем деле трамвайной компании «Метрополитан» свидетель, которого досконально извели на перекрестном допросе, наконец, сел очень прямо на свидетельском кресле и нагло спросил: «Я пришел сюда не для того, чтобы разыгрывать комедию, или вы считаете, что я Анна Хельд?» «Я думал не об Анне Хельд, – тихо ответил адвокат, – скорее, об Ананиасе!» Свидетель впал в бешенство, присяжные засмеялись, а адвокат, сведя показания свидетеля на нет, сел на свое место.

Но эти маленькие победы не всегда на стороне адвоката. Часто, если адвокат поднимет какую-либо тему, умный свидетель отпарирует оскорбительно и унизительно, что, конечно же, с радостью воспримется и присяжными, и зрителями. В Вустерском суде, в Англии, слушалось дело о пригодности лошади, и священник, вызванный свидетелем, только более запутал дело своим сбивчивым рассказом о сделке. Грозный адвокат противоположной стороны, после неоднократных попыток прояснить факты дела на перекрестном допросе, воскликнул: «Скажите, сэр, вы вообще знаете разницу между лошадью и коровой?» «Я признаю мое невежество, – ответил священник. – Я действительно смутно представляю, в чем разница между лошадью и коровой или быком и буяном, вот только мне рассказывали, что у быка есть рога, а у буяна (тут он вежливо поклонился адвокату), на мое счастье, их нет». В следующей главе упоминается перекрестный допрос доктора N в деле Карлайла В. Харриса, где детально описан пример удачного применения этого метода допроса.⁶

Не будет лишним упомянуть в связи с этим один или два дела, показывающих важность сути перекрестного допроса в делах о личном ущербе, где единственной целью адвоката является смягчить приговор присяжных и пробить брешь в жалостливом рассказе о собственных страданиях, которые в таких делах описывают истцы.

Чиновник из Нью-Йорка Меттс, шестидесяти шести лет, ехал по Колумбус-авеню в открытом трамвае. Когда трамвай подъезжал к углу 53-й стрит и 7-й авеню, Меттс наклонился закрыть переднее окно по просьбе пожилой пассажирки. В этот момент машина резко дернулась, и его выбросило на улицу, в результате чего он получил увечья, от которых страдал, на момент суда, уже три года.

Адвокат истца детально описал страдания своего клиента. У истца было сотрясение мозга, потеря памяти, проблемы с мочеиспусканием, перелом ноги, неврастения, постоянная боль в спине. Усилия, приложенные к излечению всех этих проблем, также были представлены со всеми соответствующими деталями. В довершение ко всему, лечащий врач дал показания, что разумной компенсацией за его профессиональные услуги является скромная сумма в размере 2500 долларов.⁷

Адвокат трамвайной компании, до перекрестного допроса, критически оглядел врача – его лицо и как он держался в кресле свидетеля – и заключил, что если с ним обращаться вежливо, то он даст вполне правдивые показания, какими бы они ни были. Он пошел в бой, выжидая удобный момент для своей стратегии, представившийся ему не далее, чем на шестом вопросе:

Адвокат: Доктор, в медицинской терминологии, как бы вы назвали то, чем болеет истец на данный момент?

Доктор: У него нечто, называемое «травматический микроз». Адвокат: «Микроз», доктор? Это означает, не так ли, привычку, или болезнь, как вы это называете, при которой пациент серьезно относится к недугам, которые обычный здоровый человек не замечает?

Доктор: Это так, сэр.

Адвокат (улыбаясь): Доктор, я надеюсь, что вы этой болезнью не страдаете?

Доктор: Насколько мне известно, нет.

Адвокат: Тогда мы можем от вас получить беспристрастную оценку состояния этого человека, не так ли?

Доктор: Я надеюсь, что так, сэр.

Лазейка была найдена, свидетель был польщен, был готов согласиться с любыми предложениями и предупрежден от преувеличений.

Адвокат: Давайте сначала рассмотрим проблемы с мочевым пузырем. Разве не правда, что почти все мужчины, достигшие шестидесяти шести лет, страдают от тех или иных проблем, вызванных раздражением мочевого пузыря?

Доктор: Да, это часто встречается среди пожилых мужчин. Адвокат: Вы сказали, что мистер Меттс глух на одно ухо. Я заметил, что он вроде бы слышит вопросы, задаваемые ему в суде, особенно ясно, вы заметили это?

Доктор: Да.

Адвокат: Не правда ли, что в возрасте шестидесяти шести лет у большинства мужчин постепенно возникают проблемы со слухом?»

Доктор: Да, сэр, так часто бывает.

Адвокат: Если честно, доктор, вам не кажется, что этот мужчина очень хорошо слышит для своего возраста, вне зависимости от того, что он глух на одно ухо?

Доктор: Я думаю, да.

Адвокат (продолжая задабривать свидетеля): Мне кажется, у вас нет даже начальных симптомов этого «травматического микро-за», доктор.

Доктор (довольный): Я совершенно им не страдаю.

Адвокат: Вы сказали, что у мистера Меттса было сотрясение мозга. Не правда ли, что у любого мальчишки, упавшего во время катания на коньках на спину и ударившегося головой, будет то, что вы, врачи, называете «сотрясение мозга»?

Доктор: Да, сэр.

Адвокат: Но насколько я понял, помимо этого, у этого истца также было мозговое кровоизлияние? Вы что, хотите сказать, что у него могло быть мозговое кровоизлияние и он остался жив?

Доктор: Это были микроскопические кровоизлияния. Адвокат: То есть они заметны только под микроскопом? Доктор: Да, именно так.

Адвокат: Вы же не хотите сказать, доктор, что вы излечили его от этих микроскопических кровоизлияний?

Доктор: Это так, я его вылечил.

Адвокат: Вы, конечно же, умело вправили его сломанную ногу или вы просто не взялись бы за это дело; все срослось удачно?

Доктор: Да, у него хорошая, сильная, здоровая нога.

Адвокат, получив «методом улыбки», все нужные ответы, внезапно изменил свое отношение к свидетелю и целенаправленно продолжал.

Адвокат: И вы сказали, что разумная и справедливая оплата ваших услуг – 2500 долларов. Мистер Меттс пострадал три года тому назад. Вы отправили ему счет?

Доктор: Да, сэр, отправил.

Адвокат: Дайте мне его посмотреть. (Поворачиваясь к адвокату истца.) Кто-то из вас даст мне посмотреть на этот счет?

Доктор: У меня его нет, сэр.

Адвокат (в изумлении): А на какую сумму был счет? Доктор: 1000 долларов.

Адвокат (свирепо): Почему же вы требуете от трамвайной компании в два с половиной раза больше, чем от пациента?

Доктор (в замешательстве из-за внезапной перемены в поведении адвоката): Вы спросили, сколько стоят мои услуги.

Адвокат: Разве вы не выставили счет вашему пациенту на полную стоимость ваших услуг?

Доктор молчит.

Адвокат (быстро): Сколько вам выплатили по вашему счету? (и помните, вы принесли клятву!)

Доктор: Он заплатил мне 100 долларов один раз, два года назад, и два других раза он заплатил мне по 30 долларов.

Адвокат: И это при том, что он богатый торговец, живущий в центре города! (И то ли со смешком, то ли с ухмылкой, адвокат сел на свое место).

Забавный случай, который привел к разоблачению очевидного обмана, произошел недавно в еще одном из многих дел об ущербе, выставленном против Городской трамвайной компании в результате столкновения двух трамваев.

Истец, рабочий, был выброшен на тротуар с платформы трамвая силой столкновения и вывихнул плечо. Он свидетельствовал в свою пользу, что получил повреждение с хроническими последствиями и поэтому больше не сможет работать, так как не может поднять руку выше уровня плеча. Во время перекрестного допроса, адвокат трамвайной компании задал свидетелю несколько сочувственных вопросов о его страданиях и, установив дружеские отношения со свидетелем, попросил его «пожалуйста, показать присяжным, насколько он может поднять руку после несчастного случая». Истец медленно и с трудом поднял руку до уровня плеча. «А теперь, той же рукой покажите присяжным, как высоко вы могли ее поднять до несчастного случая», – тихо продолжил адвокат, после чего свидетель поднял руку высоко над головой, вызвав взрыв смеха и у присяжных, и в зале суда.

В случаях дел об убийстве, где защита ссылается на невменяемость клиента, свидетель-медик, вызванный защитой, поклялся, что считает, что во время убийства обвиняемый был подвержен мании убийства и принужден к действию непреодолимым порывом. Судья, недовольный этим, сначала задал свидетелю несколько вопросов на другие темы, а потом спросил: «Как вы думаете, обвиняемый повел бы себя так же, если бы рядом стоял полицейский?», на что свидетель ответил, что нет. В ответ судья заметил: «Должно быть, ваше определение непреодолимого порыва – это порыв, который непреодолим, только когда рядом не стоит полицейский».

IV. Перекрестный допрос лжесвидетеля

В предыдущих главах я попытался дать некоторые советы, полученные из опыта в суде, по правильному обращению с честным свидетелем, который, по невежественности или предвзятости, более или менее не специально, дал ошибочные показания, наносящие ущерб нашей стороне дела. В этой главе предполагается обсудить намного более трудную задачу – разоблачение искусным использованием перекрестного допроса намеренного обмана, то есть лжесвидетеля. Именно в таких случаях используется величайшее мастерство судебного адвоката; правила здесь полезны, но они ничто по сравнению с многолетним опытом. Что может считаться более сложным в адвокатуре, чем задача доказать, что свидетель, которого вы, быть может, никогда раньше не видели и не слышали, дающий показания против вас, на самом деле лжесвидетельствует?

Свидетельские показания очень редко бывают ложными от начала до конца. Может быть, бόльшая часть показаний верна, и только самая важная часть, тот элемент, который может повернуть все дело, намеренно далек от правды. Если в конце прямого допроса мы приходим к заключению, что свидетель, которого мы должны допрашивать перекрестно (продолжая наше воображаемое судебное разбирательство), принадлежит именно к такому роду свидетелей, какими методами можем мы разоблачить его перед присяжными?

Во-первых, мы должны быть уверены, что правильно оценили его и что он собирается давать ложные показания. Замешательство – одно из показателей лжесвидетельства, но ни в коей мере не во всех случаях. Новизна и трудность ситуации – дача показаний перед полным залом – очень часто приводят в замешательство даже самых честных свидетелей. С другой стороны, некоторые люди сами по себе нервозны и не могут вести себя иначе в зале суда. Давайте же будем уверены, что наш свидетель не из их числа, до того, как мы подверг нем его особой пытке, которую мы имеем в запасе для лжесвидетелей.

При лжесвидетельстве свидетели, не обладающие развитыми умственными способностями, обычно выдают себя следующим образом: голосом, отсутствующим взглядом, нервным ерзанием на стуле, вызванным попыткой вспомнить точную формулировку показаний, особенно когда они используют нехарактерный для их положения стиль речи. С другой стороны, есть нечто, присутствующее в манере честного, но необразованного свидетеля, что явно показывает опытному адвокату, что он рассказывает о вещах, которые действительно видел или слышал. Выражение лица его меняется, когда он вспоминает ситуацию, о которой рассказывает, он смотрит прямо на допрашивающего, его глаза блестят, когда он вспоминает разные события, он использует жесты, соответствующие его жизненному положению, и использует их как часть рассказа, который излагает, и речь его соответствует тому, как он обычно говорит.

Но если поведение свидетеля и его манера речи кажутся фальшивыми, часто бывает полезным в качестве вашего первого вопроса попросить его повторить его рассказ. Обычно он повторит его почти в точно тех же словах, тем самым показывая, что выучил его наизусть. Конечно, возможно, хотя и не очень вероятно, что он действительно его выучил, но все же говорит правду. Испытайте его – верните его в середину истории, а затем быстро вернитесь в начало и в конец. Если он говорит по зубрежке, он не сможет выдержать этого испытания. У него нет фактов, ассоциируемых с рассказом, он помнит его лишь как единое целое, а не по частям. Обратите его внимание на другие факты, не имеющие отношения к главному повествованию, рассказанному им. Он будет совершенно не готов к этим новым вопросам и обратится к своему воображению в поисках ответов. Отвлеките его снова на какую-то новую часть его главного рассказа и потом неожиданно, пока он думает о другом, вернитесь к тем вопросам, которые вы задали ему в начале, и задайте их еще раз. Он опять начнет фантазировать, и скорее всего, ответит не так, как в первый раз – и вот он пойман в вашу сеть. Он не может придумывать ответы с той скоростью, с которой вы придумываете вопросы, и при этом еще и правильно запоминать все свои предыдущие выдумки, его ответы не будут последовательными. Вскоре он запутается и после этого окажется полностью в вашей власти. Отпустите его, как только вы дали понять, что он не ошибается, а врет.

Забавный пересказ перекрестного допроса Джереми Мэйсоном как раз такого свидетеля был напечатан в ноябрьском выпуске «Зеленой сумки» за 1891 год. «Свидетель уже дал показания, что слышал заявление, сделанное клиентом Мэйсона, и все дело противника держалось именно на этом заявлении. Мистер Мэйсон вернул свидетеля к этому заявлению, которое опять было повторено дословно. Затем, без предупреждения, он подошел к свидетельской трибуне и, показав пальцем на свидетеля, заявил своим высоким, страстным голосом: «Давайте-ка посмотрим на бумажку, которая лежит у вас в кармане жилета!» Застигнутый врасплох, свидетель машинально достал бумажку из пресловутого кармана и передал ее Мэйсону. Адвокат медленно прочел те самые показания свидетеля относительно заявления и обратил внимание на то, что написаны они были почерком адвоката противоположной стороны.

«Мистер Мэйсон, как же вы догадались, что бумажка лежала в кармане?» – спросил его другой адвокат. «Ну, – ответил Мэйсон, – я подумал, что он каждый раз пересказывал эту часть показаний одними и теми же словами, и я заметил, что каждый раз, пересказывая ее, он теребил карман жилета рукой, а, рассказав, опускал руку».

Даниэль Вебстер считал Мэйсона величайшим адвокатом, который когда-либо имел практику в коллегии адвокатов Новой Англии. Он сказал о нем: «Основываясь на моем опыте, я бы лучше встретился в суде со всеми адвокатами, которых я когда-либо знал, вместе взятыми, чем с ним один на один». О Мэйсоне всегда говорили, что у него особый инстинкт, «инстинкт слабого места», позволяющий ему находить слабость в свидетеле, которого он перекрестно допрашивал.

Если бы лжесвидетельство в наших судах ограничивалось по казаниями необразованных классов, перекрестный допрос был бы довольно прост, но, к несчастью для дела правды и правосудия, это отнюдь не так. Лжесвидетельство, бесспорно, становится все более частым явлением, и в настоящее время суд редко проходит без него, в самой очевидной форме. В суде нет ничего более сложного, чем лживые показания свидетеля, чей ум позволяет ему скрыть отсутствие у него совести. Можно использовать разные способы, но нет одного правила, как себя вести, одинаково подходящего для всех таких свидетелей. Все зависит от конкретного человека, с которого вам нужно снять маску. В большинстве случаев шанс на успех заметно увеличивается, если свидетель не знает о том, что вы его подозреваете, до того, как он связал себя ответами на различные вопросы, к которым вы можете потом вернуться, дабы уличить его.

В Ирландской коллегии адвокатов были два известных перекрестных допрашивающих: сержант Салливан, впоследствии глава государственного архива Ирландии, и сержант Армстронг. В своей книге «Жизнь лорда Расселла» Бэрри О’Брайан описывает их методы. «Салливан, – пишет он, – обращался к свидетелю дружелюбно, казался беспристрастным человеком, задающим вопросы в поисках информации, был изумлен тем, что говорил свидетель, и даже благодарен ему за то, что тот пролил новый свет на дело. «Ах, конечно же! Ну, вы так много нам поведали, быть может, вы можете еще нам помочь. Право же, Господи, какой умный человек!» Таким образом, осторожно и умело разыгрывая свидетеля, он тихонько вел его за собой, полностью скрывая от него цель своей атаки. «Маленький сержант» ждал, пока свидетель не попадал в его сети, а затем налетал на него и тряс, как терьер крысу.⁸

У «большого сержанта» (Армстронга) талант был мощнее, с более развитым чувством юмора, но с меньшей сноровкой и смекалкой. Его коньком были насмешки. Он смеялся над свидетелем и смешил всех остальных. Свидетель терялся и выходил из себя, и тогда Армстронг бросался на него, как чемпион на ринге».

В некоторых случаях следует ограничить себя одним или двумя характерными пунктами, в которых, по вашему мнению, вы можете заставить свидетеля противоречить самому себе. Редко бывает полезно давить на него в вопросах, в которых он хорошо разбирается. Более надежный способ – допрашивать его об обстоятельствах, связанных с его рассказом, о которых он еще не давал показания и к которым он вряд ли подготовился.

Простой, но поучительный пример перекрестного допроса, проведенного таким образом, приведен ниже из книги судьи Дж. В. Донована «Такт в суде». Этот случай вдвойне интересен, так как произошел во время первого выступления в суде будущего президента Авраама Линкольна в качестве защитника по делу об убийстве.

«Грейсона обвинили в том, что он застрелил Локвуда во время богослужения на открытом воздухе, вечером 9 августа, 18** года, и в том, что он покинул место преступления, свидетелем которого был Совин. Доказательства были настолько убедительными, что, даже учитывая его превосходную личную характеристику, Грейсона чуть было не линчевали дважды после предъявления ему обвинения в убийстве.

Мать обвиняемого, после того как ей не удалось нанять более пожилого адвоката, наконец, взяла на работу молодого Авраама Линкольна, как его тогда называли, и слушание дела началось. Протеста по поводу присяжных не было, как не было и перекрестного допроса свидетелей, за исключением последнего и самого важного, который клялся, что он знает всех участников дела, видел, как Грейсон выстрелил, видел, как он убежал, и собственноручно поднял с земли убитого, который тут же умер».

Доказательства вины и личности были фактически бесспорны. В зале суда собралось много народу, к делу был глубокий интерес. Мать Грейсона уже думала, почему же «Авраам так долго молчит и почему он ничего не делает!» Люди, наконец, успокоились. Высокий адвокат (Линкольн) встал, молча посмотрел на свидетеля и, не обращаясь к книгам и записям, медленно начал свою защиту со следующих вопросов:

Линкольн: Вы были с Локвудом непосредственно до происшествия и видели, как его застрелили?

Свидетель: Да.

Линкольн: Вы стояли совсем рядом с ними? Свидетель: Нет, на расстоянии около 20 футов. Линкольн: А не могло ли это быть около 10 футов?⁹

Свидетель: Нет, это было 20 футов или больше.

Линкольн: В открытом поле?

Свидетель: Нет, в лесу.

Линкольн: В каком лесу? Свидетель: В буковом лесу.

Линкольн: Листья на буках в августе еще довольно густые? Свидетель: Довольно-таки.

Линкольн: И вы думаете, что стреляли из этого пистолета? Свидетель: Он похож на него.

Линкольн: Вы видели, как обвиняемый стреляет, где было дуло, и так далее?

Свидетель: Да.

Линкольн: Как далеко это было от места, где вы собирались?

Свидетель: 3/4 мили.¹⁰

Линкольн: Там были огни?

Свидетель: Были около стойки, за которой стоял священник. Линкольн: На расстоянии 3/4 мили от вас?

Свидетель: Да, я уже ответил, что да.

Линкольн: Вы не видели там свечи, около Локвуда и Грейсона? Свидетель: Нет! Зачем бы нам понадобилась свеча? Линкольн: Тогда как же вы увидели убийство?

Свидетель (вызывающе): При лунном свете!

Линкольн: Вы увидели это убийство, в десять часов вечера, в буковом лесу, в 3/4 мили от огней, видели дуло пистолета, видели, как человек выстрелил, видели это на расстоянии 20 футов, в лунном свете? Видели все это почти за милю от огней вашего лагеря?

Свидетель: Да, я вам это уже говорил.

Интерес возрос настолько, что люди наклонялись вперед, чтобы не пропустить ни слова. Тогда адвокат достал из кармана пиджака календарь в синей обложке, медленно раскрыл его, представил его в качестве улики, показал его присяжным и присутствующим в зале суда и прочитал, взвешивая каждое слово, что в ту ночь луны не было и что она вышла только в час ночи на следующий день.

После этого кульминационного момента Линкольн предложил арестовать лжесвидетеля как истинного убийцу, сказав: «Ничто, кроме как желание спасти себя, не могло бы заставить его принести ложную клятву и засудить человека, не причинившего ему ни малейшего вреда!» Линкольн изложил свою версию дела с такой уверенностью, что суд приказал арестовать Совина, который, под впечатлением произошедшего, сломался и признался, что это он застрелил убитого, но отрицал, что сделал это намеренно.

Еще один очень трудный, но эффективный метод выявления определенного типа лжесвидетеля – постепенно привести его к части повествования, где он, отвечая на вопрос: «Какой из этих вариантов?» должен будет выбрать из двух ответов, любой из которых ухудшит его положение в глазах присяжных, а то и вовсе его дискредитирует.

Однажды я слышал, как Почтенный Джозеф Х. Чоат использовал этот метод. Замужняя женщина подала в суд на стокброкера с целью вернуть некоторые облигации и ценные бумаги, хранящиеся у него, которые, по ее словам, принадлежали ей. Ее муж выступал свидетелем и клялся, что он отдал эти ценные бумаги на хранение брокеру в качестве залога за свои рыночные спекуляции, но что они ему не принадлежали и что он выступал сам за себя, а не как представитель своей жены, и взял эти бумаги без ее ведома.

Мистер Чоат считал, что, даже если бумаги принадлежали жене, она или согласилась дать мужу их использовать, или же была его партнером в сделке. Оба эти предположения муж клятвенно отвергал.

Чоат: Когда вы начали заниматься рыночными спекуляциями на Уолл-стрит, я полагаю, вы понимали, что рынок может повернуться против вас, не так ли?

Свидетель: Ну, нет, мистер Чоат, я пришел на Уолл-стрит, чтобы делать деньги, а не терять их.

Чоат: Конечно, сэр, но вы должны признать, что иногда рынок ведет себя вопреки ожиданиям.

Свидетель: Да, сэр.

Чоат: Вы говорите, что облигации принадлежали не вам, а вашей жене?

Свидетель: Да, сэр.

Чоат: И вы говорите, что она не давала их вам для спекуляций и вообще не знала, что они у вас?

Свидетель: Да, сэр.

Чоат: Вы даже признаете, что, когда вы передали облигации вашему брокеру в качестве залога против ваших рыночных спекуляций, вы не сказали ему, что они вам не принадлежат?

Свидетель: Я не говорил, кому они принадлежат, сэр.

Чоат (в своем неподражаемом стиле): Но тогда, сэр, в случае если бы рынок повернулся против вас, и вам пришлось бы продать залог, для того чтобы покрыть ваши убытки, кого вы собирались обмануть, вашего брокера или вашу жену?

Свидетель не смог дать удовлетворительного ответа, и на этот раз нашлись Нью-Йоркские присяжные, готовые вынести вердикт против клиента и в пользу брокера с Уолл-стрит.

Тем не менее в большинстве дел даже самые искусные уловки допрашивающего не смогут поймать свидетеля в такую ловушку. Если вам удалось нанести такого рода удар, не пытайтесь повторить его с тем же свидетелем, сядьте на свое место и отпустите свидетеля.

Но давайте представим, что вы допрашиваете свидетеля, в деле которого такой исход невозможен. Тут вам понадобится бесконечное терпение и усердие. Постарайтесь показать, что его показания противоречивы или не соответствуют другим фактам в деле или обычному человеческому опыту. В упорстве – потрясающая сила. Если в какой-то части вы потерпите неудачу, оставьте ее и попробуйте что-нибудь другое. Если показания ложные, то в них непременно найдется слабое звено. Задайте вопрос так, чтобы свидетель думал, что вы ждете определенного ответа, тогда как на самом деле вы ждете ответа противоположного. «Сдерживайтесь на допросе, пока свидетель не выйдет из себя» – вот золотое правило в таких случаях. Если вы позволите свидетелю дать свои объяснения или высказать свои причины действий в таких случаях, будьте уверены, что объяснения эти нанесут ущерб вам, а не ему. Если вам удастся утомить свидетеля или довести его до угрюмого состояния, вы добьетесь впечатления, что он лжет.

Но я не пропагандирую практику длительных перекрестных допросов, потому что, если вам не удастся сломить свидетеля, присяжные подумают, что показания его чересчур важны, раз вы тратите столько времени на его допрос, пытаясь вывести его из себя. «Во время суда по делу о лжесвидетельстве в процессе Тихборна вызвали на допрос потрясающего человека по имени Луи. Он был проницательным свидетелем и давал показания с поразительной четкостью и кажущейся точностью. Вопрос о том, правдивые они или нет, даже не стоял, но доказать, что они ложные, казалось невозможным или почти безнадежным. Это был невероятный рассказ, но отнюдь не невозможный. Если показания были верными, то истец и правда был настоящим Роджером Тихборном или по крайней мере это было настолько вероятно, что ни один суд присяжных не признал бы, что на самом деле он был Артуром Ортоном. Манера дачи показаний Луи была идеальна. После суда одного из присяжных спросили, что он думал о показаниях Луи и считал ли он его рассказ важным. Присяжный ответил, что, услышав показания на главном допросе, он подумал, что они настолько невероятны, что им нельзя верить. Но после того, как мистер Хаукинс целый день его допрашивал, а свидетель остался непоколебим, я начал думать, что если такой допрашивающий не может ничего доказать, то, наверное, что-то есть в том, что он говорит, и я стал сомневаться. Я не понимаю, как он мог, если все это было ложью, выдержать допрос такого умелого адвоката».¹¹

Председательствующий судья, самое малое слово которого более значимо, чем любое красноречие адвоката, может резко перебить такой бесцельный и затянутый перекрестный допрос словами: «Мистер ***, мне кажется, что мы тратим время впустую», или «Я не разрешаю вам далее продолжать эту тему», или «Я не вижу смысла в этом допросе». От такой неудачи в силах оправиться только самый опытный адвокат. До выступления судьи присяжные уже утомились, быть может, перестали слушать внимательно и с нетерпением ожидали конца дела; они были готовы согласиться с замечанием Его Чести, и «атмосфера дела», как я ее всегда называл, становилась неблагоприятной для клиента провинившегося адвоката. Как же важна роль, которую играет эта атмосфера в исходе дела! Многие присяжные могут и вовсе забыть о сторонах, участвующих в процессе – наших клиентах, втянувшись в битву остроумия между их адвокатами.

Система суда присяжных подвергается наибольшим испытаниям во время судебных процессов, где замешаны местные политики. Обычный присяжный настолько ослеплен своими политическими пристрастиями, что в случаях, где вина или невиновность заключенного упирается в вопрос, произвел ли он какие-либо действия для того, чтобы помочь своей партии, присяжные склонны разделяться по политическим убеждениям.

Около 10 лет назад, когда Нью-Йорк накрыла волна политических реформ, Клубы Правильного Управления (Good Government Clubs) стали причиной ареста около 50 выборных инспекторов за нарушения законов о выборах. Все эти люди были переданы Верховному уголовному суду под председательством судьи Барретта. Заключенных должны были защищать различные ведущие судебные адвокаты, и все зависело от результатов первых нескольких дел. Если бы приговор в этих делах был оправдательным, ожидалось, что и все последующие приговоры будут также оправдательными; если же первые несколько нарушителей, представшие перед судом, были бы осуждены и приговорены к длительным тюремным срокам, большинство остальных признали бы себя виновными и немногим бы удалось избежать похожей участи.

В то время графство Нью-Йорк было разделено, в целях голо сования, на 1067 избирательных участков, и в среднем около 250 голосов были подсчитаны в каждом участке. Первым в суд вызвали инспектора одного из избирательных участков. Против него выдвигалось обвинение в том, что он неправильно записал один из голосов, отданный на его участке за кандидата от партии республиканцев. В этом избирательном участке было подсчитано всего 167 бюллетеней, и в обязанности инспекторов входило подсчитать эти бюллетени и доложить о результатах в управление полиции.

В ходе суда в свидетелях побывали 12 уважаемых граждан, один за другим, и все они подтвердили, что живут в пределах избирательного участка обвиняемого и что все они проголосовали в день выборов за кандидата от республиканцев. Далее, в качестве доказательства был представлен официальный отчет за этот участок, подписанный обвиняемым, в котором было сказано: голоса за демократов: 167, голоса за республиканцев: 0. Защита вызвала нескольких свидетелей-демократов. Дело начало приобретать политический характер, что могло привести к расходу мнений присяжных и отсутствию приговора, так как уже было показано, что обвиняемый был человеком идеальной репутации и никогда до этого не был подозреваемым в каких-либо правонарушениях. И, наконец, обвиняемый и сам принес клятву в том, что он не виновен.

Адвокат, ведущий перекрестный допрос, попытался показать обвиняемого присяжным с такой стороны, что они не смогли бы его оправдать, вне зависимости от их личных политических взглядов. Он задал всего пять вопросов.

Адвокат: Сэр, вы сказали нам, что у вас есть жена и семеро детей, которых вы содержите. Я полагаю, что вы не хотели бы их бросать, не так ли?

Обвиняемый: Конечно нет, сэр.

Адвокат: Помимо этого, я думаю, у вас нет особого желания провести несколько лет в тюрьме Синг-Синг?

Обвиняемый: Конечно же нет, сэр.

Адвокат: Но вы слышали, что двенадцать уважаемых граждан выступили свидетелями и поклялись, что они голосовали за республиканского кандидата на вашем участке, не так ли?

Обвиняемый: Да, сэр.

Адвокат (показывая на присяжных): И вы видите этих двенадцать уважаемых джентльменов, которые готовы вынести судебное решение по вопросу о вашей свободе, не так ли?

Обвиняемый: Да, сэр.

Адвокат (внушительно, но тихо): Ну, тогда, мистер…, пожалуйста, объясните этим двенадцати джентльменам (показывая на присяжных), как получилось, что бюллетени, отданные другими двенадцатью джентльменами, не были вами учтены, и после этого можете забрать свою шляпу и выйти из зала суда свободным человеком.

Обвиняемый замялся, опустил глаза, но не ответил – и адвокат сел на свое место.

Естественно, после этого его признали виновным и приговорили к пяти годам лишения свободы в государственной тюрьме. В течение следующих нескольких дней почти тридцать обвиняемых, представшие перед судом по похожим нарушениям, признали свою вину, и вся работа суда была сделана за несколько недель. И не было ни одного оправдательного приговора или разногласия.

Иногда, если имеется достаточное количество информации о свидетеле или деталях его прямого допроса, ему можно поставить ловушку, в которую попадется даже самый умный свидетель. Пример как раз такой ловушки и приведен ниже.

В течение всей жизни доктора Дж. В. Ранни в этой стране не было почти ни одного терапевта, который бы также часто появлялся на свидетельской трибуне, особенно в делах о нанесенном ущербе. Он стал настолько важным экспертным свидетелем, что верховный судья Ван Брунт заметил много лет назад: «Адвокат, пробующий перекрестно допросить доктора Ранни, дурак». Но за несколько лет до смерти Ранни было одно дело, в котором провал перекрестного допроса был бы равен признанию своей неправоты, и судебный адвокат, ведущий это дело, хотя и понимал всю опасность ситуации, не имел особого выбора и, как это часто бывает, когда «безумцы мчатся без оглядки», попал прямо в «яблочко». Об этом стоит рассказать.

Это было дело о нанесенном ущербе, в котором одна леди подала в суд на городские власти. Однажды утром она шла домой из церкви, споткнулась о незаметный выступ на тротуаре и вследствие этого была прикована к постели уже почти три года на момент суда. Ее внесли в зал суда в кресле и посадили напротив присяжных, мертвенно-бледную и жалкую, окруженную подругами, которые взяли на себя роль медсестер, постоянно мазали ее руки и лицо плохо пахнущими мазями и предлагали ей тонизирующие средства, что сильно повлияло на присяжных.

Ее адвокат, бывший председатель верховного суда (член верховного суда штата Нью-Йорк) судья Ноа Дэйвис, заявил, что у нее неизлечимые проблемы с позвоночником, и попросил присяжных присудить ей 50 000 долларов в качестве возмещения ущерба.

Судя по всему, доктор Ранни был ее постоянным врачом с момента несчастного случая. Он дал показания, что был у нее дома около трехсот раз и тщательно обследовал ее, по крайней мере, двести раз, для того чтобы быть уверенным в своем диагнозе. Теперь же он был совершенно уверен, что этот случай представлял собой истинную болезнь спинного мозга. Судья Дэйвис задал ему несколько подготовительных вопросов, а потом попросил врача «повернуться к присяжным и все им рассказать об этом деле». Доктор Ранни говорил безумолчно почти три четверти часа. Он детально описал страдания его пациентки с тех пор, как она поступила к нему на лечение, его попытки облегчить ее боль и безнадежный характер ее болезни. После этого он выразительно описал присяжным постепенное и беспощадное развитие болезни, переходящей в прогрессирующий паралич, разрушающий один орган за другим до тех пор, пока не придет долгожданная смерть. По окончании этого рассказа, без дополнительных вопросов, судья Дэйвис спросил спокойным, но торжествующим голосом: «Вы хотите провести перекрестный допрос?»

Суть проблемы заключалась в характере болезни – то, что леди больна, не вызывало сомнений. Судмедэксперты, выступающие на стороне городских властей, единодушно утверждали, что она не заболела и не могла заболеть болезнью позвоночника вследствие легкого ушиба, полученного ею на улице. Они описывали ее жалобу как «истеричную», существующую только в воображении пациентки, и ее травму как не затрагивающую ни один больной орган, но присяжные, видимо, все поверили доктору Ранни и хотели вынести вердикт на основе его показаний. Его нужно было перекрестно допрашивать. Абсолютный провал не мог быть хуже молчания, хотя и было понятно, что вопросы, относящиеся к его прямому допросу, были бы больше чем бесполезны. Адвокат очень хорошо понимал все богатство опыта доктора и быстро выбрал свою тактику.

Допрашивающий начал с того, что задал вопросы, показывающие присяжным, что свидетель был медицинским экспертом в Нью-Йорке, Нью-Хэйвене и Хартфорде уже тридцать пять лет, в Нью-Йоркской центральной железнодорожной компании – сорок лет, в Нью-Йоркской и Гарлемской железнодорожных компаниях – двадцать лет, в Ерийской железнодорожной компании – пятнадцать лет и так далее, пока доктор не признал, что он проводил столько времени в судах в качестве свидетеля защиты всех этих железнодорожных компаний и был настолько занят их делами, что у него было крайне мало времени для того, чтобы читать профессиональную литературу и вести свою частную практику.

Адвокат (очень тихо): Доктор, вы можете нам назвать медицинского специалиста, который согласен с вашим заявлением, что те симптомы, которые наблюдаются в этом случае, указывают на одну единственную болезнь и только на нее?

Доктор: О да, доктор Эриксон со мной согласен.

Адвокат: Пожалуйста, скажите, кто такой доктор Эриксон?

Доктор (с высокомерной улыбкой): Ну, мистер…, Эриксон был одним из самых знаменитых хирургов, когда-либо вышедших из Новой Англии.

(В зале захихикали над адвокатом.)

Адвокат: Какую книгу он написал?

Доктор (все еще улыбаясь): Он написал книгу под названием «Эриксон о позвоночнике», которая является самой известной книгой на эту тему.

(Хихиканье в зале суда усилилось.)

Адвокат: Когда была издана эта книга? Доктор: Около десяти лет назад.

Адвокат: Но как же может быть, что у человека, который так занят, как вы нам сейчас рассказали, нашлось время для того, чтобы связаться с медицинскими специалистами и узнать, согласны ли они с ним?

Доктор (почти сияя): Ну, мистер…, если честно, я много о вас слышал и подозревал, что вы можете мне задать какой-нибудь глупый вопрос вроде этого, и поэтому сегодня утром, после завтрака и до того, как поехать в суд, я взял свою копию книги Эриксона и выяснил, что он был совершенно согласен со моим диагнозом в этом деле.

(Громкий смех над адвокатом, к которому на этот раз примкнули и присяжные.)

Адвокат (залезая под свой стол, доставая из-под него свою копию «Эриксона о позвоночнике» и подходя к свидетелю): Вы не будете так любезны показать мне, где именно Эриксон пишет, что он согласен с вашим мнением по этому делу?

Доктор (в смущении): О, я не могу этого сделать сейчас, это очень толстая книга!

Адвокат (продолжая держать книгу перед свидетелем): Но, доктор, вы забываете, думая, что я могу задать вам какой-то глупый вопрос вроде этого, вы пролистали вашу копию Эриксона «не позднее, чем сегодня утром, после завтрака и до того, как поехали в суд».

Доктор (смущаясь еще больше и не беря книгу в руки): Но сейчас у меня нет на это времени.

Адвокат: Времени!! Да у нас уйма времени! Доктор не отвечает.

Адвокат и свидетель тщательно разглядывают друг друга.

Адвокат (садясь на место, не сводя глаз со свидетеля): Я уверен, что суд разрешит мне отложить мой допрос до тех пор, пока у вас не найдется времени найти то место, которое вы перечитали сегодня утром в этой книге, чтобы прочесть его вслух присяжным.

Доктор не отвечает.

Гробовое молчание воцарилось в зале суда на целых три минуты.

Свидетель просто молчал, адвокат истца не смел не молчать, а адвокат городских властей не хотел ничего говорить. Он видел, что поймал свидетеля на очевидной лжи и что все показания доктора были поставлены под сомнение в глазах присяжных, если только ему не удалось бы открыть книгу на том самом абзаце, которого, как было известно адвокату, в книге Эриксона не было и в помине.

Через несколько минут судья Барретт, председательствовавший на этом судебном процессе, тихо повернулся к свидетелю и спросил, не хочет ли тот ответить на вопрос, и, услышав в ответ, что свидетель не собирается отвечать на него более того, что он уже ответил, отпустил свидетеля, который покинул свидетельскую трибуну средь затаившего дыхание зала. Проходя на свое место, он остановился и прошептал на ухо адвокату: «Вы самый, самый наглый адвокат, которого я когда-либо встречал».

После десяти дней обсуждений присяжные так и не смогли забыть крах главного свидетеля истца и не смогли вынести единодушный приговор.

V. Перекрестный допрос экспертов

Сегодня, когда невозможно знать все сразу, но для успеха в любой работе нужно знать немного обо всем и все о немногом, и в гражданских и в уголовных делах часто привлекают в свидетели экспертов. Их услуги часто бывают нужны, чтобы помочь присяжным в рассмотрении фактических вопросов, относящихся к предметам, с которыми обычный человек незнаком.

В работе современных американских судов, я думаю, могу с уверенностью утверждать, что в половине дел, предстающих перед судом присяжных, показания одного или нескольких свидетелей-экспертов становятся очень важным фактором в попытке присяжного вынести справедливый приговор. Поэтому сегодня правильное обращение с такими свидетелями стало намного важнее, чем когда-либо. Наши авторы, пишущие по правовой тематике, зря игнорируют тему свидетелей-экспертов, ссылаясь на авторитеты вроде лорда Кэмпбелла, который окончательно решил, после многолетнего опыта в суде, что «квалифицированные свидетели приходят в суд с такими предубеждениями, пытаясь поддержать ту сторону дела, на которой они выступают, что вряд ли стоит слишком серьезно относиться к их показаниям». А Тэйлор еще более категорично отзывается в последнем издании своего трактата «Доказательное право»: «Мнение свидетелей-экспертов стало настолько искажено тем, что они смотрят на дело только с одной стороны, что, даже если они хотят быть добросовестными, они просто не могут выразить свое настоящее, искре-нее мнение». Но факт остается фактом: нам приходится считаться с мнением свидетелей-экспертов в почти шестидесяти процентах наших наиболее важных судебных дел, и единственное, что мы можем сделать, чтобы просветить наших присяжных и дать им возможность адекватно воспринять такие показания, тщательно разобраться в искусстве перекрестного допроса таких свидетелей.

Хотя перекрестный допрос различных экспертов – медицинских, графологов, по недвижимости или других специалистов – становится все более значимой темой, целью этой главы является не более чем предложить читателю несколько советов и дать ряд примеров определенных методов, которые были использованы с успехом при допросе этого класса свидетелей.

В результате обычных наблюдений стало ясно, что можно получить как честное мнение разных экспертов для противоположных сторон одного и того же вопроса, так и неискренние мнения для противоположных сторон одного и того же вопроса.

Также следует обратить внимание на различие между научными фактами и всего лишь мнениями. Например, можно вызвать некоторых медицинских экспертов для установления некоторых медицинских фактов, которые являются фактами, а не мнениями. Эксперты не могут иметь разногласий по этим фактам, но в области мнений хорошо известно, как часто эксперты расходятся во мнениях между собой, что экспертному мнению в таких случаях мало верят.

В общем и целом, перекрестному допросчику не следует мериться силами со специалистом относительно его сферы деятельности. Длинные перекрестные допросы о теории эксперта обычно заканчиваются катастрофой, и их следует применять крайне редко.

Многие адвокаты, например, пытаются общаться с медицинским экспертом или экспертом по почерку на его же языке – операции, правильный диагноз или детали анализа почерка. В некоторых редких случаях (особенно с не очень образованными врачами) этот метод перекрестного допроса может принести положительные результаты. Тем не менее чаще он просто дает врачу шанс расширить уже данные им показания и объяснить то, что в противном случае присяжные могли не понять или попросту не заметить.

С другой стороны, несколько точных и продуманных вопросов, целью которых является выявление отдельных фактов и отдельных пунктов из общих познаний и опыта эксперта, которые могут поддержать теорию дела, предлагаемую адвокатом, часто могут принести хорошие результаты. Другими словами, искусство перекрестного допросчика должно заключаться в том, чтобы выявить научные факты такого рода из общих познаний эксперта ровно настолько, насколько это может помочь его стороне дела, таким образом, разрушив весомость мнения эксперта противоположной стороны.

Еще один совет, о котором следует всегда помнить, заключается в том, что никогда нельзя задавать эксперту вопросы настолько обширные, чтобы предоставить ему шанс поразглагольствовать о своем взгляде на данную тему и таким образом дать ему возможность изложить в своем ответе причины, по которым он имеет данное мнение, которые адвокат противоположной стороны мог и не выявить во время своего допроса данного эксперта.

Во время судебного процесса над доктором Букэйнаном, обвиняемым в убийстве своей жены, один-единственный опрометчиво заданный во время перекрестного допроса вопрос доктору, который находился с миссис Букэйнан перед смертью и сказал, что она умерла от естественных причин, привел к тому, что присяжные совещались двадцать четыре часа и, наконец, согласились на вердикте убийства первой степени, в результате которого Букэйнана постигла смертная казнь.

Доктора Букэйнана обвиняли в том, что он отравил свою жену – женщину, намного его старше, составившую завещание в его пользу, морфием и атропином, используя препараты в таких пропорциях, чтобы избавиться от симптомов, приводящих к смерти, которые бывают при использовании только одного из препаратов.

На судебном процессе Букэйнана окружной прокурор оказался в чрезвычайно неловком положении, так как должен был убедить присяжных в том, что смерть миссис Букэйнан была, вне всяких разумных сомнений, результатом передозировки морфия, смешанного с атропином, которые дал ей ее муж, несмотря на то, что уважаемый доктор, который находился с ней, когда она умирала, высказал мнение, что она умерла от естественных причин, и выписал свидетельство о смерти, в котором указал апоплексический удар как причину смерти.

По отношению к заключенному было честно, что этому доктору дали выступить и дать показания в его пользу. Поэтому окружной прокурор вызвал врача на скамью свидетелей и допросил его о симптомах, которые он видел во время лечения больной, до ее смерти, и развил тот факт, что доктор выписал свидетельство о смерти, в котором он указал, что считает апоплексический удар единственной при-чиной смерти. После этого доктора передали адвокатам защиты для перекрестного допроса.

Перекрестный допрос этого свидетеля был поручен одному из адвокатов заключенного, который гораздо лучше разбирался в медицине, чем в искусстве перекрестного допроса. Поприставав к доктору в течение часа с сугубо медицинскими вопросами, так или иначе отдаленными от обсуждаемой темы, цель которых была скорее в том, чтобы показать эрудированность адвоката, проводящего допрос, чем пролить свет на вопросы, о которых думали присяжные, допросчик, наконец, достал свидетельство о смерти и добавил его в доказательства дела, и, обращая внимание доктора на заявление, написанное на этом свидетельстве – что смерть наступила в результате удара, воскликнул, размахивая бумагой:

«Так вот, доктор, вы рассказали нам о симптомах этой леди, вы сказали нам, что вы тогда считали причиной ее смерти, а теперь я спрашиваю вас, произошло ли что-нибудь после смерти миссис Букэйнан, что могло бы изменить ваше мнение, изложенное в этом документе?»

Доктор откинулся назад на своем стуле и медленно повторил за-данный ему вопрос: «Произошло….ли…что-нибудь…после….смерти….миссис Букэйнан….что могло бы…. изменить…. мое мнение…..изложенное….в этом….документе?» Свидетель повернулся к судье и спросил: в ответе на этот вопрос он может говорить о вещах, о которых узнал уже после того, как выдал свидетельство о смерти? Судья ответил: «Это широко поставленный вопрос. Адвокат спрашивает, не знаете ли вы о каких-либо причинах, по которым вы могли бы изменить свое первоначальное мнение?»

Свидетель наклонился к стенографу и попросил, чтобы тот зачитал вопрос еще раз. Стенограф зачитал. Все внимание в зале суда было приковано к свидетелю и его ответу. Присяжным начинало казаться, что это переломный момент в деле.

Доктор, выслушав вопрос еще раз, сделал секундную паузу, а затем, выпрямившись на стуле, повернулся к адвокату, ведущему перекрестный допрос, и сказал: «Я хотел бы задать вам вопрос. Был ли уже представлен в качестве доказательства отчет химика о том, что в желудке этой женщины он нашел атропин и морфий?» Суд ответил, что отчет представлен не был.

«Еще один вопрос, – сказал доктор. – Был ли уже представлен в качестве доказательства отчет патологоанатома?». Суд ответил: «Нет».

«В таком случае, – сказал доктор, приподнимаясь со стула, – я могу правдиво ответить на ваш вопрос, что пока что, учитывая отсутствие отчетов патологоанатома и химика, я не знаю ни о каких юридических доказательствах, которые могли бы заставить меня изменить мнение, выраженное мною в свидетельстве о смерти».

Невозможно преувеличить впечатление, произведенное на присутствующих в зале суда и на присяжных этими ответами. Любое преимущество, имевшееся у заключенного в результате первоначального свидетельства о смерти, было полностью потеряно.

После этого эпизода суд продолжался еще целые две недели. Когда в конце судебного процесса присяжные ушли в свою совещательную комнату, выяснилось, что они совершенно не способны прийти к обоюдному согласию по вердикту. Они спорили между собой на протяжении двадцати четырех часов и так ничего и не решили. По истечении этого времени присяжные вернулись в зал суда и попросили стенографа перечитать им показания этого доктора. Стенограф, читая свои записи, воспроизвел всю сцену, разыгравшуюся в зале суда за две недели до этого. Присяжные удалились во второй раз и тотчас же согласились на вердикте смерти.

Перекрестный допрос медицинских свидетелей в деле Букэйнана, проведенный тем же «медико-юридическим чудом», восхваляли все газеты того времени, а одна ежедневная газета даже посвятила его портрету всю первую страницу воскресного выпуска.

То, как свидетели-эксперты были дискредитированы в глазах присяжных в прошлом, должно служить наглядным пособием для будущего. Весь эффект показаний свидетеля-эксперта может быть разрушен, если свидетеля подвергнуть неожиданной и импровизированной проверке – проверке его опыта, его возможностей и его квалификации как эксперта, и в случае, если он проверку не пройдет, его можно поднять на смех перед присяжными, и смех над ним заставит присяжных забыть о всем том важном, что он сказал против вас.

Я всегда находил, что этот метод очень эффективен при перекрестном допросе определенного типа профессиональных медицинских свидетелей, которые сегодня так часто встречаются в наших судах. Поразительный пример эффективности этого метода был пережит пишущим эти строки в деле о нанесенном ущербе против властей города Нью-Йорка, которое было вынесено на рассмотрение в Верховном суде в 1887 году.

Очень известный врач-терапевт, президент одного из ведущих клубов того времени (уже ушедший из жизни), посоветовал женщине, которая была его экономкой в течение тридцати лет, и которая сломала лодыжку, споткнувшись о незаделанную яму в тротуаре, подать в суд на городские власти с иском на сумму в 40 000 долларов. Защиты против главных фактов дела было очень мало: яма на тротуаре была, и женщина действительно о нее споткнулась, но решительно оспаривалось ее право получить за это существенную сумму денег.

Ее главным свидетелем, на самом деле ее единственным медицинским свидетелем, был ее работодатель, известный терапевт. Он дал показания о страданиях истицы, описал перелом ее лодыжки, объяснил, что сам вправил сломанные кости и ухаживал за пациенткой, но подтвердил, что все его усилия не помогли и ему не удалось вправить кости так, чтобы они идеально срослись, и что его экономка, очень уважаемая и почтенная дама, на всю жизнь останется хромой. Он держался на трибуне свидетеля с достоинством и говорил открыто, и, судя по всему, произвел впечатление на присяжных. Большой вердикт в размере 15 000 долларов был гарантирован, если бы не удалось разрушить власть этого свидетеля над присяжными во время перекрестного допроса. Адвокат не знал ни одной причины, из-за которой лодыжка не должна была бы быстро срастись, как это обычно бывает при переломах такого типа, но весь вопрос был в том, как сделать так, чтобы присяжные это поняли? Дополнительное затруднение составляло то, что допрашивающий и свидетель были давно и близко знакомы.

Перекрестный допрос начался с показа того, что свидетель, хотя и закончил Гарвард, не сразу пошел учиться на врача, скорее наоборот: он начал заниматься бизнесом на Уолл-стрит, потом был менеджером нескольких торговых фирм и начал учиться на врача, когда ему было уже сорок лет. После этого допрос продолжался в самой любезной форме, каждый вопрос задавался почти извиняющимся тоном.

Адвокат: Нам всем известно, доктор, что у вас большая и прибыльная практика врача-терапевта, но разве не факт, что в этом великом городе, где такие несчастные случаи довольно часты, больных с такими травмами обычно везут в больницу, где за ними следят опытные хирурги?

Доктор: Да, сэр, это так.

Адвокат: Вы не делаете вид, что вы опытный хирург?

Доктор: О нет, сэр. У меня такой же опыт, как и у любого врача-терапевта.

Адвокат: Как бы хирург назвал этот конкретный перелом, полученный этой дамой?

Доктор: Этот тип перелома называется «переломовывих Потта на лодыжке».

Адвокат: Это хорошо узнаваемый тип перелома, не так ли?

Доктор: О да.

Адвокат (рискуя): Вы не могли бы рассказать присяжным, когда, до этого случая, в вашей практике последний раз был случай такого перелома?

Доктор (увиливая от ответа): Я не считаю возможным раскрывать имена моих пациентов.

Адвокат (воодушевившись): Я не прошу вас называть имена или секреты ваших пациентов, совсем нет. Я просто прошу вас, доктор, назвать дату, но помните, что вы принесли клятву.

Доктор: Я никак не могу вам назвать дату, сэр.

Адвокат (все еще воодушевленно): Это было в прошлом году?

Доктор (колеблясь): Я бы не хотел говорить, сэр.

Адвокат (еще более воодушевившись): Извините, что давлю на вас, сэр, но я обязан потребовать от вас ответа на вопрос: приходилось ли Вам лечить похожий «переломовывих Потта на лодыжке» в прошлом году?

Доктор: Ну, нет, я не помню, чтобы приходилось. Адвокат: А два года назад?

Доктор: Не могу сказать.

Адвокат (нажимая): А в течение пяти лет до случая истицы? Доктор: Я не могу точно сказать.

Адвокат (понимая, что нажимать дальше опасно, но задавая вопрос как крайнюю меру): Вы можете поклясться, что в вашей практике когда-либо был случай переломовывиха Потта до этого инцидента? Я вам должен признаться, что если вы скажете, что был, я спрошу у вас дату, время, место и детали того случая.

Доктор (очень смутившись): Ваш вопрос меня смутил. Мне нужно время порыться в памяти.

Адвокат: Я просто спрашиваю вас – по вашей джентльменской памяти и под присягой.

Доктор: Если так, я скажу, что не помню ни одного похожего случая до этого, за исключением студенческой практики в больницах.

Адвокат: Но разве для того, чтобы вылечить такой серьезный перелом голеностопного сустава, не нужен большой опыт и длительная практика?

Доктор: О, да.

Адвокат: Доктор, честно говоря, не можете ли вы признать, что переломовывихи Потта лечатся каждый день в наших больницах опытными людьми, в результате чего после нескольких месяцев функции лодыжки полностью восстанавливаются?

Доктор: Это может быть и так, но многое зависит от возраста пациента, и опять же в некоторых случаях ничто не может заставить кости срастись.

Адвокат (наклоняясь и доставая из-под стола две нижние кости ноги, скрепленные вместе, и подходя к свидетелю): Доктор, возьмите, пожалуйста, вот это и скажите присяжным при жизни эти кости принадлежали ноге мужчины или женщины?

Доктор: Сложно сказать, сэр.

Адвокат: Что, вы не можете отличить скелет женской ноги от скелета мужской, доктор?

Доктор: О да, я бы сказал, что это женская нога.

Адвокат (улыбаясь и с довольным видом): Так что вы считаете, что это женская нога? (Это действительно была женская нога).

Доктор (присмотревшись к лицу адвоката и думая, что он ошибся): О, извините, конечно же, это нога мужчины. Я невнимательно осмотрел ее.

К этому времени все присяжные выпрямились на своих местах и были явно развеселены растущим смущением доктора.

Адвокат (все еще улыбаясь): Вы не могли бы сказать присяжным, это правая или левая нога?

Доктор (тихо и нерешительно) (неопытным врачам очень сложно отличить правую от левой): Это правая нога.

Адвокат (в изумлении): Что вы сказали, доктор?

Доктор (в растерянности): Извините, это левая нога.

Адвокат: Доктор, разве вы не были правы в первый раз? Разве это не правая нога?

Доктор: Нет, я не думаю. Нет, это левая нога.

Адвокат (опять наклоняясь и доставая из-под стола кости ступни и передавая их доктору): Пожалуйста, вправьте кости ступни в кости ноги, которые уже у вас в руках, и скажите мне, это правая или левая нога?

Доктор (уверенно): Да, это левая нога, как я уже сказал.

Адвокат (бурно): Но, доктор, вы разве не видите, что вправили ступню в колено? Разве в жизни кости растут так?

Доктор, сквозь бурный смех присяжных, к которым присоединился весь зал суда, быстро переправил кости и сидел, покраснев до корней волос. Адвокат подождал, пока смех стих, и тихо сказал: «Я думаю, что не буду вас больше утруждать, доктор».

Этот случай нисколько не преувеличен, наоборот, трудно описать на бумаге то впечатление, которое произвел этот инцидент. Адвокаты обеих сторон произнесли свое заключительное слово, и защита ни разу не упомянула описанный здесь случай. Присяжные приняли это во внимание и вернулись с вердиктом: присудить истице 240 долларов. На следующий день ученый врач написал благодарственное письмо на четырех страницах, сказав, что ценит тот факт, что его «волнение перед аудиторией» не было упомянуто перед присяжными в заключительном слове.

В отличие от длительных, хотя, несомненно, научно обоснованных перекрестных допросов экспертов по почеркам, с которыми члены нашей профессии хорошо ознакомились во многих недавних известных процессах этого города, следующий случай не может не считаться убедительной иллюстрацией советов по перекрестному допросу экспертов, приводимых здесь. Этот случай казался бы неправдоподобным художественной литературе, но тем не менее это чистая правда.

В судебном процессе против Эллисона за нападение с намерением совершить преступление против Вилльяма Генрика, который внезапно прекратил ухаживания мистера Эллисона за своей дочерью, миссис Лилой Ноэм, и отказал ему от дома, возник вопрос об аутентичности некоторых писем, якобы написанных миссис Ноэм мистеру Эллисону. Сама дама энергично отрицала, что предполагаемые компрометирующие письма были написаны ею.

Адвокат Эллисона, покойный Чарльз Брукс, эсквайр, основал весь свой перекрестный допрос миссис Ноэм на этих письмах и сделал последнюю попытку добавить их к доказательствам по делу, вызвав профессора Эймса, известного эксперта по почеркам. Тот заявил, что тщательно изучил данное письмо вместе с признанным действительным образцом почерка дамы и считает, что эти документы были написаны одной и той же рукой. После этого мистер Брукс предложил добавить письма к доказательствам и уже собирался прочесть их присяжным, когда помощник окружного прокурора попросил разрешения задать несколько вопросов.

Окружной прокурор: Мистер Эймс, насколько я понял, вам дали только один образец настоящего почерка дамы, и вы вынесли свое заключение на основе этого одного образца, не так ли?

Свидетель: Да, сэр, мне было выдано только одно письмо, но оно было довольно длинным и дало мне хорошую возможность для сравнения.

Окружной прокурор: Вашей работе не помогло бы, если бы вам предоставили несколько ее писем для сравнения?

Свидетель: О да, чем больше было бы у меня образцов настоящего почерка, тем ценнее было бы мое заключение.

Окружной прокурор (доставая из кипы бумаг письмо, сложив его так, чтобы не была видна подпись, и передавая его свидетелю): Вы могли бы взять вот это письмо, сравнить его с остальными и сказать нам, один и тот же это почерк или нет?

Свидетель (несколько минут внимательно рассматривая бумагу): Да, сэр, я бы сказал, что это тот же почерк.

Окружной прокурор: Разве не факт, сэр, что один и тот же человек может писать разным почерком в разных случаях и разными ручками?

Свидетель: О да, сэр, они могут немного различаться.

Окружной прокурор (доставая второе письмо из своих бумаг, снова сложив его так, чтобы не была видна подпись, и передавая его свидетелю): Будьте добры, возьмите и это письмо и сравните его с теми, которые уже у вас.

Свидетель (рассматривая письмо): Да, сэр, это вариант того же почерка.

Окружной прокурор: Вы готовы дать заключение, что эти бумаги писал один и тот же человек?

Свидетель: Конечно, сэр.

Окружной прокурор (доставая третье письмо из своих бумаг, снова сложив его так, чтобы не была видна подпись, и передавая его свидетелю): Будьте так добры, возьмите еще один образец – я не хочу вас утомлять – и скажите, это тоже почерк этой дамы?

Свидетель (аккуратно рассматривая письмо, подходя к окну, чтобы было лучше видно): Да, сэр. Вы понимаете, что я не клянусь, что это факт, это просто мое мнение.

Окружной прокурор (добродушно): Конечно, я понимаю. Но это ваше честное мнение, как эксперта, что эти три письма написаны одним и тем же почерком?

Свидетель: Я говорю да, сэр, это мое честное мнение.

Окружной прокурор: А теперь, сэр, вы не могли бы отвернуть ту часть письма, где я скрыл подпись, на первом письме, которое я вам передал, и вслух прочесть для присяжных, кем подписано письмо?

Свидетель (разворачивая письмо и читая, ликуя): Лила Ноэм.

Окружной прокурор: Пожалуйста, разверните второе письмо и прочтите, кем оно подписано.

Свидетель (читая): Вилльям Генрик.

Окружной прокурор: А теперь третье, пожалуйста.

Свидетель (колеблясь и смущенно читая): Франк Эллисон!¹²

Предполагаемые компрометирующие письма присяжным прочтены так и не были.

Я думаю, что будет интересно, для контраста, привести пример перекрестного допроса эксперта по почерку, который более повлиял на признание заключенного виновным, чем какое-либо другое доказательство, предъявленное за все время судебного процесса.

Допрос, о котором идет речь, произошел во время знаменитого процесса против Мунро Эдвардса, которого обвиняли в том, что он подделал два векселя компании Месье Братьев Браун и Компани которые предложили вознаграждение в размере 20 000 долларов за его арест.

Мунро нанял мистера Роберта Эммета в качестве защитника, а также нанял для совместной работы с Эмметом мистера Вилльяма М. Эвартса и нескольких известных адвокатов из других штатов. В то время окружным прокурором был мистер Джеймс Р. Уайтинг, с которым работали, на стороне государства, четверо выдающихся адвокатов, включая мистера Огдена Гоффмана.

В качестве свидетеля – эксперта по почеркам был вызван Рекордер Во из Филадельфии. В своем прямом допросе он очень четко сказал, что подделку, за которую Мунро предстал перед судом, сделал именно обвиняемый. После этого он был передан в руки мистера Эм-мета для перекрестного допроса.

1.Clark Gilbert J., Esq. Life Sketches of Eminent Lawyers.

2.Neilson. Memories of Rufus Choate.

3.Neilson. Memories of Rufus Choate.

4.O’Brien Barry. Life of Lord Russell.

5.Parker. Reminiscences of Rufus Choate.

6.Curiousities of Law and Lawyers.

7.Средняя зарплата в 1900 году равнялась 9,70 долларам в неделю.

8.Сержант – барристер высшего ранга.

9.Около 6 метров.

10.Около 1 км.

11.Harris. Hints on Advocacy.

12.На самом деле, почерки отца и дочери были очень похожи и удивительно похожи на почерк мистера Эллисона. Именно этот факт и привел к тому, что три письма были использованы в перекрестном допросе.

Pulsuz fraqment bitdi.