Kitabı oxu: «Утешение временем. Как сберечь тепло воспоминаний и снова открыть свое сердце», səhifə 10

С детства нам знакома эта жажда удержания: игрушка лежит в углу и никому не интересна, пока ее не захочет другой ребенок, и тогда ты в гневе вырываешь ее у него и кричишь: «Она моя!» А если, как сейчас, другой ребенок – это смерть, которая хочет забрать мою игрушку, я хватаю ее, держу крепко и рычу:

– Я хочу оставить его себе! Но вправе ли я это хотеть против его воли? Может ли он вообще хотеть в этом состоянии? Это ли свободная воля?

На двадцать второй день – подозрение на инфаркт миокарда. Он переживает и эту атаку. И много дней спустя начинает время от времени приходить в себя. Счастье первого рукопожатия. Он услышал меня, понял. Еще через много дней у нас состоится интенсивный «разговор». Он полностью присутствует.

– Ты знаешь, кто я? – спрашивает дочь.

Сильное пожатие.

– Ты хочешь знать, что с тобой случилось?

Пожатие.

Мы начинаем немного рассказывать.

– Ты хочешь знать больше?

Пожатие.

– Ты хочешь знать что-то о реабилитации?

Пожатие.

– Ты поедешь с нами?

Пожатие.

– Тебе страшно?

Нет реакции.

– Ты беспокоишься?

Пожатие.

Я ликую. Если человек с больной головой различает страх и беспокойство, значит, мозг работает. Или он не понял слово «страх»?

В какой-то момент он пытается говорить, и получается неразборчивое бурление. Лежит, хочет мне что-то сказать – и не может. И еще связан по рукам и ногам. Он негодует. Закатывает глаза. Давление подскакивает выше двухсот семидесяти. Я паникую и хочу лишь уйти, сбежать. Снова и снова он выпучивает глаза, как будто видит над собой в воздухе привидение.

– Его сознание все еще спутано? – спрашиваю я.

Врач пожимает плечами.

– Я представляю, как будто в его голове отходит контакт, – говорит сестра. – Иногда все работает прекрасно, а потом какой-то проводок отсоединяется.

Иногда я слишком опустошена, слишком обессилена и оглушена для возмущенного отчаяния. Только в этом состоянии я осмеливаюсь пойти домой и там упасть на кровать и надеяться уснуть. Врачи становятся все немногословнее.

– А потом, – говорит мне подруга по телефону, – они начинают избегать встречи с тобой.

На сорок седьмой день его – слишком рано – переводят в реабилитационную клинику. Где врач встречает нас со словами, что, конечно же, может произойти все что угодно – новое кровоизлияние, инфаркт, остановка сердца, мгновенная смерть.

– Тогда уже ничего не поделаешь, – говорит она, довольная собой. – Конечно, здесь риск больше, потому что у них нет реанимационного отделения, даже если вы частный пациент, – добавляет она со вздохом, – и даже если вас посещает главврач.

Главврач действительно приходит и говорит, что на самом деле все хорошо. Он гладит пациента по руке, а я спрашиваю себя, во сколько обойдутся нам эти две минуты.

Я каждый день провожу с ним шесть, иногда восемь часов. Вечером забираю домой стирать грязные футболки и обделанные тренировочные штаны. Когда я прихожу к нему утром, он часто лежит в грязной, облеванной футболке и в собственных фекалиях. Я должна присутствовать, подгонять, хлопотать, умасливать главврача, хвалить медсестер и тайно следить за ними. Однажды они забыли подвесить ему воду. Наступило обезвоживание. Скорая помощь, в панике запыхавшийся врач. А так как машины не оказалось, его привязывают к каталке, один санитар толкает ее, второй держит в руке капельницу, и так они рысью в ярком солнечном свете направляются в соседнюю клинику. «Кома!» – слышу я их крики. Почти сюрреалистическая сцена.

Однажды его лихорадит. Стоит жаркий день. Он беспокоен, далек от меня и от реальности: своей кровати, палаты в реабилитационной клинике. Я измеряю сатурацию, снова и снова надеваю зажим ему на палец. Между девяносто пятью и ста процентами – норма, ниже восьмидесяти – плохо. Это может привести к поражению мозга или сердца. Сатурация колеблется между восьмьюдесятью тремя и восьмьюдесятью семью процентами.

– Дыши, – говорю я, – дыши спокойно и глубоко.

Я делаю вдох и выдох и снова вдох, протираю ему лоб и щеки, мажу лицо, руки кремом, протираю рот ватными палочками, смоченными чаем. Он дергается и рвет пододеяльник. Именно так делал мой отец в те недели, когда умирал. Дрожащие пальцы, которые тянутся в пустоту, к потолку, дергаются и мельтешат, поднимаются к горлу и снова спускаются по груди; панические пальцы, которые отчаянно ищут путь, выход из опасной ситуации. Неужели никто не видит, какая им грозит опасность? Пальцы несутся по степи-покрывалу, словно загнанные волками, летают по воздуху и не могут найти ни опоры, ни покоя.

Его лицо искажено, я вижу изуродованные страданием черты. Слегка провожу пальцами по его лбу, щекам, подбородку, как будто могу разгладить его, освободить, утешить.

– Дыши, – говорю я, – дыши глубоко.

И плачу. Он кашляет и краснеет от напряжения. Выдержит ли его мозг после кровоизлияния? Может ли трахеостома отделиться? Он просит подушку под голову и снова убирает ее, хочет ее вернуть и пытается нащупать. Бьет меня, когда я пытаюсь помочь. Хватает трубку, хочет высвободиться. Я хватаю его за руку. И он ненадолго приходит в себя. Смотрит на меня ясными глазами. Без злобы. Только с удивлением.

Приходит массажист, легко массирует ему стопы и при этом наблюдает за выражением лица. Сестра меняет грязную крышку канюли, измеряет учащенный пульс, у него очень красные щеки, видимо, температура повышается. Она вставляет ему градусник в пах, нужно несколько минут полежать спокойно, только и всего, но он этого не делает, не может сделать в своем смятении. Тем временем градусник показывает тридцать девять.

Я сажусь с ним рядом, беру его за руку, которую он тут же отдергивает, смотрю в окно и начинаю рассказывать, что я там вижу. Как небо покрывается облаками, поднимается ветер, который задувает и в палату, и на него, на его лицо. Он охлаждает тебя, ласкает – легкий, нежный вечерний ветер, несущий с собой дождь. Посмотри на улицу, на деревья и на небо со всеми его оттенками, от серого до синего оттенка уходящего дня. Вот первые капли, прекрасный, охлаждающий летний дождь, такой приятный, тебе становится лучше. Дыши, дыши глубоко, вдыхай в себя ветер и прохладу. Дождь учит нас терпению, слышишь, как уютно и мягко он идет. Дыши, дыши глубоко. Смотри, как верхушки деревьев танцуют на ветру, легкий танец веток и листьев, березовый танец.

Я хватаюсь за собственные слова, чтобы не потеряться в его жаре, в его отсутствии, в его страданиях. Я продолжаю говорить.