Kitabı oxu: «Никколо Макиавелли. Стяжать власть, не стяжать славу»

Name: Никколо Макиавелли. Стяжать власть, не стяжать славу
Author: Габриэль Педулла
ISBN: 978-5-389-26772-5

Габриэль Педулла

Şrift:

Посвящается Николе ди Козмо и Франческе Тривельято, с любовью и благодарностью

Gabriele Pedullà

“On Niccolò Machiavelli. The Bonds of Politics”

This Russian language edition is a complete translation of the U.S. edition, specially authorized by the original publisher, Columbia University Press.

Книга выходит на русском языке в двух сериях под названиями «Никколо Макиавелли. Стяжать власть, не стяжать славу» (серия «Персона») и «Стяжать власть, не стяжать славу. Никколо Макиавелли» (серия «Исторический интерес»).

КоЛибри^®

* * *

Среди множества книг о Макиавелли, которые можно было прочитать за последние десятилетия, эта сильно выделяется. Красноречиво написанная, с острыми аргументами и взглядом на прошлое и настоящее, книга Педуллы успешно раскрывает как многочисленные достоинства, так и многочисленные недостатки, привлекательность и опасность теоретической работы, завещанной нам итальянским мыслителем и государственным деятелем. Всем, кто интересуется энергетикой политики, обязательно стоит прочитать эту замечательную книгу.
Аксель Хоннет, профессор философии Франкфуртского и Колумбийского университетов

Книга Педуллы о Никколо Макиавелли станет самым важным вводным исследованием о Макиавелли на любом языке. Эта работа, содержащая биографические подробности и исторический контекст, а также краткий и проницательный анализ основных трудов Макиавелли, отличается большой глубиной, пониманием и оригинальностью.
Джон П. Маккормик, профессор политологии Чикагского университета

Чрезвычайно богатый анализ достижений Макиавелли, объединяющий его политические и литературные труды с жизнью и взглядами на религию. Более того, в книге рассказывается о спорном наследии Макиавелли с момента смерти до нынешней актуальности, что делает ее непревзойденной по своему охвату и привлекательности для разносторонней читательской аудитории.
Элисон Браун, почетный профессор исторического факультета Лондонского университета Ройял Холлоуэй

Предисловие
Мыслитель с тысячью лиц

Ежедневно я прихожу к выводу, что вы превосходите даже тех пророков, что рождались у евреев и иных народов.¹
Из письма Филиппо Казавеккиа к Никколо Макиавелли, 17 июня 1509 года

Можно с уверенностью сказать, что среди политических мыслителей Запада нет никого, чья история преподносилась бы столь же противоречиво, как история Никколо Макиавелли. Ученые и сегодня ведут непрестанные споры, все пытаясь понять: кем же он был? Водил ли он дружбу с тиранами, как уверяет многовековая «черная легенда»? Примкнул ли он в какой-то момент к правящей династии Медичи – или остался навеки верен республиканским институтам родной Флоренции? Имеем ли мы право назвать его провозвестником политического реализма, желавшим изобразить людей не в лучшем, а в истинном свете? И можем ли мы согласиться с тем, что именно он, как стали говорить после Великой французской революции, первым отделил политику от этики и религии? Предвосхитил ли он другую мысль тех переломных лет – о том, что современное государство рождается и расцветает в борьбе с феодальной властью? Вдохновлялись ли его трудами творцы силовой политики и тоталитарных режимов XX века? Был ли он «Галилеем политического мира», заложившим теоретические основы политической науки и в конечном счете политических «технологий»? Или его лучше представлять как великого творца политических мифов, наделенного способностью выражать свои идеи в ярких образах? Вспомним и кентавра Хирона, учителя величайших героев Эллады; и фортуну, которую «колотят», желая с ней «сладить», ревностные и пылкие политики; и берега доблести, призванные сдержать бурную реку судьбы… Стремился ли он к благополучию всего общества – или же выступал на стороне простых людей, оберегая их от флорентийских олигархов? Возможно ли провозгласить его пророком национального единства Италии? Или его стоило бы восславить как наиболее оригинального из всех современных теоретиков, изучавших смешанное правление, поскольку над строками его произведений размышляли, создавая Конституцию, отцы-основатели США? Что будет лучше для нас: пытаться понять, сомневался ли он в самих основах христианской веры, или по достоинству оценить его мысли о важности гражданской религии, в которой страх божественного наказания поддерживает уважение к клятве? А как быть с крылатой фразой «цель оправдывает средства»? Многие приписывают эту максиму именно великому итальянцу, хотя на самом деле это знаменитый лозунг иезуитов – «Когда благая цель, то хороши и средства», и ни в одном труде Макиавелли такой сентенции мы не найдем.

В дальнейшем мы постараемся ответить на эти вопросы, а пока что, в качестве преамбулы, сделаем лишь несколько предварительных замечаний. Во многих отношениях Макиавелли заслуживает признания как предвестник, новатор и даже борец с предрассудками – но в его истории это лишь малая часть. В годы, когда новая гуманистическая культура, основанная на подражании Античности, позволила Италии воссиять на фоне других европейских стран, Макиавелли, получивший превосходное образование, мог свободно знакомиться с неисчислимым множеством древнеримских и древнегреческих текстов, переведенных на латынь. И пусть даже со временем ему предстояло выступить против политической теории гуманистов и стать ее критиком, он никогда не переставал искать вдохновения в трудах древних мудрецов – в отличие, скажем, от Томаса Гоббса, которого также считают отцом современной политической философии. В этом Макиавелли напоминает двуликого Януса, древнеримского бога начинаний и завершений, одно лицо которого обращено в прошлое, а другое – в будущее.

Впрочем, если мы хотим лучше осознать, какое место занимает Макиавелли в западной политической мысли, не менее полезным представляется и другое противопоставление – между сторонниками господствующих воззрений и мыслителями, желающими выйти за общепринятые рамки. Как это ни странно, произведения Макиавелли, «укорененные» в самом сердце канона, при этом (и иногда в то же самое время!) понимались совершенно неправильно или прочитывались лишь фрагментарно. Если сравнить идеологию с непробиваемым и невидимым оконным стеклом, то будет справедливо сказать, что Макиавелли принадлежал к немногим обладателям редкого дара, позволявшего находить в этом стекле уязвимые места и разбивать его на мелкие осколки. Кроме того, он был способен идти против течения, что еще более важно и заслуживает особого внимания при знакомстве с его литературным наследием. Вот как выразил это Франческо Гвиччардини, друг Никколо, в письме к нему от 18 мая 1521 года: «Вы всегда были человеком, придерживающимся по преимуществу экстравагантных мнений, несходных с общими, и изобретателем нового и необычного»².

Склонность к инакомыслию и мятежный характер не позволяли Макиавелли легко сходиться с людьми, и иногда ему приходилось дорогой ценой платить за свою откровенность. Однако именно потому, что самые смелые его идеи воспринимались столь неоднозначно, они актуальны и по сей день – конечно, при условии, что мы освободим их от упрощенческих формулировок, в свете которых на протяжении последних двух столетий воспринимались его «Государь» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия». Понять такого автора, как Макиавелли, чьи сочинения неизменно производили фурор среди современников, можно только в том случае, если знать исторический контекст, в котором его творения обретали форму и становились сенсацией.

Поэтому в попытках рассуждать о его намерениях, целях и замыслах мы уделим особое внимание двум моментам. Во-первых, мы подробно рассмотрим те традиционные и нетрадиционные формы, с помощью которых он выражал свои идеи. Ключевая мысль, которую нам предстоит раскрыть в процессе, заключается в том, что жанры, присущие эпохе Возрождения, следует представлять не как набор императивов, навязанных авторам, а как увеличительные стекла, позволявшие им смотреть на мир и тем самым выстраивать свое мировоззрение. Особенно это касается Макиавелли. Он не только вдохнул новую жизнь в древние, освященные веками формы литературных произведений, добавив в них элементы других жанров («О военном искусстве», «Мандрагора», «История Флоренции»), но и со спокойным сердцем подорвал в своем «Государе» основы многих неписаных правил, по которым создавались книги наставлений для правителей, а в «Рассуждениях»ex novo, с чистого листа, создал философский жанр, которому было суждено за три столетия «завоевать» Европу и положить начало современным эссе. Формальные приемы, выбранные мыслителем для изложения своих идей, неизменно важны, но они еще более примечательны, когда речь идет о Макиавелли, великом драматурге и одном из величайших итальянских литераторов.

Во-вторых, мы попытаемся выявить те незримые нити, которые связывают все произведения Макиавелли воедино. За долгое время сложилась традиция, в соответствии с которой «Государя» и «Рассуждения» было принято рассматривать как противоположности. Первый трактат, по мнению комментаторов, был проникнут одобрительным отношением к «сильной руке» властелина, а вторая книга носила прореспубликанский характер, поэтому их считали несовместимыми. Однако прежде всего стоит отметить, что усилия, вложенные в эти труды самим Макиавелли, значительно различаются. Если «Государь» – это блестящий образец литературного мастерства, созданный в определенных обстоятельствах и с определенной целью, то «Рассуждения» – это плод долгих размышлений, а также всесторонняя переоценка природы свободных форм правления, призванная объяснить, как устроены эти формы и как они могут продлить свое существование. В дальнейшем мы еще не раз подчеркнем абсолютную цельность убеждений Макиавелли – и его неослабевающий интерес к социальным и политическим связям; и его стойкую и даже неистовую решимость противостоять олигархам; и его благосклонное отношение к государственным деятелям, взошедшим на вершину власти самостоятельно, без опоры на семейные привилегии. Мы будем говорить и о том, что он в полной мере осознавал экономические аспекты властных отношений (это было необычно для его времени) и постоянно уделял внимание вопросам, связанным с войной. А кроме того, мы покажем, сколь явное предпочтение при наставлении будущих властелинов Макиавелли отдавал примерам, почерпнутым не из философии, а из истории, – и это далеко не все моменты, которые будут рассмотрены в книге. Сегодня Макиавелли прославляют как истинного реалиста, а некоторые даже считают, что именно он создал такое явление, как политический реализм. Несомненно, с такими воззрениями он был просто обязан прекрасно ориентироваться в самой разной обстановке и уметь к ней приспосабливаться. Однако если внимательно прочесть его труды и оценить их в историческом контексте, мы увидим, насколько необычайно он последователен в своих идеях – от самых истоков его творчества, проникнутого духом гуманизма, до последних лет жизни, когда он, пройдя через тернии к звездам, наконец-то ненадолго обрел давно заслуженную славу.

И наконец, завершая предисловие, я хотел бы поблагодарить Гарета Уильямса и Элизабет Ладенсон – за предложение написать эту книгу и неизменную поддержку в ходе редактуры. Кроме того, я признателен редакционной коллегииCore Knowledgeи анонимным рецензентам, значительно улучшившим мой текст. Мне очень помогли трое друзей-знатоков, щедро делившихся своим мнением о рукописи: это Джулио Аццолини, Жереми Бартас и Ив Винтер. Ценные библиографические сведения предоставили Пьеро Инноченти и Мариэлиса Росси. Первые наброски по большей части появились весной 2022 года в Институте перспективных исследований в Принстоне (где гостеприимные духи Феликса Гилберта и Альберта Хиршмана часто составляли мне компанию по ночам). Изначальную версию трех первых глав я представил на «Семинаре по раннему Новому времени» (Early Modern Seminar), который вела Франческа Тривельято, – я помню ее ценные комментарии и пылкое обсуждение, в которое вовлеклись и другие участники, особенно Джереми Фоа, Эмили Каденс, Диана Ким, Питер Лейк и Робин Мараско. В марте 2022 года черновик третьей главы послужил основой для лекции в Гарварде, куда меня пригласил Франческо Эрспамер. Последние исправления я вносил в Калифорнийском университете в Беркли, где по приглашению Мии Фуллер заведовал кафедрой итальянской культуры в ходе весеннего семестра 2023 года; на этой стадии ряд страниц прошел «боевое крещение» на семинаре «Итальянская современность» (Italian Modernities Seminar), где я оказался благодаря Лауре Уитман. Патриция Габорик и Бретт Сэвидж любезно проверили мой английский и довели его до совершенства, причем у Патриции на это ушло несколько попыток. Всем им я выражаю мою глубочайшую благодарность.

Глава 1
От гуманизма к политике

Притом беды, постигшие Италию, вызвали тем большее уныние и страх у ее жителей, что общее ее положение было тогда вполне благоприятным и завидным³.
Франческо Гвиччардини.История Италии

Потерянный рай

Никколо Макиавелли – представитель одного из тех поколений, которым выпадает жить во времена, когда настоящее жестоко и немилосердно, а в недавнем прошлом всем видится золотой век. Для самого Макиавелли эта черта, разделившая время на «до» и «после», была проведена в 1494 году. Ему тогда исполнилось двадцать пять лет, а Карл VIII, король Франции, перешел Альпы с огромной армией, решив предъявить права на свое наследие – Неаполитанское королевство. Вторжение монарха на Апеннинский полуостров не только изменило местный баланс сил на несколько веков, но и стало настоящей катастрофой в сознании итальянцев. Поэтому суть произведений Макиавелли раскроется перед нами только в том случае, если мы будем помнить, что они созданы на фоне глубочайшего потрясения культурных, политических и экзистенциальных основ бытия.

Ко времени, когда произошли эти события, Италия благоденствовала уже сорок лет. Мир воцарился еще в те далекие дни, когда под натиском османов пал Константинополь (1453). Европу тогда охватил страх, и уже в следующем году сильнейшие итальянские державы заключили в Лоди договор, к которому впоследствии присоединились швейцарцы. С тех пор конфликты с вовлечением государств происходили на полуострове лишь изредка, и почти всегда их воспламенял воинственный папа Сикст IV (1471–1484). Так что мирные соглашения оказались необычайно эффективны, если закрыть глаза на то, что они не отразились на внутренних делах Неаполитанского королевства, где даже в период их действия случилась гражданская война. Подобная безмятежность покажется поистине райской, если мы вспомним, что происходило в те годы в других частях Европы. Франция одолела Англию в Столетней войне (1453), но насладиться плодами победы не успела: страну тут же охватили внутренние распри, и правящий дом вступил в борьбу с влиятельными феодалами. В Англии на протяжении тридцати лет (1455–1485) грызлись между собой Ланкастеры и Йорки. Испания все еще была разделена на четыре отдельных королевства, и пусть даже брак Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской положил начало объединению большей части Пиренейского полуострова, стране еще предстояла изнурительная и кровавая гражданская война (1475–1479), а вскоре после ее завершения королевская чета повела военную кампанию против Гранады, последнего оплота мусульман в Европе; эта кампания длилась десять лет (1482–1492) и завершилась победой испанцев.

В Италии формально сохранялся средневековый строй. Центр и север, включая Тоскану, под названием Итальянского королевства входили в состав Священной Римской империи. В остальных областях Центральной Италии властвовала церковь, и Неаполитанское королевство, в полном соответствии с системой феодальных отношений, считалось обычным вассалом папы римского, точно так же как Сардинское королевство – вассалом императора. Единственным городом-государством, официально независимым от двух обладателей верховной власти – церкви и империи, была Венеция, которая в IX веке получила полную юрисдикцию над Венецианской лагуной по соглашению между императорами Священной Римской империи и Византии.

Впрочем, если оставить формальности в стороне, то в действительности все обстояло совсем иначе, и территория под Альпийской дугой была крайне раздроблена. Помимо пяти крупных держав – Венецианской республики, Миланского герцогства, Флорентийской республики, Папской области и Неаполитанского королевства – Лодийский мир зафиксировал еще сто пятнадцать мелких политических единиц. В этом полицентричном устройстве больше всего посчастливилось Венеции, которая с 1405 года постоянно увеличивала свои владения на материке – Терраферму, или «твердую землю», названную так ради отличия от средиземноморских форпостов, обеспечивавших Светлейшей республике прибыльную торговлю с Востоком. Милан, где правил род Висконти, неоднократно был близок к тому, чтобы объединить центральные и северные области в крупное государство под своим началом, однако все подобные попытки неизменно терпели крах, и с 1450 года, когда герцогом стал Франческо Сфорца, связанный с Висконти узами брака, их больше не предпринимали. Флорентийская республика серьезно уступала в военном отношении и Венеции, и Милану, зато обладала обширной торговой и финансовой сетью, раскинутой по всему континенту, и благодаря своему богатству могла при необходимости нанимать самых прославленных военачальников. Папская область тоже раскинулась широко, но, несмотря на размах, во многих этих землях ее влияние было лишь номинальным, а кроме того, ее силы подрывало непрестанное соперничество семей Орсини и Колонна – римских феодальных родов, забывавших о своей вражде лишь тогда, когда речь заходила об ограничении власти понтифика. И наконец, Неаполитанское королевство после многих перипетий, завершившихся опустошительной гражданской войной (1435–1442), перешло от французской Анжуйской династии к младшей ветви испанской Арагонской короны, после чего в нем произошли два восстания крупной знати (1459–1464; 1485–1486), которые еще сильнее его ослабили. В эту систему по мере сил встраивались второстепенные государства, например мелкие княжества Центральной Италии, правители которых становились во главе наемных отрядов и прекрасно зарабатывали в этой роли, оказывая услуги пяти главным политическим игрокам.

Рис. 1.1. Италия в 1494 году

Устранив внутренние конфликты, Лодийский мир защитил Италию и укрепил ее перед лицом внешних угроз. Но даже несмотря на то, что итальянцы теперь воевали реже, соперничество местных «центров силы» не прекратилось, и второй половине XV века предстояло оказаться эпохой драматичных заговоров. Сценой, на которой они разворачивались, в разные годы становились Рим (1453, 1467), Неаполь (1459, 1485), Милан (1476) и Флоренция (1478); казалось, что к этой болезни невосприимчива лишь венецианская аристократия. Одним словом, там, где прежде вели открытый бой, теперь сплетались козни – о, как легко вообразить коварную Италию эпохи Возрождения! Впрочем, нам лучше отказаться от бездумного следования шаблонам, поскольку в подобном исходе скорее стоит увидеть побочный эффект успешного сдерживания вооруженных конфликтов – и, следовательно, триумф дипломатии. Поэтому неудивительно, что некоторые флорентийские авторы (Бернардо Ручеллаи, Франческо Гвиччардини, Никколо Макиавелли), вспоминавшие о долгом периоде мира уже в начале XVI века, когда этот мир стал достоянием истории, создали термин «баланс сил». В последующие годы это выражение звучало все чаще, когда речь заходила о государственном строе всей Европы, а в дальнейшем ему предстояло стать одной из основ современных международных отношений.

Однако даже разобщенность не мешала жителям полуострова мыслить об Италии – и о себе самих, к ней сопричастных – на основе четырех критериев, которыми стали: расположение (земли к югу от Альп), язык («пленительный край, где раздаетсяsì»⁴, как писал Данте), этнос (потомки римлян) и культура (истинные наследники классической традиции). Более того, если в Средние века Италию, местопребывание Святого престола, прежде всего считали средоточием религиозной власти, имперскую Германию – олицетворением власти гражданской, а Францию с ее университетами – центром учености, то с XIV века одной из главных черт, отличавших Италию от всех других европейских стран – даже несмотря на существенные различия между ее областями, – все чаще признавалось возрождение древнегреческой и древнеримской культуры, проходившее при активном содействии гуманистов.

В годы, на которые пришлось детство Макиавелли, чувство «родной земли» сочеталось у жителей Апеннинского полуострова с ощущением превосходства над всеми остальными народами, которое они выражали вполне откровенно. Как впоследствии с сожалением отмечал голландский гуманист Эразм Роттердамский в диалоге «Юлий, не допущенный на небеса», итальянцы, «проникшись литературой язычников, переняли у последних страсть присваивать имя варваров всем, кто рожден за пределами Италии. И если вы услышите эту грубость из уст итальянца, знайте, что он оскорбил вас сильнее, чем если бы вы обозвали его отцеубийцей или святотатцем» (Iulius exclusus e coelis,1514).

Однако такое отношение не было лишь следствием местечкового высокомерия. Первейшее основание для гордости было самым древним и очевидным: в Италии, в Риме, находился Святой престол, а папа римский не только направлял всех христиан в делах духовных, но и обладал непререкаемой властью арбитра в конфликтах между европейскими государствами. Именно папа Александр VI в своей булле (Inter caetera, 1493) провел демаркационную линию, установившую пределы испанских и португальских сфер влияния в мире, в том числе на американском континенте, недавно открытом Христофором Колумбом; Тордесильясский договор, заключенный в 1494 году, подтвердил и уточнил эти границы. Церковь господствовала не только в вечном, но и в бренном мире, и зримым знаком этой власти – причем одним из многих – были налоги, обильной рекой текущие со всей Европы в Рим.

Кроме того, Италия была одной из самых богатых и урбанизированных европейских стран. В городах проживало около четверти всего ее населения, особенно в центральных и северных областях, которые как минимум с XIII века вместе с Фландрией – территорией, на которой в наши дни располагаются Бельгия и Голландия, – определяли экономику континента. На этом повсеместном процветании благотворно сказался и сорокалетний мир, пришедшийся на XV столетие, поэтому в 1494 году французские захватчики, войдя в Италию, вполне могли узреть перед собой обетованную землю – и вожделенный трофей. Карл VIII, завоевав Неаполь, в восторге писал герцогу Бурбонскому: «Вы не поверите, какими прекрасными садами я владею в этом городе. Клянусь честью, здесь не хватает только Адама и Евы, чтобы превратить их в земной рай».

Кроме того, новые пути, по которым Италия пошла еще с конца XIII века, начав свое новое знакомство с античной цивилизацией, позволили стране обрести неоспоримое культурное превосходство. Причину усматривали в том, что гуманисты возродили давно забытые стихотворные формы и литературные жанры и переняли классические образцы в искусстве. Впрочем, это было далеко не все – они также поняли, как получить немалую практическую пользу, обратив себе во благо глубочайшие познания древних греков и римлян в медицине, ботанике, анатомии, географии и астрономии, а если говорить в более широком смысле – то и во всем многообразии теоретических и прикладных наук. Именно это явление, первоначально исключительно итальянское, современники стали называть новым «золотым веком»; в наше время оно не столь высокопарно именуется эпохой Возрождения.

И наконец, пусть даже с 1454 года на полуострове утихли войны и царило спокойствие, итальянцы все равно считали себя обладателями одной из самых мощных военных систем в Европе. Во-первых, полуостров славился своими полководцами-кондотьерами. А во-вторых, после Лодийского мира на континенте осталось лишь три государства, располагавших постоянными и значительными армиями: Франция (9 тысяч солдат), Венецианская республика (8 тысяч) и Миланское герцогство, чуть уступавшее последней; как видим, два из этих трех государств находились в Италии. В этом отношении интересен один любопытный факт, отраженный в депешах миланского посла: в тот роковой момент, когда вторжение Карла VIII стало уже неизбежным, при дворе Неаполитанского королевства беспокоились лишь о том, сможет ли французский государь привлечь на службу итальянских наемников – единственных, кого по-настоящему боялись.

Армиям Карла VIII не потребовалось много времени, чтобы уничтожить тот мнимо стабильный мир, в котором рос и взрослел Макиавелли. Разруха, пришедшая вместе с войной; непосильные налоги, введенные оккупантами; эпидемии, свирепствовавшие в Италии в первые десятилетия XVI века, – все это постепенно подрывало экономическое благосостояние региона. А неспособность противостоять захватчикам продемонстрировала бессилие наемных армий и породила представление об итальянцах как о трусах – французы даже стали поговаривать, что «итальяшки не умеют драться». В свете военных поражений даже бесспорные культурные достижения Италии можно было осудить как знак изнеженности и слабости. Некоторые предполагали, что именно так пала и Греция во II веке до н. э., когда самую развитую цивилизацию Средиземноморья без труда покорили римляне, не знавшие изысканных манер. Всеобщий кризис не затронул лишь понтифика. Его авторитет оставался незыблемым по крайней мере до 1517 года, когда Мартин Лютер, безвестный немецкий монах-августинец, повел свою войну против пороков «нового Вавилона» и тем самым положил начало расколу христианства на два противоборствующих лагеря, что на многие века вперед наложило отпечаток на всю историю Европы. И, видимо, любой, кому довелось – подобно Макиавелли – родиться во второй половине XV столетия, неизбежно пришел бы к мысли о том, что эти нескончаемые бедствия предвещают только одно: конец света.

Революция!

Причина военной экспедиции Карла VIII проистекает из сложной династической головоломки. С XIII века Неаполитанским королевством управляла Анжуйская династия, состоявшая в близком родстве с французским правящим домом. В 1442 году власть перешла к испанской Арагонской короне, но местные аристократы, поддерживавшие Францию, не сдались, и в 1458 году, когда Альфонсо Великодушный завещал Неаполь своему незаконнорожденному сыну Ферранте, часть неаполитанской знати подняла мятеж. После длительной войны восставших разгромили, но у французской пропаганды все же были основания утверждать, что Карл VIII лишь восстанавливал свое законное право на неаполитанский престол. Впрочем, реальная сила монарха заключалась не в его родословной, а в тех богатствах, которые он черпал из своего весьма густонаселенного королевства – если точнее, то из налогов, введенных еще в годы Столетней войны ради изгнания захватчиков-англичан. Война давно закончилась, но налоги никто так и не отменил, так что король Франции стал первым со времен падения Римской империи государем, получавшим подати на постоянной основе – прежде они взымались с подвластных общин лишь от случая к случаю. Столь изобильный источник доходов обеспечивал ему беспрецедентное положение, позволявшее строить масштабные стратегические планы, и Карл VIII обратил взор на Неаполь – свою первую цель (рис. 1.2).

В 1494 году, столкнувшись с угрозой вторжения, пять главных государств Апеннинского полуострова вместо того, чтобы сплотиться, решили действовать по принципу «каждый сам за себя». Флоренция подтвердила союз с Неаполем. Милан открыто встал на сторону Франции. Венеция и понтифик колебались, не отдавая предпочтений никому. Итальянцы так и не смогли выступить единым фронтом, и для Карла VIII, располагавшего небывалой по численности армией (более 20 тысяч человек) и мощной артиллерией, военный поход превратился в легкую прогулку.

Рис. 1.2. Образование французской и испанской монархий (1469–1513)

По мере приближения чужеземных войск Флоренция и папа капитулировали, и в феврале 1495 года, менее чем через шесть месяцев после перехода через Альпы, французский государь с триумфом вошел в Неаполь. Для итальянцев, привыкших к неспешным кампаниям и бесконечным осадам, это стало громом среди ясного неба, и только теперь, встревоженные успехами Карла VIII, они объединились, ведомые стремлением изгнать захватчиков с полуострова. Опасаясь попасть в окружение, король благоразумно решил вернуться на родину, оставив в Неаполе гарнизон. 6 июля 1495 года возле местечка Форново его войска вступили в битву с армией Венецианской лиги. И хотя сражение никому не принесло победы, солдаты Карла VIII все же отступили, а в последующие месяцы Арагонская корона восстановила контроль над всем Неаполитанским королевством, изгнав остатки французской армии.

Эти колебания не сокрушили маленький «итальянский мир» – но все же поход Карла VIII не прошел бесследно. Прежде всего, война ясно показала, что мелкие государства полуострова не в силах соперничать с великими монархиями остальной Европы, сумевшими усилиться и укрепить свое единство. (Эта тема будет непрестанно волновать Макиавелли.) Были и другие последствия. Пиза, важнейший тосканский город, в то время подчинявшийся флорентийцам, решил обратить волнения себе во благо, и пизанцы, вернув свободу и независимость, отстаивали их до 1509 года. Но главное – власть сменилась и в самой Флорентийской республике. Стоило войскам Карла VIII появиться в Тоскане, и из Флоренции тут же изгнали семью Медичи, негласно управлявшую государством на протяжении трех поколений – еще с тех самых пор, как Козимо Медичи, основатель династии, богатый банкир, победил в противостоянии с партией Альбицци и Строцци и создал новую коалицию, куда вошли и семьи с древней родословной, и новые дома, только начинавшие обретать влияние. Все это произошло за шестьдесят лет до нашествия французов. В те дни сперва казалось, что верх одержат соперники Козимо: в 1433 году он был приговорен к изгнанию. Однако через несколько месяцев во Флоренции прошли выборы, на которых жребий оказался особенно благоприятным для сторонников Медичи, после чего группа новых приоров – верховных магистратов, назначавшихся всего на два месяца, – решила переломить ситуацию. Им сопутствовал успех, и в 1434 году город поневоле покинули уже Альбицци, Строцци и их союзники, а Козимо вернулся на родину – и, конечно же, позаботился о том, чтобы в будущем случай не сыграл с ним такую же шутку. Имена флорентийских граждан, претендующих на выборные должности, в те времена отмечались в записках, которые в назначенный час вынимались из особых кожаных сумок, и Козимо неизменно следил за тем, чтобы в этих сумках лежали только записки с именами его сторонников. В начале девятой главы «Государя» Макиавелли упомянет об «удачливой хитрости», благодаря которой Козимо и его наследники властвовали, оставаясь в тени. С того момента Медичи никогда официально не отрекались от республиканского строя и на словах всегда выступали защитниками институтов коммуны, хотя истинная природа их правления была очевидна для всех. И не случайно, когда епископ Орте посетовал, что «прекраснейшая женщина несправедливо лишена мужа», иносказательно выразив мысль о том, что у Флоренции нет властелина, Энеа Сильвио Пикколомини, будущий папа Пий II, ответил: «Мужа ей не хватает, но любовник у нее есть» (см. «Записки о достопамятных деяниях» –Commentarii rerum memorabilium 2.28) – и «любовником» он в данном случае именовал именно Козимо. Из года в год, что было неизбежно, Медичи заявляли о своей власти все откровеннее – особенно с 1478 года, когда их позиции в городе стали еще более прочными после провала заговора Пацци. Два года спустя был учрежден олигархический Совет семидесяти, призванный укрепить традиционный союз с главными семьями: потомки Козимо не собирались сохранять даже видимость республики.

Этот разрыв с прошлым хорошо виден на примере матримониальной политики Медичи. Козимо и его сын Пьеро женились на флорентийках из союзных семей. Однако Лоренцо Великолепный, внук Козимо, выбрал новую стратегию – он хотел породниться с итальянской аристократией, чтобы в будущем в Медичи признали законных правителей. Несомненно, он рисковал разгневать флорентийских сторонников семьи, но и он сам, и его старший сын Пьеро взяли в жены представительниц влиятельной римской семьи Орсини. Искусному и находчивому Лоренцо всегда удавалось успокоить назревающее недовольство, но в 1492 году, в возрасте всего сорока трех лет, он внезапно умер, а Пьеро оказался не столь умелым политиком – его стиль правления более подходил для какого-нибудь баронского клана вроде Орсини, чем для флорентийской семьи, пусть даже очень богатой и знатной, поэтому обстановка стремительно накалилась.

В сложившейся и без того нестабильной ситуации, вызванной вторжением Карла VIII в Италию, нерешительность Пьеро и потеря Пизы ускорили падение режима Медичи. Семью изгнали, ее имущество перешло государству, а институты коммуны были радикально реформированы. Флорентийские аристократы в те годы благоволили к Венеции: она славилась своим мудрым государственным устройством и в ней царил порядок, достойный зависти. В основе политической системы Светлейшей республики лежал сложный конституционный механизм. В ней правил пожизненно избираемый дож, власть его была ограничена, а кроме того, в республике действовали Большой совет, куда входили почти 3 тысячи граждан, и Сенат, состоявший из представителей наиболее влиятельных семей и принимавший все важные решения. Почему бы не подражать этому механизму? Может быть, тогда Флоренцию ждет такой же успех?

Но флорентийцы решили иначе. Отчасти им «помог» Джироламо Савонарола, харизматичный монах-доминиканец, обретший массовую поддержку горожан. Еще задолго до похода Карла VIII он грозил городу страшными бедами, если жители не раскаются в грехах, и когда вторжение произошло, его сочли пророком. По его настоянию граждане согласились передавать все важные решения на рассмотрение Большого совета, состоявшего примерно из 3500 человек. В совет вошли потомки тех, кто занимал какую-нибудь из главных городских должностей в течение трех последних поколений и был старше двадцати девяти лет. Никого из семьи Макиавелли в нем не было, поскольку его отец был зачат вне брака, а флорентийские законы жестко дискриминировали незаконнорожденных детей. Можно даже предположить, что мятежность и склонность к инакомыслию, характерные для Макиавелли, а также его стойкое желание выступать против любой иерархии, закрепленной в правовых различиях и семейных привилегиях, получили импульс к развитию именно в тот момент, когда он со всей очевидностью понял, что и он сам, и его отец уже с рождения были причислены к гражданам второго сорта. Создание Большого совета стало не просто радикальной переменой, но и первым экспериментом подобного рода в средневековой Европе: впервые столь великое множество граждан было вовлечено в управление городомнапрямую. Из примерно 50 тысяч человек (включая женщин и детей) к руководству теперь был причастен каждый третий взрослый мужчина – иными словами, в совете были представлены около тысячи расширенных семей. Доверив принятие всех важных решений не только маленькому Сенату, но и столь значительной доле жителей, новая республиканская Флоренция, возглавленная Савонаролой, существенно отклонилась от своего первоначального эталона – Венеции, в которой вплоть до ее внезапного падения в 1797 году властвовала «закрытая» аристократия, оставаясь самым почтенным в Европе примером подобной формы правления.

Савонарола провозглашал себя миротворцем, но противоречивые проповеди, в которых он призывал к радикальному преображению церковных традиций и нравов духовенства, а также грозил ослушникам новыми карами, лишь внесли в политику Флорентийской республики еще больший раздор. Противостояние Савонаролы с папой Александром VI стало настолько ожесточенным, что понтифик отлучил монаха от церкви и был готов сделать то же самое в отношении Флоренции. Это стало концом доминиканца: его арестовали, судили за ересь и приговорили к сожжению на костре. Позже, вспоминая столь быстрый и внезапный крах, Макиавелли в шестой главе «Государя» напишет, что «все вооруженные пророки побеждали, а безоружные гибли»⁵, поскольку не могли сопротивляться, когда их враги прибегали к насилию.

Савонарола был казнен 23 мая 1498 года. Так завершился первый, революционный этап возрожденной республики. С этого момента Макиавелли уже не будет просто наблюдать за политической борьбой со стороны – падение доминиканца, помимо прочего, отразится на жизни итальянского мыслителя и произведет в ней разительные перемены. Однако прежде чем мы перейдем к разговору о них, необходимо сделать шаг назад, чтобы лучше познакомиться с будущим автором «Государя» и «Рассуждений».

Непрестанное изучение дел минувших

Макиавелли, несмотря на всю свою необычность, – дитя гуманизма. И пусть даже он, причем довольно скоро, отрекся от своего наследия, но в извечном споре с обыденным и банальным он все же неизменно опирался на учения древних мыслителей, взрастившие его дух, – хотя, конечно, эти учения представали в совершенно новых формах. Если выразить эту мысль более лаконично, то Макиавелли и его учителя-гуманисты читали одни и те же тексты, но по-разному, и почти всегда он извлекал из прочитанных произведений другие, а иногда и прямо противоположные, выводы, несмотря на то, что его внимание, по крайней мере отчасти, уделено тем же проблемам. При всей своей неотъемлемой противоречивости подобное противостояние с традициями, в которых он воспитывался, – это одна из черт, наиболее свойственных Макиавелли. И мы, беседуя о его творчестве, никогда не должны об этом забывать.

Как мы уже отмечали, во времена юности Макиавелли гуманизм был одним из главных предметов гордости итальянской элиты, считавшей себя единственной законной наследницей древних римлян во всем, что касалось культуры. Непревзойденную роль в прославлении новых эстетических ценностей в XIV веке сыграл Петрарка – не в последнюю очередь благодаря тому, что неутомимо поддерживал переписку с понтификами, монархами, герцогами, кардиналами и епископами всего континента. Тем не менее истоки этого движения намного древнее и восходят к концу XIII века, когда небольшая группа поэтов-юристов из Падуи взглянула на сочинения латинских авторов под новым углом. На протяжении всего Средневековья литераторы в поисках вдохновения и культурной легитимности изучали крупицы, оставшиеся от римской Античности, не осознавая при этом, насколько они далеки от своих предков – им казалось, что они живут в том же самом мире. Первыми эту историческую дистанцию обозначили во всей ее полноте падуанцы Ловато Ловати (1241–1309) и Альбертино Муссато (1261–1329). С особым вниманием анализируя тексты любимых авторов, они вскоре убедились, что древняя латынь была гораздо богаче и сложнее – в лексике, в метрическом стихосложении, в грамматике. Так первые гуманисты постепенно осознавали собственные недостатки по сравнению с великими поэтами, ораторами и историками Древнего Рима – и стремились восстановить связи с той цивилизацией, которая казалась им более совершенной, а также вернуть изящество слога, утраченное с течением веков.

Болезненное восприятие исторического разрыва с древнеримским прошлым стало неотъемлемой частью гуманизма, однако представители движения полагали, что смогут навести мосты через пропасть, изучив античный стиль и классические языки. Естественно, для достижения вершин и выхода на уровень древних римлян требовались усердие и подражание во всем, даже в мелочах, а также учет грамматических нюансов, которым прежде не уделяли внимания, – но результат обещал оправдать все усилия. И даже несмотря на то, что понять эту заново открытую латынь и в тексте, и на слух без должной подготовки было гораздо труднее, звучала она необычайно авторитетно, поскольку тем, кто ей владел, вдруг начинало казаться, что они могут выражать свои мысли в точности так, как делали это прославленные герои древних времен – скажем, Сципион Африканский или Юлий Цезарь. В публичных выступлениях такая красота речи могла сразу же дать ощутимый перевес.

Это касалось не только литераторов. Прошло совсем немного времени, и появились новые учебные планы, принятые и самовластными правителями, и представителями элиты коммун: под влиянием гуманистов и те и другие желали стать более добродетельными – иными словами, достойными и способными к государственным делам во имя всего общества – и были уверены, что им поможет животворящий дух классической литературы. Можно сказать, это была чудесная мечта – повенчать политику и мораль, познав всю мудрость греческих и латинских шедевров. В эпоху нарастающей конкуренции между различными формами правления – особенно в Италии, где на одном политическом пространстве сосуществовали республики, монархии, крупные и мелкие феодалы, князья-епископы, папа римский и император, – новое образование оказывалось мощным инструментом легитимации для правящих классов, по своей эффективности превосходившим даже династическую преемственность и титулы, дарованные папой или императором. И уже по прошествии нескольких десятилетий знание классической культуры и уверенное владение навыками, обретенными благодаря знакомству с ней, стало повсеместно считаться лучшей гарантией того, что молодые люди, приобщенные к античной мудрости, в дальнейшем лучше других исполнят свой долг перед обществом. Для гуманистов их ученики были подобны древним римлянам, воскресшим из мертвых.

Флоренция ассоциировалась с идеями гуманизма еще в то время, когда они только зарождались – по крайней мере с 1340-х годов, – но превратилась в бесспорного лидера нового движения к началу XV века, когда был повторно открыт древнегреческий язык. После долгих столетий, на протяжении которых литературное наследие Эллады оставалось для людей Запада тайной за семью печатями, а ученые знали о нем только из трудов великих латинских авторов, древние тексты наконец-то были готовы раскрыть свои секреты. Позднее, начиная с 1460-х годов – с изобретением печатного станка – по миру стали расходиться многие тысячи экземпляров всевозможных книг, в том числе и возрожденной классики. Вскоре развитию новой гуманистической литературы, созданной на основе античных произведений, стали способствовать и другие центры, в первую очередь Неаполь и Рим. Впрочем, Флоренция и здесь сумела сохранить свое первенство.

Макиавелли родился во Флоренции в 1469 году – в очень особенное для города время. Несомненно, это сказалось на его воспитании, однако и о семейном происхождении нам тоже не следует забывать. Бернардо, отец Никколо, окончил юридический факультет, и пусть даже он, будучи незаконнорожденным, так никогда и не был принят в гильдию судей и нотариусов и потому не мог заниматься профессиональной деятельностью, но все же он – насколько нам известно – предпочитал серьезное чтение, хорошо знал классику и проявлял интерес к новым книгам, о чем свидетельствует его небольшая личная библиотека. В рукописном виде сохранилось лишь несколько написанных им гекзаметров, и хотя они не свидетельствуют об особом поэтическом даре, но подтверждают близость автора к идеям гуманистов. Отметим и тот факт, что среди друзей Бернардо был известнейший литератор – не кто иной, как канцлер Флорентийской республики Бартоломео Скала, который вывел отца Никколо в качестве одного из главных героев своего диалога о сущности законов «О судах и судебных решениях» (De legibus et iudiciis, 1483). А в одной из своих басен, вышедших в 1481 году в сборнике «Сто апологий» (Apologi centum), Скала рассказывает о незаконнорожденном знатном юноше, который винит законы, лишившие его не только заметного наследства, но и почестей, связанных с сопричастностью к родине. Можно предположить, что Скала, отражая в литературном произведении столь горькую жалобу, вспоминал о том, как его друга Бернардо отстранили от участия в гражданской жизни.

К сожалению, мы не можем с уверенностью судить о том, какое образование получил Макиавелли, но даже крупицы наших знаний очень важны, если мы хотим подчеркнуть оригинальность его поздних произведений. Например, в архивах не сохранилось сведений о его поступлении в университет. Однако в его жизни, по всей видимости, был некий период, когда он многое почерпнул у Марчелло Вирджилио Адриани – авторитетного филолога, который с 1494 года занимал должность профессора поэтики и риторики Флорентийского университета, а с февраля 1498 года стал преемником Скалы на посту канцлера Флорентийской республики. В любом случае, образование Макиавелли было превосходным, каким бы образом он его ни получил. Похоже, он никогда не изучал древнегреческий и писал почти исключительно по-итальянски, но при этом его сочинения свидетельствуют о глубоком знании многих классических произведений, в том числе и тех, которые лишь недавно были заново открыты в латинских переводах, сделанных гуманистами, – к авторам таких книг относились греческие историки Дионисий Галикарнасский (перевод опубликован в 1480 году), Фукидид (1483) и Геродиан (1493), а также римский теоретик военного дела Элиан Тактик (1487).

Еще одно свидетельство того, что Макиавелли воспитывался в духе гуманизма, мы найдем в рукописи, хранящейся сейчас в библиотеке Ватикана. В 1490-х годах – точнее установить не удалось – Макиавелли собственной рукой переписал комедию «Евнух», автором которой был древнеримский драматург Теренций (II век до н. э.), а также философскую поэму «О природе вещей», принадлежащую перу древнеримского поэта и философа Лукреция (I век до н. э.). Возможно, он хотел филологически улучшить печатное издание, которое так и не увидело свет. И если в первом случае в этом не было ничего необычного – Теренция часто цитировали в школах, а иногда даже инсценировали его произведения на латыни, – то интерес Макиавелли к Лукрецию представляется гораздо более значимым. В книге «О природе вещей», найденной итальянским гуманистом Поджо Браччолини в 1417 году в одном из немецких монастырей и впервые напечатанной в 1473-м, содержалось поэтическое изложение противоречивой философии Эпикура, которая на протяжении всего Средневековья вызывала гнев церкви. Лукреций, в частности, отождествлял счастье с удовольствием, которое для него сводилось к отсутствию боли, и утверждал свободу воли и власть случая. Кроме того, он провозглашал, что вся материальная Вселенная состоит из атомов; восхвалял мастерство и искусства, позволившие первым людям преодолеть изначальную нищету; доказывал смертность души; предлагал читателям не бояться смерти; и даже заявлял о незаинтересованности богов в делах человеческих. Все это открыто противоречило не только религиозной ортодоксии, но и науке Возрождения, которая в своих основополагающих элементах по-прежнему зависела от Аристотеля и его комментаторов. Одним словом, тот факт, что молодой и уже склонный к мятежности Макиавелли был увлечен книгой «О природе вещей» настолько, что взялся ее переписывать, не стоит рассматривать лишь как незначительный случай из его биографии.

К этому периоду, вероятно, относятся и его первые опыты в переводе античных текстов на родной язык, о чем свидетельствует незавершенная итальянская версия комедии Теренция «Девушка с Андроса», работу над которой Макиавелли с большим мастерством закончил в зрелые годы. Но даже в этом случае переводить театральную классику решился бы далеко не каждый. В то время классические комедии и трагедии все еще исполнялись исключительно на латыни – или даже на древнегреческом, как трагедия Софокла «Электра», главную роль в которой в 1493 году с большим успехом исполнила дочь Бартоломео Скалы Алессандра. Лишь несколькими годами ранее, в 1486 году, при дворе герцога Феррарского поставили комедию древнеримского драматурга Плавта (III век до н. э.) под названием «Два Менехма», с чего началась целая серия спектаклей на родном языке. А в 1508 году там же, в Феррарском герцогстве, впервые в истории давали комедию, написанную на современном языке в полном соответствии с латинскими образцами – «Кассарию» Лудовико Ариосто. Получается, что молодой Макиавелли пытался без промедления повторить эксперименты, которые проводились по другую сторону Апеннинских гор, в Ферраре – том самом городе, где впервые попытались разгадать тайную формулу смеха, известную классикам.

Макиавелли было не суждено пойти по этому пути, хотя его страсть к театру и преданность творчеству Теренция принесут богатые плоды позже, когда его комедии будут с успехом ставить во Флоренции, Венеции и Риме. Впрочем, даже в свете ранних опытов, предпринятых в 1490-х годах, все равно ясно проявлен особый характер его любви к классическим произведениям. Макиавелли не собирался заниматься строгим филологическим изучением римских и греческих текстов, чему посвятили свои усилия большинство гуманистов и в чем преуспел его учитель Адриани – он был заинтересован именно ввозрождении шедевров прошлого. Для этого их требовалось сделать доступными для широкой публики и вернуть на сцену, чего он и пытался добиться, когда работал над своей версией «Девушки с Андроса». И точно так же, хотя и не без отличий, он будет поступать впоследствии с трудами античных историков и военных теоретиков. Он стремился извлечь из любимых книг практическую мудрость Древнего Рима, которую так хотели, но оказались неспособными понять и постичь его учителя, прежде всего привлеченные научными и лингвистическими аспектами текстов. Для этого предстояло избрать другой путь. И в этот момент Макиавелли уже без колебаний идет со своими духовными отцами-гуманистами на разрыв, неизбежный и подобный отцеубийству.

Многолетний опыт в делах настоящих

19 июня 1498 года Большой совет избрал мессера Никколо Макиавелли, двадцатидевятилетнего гуманиста, подающего большие надежды, на желанную для многих должность секретаря Второй канцелярии. Во Флоренции была еще и Первая канцелярия, и от ее секретаря, или канцлера, зависело сохранение традиций, обеспечивших престиж государства. Выдающиеся гуманисты, занимавшие в разное время этот пост, например Колюччо Салютати, Леонардо Бруни и Поджо Браччолини, вели официальную переписку с папами, императорами и королями на изящной латыни. Секретари Второй канцелярии занимались не столь престижным, но более практичным делом: отвечали за рассылку писем в пределахдистретто –недавно приобретенных территорий, к которым относились Ареццо, Пистоя, Монтепульчано, Вольтерра и Кортона, – и вели корреспонденцию на принятом во Флорентийской республике тосканском диалекте итальянского языка. Вполне возможно, что назначению Макиавелли на столь важный пост способствовали дружба отца со Скалой и личные отношения самого Никколо с Адриани, в то время канцлером. Однако прежде всего в его пользу могла сыграть личная неприязнь к Савонароле, особенно если учесть, что в те дни, когда Макиавелли появился в канцелярии – кстати, сменив чиновника, симпатизировавшего доминиканцу, – пепел костра, на котором был сожжен монах, еще не остыл. И поскольку во Флоренции оставалось еще немало последователей проповедника – так называемых «плакальщиков», пьянони,– назначение ученика Адриани в столь напряженной обстановке могло показаться гарантией от возврата к прошлому.

Служба в канцелярии стала для Макиавелли своего рода вторым образованием. В посвящении к «Государю» он писал, что в эти годы приобрел «многолетний опыт в делах настоящих», совершенно иной по сравнению с «непрестанным изучением дел минувших», которым он занимался, когда знакомился с гуманистическими идеями. В должности секретаря он выполнял самые разнообразные поручения, порой довольно скромные. К примеру, Макиавелли написал тысячи писем по незначительным административным вопросам, а время от времени вел протоколы неофициальных собраний, на которых магистраты и виднейшие граждане готовили заседания Большого совета, составляли повестку дня и решали, какие проблемы рассмотреть и какие кандидатуры вынести на голосование. Однако важнее было не столько то, что именно делал Макиавелли, сколько то, какое место он занимал. В то время когда на всех государственных постах во Флоренции можно было пребывать очень недолго – как правило, от двух до четырех месяцев, – чиновники канцелярии входили в число тех немногих, кто имел возможность внимательно и постоянно отслеживать политику республики. Еще одним исключением были представители ведущих флорентийских семей, с которыми, в силу их признанного опыта в политических делах, советовались по всем серьезным вопросам. Постоянный поток новостей – слухов, официальных депеш, шифрованных писем, конфиденциальных сведений – связывал дворец Синьории со всей Европой, и не было такой важной информации, к которой не имел бы доступа секретарь. А главное, именно здесь планировались действия республики и принимались контрмеры в то время, когда над самой Флоренцией навис дамоклов меч из-за изгнания Медичи и, в более широком плане, из-за общей нестабильности на полуострове. Кроме того, к дальновидному и проницательному секретарю обращались за помощью в самых разных делах, и пусть даже все происходило в неформальной обстановке, нередко это влияло на решения, которые затем принимались на уровне соответствующих ведомств.

Кроме того, секретарь, прекрасно знавший всю расстановку политических сил в Италии и других странах, идеально подходил для выполнения самых деликатных дипломатических поручений (хотя предшественникам Макиавелли редко доводилось их исполнять). В качестве посла Макиавелли с 1499 по 1512 год бывал во Франции, Швейцарии и в южных провинциях Священной Римской империи. Он двадцать шесть раз посещал с миссией как второстепенных деятелей итальянской политики, так и королей, понтификов и императоров – выяснял их намерения, вел переговоры, заключал союзы, обсуждал условия получения и предоставления помощи, а вместе с тем во время странствий узнавал о самых разных привычках, традициях и обычаях. Непосредственное знакомство с миром во многом способствовало открытости его мышления. Проще говоря, путешествия по Европе приучили его к многообразию и тем самым помогли избавиться от укоренившихся предрассудков эпохи. Вероятно, именно благодаря этой любознательности и терпимости к культурным различиям Макиавелли избегал этнических стереотипов даже тогда, когда рассуждал о державах, находившихся за пределами Европы, – таких как Османская империя – и оценивал успехи и неудачи государств лишь на основе политических критериев, в отличие от современников, для которых главную роль играла религиозная принадлежность.

Не случайно самые престижные миссии Макиавелли состоялись после 1502 года, ознаменовавшего самую важную стадию того периода, на протяжении которого Флоренция не могла восстановить преемственность в деятельности своих официальных учреждений, утраченную еще восемь лет тому назад. К началу XVI столетия и самые влиятельные семьи, и простые граждане, составившие Большой совет, все пытались прийти к согласию по самым разным вопросам. Как вести войну? Как вернуть Пизу? Как выстроить систему государственных доходов, в которой аристократы предпочитали единый налог, а простые люди – прогрессивный? Наконец, как избирать магистратов? Интересно, что в последнем случае аристократы выступали за выборы, что, как ни странно, было им выгодно, однако в 1499 году Большой совет решил назначать магистратов по жребию из числа граждан, набравших большинство голосов. В разгар этого конфликта гранды даже отказались предоставлять коммуне новые займы, угрожая оставить республику без средств на содержание армии, а также начали выходить из магистратур, что вело к параличу городского управления. Посредством этих необычайно жестких мер они стремились повлиять на Большой совет и заставить его внести в конституцию изменения, которые – на что очень надеялись аристократы – предполагали создание Сената, решающего все важнейшие вопросы и состоящего из двухсот представителей, избираемых пожизненно. Это в большей или меньшей степени напоминало бы систему, существовавшую в Венеции. Однако в итоге сторонники «широкого» и «узкого» правления (соответственно, народного и олигархического) сошлись на том, что сделали пожизненной должность флорентийского «гонфалоньера справедливости» – по образцу венецианского дожа. Предполагалось, что благодаря этому внешняя политика Флоренции станет более последовательной. На этот пост был избран один из самых уважаемых граждан – Пьеро Содерини, представитель семьи, которая до 1494 года поддерживала Медичи, но затем перешла на сторону новой республиканской власти. Учитывая его происхождение, аристократы видели в Содерини идеальное орудие для осуществления своих планов и создания всесильного Сената. Но, к их немалому удивлению и разочарованию, он стал придерживаться противоположной программы и вскоре выступил как защитник народных масс, найдя в лице Никколо Макиавелли человека, которому мог доверять в административных делах.

Невозможно сказать, на какие решения «гонфалоньера справедливости» мог повлиять Макиавелли в последующие десять лет. Однако по крайней мере в одном случае его вклад не вызывает сомнений. В XV веке гуманисты часто выступали против использования наемных войск, призывая вернуться к воинской повинности в подражание древним; кстати, до 1351 года такая система существовала и в самой Флоренции. Бесполезность кондотьеров с их отрядами стала очевидной в ходе осады Пизы. Чтобы выйти из создавшегося положения, Макиавелли убедил Содерини провести смелую военную реформу. Еще в дни вторжения Карла VIII итальянцы осознали, насколько смертоносна его швейцарская пехота, вооруженная шестиметровыми пиками. Сотни, а иногда и тысячи швейцарских наемников, выстроившись в каре, могли не только остановить тяжелую кавалерию, но и атаковать и разгромить врага. Для успешных действий пикинерам не требовалось владеть оружием в совершенстве – хватало и того, что они умели с абсолютной точностью двигаться в едином строю. Конечно, стоило только его нарушить, и пехотинцы становились уязвимыми для контратак, но отработать маневры было гораздо легче, чем стать бойцом-одиночкой. Поэтому в 1504 году Макиавелли убедил гонфалоньера в том, что жители контадо – сельских местностей вблизи от Флоренции – должны овладеть этими новыми военными навыками.

По замыслу Макиавелли, Флоренция, располагая преданной и умелой армией, уже вскоре смогла бы противостоять гораздо более сильным противникам. А поскольку Карл VIII уже ввел новый стиль войны – с доминирующей ролью пехоты, сражениями в чистом поле вместо осад, быстрыми маневрами и невероятно огромными армиями, – действовать требовалось незамедлительно. В 1506 году, несмотря на противодействие со стороны аристократов, во Флоренции прошел первый парад войск, ставший грандиозным общественным событием, о котором говорили по всей Италии. Венеция немедленно последовала примеру флорентийцев, а когда в 1509 году тем удалось окончательно отвоевать Пизу, многие приписывали этот успех новой народной милиции и ее вдохновителю и организатору – Макиавелли.

В то же время военная реформа могла иметь и другие положительные последствия. Вполне вероятно, что народная милиция позволяла гонфалоньеру справедливости оказывать давление на внутренних врагов. Стоит напомнить, что в тот момент городская олигархия, разочарованная пронародной позицией Содерини, начала открыто выступать против него, а некоторые считали его военную реформу настолько опасной, что предводитель аристократической партии и ученый-гуманист Бернардо Ручеллаи, опасаясь возможного переворота, решил на некоторое время покинуть город. Но даже если не брать в расчет крайности, нововведения Макиавелли наносили самым влиятельным семьям иной ущерб. Богатейшие флорентийцы, ссужая республике деньги на ведение войны и оплату наемников, как правило, устанавливали необычайно высокие проценты (14 %) – и, по сути, наживались на бедах своего города. Для сравнения: вложения в сельское хозяйство в те годы давали кредитору не более 5 %, в то время как еще более рискованные инвестиции в торговую фирму могли принести 8 %. А в те годы, когда почти весь бюджет республики уходил на финансирование осады Пизы, создание народной милиции позволяло Флоренции освободиться от удушающего долга и одновременно лишало важных источников дохода тех, кто спекулировал на войне. И если бы Флоренция стала сильнее на поле боя, олигархи уже не смогли бы ее шантажировать.

В своих последующих трудах Макиавелли не раз уделит внимание военным проблемам – неудивительно, если учесть, сколько сил он за годы службы в канцелярии отдал проекту народной милиции. Многолетний опыт помог и в другом: Макиавелли никогда не забывал, что война – это не только вопрос военной силы. Еще до начала любого сражения армии требовали огромных денежных вливаний, что особенно ярко проявлялось в Италии эпохи Возрождения. Это касалось и крупных государств, поневоле привлекавших наемников для своей защиты, и князей-кондотьеров, стремившихся служить тому, кто больше платил (причем наниматели рисковали тем, что сальдо будет не в их пользу), и простых граждан, вынужденных выплачивать через дополнительные налоги значительные проценты по государственному долгу, и держателей этого долга – богатейших семей.

В то же время война, в зависимости от практикуемых приемов боя, определяла и относительное политическое влияние различных социальных слоев. Поколение Макиавелли впервые в Италии стало свидетелем упадка тяжелой кавалерии, господствовавшей в войнах на протяжении всего Средневековья, и расцвета пехотинцев-копейщиков. Простые люди обрели такую значимость, какой не знали со времен Античности. Если обратиться к римской истории, то мы увидим, что плебеям удавалось добиваться от патрициев значительных уступок именно под угрозой лишить тех поддержки в случае войны – этот аспект Макиавелли позже подробно рассмотрит в «Рассуждениях». В соответствии с этим Флоренция, нарастив военные силы, неизбежно стала бы более благожелательной к народу. Именно в этом направлении шаг за шагом Макиавелли и хотел вести свой город, чем неизбежно вызывал ненависть значительной части олигархов, в отместку пытавшихся отстранить его от дипломатических миссий как сына бастарда.

В те годы отвоевание Пизы было далеко не единственной заботой Флоренции. Политическая ситуация оставалась изменчивой, и пока республика занималась восстановлением своего главного выхода к морю, ей приходилось отслеживать и новые угрозы. В хаосе итальянских войн Макиавелли быстро понял, что неопределенность и смертельно опасное соперничество – это неизбежные спутники международных отношений. Спустя много лет, 3 января 1526 года, он, вспоминая юность, напишет своему другу Франческо Гвиччардини: «Всегда, сколько я себя помню, война либо шла, либо о ней говорили». В 1498 году умер Карл VIII, и на французский престол вступил Людовик XII, после чего начался новый виток нестабильности. Помня о событиях четырехлетней давности, показавших, насколько уязвима Италия, новый король сразу же обратил свой взор на Ломбардию, во всеуслышание объявил о своем дальнем родстве с угасшей династией Висконти и быстро разгромил миланского герцога Лодовико Сфорцу, который по иронии судьбы некогда был главным устроителем военной экспедиции Карла VIII. Недовольный столь легкой победой, Людовик XII решил претворить в жизнь замыслы предшественника и завоевать Неаполь, но на этот раз для подстраховки подписал тайное соглашение, по которому обещал разделить Неаполитанское королевство с другой ведущей европейской державой – Испанией Фердинанда и Изабеллы. Сопротивление неаполитанцев вновь оказалось бесполезным, и вскоре итальянская ветвь Арагонского дома отправилась в изгнание. Так менее чем за два года (сентябрь 1499 – август 1501) были уничтожены два из пяти «центров», на которых десятилетиями держался «итальянский мир», и от прежнего баланса сил не осталось даже отголоска. Однако Людовику XII было не суждено успешно завершить начатое – вскоре он вступил в конфликт с королем Фердинандом и после окончательного поражения в битве при Гарильяно (29 декабря 1503 года) был вынужден отказаться от всех прав на Неаполь.

Впрочем, для Флорентийской республики, в те годы заключившей с Францией союз, главную угрозу представляли не захватчики-иноземцы, а два необычайно ревностных и импульсивных понтифика, о которых Макиавелли в последующие годы не раз упомянет в своих трудах – Александр VI из рода Борджиа (1492–1503) и Юлий II из рода Ровере (1503–1513). Первый, испанец по происхождению и племянник Каликста III, тоже происходившего из семьи Борджиа, всеми правдами и неправдами пытался создать для своих потомков территориальное государство в Центральной Италии. Он стал воплощением порочного папства эпохи Возрождения и остается им даже в современном массовом сознании. Ради воплощения упомянутых замыслов в жизнь он пошел на поводу у своего сына Чезаре, который, заручившись военной и финансовой поддержкой отца, сумел основать мощное герцогство на землях, формально подчиненных церкви, таких как Марке, Умбрия и Эмилия-Романья. Флорентийцы, очень обеспокоенные постепенным окружением своих земель, пытались договориться с семейством Борджиа и часто отправляли Макиавелли с миссиями к Чезаре (именно последний будет выведен в «Государе» как образец политической мудрости). Однако после смерти Александра VI государство, создаваемое Борджиа, быстро распалось, Флоренция неожиданно избавилась от серьезной угрозы, и все в Италии вздохнули с облегчением. Прославленный неаполитанский поэт Якопо Саннадзаро язвительно отозвался о стремительном взлете и падении Чезаре в двух эпиграммах на латыни: «“Или ничто, или Цезарь!” – девиз себе выбрал Чезаре. // Что же? “Ничто и Чезаре!” – вот его новый девиз!» и «Все покорял ты, Чезаре, всем завладеть вожделел ты. // Вот и прошло все. Теперь ты в ничто обращен».

Юлий II, как и Александр VI, тоже был племянником другого папы римского, а именно – известного своей воинственностью Сикста IV из рода Ровере. И хотя он проводил иную политику, нежели его предшественник, для Флоренции его замыслы оказались еще более опасными. В отличие от Александра VI, Юлий II не был склонен к непотизму и не стремился облагодетельствовать свою семью, однако он хотел вернуть под власть римских пап территории, которые подчинялись церкви лишь номинально, и ради этого был согласен вести почти непрерывную череду войн. В 1506 году он покорил Перуджу и Болонью; в 1508-м, намереваясь вернуть территории в Романье, захваченные после падения Борджиа, организовал против Светлейшей республики целый союз – Камбрейскую лигу; затем 14 мая 1509 года разгромил венецианские войска при Аньяделло, поставив крест на экспансии Венеции на материке; и наконец, в 1511 году, желая вытеснить Францию из Италии, созвал еще одну международную коалицию – Священную лигу.

Главной жертвой последнего шага стала Флоренция. 11 апреля 1512 года в битве под Равенной, где сошлись войска Людовика XII и союзные силы Испании и Папской области, погиб французский военачальник Гастон де Фуа. И хотя Франция все равно победила, смерть полководца привела к тому, что ее войска со временем покинули Апеннинский полуостров, а Людовик XII в конце концов лишился Миланского герцогства. После этого Флоренция, союзница Франции, внезапно оказалась в изоляции. Произошло немыслимое, и ситуация стала ухудшаться все быстрее и быстрее. Испанская армия вошла в Тоскану и 29 августа 1512 года разграбила город Прато, расположенный совсем недалеко от Флоренции. Весть об этом вызвала во Флоренции ужас, и 31 августа несколько вооруженных аристократов, решив обратить ситуацию себе на пользу, пригрозили Содерини смертью, заставили его бежать – и открыли ворота испанцам. 1 сентября власть снова вернулась к семье Медичи, и уже 16 сентября флорентийцы поневоле проголосовали за отмену государственных институтов, установленных в 1494 году. Так и свершился настоящий переворот: вместо того чтобы разделить власть с простыми гражданами в Большом совете, городская олигархия – или по крайней мере ее заметная часть – предпочла, чтобы городом снова правили потомки Козимо Медичи. Почти два месяца спустя, 7 ноября 1512 года, Макиавелли, прослуживший четырнадцать лет, был уволен и переехал в свое загородное поместье в Сант-Андреа-ин-Перкуссина – маленькую деревушку в двадцати километрах к югу от Флоренции, откуда мог лишь издали увидеть купол городского собора в солнечные дни.

Глава 2
Народный «Государь»

Вчера кардинал [Джулио] Медичи поспешно спросил, известно ли мне, что вы наняли на службу Никколо Макиавелли. Когда же я ответил, что ничего об этом не знаю и полагаю это невероятным, он сухо произнес: «Я не верю этому и сам; однако так нам сообщают из Флоренции, и я напоминаю Джулиано, что это не нужно ни ему, ни нам… Известите его о том, что я настоятельно прошу не вступать в общение с Никколо».
Из письма Пьеро Ардингелли [секретаря Льва X] к Джулиано II Медичи, 14 февраля 1515 года

Иллюзия, фундамент и поток

«Принцесса: Макиавелли для женщин» (The Princessa: Machiavelli for Women); «Менеджер мафии. Руководство корпоративного Макиавелли»⁶; «Макиавелли в Брюсселе: искусство лоббирования в Европейском союзе» (Machiavelli in Brussels: The Art of Lobbying the EU) – бестселлер с продолжением «Еще больше Макиавелли в Брюсселе» (More Machiavelli in Brussels); «Руководство бабника по макиавеллизму» (The Machiavellian’s Guide to Womanizing); «Макиавелли для мам: максимы для эффективного управления детьми» (Machiavelli for Moms: Maxims on the Effective Governance of Children); «Библиотекарь-макиавеллист: как завоевать сторонников, совладать с сокращением бюджета и оказать влияние на заинтересованных лиц» (The Machiavellian Librarian: Winning Allies, Combating Budget Cuts, and Influencing Stakeholders)… Известнейший труд Макиавелли по сей день питает стремительную реку подражаний – «пособий по самопомощи» и «учебников для лидеров», выдержанных в том самом аморально-циничном духе, какой, если верить молве, был свойствен самому автору. Само собой, изначальный трактат, написанный в 1513 году, мало похож на эти грубые подделки и ложные истолкования, однако даже они могут дать нам нечто ценное для понимания настоящего «Государя».

В чем же секрет их успеха? Конечно, бренд на слуху, чему в недавние годы способствовали такие сериалы, как «Борджиа» (2011–2014), и видеоигры вродеAssassin’s Creed II (2009–2010). И все-таки важно признать, что в Макиавелли есть что-то неизменно пленительное. «Государь» не только с предельной откровенностью повествует о тайных механизмах властных отношений и срывает покровы с политики, обнажая ее истинный, прежде неведомый (и мерзкий) лик, – но более того, мировоззрение, представленное в нем, во многом выходит за пределы специфических примеров-иллюстраций, и книга завладевает умами читателей даже тогда, когда речь в ней идет об исторических событиях и проблемах, весьма далеких от наших дней. Притягательная сила уроков, которые преподает нам «Государь», обусловлена прежде всего тем, что мы – как принято считать – можем непосредственно воспользоваться их практической мудростью в неисчислимом множестве самых разнообразных ситуаций. Например, Джакомо Леопарди, итальянский поэт и философ XIX века, говорил о «макиавеллизме высшего общества», когда описывал атмосферу, царившую в салонах, где день за днем с цинизмом претворялись в жизнь правила и принципы, предписанные в «Государе», что приводило к непрестанной войне всех против всех.

Один из столпов вселенной Макиавелли – это загадочный разрыв между истинным и мнимым, то всемирное царство иллюзии, из которого удается освободиться лишь немногим мудрецам. «Государь» повторяет эту мантру снова и снова: все не то, каким кажется, и все обманывают друг друга, но, более того, все готовы быть обманутыми. Даже правители не могут избежать этой всеобщей слепоты, и пример тому – владыки эпохи Возрождения, готовые платить большие деньги за официальный титул, дарованный папой или императором, и пребывающие в блаженной уверенности, что слова и ярлыки даруют им реальную власть. Напротив, рассудительным и практичным может по праву считаться лишь тот политик, который верно оценивает расстановку сил, поскольку смотрит не только на ближайшие последствия любого действия, но гораздо дальше и проницает взором в самую суть вещей – в отличие от простецов, чей взгляд лишь скользит по их поверхности. Более того, пусть даже в «Государе» этот призыв – думать прежде всего о главном – нацелен на то, чтобы привлечь внимание к важнейшей роли военной мощи и народной поддержки, в нем скрыт и другой смысл с гораздо более широким подтекстом. Он учит нас «не судить по одежке» и всегда отделять зерна от плевел – и благодаря этому сохраняет свою актуальность по прошествии многих веков, причем в мире, где феодальных титулов уже не существует, а политическая борьба лишь изредка перерастает в вооруженные столкновения.

Другая характерная черта мироздания Макиавелли – это неизменный и нескончаемый поток перемен, увлекающий за собой и людей, и государства, хаотичный, неодолимый, и самое опасное – сметающий с лица земли всех, кто не готов ему сопротивляться. Благоразумный политик, понимая силу непредвиденных обстоятельств, спешит заранее оценить, насколько велики его возможности к сопротивлению, и заблаговременно принимает меры предосторожности; он, если обратиться к дорогому для Макиавелли образу, беспокоится о «крепкой основе», которая, словно фундамент, скрытый в толще земли, удерживает здание, позволяя ему устоять при любых условиях, – и тем противодействует вечно непостоянной фортуне, олицетворением которой для авторов эпохи Возрождения была стихия воды. Именно поэтому государь, как уверяет нас Макиавелли в двадцать пятой главе, должен уподобиться инженеру и прежде всего своевременно возвести заграждения и плотины на пути бурной реки.

Впрочем, даже непостоянство может обернуться благом. Тем, кто позаботился о своей защите, в дальнейшем предстоит научиться тому, как находить верный путь в опасном мире, полном обманок и миражей. И там, где политические мыслители Античности и гуманисты превозносят силу духа – добродетель, столь ценимую стоиками и христианами и позволявшую всегда хранить верность моральным нормам, – Макиавелли восхваляет умение подстраиваться под обстоятельства. Эта перемена играет решающую роль, хотя при этом он неявно обращается к другой классической традиции: риторическим трактатам Аристотеля, Цицерона и римского ритора Квинтилиана, полагавших, что успех сопутствует тому, кто заслужил одобрение публики, подобрав правильные слова с учетом времени, места, аудитории и обстоятельств. Макиавелли идет по их стопам, и именно поэтому одной из самых запоминающихся фигур в «Государе» становится кентавр Хирон, одинаково хорошо умеющий сражаться и теми способами, какие подобают человеку, и теми, какие свойственны зверям, – в отличие от воспетых гуманистами идеальных правителей, совершенно беззащитных, когда гремит оружие и молчат законы; при этом государь, усвоивший такую мудрость, умеет вести себя «то как свирепейший лев, то как хитрейшая лиса» (глава XIX). Подобно тому как лыжник или серфер, смещая центр тяжести, удерживают равновесие и обращают себе на пользу особенности склона или движение волны, идеальный государь, изображенный пером Макиавелли, побеждает врагов прежде всего благодаря ловким и быстрым маневрам, меняя подход в зависимости от того, как складывается ситуация, и тем самым обретает устойчивое положение в изменчивой обстановке.

Тем, кто овладел искусством перемен, непостоянство не всегда сулит невзгоды. На самом деле непрестанные метаморфозы дают немало возможностей тем, кто может «следовать правде не воображаемой, а действительной» (глава XV), уберегая себя от неожиданностей и научившись приспосабливаться к любым превратностям судьбы. Конечно, лишь немногие способны на это – однако Макиавелли намерен поделиться со своими последователями той самой драгоценной тайной, знание которой позволит им войти в число избранных. Даже те, кому совершенно неизвестны события, на фоне которых создавался «Государь», и кто боится заблудиться в «темном лесу» исторических отсылок, сразу же чувствуют, насколько важные мысли сокрыты в этой книге. Искусство политики очень сложно, однако его можно постичь, причем для этого, вопреки мнению гуманистов, не нужно годами корпеть над сочинениями классиков – с таким учителем, как Макиавелли, секреты власти откроются каждому! И независимо от того, исполнимо ли в принципе это обещание, успех «Государя» в современном мире обусловлен именно им – и, конечно же, той странной эйфорией, которая и поныне охватывает нас при чтении страниц этого древнего трактата. Дорога в будущее свободна, достижима любая цель – и читатели, движимые надеждой, даже спустя пятьсот лет после смерти Макиавелли по-прежнему доверяют его наставлениям.

«Государь» как «зерцало»

В сентябре 1512 года, когда внезапное возвращение Медичи поставило крест на карьере Макиавелли, он, по меркам своего времени, был уже пожилым человеком. В те дни флорентийцы, миновав сорокалетний рубеж, меняли образ жизни: старались есть поменьше мяса и воздерживались от любовных утех, поскольку предвидели близкую смерть и надеялись, что добровольные жертвы, принесенные на земле, облегчат им путь в мире ином и сократят срок пребывания в чистилище. Потерять должность в канцелярии в сорок три года было для Макиавелли особенно тяжело, но в последующие месяцы все стало еще хуже. 18 февраля 1513 года был раскрыт заговор, нацеленный на убийство главных представителей семьи Медичи, и имя Макиавелли оказалось в списке граждан, которых заговорщики Пьетро Паоло Босколи и Агостино Каппони хотели вовлечь в свой план. Поэтому на всякий случай Макиавелли бросили в тюрьму и, чтобы склонить его к признанию, подвергли пыткам. В такой ситуации люди, лишь бы прекратить страдания, часто признаются в преступлениях, даже если на них нет вины, – но Макиавелли молчал и в ожидании освобождения узнал сенсационную новость: 9 марта кардинал Джованни де Медичи, сын Лоренцо Великолепного и брат Пьеро, по воле конклава стал первым в истории флорентийцем, взошедшим на папский престол под именем Льва X, – в честь чего в его родном городе объявили амнистию.

Макиавелли избежал смерти, но всех проблем это не решило. Что ждало его в будущем? Он не был настолько богат, чтобы уйти на покой и жить в загородном поместье, а поскольку ни в каких заговорах он решил не участвовать, у бывшего секретаря Второй канцелярии Флорентийской республики оставалось лишь две альтернативы. Он мог отправиться в ссылку и, возможно, подыскать должность секретаря где-нибудь в другом месте. Кстати, в последующие годы Макиавелли получал подобные предложения от Дубровницкой республики, которая находилась на землях Далмации, и от кондотьера Джованни де Медичи, также известного как Джованни делле Банде Нере. Или же он мог попытаться, используя прежние связи, вернуться в политическую игру и убедить негласных властителей Флоренции отменить «интердикт», наложенный на него за связь с Содерини.

Макиавелли выбрал второй путь и весной 1513 года начал прощупывать почву с помощью писем к Франческо Веттори, аристократу, вошедшему в близкий круг Медичи и занявшему должность флорентийского посла в Риме. Пятью годами ранее Веттори и Макиавелли делили тяготы долгой дипломатической миссии, отправленной ко двору императора Максимилиана I. 19 апреля Никколо писал другу: «Обращаясь к вам, я вынужден морочить вам голову воздушными замками, ибо волею судеб ничего не смыслю ни в производстве шерсти, ни в доходах, ни в убытках, и поэтому должен либо молчать, либо рассуждать о государстве»⁷. Однако в то неспокойное время каждому приходилось быть тише воды. И, несмотря на вежливое давление со стороны Макиавелли, который в надежде на то, что Веттори покажет его письма понтифику, чередовал шутки с проницательным анализом международной обстановки, приятель не захотел или просто не смог ему помочь.

Макиавелли все думал, как справиться с этой неудачей, и вдруг летом 1513 года флорентийское народное ополчение было упразднено, а папа римский неофициально доверил город своему племяннику Лоренцо, оставив своего брата Джулиано лишь номинальным правителем. После этого Макиавелли решил, что больше не станет ждать помощи Веттори и обратится напрямую к новому властителю Флоренции. С 1494 по 1512 год Медичи выжили в изгнании в основном благодаря трем «ценным активам». Во-первых, они породнились через брак с могущественным кланом Орсини; во-вторых, со стороны папской курии их поддерживал Джованни де Медичи, который в 1489 году, в возрасте тринадцати лет, был назначен кардиналом в обмен на крупную сумму, преступно взятую его отцом из флорентийских государственных финансов; и наконец, им помогли огромные семейные богатства, предусмотрительно припрятанные Лоренцо Великолепным через сеть подставных лиц на случай политической катастрофы. Однако никто не знал, как поведут себя Медичи после возвращения во Флоренцию. Поэтому действовать нужно было крайне осторожно, и социальные условности того времени оставляли Макиавелли только один выход. В Италии XVI века (как, впрочем, и в наши дни) владыки прислушивались к чужим советам лишь в двух случаях: если сами открыто просили о них или если эти советы исходили от доверенного друга. Литераторам эпохи Возрождения нередко случалось искать протекции у правителей, предлагая им плоды своего воображения или своей учености – стихи, сборники сонетов, новеллы или трактаты на самые разные темы, – и хотя награждали за это далеко не всегда, ничто не мешало Макиавелли попытаться. По негласным правилам тот, кому посвящалась книга, мог принять дар и тогда должен был выразить свою признательность – возможностей для этого представлялось немало, и вознаграждение не всегда носило денежный характер, – либо мог отказаться и тем самым избежать необходимости благодарить в ответ. Для Макиавелли, который в посвящении к «Государю» откровенно говорил о своем прошлом опыте и желании работать на Лоренцо, знак одобрения со стороны молодого Медичи мог вновь открыть двери в политику, к возвращению в канцелярию или куда-либо еще.

Разумеется, из всех литературных жанров, используемых гуманистами, Макиавелли выбрал тот, который, во-первых, позволил ему проявить все свои таланты, а во-вторых, лучше всего отражал то положение, в котором в свои двадцать лет оказался неопытный Лоренцо, вернувшийся во Флоренцию из долгого изгнания и не имевший никакого опыта в делах, связанных с властью. Этот короткий сборник наставлений, написанный в конце 1513 года, современники назвали быspeculum principis, или «княжеским зерцалом», – так именовались книги, посвященные достоинствам властелина и умению управлять государством. К подобному образу еще в I веке обращался римский философ Сенека, посвятив своему ученику, юному Нерону, трактат «О милосердии» с расчетом на то, что император легко узнает в образе совершенного правителя свои черты. И произведение Сенеки, и другие важные античные «зерцала» (например, написанная в IV веке до н. э. «Киропедия» Ксенофонта и «Речь к Никоклу» Исократа, которые неоднократно переводились с древнегреческого на латынь) пользовались в эпоху Возрождения огромным успехом. Им во многом подражали гуманисты – к примеру, Петрарка в своих письмах; Джованни Понтано в трактате «Государь» (De principe, 1465, опубликован в 1490); Франческо Патрици и многие другие. Поэтому неудивительно, что Макиавелли решил посвятить Лоренцо Медичи именно такую книгу.

Сам расцвет жанра «зерцал» был, несомненно, связан с тем, что главная роль в политическом видении гуманистов отводилась педагогике. На эту традицию явно полагается и Макиавелли, заимствуя из нее ряд тем: в пятнадцатой главе он приводит перечень качеств, необходимых для управления государством; в главах с шестнадцатой по девятнадцатую говорит о том, как опасна ненависть; в восемнадцатой противопоставляет любовь и страх; в двадцать второй и двадцать третьей рассуждает о пользе советников, а в двадцать пятой утверждает превосходство доблести над фортуной. Впрочем, любой современник, которому довелось бы прочесть трактат, с первого взгляда отметил бы явные расхождения с привычными образцами. Во всех «зерцалах» XV века присутствовали пространные педагогические разделы, которые у наиболее скрупулезных авторов, например у того же Патрици в трактатах «Об институтах республики» (De institutione reipublicae, 1471) и «О власти» (De regno, 1484), могли занимать десятки, если не сотни страниц и охватывали самые разные темы – от архитектуры до риторики, от литературы до философии, от астрономии до астрологии, от математики до музыки. Гуманисты уделяли им так много внимания, поскольку полагали, что добродетельные правители непременно должны соревноваться в знаниях с наставниками, чтобы достойно выполнять ту сложную задачу, для которой они предназначались от рождения. Однако в «Государе» мы не увидим подобной дидактической озабоченности, если не считать четырнадцатой главы, где кратко говорится о важности исторических знаний и пользы охоты для подготовки к войне (со временем Макиавелли подробнее рассмотрит этот вопрос в «Рассуждениях», 3.39).

Можно сказать и иначе: Макиавелли просто не интересны такие темы, поскольку он отвергает веру гуманистов в то, что классическая культура может сделать правителей более добродетельными и сдержанными. Лоренцо Медичи, как подобало сыновьям благородного дома, много лет изучал латынь и древнегреческий – но, как исподволь внушает «Государь», эти знания не пригодятся ему для управления Флоренцией. Макиавелли во всеуслышание говорит о том, что намерен вести молодого Медичи в совершенно ином направлении, прочь от интеллектуальной традиции, в духе которой проходило воспитание юного властелина, и в самом начале четырнадцатой главы смело и дерзко провозглашает: «Таким образом, государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны, военных установлений и военной науки, ибо война есть единственная обязанность, которую правитель не может возложить на другого». Так что именно опровержением политической педагогики XV века будет в первую очередь обусловлен радикальный отказ Макиавелли от гуманистических идей.

«Государь» как «совет»

При всей своей краткости «Государь» – книга многогранная и одновременно выполняющая несколько разных задач. Как мы уже видели, это дар, призванный открыть автору путь к новым владыкам Флоренции, и это своеобразное резюме самого Макиавелли, о чем свидетельствуют многочисленные упоминания об опыте работы в канцелярии и в том числе о встречах с Чезаре Борджиа, Людовиком XII, императором Максимилианом I, Юлием II и их советниками. Однако это далеко не все, поскольку «Государь», воздавая должное Лоренцо, представляет собой письменно изложенное «наставление», подобное тем устным советам, какие секретарь Второй канцелярии на протяжении десяти лет давал Содерини.

Такой честолюбивый замысел непременно потребовал бы весьма своеобразной риторической стратегии. Вполне предсказуемо, что в посвящении Макиавелли тщательно соблюдает все условности, и в его словах, обращенных к Лоренцо, мы слышим почти что подобострастие. Но как только начинается сам трактат, читателя, знакомого с подобными трудами, сразу же поражает крайняя откровенность автора. Традиционные «зерцала» всегда заверяют того, кому они посвящены, в том, что адресат уже обладает всеми необходимыми достоинствами властелина. Однако Макиавелли утверждает совершено иное: даже если фортуна вознесла Медичи на вершину, их положение остается шатким, ведь их сила полностью зависит от папы римского, а папы, как известно, правят в среднем не более десяти лет. И как только Лев X перестанет им покровительствовать, статус семьи Медичи может оказаться слишком хрупким, чтобы выдержать потрясения, неизменно сопровождающие конец любого понтификата, – как свидетельствует о том падение храброго и опытного Чезаре Борджиа, о котором повествует седьмая глава «Государя». По крайней мере, так на это смотрел Макиавелли, умевший видеть то, что скрывал внешний лоск.

Вряд ли кто-либо раньше обращался к племяннику папы римского в подобном тоне. Но у Макиавелли не было другого выхода, поскольку Лоренцо прислушался бы к советам «Государя», лишь осознав ненадежность своего положения. Макиавелли действует как опытный рекламодатель. Он знает: чтобы продать свой товар (в данном случае – идею народного ополчения), необходимо сначала внушить потенциальному покупателю чувство незащищенности, а затем и необходимости совершить покупку. И как только Лоренцо убедился бы, что наемные и союзные войска бесполезны – а именно на это делался упор в двенадцатой и тринадцатой главах – и что ему недостает чего-то очень важного, а восполнить эту нехватку может лишь Макиавелли, все остальное произошло бы само собой.

Среди множества элементов, делающих «Государя» уникальным в своем жанре, один из наиболее поразительных – это заключительная глава. В ней Макиавелли возлагает на Лоренцо великую миссию, достойную вечной славы: освободить Италию от иноземных захватчиков. Литераторы Средневековья и гуманисты и прежде создавали «зерцала», посвященные восхождению нового правителя на престол, нони в одном из них автор не пытался, даже в самых общих чертах, повлиять на политическую стратегию того, кому посвящалась книга, – разве что советовал ему, как и раньше, следовать по пути добродетели. Однако Макиавелли выстроил для Лоренцо четкий план, и одного этого достаточно, чтобы «Государь» отличался от всех прежних и мнимо похожих трактатов.

Столь же смелы и сами «советы». В сокращенном виде их можно свести к четырем пунктам. Первое – флорентийские аристократы и испанцы вернули Медичи к власти, но ни те ни другие не станут «крепкой основой», если у государя нет собственной армии и народной поддержки. Второе – только путем осуществления реформ, предложенных Макиавелли, Флоренция сможет получить в свое распоряжение подходящие военные силы, но сначала Лоренцо должен твердой рукой подчинить олигархов, которые всегда и во всем сопротивлялись такому проекту. Третье – государь может вооружить своих подданных только в том случае, если он ими любим, и поэтому после восстановления ополчения Лоренцо придется искать поддержки не у грандов, а у простых людей. И четвертое – только тогда Лоренцо наконец-то сможет заняться тем, чем должны заниматься все «новые государи» для укрепления своего положения: начать великое дело, которым в 1513 году могло быть только освобождение Италии от испанцев, последних представителей иностранной державы на полуострове.

Разрушить столпы олигархии и изгнать Фердинанда Арагонского – трудно было представить себе еще более радикальную перемену в альянсах. Такой план многое говорит о его творце. Будь Макиавелли просто циником, готовым на все ради восстановления своего положения, в чем его многие упрекают, достаточно было бы просто послать Лоренцо традиционное «зерцало» в знак готовности служить новому порядку. «Государь», напротив, преследует гораздо более амбициозную цель и пытается убедить Медичи вновь организовать народное ополчение. Очевидно, что для решения подобной задачи никто не мог подойти лучше, чем Макиавелли, – и если мы допустим возможность гипотетического соглашения с семьей Медичи, то увидим, что оно заключалось бы на его условиях, причем предполагалось, что Лоренцо, поддержав давний проект флорентийского мыслителя, займет место Содерини. Так или иначе, в конце концов Лоренцо должен был стать народным государем.

В политике нельзя выбирать друзей, но можно выбирать врагов, а главными противниками Макиавелли всегда были флорентийские гранды. Естественно, ничего не изменилось и после падения республики. Само собой, попытка убедить Лоренцо разорвать союз с аристократами, организовавшими переворот против Содерини, была дерзкой и даже опасной. Но, видимо, Макиавелли был готов пойти на риск, и не в последнюю очередь потому, что предположил – как показала история, правильно, – что молодому Медичи не суждено было просто блюсти интересы семьи во Флоренции от имени дяди. За предыдущие сорок лет, со времен Сикста IV, племянники всех понтификов (а в случае Александра VI – сыновья) занимали пост командующего папской армией, и не было никаких оснований полагать, что с Лоренцо будет иначе, – так и случилось в 1515 году, когда он принял ответственность и возглавил войска вместо чахнущего Джулиано. Проще говоря, Макиавелли, отправляя свое послание, понимал, что, скорее всего, обращается к будущему военачальнику, пусть даже Лоренцо в те годы еще был неопытен и явно нуждался в наставнике.

Именно в свете этого замысла следует читать три основополагающие главы первой части «Государя», с шестой по восьмую. В первой из них Макиавелли восхваляет государственных деятелей, которые прославились как великие полководцы – Моисея, легендарного афинского царя Тесея, персидского владыку Кира, легендарного Ромула, основателя Рима, а также Гиерона II, более скромного правителя Сиракуз, жившего в III веке до н. э., – и противопоставляет им Савонаролу, «безоружного пророка», который ошибочно полагал, что для поддержания гражданских институтов Флоренции незачем содержать армию. В седьмой главе, с другой стороны, представлен главный положительный пример трактата – Чезаре Борджиа, сын Александра VI, за десять лет до этого оказавшийся в точно таком же положении, как и Лоренцо, о чем Медичи, судя по их частной переписке, прекрасно знали. Молодой Чезаре Борджиа никогда не питал иллюзий относительно своих реальных сил, поэтому заранее подготовился к смерти отца, учредив в Романье некое подобие воинской повинности для подданных и обучив их бою на пиках. И хотя стечение неблагоприятных обстоятельств, которые никто не мог предвидеть, привело к тому, что все усилия Чезаре потерпели крах, Макиавелли полагал, что Лоренцо не найти лучшего примера для подражания.

Пусть даже эта аналогия (Лоренцо Медичи, Лев X – Чезаре Борджиа, Александр VI) совершенно очевидна, в 1513 году в ней все же было нечто провокационное. Как и его отец, Чезаре добивался своего самыми беспринципными методами, не соблюдая никаких соглашений, и если не помогали другие способы, просто травил своих противников ядом. Сказители и стихотворцы, доверившись полету фантазии, сочиняли истории о сделках с дьяволом, убийствах и кровосмесительных связях, отмечавших взлеты и падения семьи Борджиа. Однако та стойкая верность, которую города Романьи хранили по отношению к Чезаре даже после смерти его отца, в глазах Макиавелли доказывала, что молодой Борджиа заслужил преданность подданных, несмотря на нестандартные методы наведения порядка в провинции, истерзанной неутихающими междоусобными войнами. Именно это и нужно было сделать Лоренцо во Флоренции.

Несомненно, Макиавелли осознавал, какое изумление вызовет похвала в адрес сына Александра VI. Вероятно, поэтому следующая глава, восьмая по счету, призвана разъяснить, что высокая оценка деяний Борджиа не подразумевает огульного оправдания насилия и вероломства. В этой главе анализируются различные истоки «новых правлений» – и только в ней можно усмотреть осуждение тех, кто приобрел власть преступным путем. Для примера: в шестой главе речь идет о пришедших к власти благодаря доблести, в седьмой – по милости судьбы, в девятой и десятой – благодаря «удачливой хитрости», а в одиннадцатой – либо благодаря доблести, либо по воле фортуны. Макиавелли решает привести в пример и двух отрицательных персонажей, имеющих ряд общих черт с героями шестой и седьмой глав. Злодеи из восьмой главы, Агафокл и Оливеротто – один из подручных Борджиа, захвативший город Фермо путем подлого убийства всех именитых людей и при этом не пощадивший даже собственных родственников, – это два бесспорно доблестных полководца, чьи «политические притчи» происходили в тех же местах, где некогда правили Гиерон II и Чезаре Борджиа, а именно в Сиракузах и в восточных провинциях Папской области. Однако на этом сходство заканчивается. Совершив свои злодейства, Агафокл и Оливеротто преуспели и, по крайней мере на время, обрели «верховную власть» над другими. Однако они совершенно не заботились об общем благе и преследовали лишь свои частные интересы, поэтому не заслужили «славы», то есть похвалы последующих поколений, которая для Макиавелли – в этом он сближается с гуманистами – становится высшей целью общественной жизни и должна быть главным устремлением Лоренцо, о чем постоянно повторяет «Государь».

1.Пер. А. Уткина. – По изданию:Каппони Н. Макиавелли. – М.: Вече, 2012. – С. 172.

2.Пер. М. Юсима. – По изданию: Гвиччардини и Макиавелли у истоков исторической науки Нового времени. Сборник статей / Отв. ред. М. А. Юсим. – М.: Институт всеобщей истории РАН, 2020. – С. 165.

3.Пер. М. Юсима. – По изданию: История Италии. В двух томах. Пер. с итал. и подготовка издания М. А. Юсима. – Т. 1. – М.: Канон + РООИ «Реабилитация», 2019. – С. 7.

4.Пер. М. Лозинского. – По изданию:Данте Алигьери. Божественная Комедия. – М: Правда, 1982. – С. 176.

5.Здесь и далее цитаты из «Государя» приводятся в переводе Г. Муравьевой по изданию:Макиавелли Н.Государь. – М.: Художественная литература, 1982.

6.Менеджер мафии. Руководство корпоративного Макиавелли. – Минск: Попурри, 2020.

7.Пер. М. Юсима. – По изданию:Макиавелли Н. Избранные письма // Сочинения великих итальянцев XVI в. – Сост. Л. Брагина. – СПб.: Алтейя, 2002. – С. 36.

Pulsuz fraqment bitdi.