Kitabı oxu: «Учитель покаяния. Жизнеописание святителя Игнатия (Брянчанинова)»

По благословению Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского ВЛАДИМИРА (ныне на покое)

Одобрено Издательским Советом Московской Патриархии

ИС 11–025-2665

© Г. П. Чинякова, текст, 2015

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2015

* * *

Род Брянчаниновых

Фамилия Брянчаниновых принадлежит к одному из древнейших дворянских родов Российской Империи. Несколько широко разветвленных стволов родословного древа восходят к единому корню, – прославленному боярину и оруженосцу Великого Князя Московского Димитрия Ивановича Донского¹, Михаилу Андреевичу Бренко. Михаил Андреевич, переодетый в доспехи своего господина, стоял под главным знаменем русских войск на Куликовом поле, отвлекая на себя внимание Мамаевой орды и освободив для решительных действий самого Великого Князя. Татары рвались в первую очередь к тому, кого считали военачальником, срубили русский стяг и убили Михаила Андреевича, положившего жизнь за своего государя и за Святую Русь. Потомки Михаила Бренко продолжали самоотверженное и доблестное служение Русской Церкви, Русскому государству и Русскому престолу. Так, Кирилл Борисович Бреньченинов, по прозвищу Любач, участвовал в ополчении Козьмы Минина и Димитрия Пожарского. Его сын Иван оборонял Смоленск от польских интервентов в 1609–1610 годах.

Дед святителя Игнатия по материнской линии, Афанасий Матвеевич Брянчанинов, получил блестящее воспитание, служил в лейб-гвардии Семеновском полку, затем – губернским прокурором Архангельской губернии. Он был очень дружен с Михаилом Никитичем Муравьевым, именитым сановником XVIII века, воспитателем будущего Императора Александра I, писал стихи, хоть и не старался их напечатать. Афанасия Матвеевича любили за спокойный нрав, ясный и трезвый ум, нежное, отзывчивое сердце. Брак с первой женой ввел его в семью старинного русского дворянского рода Муравьевых. Дважды овдовев, Афанасий Матвеевич женился в третий раз на дочери архангельского купца и кораблестроителя, Дарье Петровне Латышевой. Спустя два года у них родилась дочь София, мать будущего святителя.

Цесаревич Павел Петрович

Дед епископа Игнатия по отцовской линии, Семен Андреевич Брянчанинов, был разносторонне образованным человеком, служил в лейб-гвардии Преображенском полку, имел высокие связи в столичном кругу и после отставки жил в своем поместье, активно участвуя в общественной жизни. Его старший сын, отец будущего святителя, Александр Семенович Брянчанинов, воспитывался в Императорском Пажеском корпусе вместе с детьми Императорской фамилии, был камер-пажем Императора Павла I, служил в Александрийском гусарском полку, после отставки исполнял должность Вологодского губернского предводителя дворянства и, оплатив семейные долги, жил в родовой вотчине – небольшом селе Покровском, Вологодской губернии. Широко начитанный, обладающий практичным и глубоким умом, Александр Семенович принадлежал к самому высокому и благородному кругу людей своего времени и имел одну из лучших библиотек губернии. По свидетельству Варвары Васильевны Боборыкиной, племянницы епископа Игнатия, Александр Семенович был масоном, во всяком случае, он был дружен с Иосифом (Осипом) Алексеевичем Поздеевым (1746–1820)².

Александр Семенович и Софья Афанасьевна сочетались браком в ранней молодости. Первые двое детей умерли во младенчестве, после них молодые супруги долгое время оставались бездетными и глубоко переживали свою скорбь. Решив прибегнуть к Небесной помощи, Брянчаниновы предприняли паломничество по окрестным святым местам, в первую очередь они просили о молитвенном заступничестве преподобного Димитрия Прилуцкого в Спасо-Прилуцком монастыре. За молитвы преподобного Димитрия и святых, просиявших в Вологодской земле, Господь даровал им первенца, которого назвали Димитрием в память Прилуцкого чудотворца.

Спасо-Прилуцкий монастырь

Всего у Брянчаниновых родилось шестнадцать детей, из которых в живых осталось только девять. Остальным, по горькому замечанию племянницы святителя, Александры Николаевны Купреяновой, «никто не мешал… болеть и умирать»³. Няня Ефимовна, всецело преданная детям, в случае тяжелой болезни ребенка, докладывала барыне: «Матушка Софья Афанасьевна, пожалуйте благословить малютку, – трудятся». Благословив крошку, Софья Афанасьевна спокойно возвращалась к своим делам⁴. Красивая, изящная, прекрасно воспитанная и образованная женщина, Брянчанинова главным своим долгом считала быть образцовой женой и во всем угождать супругу.

Свое родовое поместье, живописно расположенное село Покровское, Грязовецкого уезда Вологодской губернии, благодаря поэтичному вкусу и внутреннему чувству прекрасного Александр Семенович устроил как «маленький Версаль с замком-домом, царственным садом и изящной церковью на бесплодной илухе глинистой русской горы»⁵. «В лакейской Покровского дома, как и в комнатах, стоял запах цветов, принесенных из оранжереи, или тонкого французского табака… Покровское было волшебной сказкой, воплощенной мечтой… высокие кусты роз в простенках между окон, синяя гостиная с штофной мебелью, круглая зала, обширная и светлая, где собирались внуки и дети большого барина для чинных обедов; балкон с белыми львами, душистые жасмины кругом; над балконом на каменной стене дома лепные украшения в виде рыцарских доспехов; внутри – широкая витая лестница наверх и антресоли вверху с таинственными чердаками»⁶.

Получив огромное, но обремененное долгами наследство, Александр Семенович расплатился с долгами и остался с одной родовой вотчиной, пожалованной Брянчаниновым еще в 1617 году за оборону Смоленска и изгнание поляков, за которой числилось 400 душ крестьян. Замечательно, что будучи глубоко религиозным человеком, он первым делом отстроил приходской храм в 1810 году и лишь через год – барский дом. В 1812 году Александр Семенович, с мужественной решимостью сопротивляться врагам, организовал значительную крепостную дружину и «устроил из своего имения маленькую крепость с достаточным количеством оружия и даже пушек и мортир»⁷. В год наполеоновского нашествия он часто с грустью повторял, глядя на вновь отстроенный дом: «Забава, забава моя, кому ты достанешься?»⁸

Имение Покровское: маленький Версаль

Помимо прекрасной библиотеки в Покровском было организовано и отлично поставлено первое среди окрестных поместий двухклассное приходское училище, устроены многочисленные мастерские. Александр Семенович энергично, строго и внимательно вел хозяйство, вникая во все подробности, контролируя исполнение приказаний и требовательно взыскивая за малейшую неисправность. Крестьяне трепетали перед ним, но вместе относились с большим уважением, видя целесообразность и мудрость его распоряжений, следствием которых было приведение в порядок различных хозяйственных служб. Волевой, практичный хозяин умел создать режим выдержанной дисциплины и непоколебимого порядка не только в хозяйстве, но и в семье. Александр Семенович обладал талантом правильно выбирать людей и ценил их. Не только слуги, но и домашние трепетали перед ним, никогда не смея прекословить железной воле старшего Брянчанинова. Летом семья жила в Покровском, на зиму переезжала в городской дом, нисколько не нарушая заведенных правил. Выезды барина отличались особой роскошью и торжественностью, придворным великолепием. Железной дороги он не признавал, поскольку считал ее несовместной с дворянским происхождением: Александр Семенович полагал невозможным дворянину ехать вместе с состоятельным человеком низшего сословия. Во время выездов, заметив идущую крестьянку, Брянчанинов посылал к ней конного егеря узнать причину ее странствия. Получив точный и удовлетворительный ответ, Александр Семенович добавлял: «Пусть идет!»

Особенной отличительной чертой барина была глубокая вера. Он всегда стоял литургию до конца, с благоговением принимал просфору от священника и нес ее в дом в любую погоду с непокрытой головой⁹. Нередко в Покровском останавливались епархиальные архиереи, которых хозяин дома встречал очень торжественно, подчеркивая высоту святительского сана. Приезд архиерея сопровождался размеренной придворной церемонией, точно соблюдавшей правила придворного этикета.

Имение

Дом Брянчаниновых

Село Покровское располагается на расстоянии двадцати с небольшим километров от города Вологды. К трехэтажному господскому дому, выстроенному в стиле раннего классицизма, примыкает огромный парк, широкая липовая аллея ведет к главному крыльцу усадьбы. Верхний этаж занимали комнаты родителей: кабинет Александра Семеновича и будуар Софии Афанасьевны. Во втором этаже жили дети Брянчаниновых, мальчики и девочки на двух разных половинах, мужской и женской.

Дом Брянчаниновых

С ними находились их ближайшие слуги: няня Ефимовна и дядька Доримедонт. Основной нижний этаж был занят большими, просторными парадными комнатами для семейных собраний и для гостей. В боковых флигелях размещалась дворня, имевшая четко определенный круг обязанностей. Большой сад за барским домом состоял из трех частей: вначале гости попадали в парк, прихотливо украшенный кленовыми, липовыми аллеями и многоцветными, благоухающими клумбами; линия фруктовых деревьев с искусственным гротом из булыжного камня отделяла парк от стройно посаженных пихт и лиственниц, в любую погоду хранивших прохладную тень и источавших особенный смолистый аромат; на солнечных склонах располагались огородные культуры и большие оранжереи. Весь сад окружал высокий вал, за которым находился пруд, обилующий рыбой¹⁰. Для детей были устроены качели, зимние горы в саду, плоты на пруду, верховая езда, позволялось по дворянскому обычаю сопровождать отца на охоту.

Дом в Покровском

Детство

Дмитрий Брянчанинов, вымоленный родителями во время их благочестивого паломничества по святым местам, родился 6 (19) февраля 1807 года, был молитвословлен и 9 (22) февраля крещен в Покровской Комельской церкви. Его восприемником при крещении стал статский советник Дмитрий Иванович Самарин¹¹.

После Дмитрия родились Александра, в замужестве Жандр, Петр, София, в замужестве Боборыкина, Михаил, Елизавета, в замужестве Паренсова, Александр, Семен и младшая Мария, в замужестве Купреянова.

Среди детей сами собой образовались дружные пары: Митенька и Петруша, Сенюшка и Лизанька; Сонечку и старшего брата всю жизнь связывали исключительные узы дружбы; младшие Миша и Маша были настолько неразлучны, что в семье их шутя называли «Мишмашак»; Сашенька одинаково ладил со всеми; любимая отцом, но нелюбимая матерью Александра держалась одиноко.

Задумчивый, замкнутый, всегда грустный Дмитрий был непререкаемым авторитетом для братьев и сестер, которые чувствовали, что он духовно был много выше их. Умный, не по летам серьезный, никогда не принимавший участия в детских проказах, никогда даже в шутку не сказавший ни слова лжи, Дмитрий имел большое влияние на детей, был их старшим товарищем и советчиком.

Любимой игрой младших Брянчаниновых было бегать взапуски и бороться. Петр Александрович вспоминал, что Дмитрий Александрович никогда не пользовался во время борьбы преимуществами старшего по возрасту. Напротив, он поощрял неуступчивость и попытки сопротивляться: «Не поддавайся, защищайся»¹².

Детство святителя было «преисполнено скорбей»¹³. Впоследствии, умудренный жизнью, он писал: «Искушения и скорби ниспосылаются человеку для его пользы: образованная ими душа делается сильною, честною пред Господом своим»¹⁴. Главными средствами воспитания Александр Семенович считал неумолимую строгость, суровость и жесткую систему наказаний. Дети трепетали от страха перед ним так же, как и подчиненные слуги. Нянька Ефимовна старалась скрыть от него их проступки, желая избавить своих питомцев от немедленного и строгого возмездия. Напротив, дядька Доримедонт Дмитриевич, всецело преданный своему хозяину, не считал возможным скрыть от него самую малейшую провинность детей. «…Любовь к детям скрывалась здесь, как недостойная слабость. То было царство розги».

Однажды, вытерпев незаслуженное наказание, младшая дочь Мария запротестовала, после чего ее высекли второй раз уже до обморока. Михаил нечаянно услышал в деревне разговор о мошенничествах старосты и прибежал домой рассказать об этом отцу. За вмешательство в дела взрослых его секли, а самолюбивый мальчик, чтобы не закричать, прокусил себе во время порки руку до крови. Один из сыновей был высечен розгами за неправильно произнесенную французскую фразу¹⁵. По утрам детей держали впроголодь, жестко соблюдая установленную систему воспитания. После чашки жидкого чая с парой пшеничных булок или сухарей они ничего не ели до самого обеда. Няня Ефимовна тихонько старалась утолить голод детей кусочками ржаного хлеба. «Те ломтики хлеба, что нам Ефимовна совала тайком, были милостыней!» – дрожащим от волнения голосом рассказывал Петр Александрович впоследствии.

Однажды «в Покровское приехал знакомый помещик с подростками-сыновьями. Вследствие этого уроки Митеньки и Петруши были прекращены: надо было занимать гостей. Мальчики ходили гулять очень степенно, без шалостей, так как уже не считали себя детьми. Полюбовались на фонтан, посидели в гроте и к чаю возвратились. Для молодых господ чай был сервирован отдельно от взрослых. Прислуживал им дядька. К чаю были поданы сдобные сухари из белой муки – по адресу гостей, и другие, из домашней пшеничной, – для своих. Но Митенька и Петруша, среди разговора, взяли и себе по два белых сухаря, как брали их гости. “Не из жадности, – уверяю, – говорил Петр Александрович, рассказывая впоследствии этот случай в нашем доме, – а потому что унизительно было показать гостям, что нам не дают есть того же, что им…” Дядька видел преступление и донес. По отъезде гостей обоих братьев поставили на три часа на колени, заставив их при этом держать по белому сухарю во рту. Все домочадцы ходили мимо и видели это. “Стыдно нам было, Машенька, убийственно стыдно. Сухари во рту тают, проглотить не смеем… А главное, – стыдно, – рассказывал с горьким выражением старик. – Ну, и обидно. Не маленькие ведь мы были… За что?”»¹⁶

Дети во время разговора с Александром Семеновичем стояли, вытянувшись по струнке. Когда он по утрам спускался вниз, они ожидали отца у нижней ступени лестницы и целовали простертые к ним отеческие руки. Встречая его из поездок, стояли у переднего входа с непокрытыми головами¹⁷. В старости Александр Семенович признался: «Старших я держал строго – и проиграл, меньших баловал – и ничего не выиграл»¹⁸.

Старшие братья одно время лелеяли мечту о бегстве, но более рассудительный Митенька понимал невозможность этого и однажды на нетерпеливый вопрос Петруши быстро написал на оконном стекле: «От папеньки никуда не убежать»¹⁹. В больших, темных глазах старшего брата глубоко таилась безнадежная грусть, «при виде которой чуткому человеку сделалось бы холодно».

Скрытность и мучительный страх детей перед отцом простирались до такой степени, что они не смели сказать ему о самом необходимом. Однажды Дмитрий вместе с Александром Семеновичем купался в реке Талице и так остыл, что дрожал всем телом. Мальчик не только не посмел выйти на берег прежде отца, но даже сказать ему о своем желании. Это купание подорвало его здоровье на всю жизнь. Святитель Игнатий писал об этом случае из Пятигорска: «Я очень простудился лет двенадцати, купаясь в ключевой речке Талице, протекающей неподалеку от села Покровского, моего месторождения, в Грязовецком уезде. О простуде моей я боялся сказать кому следует, опасаясь взыскания. Но простуда была очень сильна, и я с того времени почувствовал, что мое здоровье и самые силы изменились»²⁰. Суровое воспитание выковало из младших Брянчаниновых людей высокой, строгой честности, с серьезным отношением к жизни: «Святые отцы утверждают, что только тот получит знание хорошо приказывать, кто предварительно приобрел знание повиноваться»²¹.

Александр Семенович постарался дать детям возможно более полное образование. Каждый день свежая тройка привозила из Вологды и увозила обратно после занятий лучших учителей Вологодской семинарии и гимназии. Два учителя постоянно жили в доме. Одним из них был талантливый студент семинарии Левитский, преподававший Закон Божий, о котором впоследствии епископ Игнатий всегда вспоминал с благодарностью. Отец обращал особенное внимание на способности и дарования детей, стараясь развивать природные таланты к музыке, живописи, литературным трудам. Самым одаренным ребенком был старший Дмитрий. После занятий науками он успевал учиться каллиграфии, рисованию, упражнялся в нотном пении и играл на скрипке, – ему все давалось легко. Отличали первенца особенная красота, изящество и благородство. Старший сын был любимцем матери.

Внешним воспитанием девочек занималась постоянно жившая в доме гувернантка француженка. Но основное влияние на формирование их юных сердец оказывала смиренная, кроткая, беззаветно преданная детям няня Ефимовна. В молодости она мечтала выйти замуж за любившего ее и любимого ею садовника Филадельфа, но барыня Софья Афанасьевна не представляла себе, что могла бы кому-то другому поручить детей и не позволила ей думать о замужестве. Ефимовна отдала своим питомцам всю нерастраченную, горячую любовь нежной, заботливой души. Дядька Доримедонт, которому было вменено в долг наблюдать за старшими мальчиками, исполнял свои обязанности честно. Он жалел братьев, плакал, но в ответ на просьбы умолчать об их проступках говорил одно: «Не могу». Действительно, он никогда не помышлял обмануть, хоть в мелочи, полностью доверявшего ему барина.

Особое внимание следует уделить религиозному воспитанию Дмитрия Александровича. Благодаря примеру благоговейного отношения родителей к храму и святыне, мальчик с раннего детства усвоил почтительное отношение к церкви. Он любил посещать богослужения, молитвенное правило утром и вечером приучал себя не просто вычитывать, но старался глубоко и внимательно вдумываться, вслушиваться сердцем в слова молитвы. Это неспешное, внимательное молитвословие углубляло благоговейное отношение ко всему священному. Но Дмитрий молился не только в установленное время, поскольку душа его настоятельно требовала частого обращения к Богу: «Я не имел кому открыть моего сердца: начал изливать его пред Богом моим»²².

Липовая аллея в Покровском

Любимым чтением старшего сына Брянчаниновых было старинное пятитомное издание «Училища благочестия». Пимены, Сисои и Макарии производили на него необычайно глубокое впечатление. К Святому Евангелию он относился с особенным чувством умиления, размышлял о прочитанном, но до времени «завеса, изредка проницаемая, лежала для [него – Ред.] на Евангелии», поскольку это – «книга жизни, и надо читать ее жизнию»²³. Псалтирь мальчик читал, прилагая ее чудные стихи к своей собственной жизни, к своему сердцу. Так, дядька Доримедонт докладывал Софии Афанасьевне, что «Димитрий Александрович изволили в постели читать наизусть псалом «Помилуй мя, Боже, яко попра мя человек…» (Пс. 55). Изволили сказать: «Этот де псалом ко многим подходит»²⁴.

«Беседа и общество ближних очень действует на человека. Беседа и знакомство с ученым сообщает много сведений, с поэтом – много возвышенных мыслей и чувствований, с путешественником – много познаний о странах, о нравах и обычаях народных. Очевидно: беседа и знакомство со святыми сообщают святость»²⁵.

Суровость воспитания, ранняя потребность в уединении, ранняя замкнутость, невозможность открыть свое сердце никому, кроме Господа, глубокое влечение души к духовной жизни, обаяние образов святых подвижников древности наложили свой отпечаток на Дмитрия Александровича: «Мысль, часто парившая к Богу молитвою и чтением, начала мало по малу приносить мир и спокойствие в душу…»²⁶. Занятия с одаренным и благочестивым преподавателем Левитским помогли усвоить догматы Православной Церкви и заложить твердое основание Православного вероисповедания. Пятнадцатилетним юношей Брянчанинов почувствовал, что «несказанная тишина возвеяла в уме и сердце» его, и полагал, что таковым было обычное состояние всех людей. Подойдя к порогу юности, Дмитрий Брянчанинов сознательно избрал для себя жизненный путь. Архиепископ Херсонский и Таврический Гавриил бывал в доме Брянчаниновых. Из детей наибольшим расположением его пользовался старший Дмитрий, о котором он просил Александра Семеновича: «Уступите его в монашество!»²⁷.

В конце лета 1822 года, когда Дмитрию Александровичу шел шестнадцатый год, Александр Семенович повез его в Петербург, желая определить в Главное Инженерное училище, лучшее военное заведение своего времени.

В дороге, проезжая мимо Шлиссельбурга, отец неожиданно спросил сына о его намерениях. Пораженный Дмитрий откровенно ответил, прежде попросив Александра Семеновича не гневаться на него, что всякой службе предпочитает службу Царю Небесному и желает идти в монахи²⁸. Отец не придал серьезного значения словам своего первенца.

Военное Инженерное училище

Вид на Пантелеймоновский мост и Михайловский замок. 1825 г.

Первые на Руси Инженерные школы были открыты в Москве в 1712 году и в Санкт-Петербурге в 1719 году государем Петром I. В 1723 году их соединили в Петербургскую Инженерную школу. После преобразования в 1810 году школа стала называться Инженерным училищем. В 1817 году генерал-инспектором инженерной части был назначен Великий Князь Николай Павлович, спустя два года настоявший на открытии Главного Инженерного училища из двух отделений: трехклассного кондукторского и двухклассного офицерского. В 1855 году Главное Инженерное училище было переименовано в Николаевское Инженерное училище, а офицерские классы – в Николаевскую Инженерную академию.

На тридцать вакантных мест в 1822 году претендовало сто тридцать человек. Блистательно сдав вступительные экзамены, Дмитрий поступил первым сразу во второй кондукторский класс и 19 января 1823 года принес присягу, вступив «в военную и вместе ученую службу, не по своему избранию и желанию»²⁹.

Великий князь Николай Павлович

Отличная подготовка, благородное изящество манер, серьезность молодого человека обращали на себя внимание окружающих. Великий Князь Николай Павлович имел обычай ежегодно выбирать пансионеров. Он отметил Брянчанинова, пригласил его к себе в Аничковский дворец и представил Великой Княгине Александре Федоровне, рекомендовав как нового воспитанника, не только прекрасно подготовленного в науках, но знающего греческий и латинский языки.

Великая княгиня Александра Федоровна

Александра Федоровна приказала зачислить юношу своим пансионером. Николай Павлович с тех пор не забывал о Дмитрии Александровиче, не оставлял его своим вниманием и заботой на протяжении всех лет учебы в училище. «Науки человеческие, изобретения падшего человеческого разума» сделались предметом внимания Дмитрия Брянчанинова, к ним он направил все силы своей души. В Инженерном училище юноша «принуждал себя любить математику, находить вкус в изучении ее сухих истин, переходящих нередко в замысловатый вздор»³⁰. «Протекли почти два года в занятиях земных: родилась и уже возросла в душе… какая-то страшная пустота, явился голод, явилась тоска невыносимая – по Боге»³¹.

Вид Аничкова дворца с Невского проспекта

Поразительные успехи в учебе, отличное поведение, высокая нравственность юноши и явное расположение к нему Великого Князя выделяли Дмитрия среди его товарищей. К концу 1823 года вместе с переводом в верхний кондукторский класс он был назначен федьфебелем кондукторской роты, в 1824 году его перевели из юнкерских классов в нижний офицерский и 13 декабря произвели в инженер-прапорщики. Яркие умственные способности и высокие нравственные качества Брянчанинова бесспорно заставляли как учащихся, так и профессоров, отдавать ему предпочтение перед другими воспитанниками.

Вид Аничкова дворца с парадного двора

Однако Дмитрий Александрович пользовался успехом не только в училище, но и в высшем аристократическом светском кругу. По материнской линии он имел родственные связи с известными фамилиями Муравьевых, Полторацких, Мордвиновых. Елизавета Марковна Полторацкая была замужем за президентом Академии Художеств, Алексеем Николаевичем Олениным, Агафоклея Марковна Полторацкая стала женой тайного советника, Александра Дмитриевича Сухарева. Обе сестры приходились неродными тетками Дмитрию Брянчанинову. Его первые литературные опыты привлекли к нему внимание знаменитостей литературного мира, с которыми он познакомился в доме Олениных: Гнедича, Крылова, Батюшкова и Пушкина. Там, на литературных вечерах, Дмитрий стал любимым чтецом-декламатором. Советы мастеров слова оказывали благотворное влияние на формирование молодого Брянчанинова как писателя, приучая его к тщательной отделке своих произведений.

Вид на памятник А. В. Суворову и Михайловский замок

В зрелом возрасте он часто повторял совет наиболее расположенного к нему Гнедича все без исключения произведения, написанные до сорока лет, считать незрелыми, неоконченными³², и публиковать свои сочинения лишь по достижении сорока лет, после тщательной их проверки и обработки.

Д. А. Брянчанинов в офицерском мундире

Светская жизнь с ее соблазнами не привлекала молодого человека. Его запросы были иными, поиски его мучительно влекли в сферу духа, заставляя искать истину. Спустя два года после поступления в училище родилась в душе юноши тоска невыносимая. «Это было томление души, удалившейся от истинной жизни своей, Бога». В мундире юнкера он шел по улицам Петербурга, и слезы градом лились из его очей³³. В то время множество различных мистических учений и сект волновали столицу, но ни одна не привлекала сердце Брянчанинова. В «строгих думах снял [он] мундир юнкера и надел мундир офицера… Не до веселий, не до развлечений было юноше! Мир не представлял [для него] ничего приманчивого: [он] был к нему так же хладен, как будто мир был вовсе без соблазнов!.. ум был весь погружен в науки и вместе горел желанием узнать, где кроется истинная вера…»³⁴. Мучительно испытывал юный офицер цели земной жизни: «Науки! Дайте мне, если можете дать, что-либо вечное, положительное, дайте ничем неотъемлемое и верное, достойное назваться собственностью человека!.. Науки молчали»³⁵. Единственное, что дало покой и ясность его сердцу, – чтение святых отцов Восточной Церкви: «осмнадцать веков, в устах их, свидетельствуют единогласно единое учение, учение Божественное!». Оно убедило его, что спасение в недрах Российской Церкви несомненно. Оно показало, что «все земные занятия, наслаждения, почести, преимущества – пустые игрушки, которыми играют и в которые проигрывают блаженство вечности взрослые дети»³⁶. «Стремление к земному преуспеянию – какое странное, какое чудовищное!»³⁷.

Вид на Эрмитажный театр с Васильевского острова. 1824–1827 гг.

Неудивительно, что среди своих товарищей по училищу Дмитрий Александрович был одинок. Но Господь послал ему друга, который не только разделил его одиночество, но и последовал за ним по тернистому пути внешнего отречения от мира и внутреннего молитвенного делания: «Нет ближе знакомства, нет теснее связи, как связь единством мыслей, единством чувствований, единством цели. Где единомыслие, там непременно и единодушие, там непременно одна цель, одинаковый успех в достижении цели»³⁸. Таким единомысленным, единосердечным, преданным другом и впоследствии духовным сыном Брянчанинова стал Михаил Васильевич Чихачев³⁹.

Памятник Императору Петру I на Сенатской площади. 1824–1827 гг.

Миша Чихачев родился в 1806 году и был годом старше своего друга, к которому он, тем не менее, относился более как к отцу, чем к товарищу. Он был младшим, балованным ребенком в семье, рос на свободе в родном поместье, в Порховском уезде Псковской губернии, и до шестнадцати лет воспитывался и обучался дома под руководством приглашенных учителей. Умный, способный мальчик не испытывал никаких сложностей, легко усваивая материал.

Михайловский замок. Церковь во имя Архангела Михаила

Шаловливым, беззаботным ребенком его привезли в Петербургское Инженерное училище, где перед ним открывалось блестящее светское будущее. Та к же, как и Брянчанинов, Михаил Чихачев обратил на себя внимание и был зачислен пансионером Великого Князя Николая Павловича. Он был очень легок в общении, весел, говорлив и являл собой полную противоположность Дмитрию Александровичу. Но Господь расположил сердца друзей и открыл их навстречу друг другу. Михаил Васильевич настолько благоговел перед высоким благородством и душевной чистотой Дмитрия, что не надеялся на сближение с ним, но Брянчанинов сам увидел в нем родного человека. Однажды, слушая забавную болтовню Чихачева, Дмитрий Александрович неожиданно прервал ее словами: «Будь ты христианином!» – «Я никогда не бывал татарином», – опешил его товарищ. – «Так, да надо слово это исполнить делом и углубиться поприлежнее в него». Сам Дмитрий занимался умной молитвой, которая творилась у него самодейственно: «Бывало, с вечера ляжешь в постель и, приподняв от подушки голову, начнешь читать молитву, да так, не изменяя положения, не прерывая молитв, встанешь утром идти на службу, в классы», – рассказывал он впоследствии⁴⁰.

Александро-Невская Лавра

Михаил Васильевич рассказывал: «В одну субботу слышу приглашение от товарища своего идти к священнику. – «Зачем?» – «Да обычай у меня исповедаться, а в воскресенье приобщаться Святым Христовым Тайнам; смотри, и ты не отставай». Бедная моя головушка пришла тогда в изумление и великое смятение. Страх и ужас: что и как, не готов, не могу! – «Не твое дело, а духовника», – отвечает храбро товарищ и любовию своею влечет меня за собою»⁴¹.

С тех пор друзья вместе стали ходить на исповедь к духовнику училища, законоучителю, настоятелю церкви Инженерного замка, протоиерею Исаакиевского собора, Алексию Ивановичу Малову (1787–1855). Магистр богословия и воспитанник Санкт-Петербургской Духовной академии протоиерей Алексий известен как масон, духовник декабристов и участник секты Татариновой⁴². Для учащейся молодежи подобное поведение друзей было явлением необычным, поскольку обыкновенно говели и причащались один раз в году Великим постом. Духовник смутился необыкновенной ревностью молодых людей. Он донес начальству училища об их признании в том, что они были боримы греховными помыслами. Исповедь в греховных помыслах была воспринята как признание в преступных политических замыслах. Начальник училища, генерал-лейтенант, граф Егор Карлович Сиверс, лютеранин, и масон, член ложи «Петра к истине», и инспектор училища, генерал-майор, барон Федор Богданович Эльснер⁴³, не понимавший по-русски, подвергли товарищей форменному допросу. По окончании допроса впечатлительный, деликатный Дмитрий тяжело заболел и слег в постель, после чего Михаил «здоровым вполне его никогда не видал». Чихачев вспоминал, что, явившись в первый раз офицером к Великому князю, Дмитрий Александрович услышал от него: «Ты много Богу молишься, – мы тебе зададим»⁴⁴.

Друзья не отказались от своего намерения и, наученные горьким опытом, тайно от начальства принялись исповедываться у иноков Валаамского подворья в районе Малой Коломны. Те с любовью принимали молодых людей. Однажды один из иноков, отец Серафим, обратился к ним с советом поискать себе духовника среди насельников Александро-Невской Лавры, где жили ученики иеромонаха Леонида (Наголкина), получившего монашеское воспитание от последователей старца Паисия Величковского: «Здесь вы не удовлетворите души вашей». Валаамский монастырь более был склонен к внешнему подвигу, в основном, там жили монахи из простого сословия и, действительно, не могли вполне удовлетворить духовных запросов товарищей. Обрадованные Дмитрий и Михаил познакомились в Александро-Невской Лавре с учениками старца Леонида, – иеромонахами Аароном, Харитоном и Иоанникием, а также с духовником Лавры, отцом Афанасием. Нравились друзьям и продолжительные службы в монастыре. Брянчанинов стал совершенным аскетом.

Свято-Троицкий собор Александро-Невской Лавры

Вначале Дмитрий, как и остальные братья, жил в столице на частной квартире. При молодых господах, уже офицерах, как и в Покровском, был верный Александру Семеновичу дядька Доримедонт. Он по-прежнему аккуратно докладывал барину о жизни его сыновей в малейших подробностях. Не преминул он сообщить и о том, что «Дмитрий Александрович бесперечь изволят прибывать в Лавру, когда только свободны от дежурства во дворце»⁴⁵.

Вид на Михайловский дворец зимой

В Петербурге Брянчанинов простудился вторично очень серьезно: «Во второй раз я простудился будучи шестнадцати лет при переходе из второго класса в вышний в Императорском училище. Это случилось осенью во время слякоти, когда навалило по улицам много мокрого снега – в Петербурге, тогда генералом воспитывающимся в училище не позволено было ни носить калоши, ни поездок на извозчиках. В сей болезни не столько повредила мне самая простуда, сколько, как мне кажется, неправильное продолжительное лечение. После этой болезни силы мои очень изменились, пищи я начал употреблять вдвое меньше, нежели сколько употреблял до болезни, аппетит мой с сего времени уже никогда не восстановлялся. Это было в конце 1823 года. С того времени я почти постоянно более или менее хворал…»⁴⁶. «Все мои болезни начались с того, что бывши еще юнкером, я жестоко простудил ноги, оконечности их, от различных медицинских пособий чувствовал облегчение временное, но оконечности ног никогда не вылечивали, год от году приходили в худшее положение…»⁴⁷. В больнице прикованным к постели Дмитрий провел около пяти недель, где молодого офицера ежедневно посещал по повелению Великого Князя Николая Павловича его личный доктор. Дмитрий писал к родителям: «Время, проведенное в больнице, сделало меня более мудрым… Я много думал о ценности человеческой жизни и только теперь смог оценить все значение известных слов Христа: «Я есмь Альфа и Омега, Начало и Конец» (Ап. 1, 8). Эти слова заключают в себе все Священное Писание, так Священное Писание позволяет нам понять наше начало, наше естество и законы, ведущие нас к концу, который должен быть столь же прекрасен, как и наше начало; наше происхождение от Бога неизбежно направляет нас к поискам нашего конца в Боге»⁴⁸.

Зимняя канавка

Регулярно получая донесения Доримедонта Дмитриевича о поведении старшего сына, Александр Семенович встревожился и решил использовать свои столичные светские и родственные связи.

Вначале он обратился за помощью к прежнему товарищу по службе в пажах, графу Сиверсу. Брянчанинова немедленно перевели с частной квартиры, где он жил с братьями, в казенную квартиру в стенах Михайловского замка. С Михаилом Чихачевым они стали уже неразлучны, но посещения Лавры пришлось сократить. Товарищи относились к ним обоим с уважением, в трудных вопросах или в горе всегда обращались за помощью, но будучи совершенно иного духа, насмешливо звали «святыми отцами и монахами». Зная абсолютную честность друзей, неумение и нежелание лгать даже в мелочах, они никогда не посвящали их в свои проказы и шалости. Уже тогда, будучи совсем юным, Дмитрий Александрович проявлял духовное рассуждение и умение руководить душами человеческими. Так, в 1824 году он писал родной сестре Александре Александровне: «Искренне говорю тебе – ты счастлива, потому что идешь путем спасения… Что человек на земле? – Путник. – Что такое смерть? – Эпоха, с которой начинается наша действительная жизнь. – Продолжительно странствуя в этой тьме ночной, посреди слабостей и искушений, руководимые светом истинной веры, мы достигаем, наконец, до той грани, которою отделяется свет от тьмы…»⁴⁹.

Александро-Невская Лавра

Только после того, как Брянчанинов и Чихачев оба вышли в офицеры и оставили стены училища, они смогли снять частную квартиру недалеко от стен Александро-Невской Лавры. Теперь они беспрепятственно соблюдали постные дни, молились, ежедневно посещали богослужения. С семи утра до часу дня они проводили в классах, затем обедали у себя на квартире и после обеда отправлялись к вечерней службе в Лавру, где после богослужения заходили к духовникам для беседы. Все свободное время юные подвижники посвящали чтению житий и творений святых отцов: «Когда в осеннюю ясную ночь гляжу на чистое небо, усеянное бесчисленными звездами, столь различных размеров, испускающими единый свет, тогда говорю себе: таковы писания отцов. Когда в летний день гляжу на обширное море, покрытое множеством различных судов с их распущенными парусами, подобными белым лебединым крылам, судов, бегущих под одним ветром, к одной цели, к одной пристани, тогда говорю себе: таковы писания отцов. Когда слышу стройный многочисленный хор, в котором различные голоса в изящной гармонии поют единую песнь Божественную, тогда говорю себе: таковы писания отцов»⁵⁰. Дмитрий Александрович, а вслед за ним и Михаил Васильевич, твердо решили избрать монашеский путь. Дмитрий осторожно пытался писать отцу о своем намерении, но, разумеется, согласия не получал.

Александро-Невская Лавра

Видя беспомощность усилий начальства училища, Александр Семенович Брянчанинов попытался прибегнуть к помощи влиятельной родственницы, Агафоклеи Марковны Сухаревой, известной благотворительницы, председателю Петербургского женского патриотического общества, возглавлявшей и другие женские организации. Она приняла живое участие в просьбе Александра Семеновича и, пользуясь расположением митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Серафима (Глаголевского, 1763–1843), довела до его сведения, что монахи Александро-Невской Лавры склоняли двух офицеров, любимцев Государя Императора Николая Павловича, оставить службу и принять монашеский постриг. Митрополит поверил ей и строго запретил отцу Афанасию принимать молодых людей. Дмитрий Александрович решил лично объясниться с владыкой Серафимом. Он откровенно сказал о своем желании быть монахом. Митрополит Серафим сначала отговаривал его, объяснял, что выше архимандрита Дмитрию в церковной иерархии стать невозможно, и затем категорически объявил, что ни в один монастырь своей епархии его не допустит. Молодой офицер очень серьезно ответил, что не только в его епархии, «да и во всей России если б не приняли» его, он смог бы сыскать «место, где исповедуют православную веру». Старец митрополит был вынужден позволить друзьям впредь обращаться к духовникам Александро-Невской Лавры⁵¹.

Серафим (Глаголевский), митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский

Однажды Брянчанинов с товарищами, Чихачевым и Федоровым, шли по Владимирской улице. Неожиданно из ворот дома напротив храма во имя Владимирской иконы Пресвятой Богородицы выбежала юродивая женщина Василиса, жившая на пропитании хозяина дома, и поклонилась в землю Дмитрию Александровичу со словами: «Батюшка, светлый священник, благослови!»

В другой раз Дмитрий с Чихачевым отправились навестить своего товарища, инженера прапорщика Мельтцера, у которого служил очень благочестивый денщик, глубоко чтивший Брянчанинова. В тот день денщик был тяжело болен. Предложив друзьям проведать больного, Мельтцер с шутками и смехом втолкнул Дмитрия Александровича в его комнату. Больной с укоризной обратился к своему господину: «Что Вы толкаете епископа? Разве Вы не видите, что он – архиерей?»⁵²

Собор во имя Владимирской иконы Богоматери

Весной 1826 года Дмитрий Александрович Брянчанинов заболел грудной болезнью со всеми признаками туберкулеза. Он настолько ослаб, что совершенно не выходил из дома. Узнав об этом, любивший его Государь приказал лейб-медикам Крейтону и Вилье лечить своего воспитанника и еженедельно лично ему докладывать о ходе болезни юноши. Положение больного было очень опасно. Брянчанинов готовился к переходу в вечность, усилил молитву и старался чаще причащаться. К изумлению докторов он постепенно оправился от болезни, окреп и возобновил занятия. Побывав на пороге жизни и смерти, Дмитрий Александрович стал относиться к себе еще строже, жить еще более сосредоточенно. По воспоминаниям его брата Петра во время болезни он неутомимо читал и сравнивал между собой творения святых отцов. «Диета по предписанию медицины – желе исландского моха – составляла обязательный пост его, а молитва, благодатно действовавшая в нем уже в то время, помогала его бдению. Этот подвиг болезни уже можно считать как бы преддверием монашества…»⁵³.

В те дни по делам в столицу прибыл иеромонах Леонид (Наголкин). У отца Иоанникия в Лавре Брянчанинов встретился с ним и побеседовал. «Сердце вырвал у меня отец Леонид, – признался он Михаилу Васильевичу, – Теперь решено дело – иду проситься в отставку от службы и последую старцу, предамся ему всей душой и буду искать единственно спасения души в уединении»⁵⁴. После отъезда отца Леонида друзья вели с ним переписку.

В июне 1826 года Дмитрий Александрович получил по болезни трехмесячный отпуск для поправки своего здоровья и уехал к себе на родину, в село Покровское. Он очень осторожно старался подготовить родителей к принятому решению изменить свою жизнь, со слезами умолял их не противиться его призванию, но те категорически отказались дать согласие на принятие им монашества. Прихоть сына разрушала честолюбивые замыслы его отца. Со скорбью вернулся Дмитрий в столицу, где ему предстояло объяснение с его благодетелем и Государем.

«Шествие к истинному знанию Бога непременно требует помощи от скорбей: непременно нужно умерщвление сердца для мира скорбями, чтоб оно могло всецело устремиться к исканию Бога. Бог, кого отделяет в служение Себе, в сосуд духовных дарований, тому посылает скорби»⁵⁵.

Император Николай I

В конце декабря молодой Брянчанинов первым блестяще выдержал выпускной экзамен в Инженерном училище и немедленно подал прошение об увольнении его в отставку по слабому здоровью. Узнав о желании своего «любимого фельдфебеля», как Николай Павлович называл Дмитрия Александровича, оставить службу, Государь поручил своему брату, Великому Князю Михаилу Павловичу, бывшему тогда генералом инспектором Инженерного училища, уговорить талантливого инженера не оставлять служение на государственном поприще. Желая польстить самолюбию молодого дворянина, в январе 1827 года, во дворце, при полном собрании начальства Инженерного училища, Михаил Павлович объявил, что Государь намерен перевести Брянчанинова в гвардию за счет собственных средств. Дмитрий Александрович отказался, ссылаясь на расстроенное здоровье и близость скорой кончины. Великий князь убеждал молодого человека, что в миру приносить добро и спасать свою душу гораздо почетнее. «Остаться в миру и желать спастись – это, Ваше Высочество, все равно, что стоять в огне и желать не сгореть», – отвечал офицер. «Я – не проповедник, я – не проповедник», – отступил Михаил Павлович, но, видя непокорность молодого человека грозно закричал на него. Тот побледнел. «А, что? Испугался? Отказываешься от монашества?» – «Напротив, Ваше Высочество, прошу оказать мне милость, уволить меня от службы». Исчерпав все доводы, Михаил Павлович от имени Государя запретил Брянчанинову отставку и предложил самому избрать место будущего служения. Дмитрий Александрович, принимая первое отсечение своей воли как шаг к монашеству, отказался делать какой бы то ни было выбор: «Позвольте мне, Ваше Императорское Высочество, начать мое монашество отречением от своей воли в этом избрании, предоставляя мне исполнить приказание Вашего Высочества».

«Отречение от мира предшествует последованию за Христом. Второе не имеет места в душе, если не совершится в ней предварительно первое»⁵⁶.

Ему было приказано в двадцать четыре часа выехать из столицы и приступить к своим обязанностям в Динабургской крепости (ныне – город в Латвии Даугавпилс), где оказалась вакансия. Михаил Васильевич Чихачев поступил в Саперный учебный батальон.

Михайловский замок

Генерал-майор Клименко, начальник Динабургской команды, установил строгий надзор над вновь прибывшим молодым инженером. Товарищи тоже вначале отнеслись с долей недоверия, но познакомившись, помогали ему исполнять необходимые работы во время болезни. Брянчанинов оказался не в состоянии приноровиться к климату, вновь стал болеть, часто по целым неделям не мог выйти из комнаты. Впоследствии он писал: «…желание мое вступить в монашество, то есть приобрести деятельное познание христианства, так было сильно, что я не только не заботился о восстановлении моего здоровья, но желал его принести в жертву, лишь бы этою жертвою выкупить мне то село, на котором скрыто, по словам Евангелия, духовное сокровище…»⁵⁷.

Осенью 1827 года Великий Князь Михаил Павлович посетил Динабург, где убедился в действительной болезни Брянчанинова и серьезности его решения оставить мир. Дмитрий Александрович вновь подал прошение об отставке. Через своего адъютанта Михаил Павлович передал, что не намерен насильно держать на службе человека, который отказывается от приготовленного ему видного и полезного государству служения. 6 ноября 1827 года инженер-поручик Дмитрий Александрович Брянчанинов получил Высочайший указ об отставке и немедленно выехал из Динабурга. По дороге в монастырь, одетый в нагольный тулуп, он заехал к своему другу Чихачеву. «Вот, я уже еду, а как думаешь ты устроить свою дальнейшую жизнь? Не раздумал ли ты еще последовать за мною?» Михаил Васильевич чистосердечно признался, что сможет решиться только при условии, если друг никогда не оставит его своей помощью. «Подавай же в отставку! А о не оставлении с моей стороны само собой разумеется!» Михаил Васильевич написал прошение об увольнении его от службы по семейным обстоятельствам и близорукости, но отставку не приняли.

Вечером, в день Рождества Христова, в одежде простолюдина Брянчанинов прибыл в Александро-Свирский монастырь к старцу, иеромонаху Леониду, поступив в монастырь на 21 году своей жизни. С согласия настоятеля архимандрита Варсонофия он облекся в послушнический подрясник из толстого черного сукна и вступил в число монастырской братии⁵⁸. «Вступил я в монастырь, как кидается изумленный, закрыв глаза и отложив размышление, в огонь или пучину, – как кидается воин, увлекаемый сердцем, в сечу кровавую, на явную смерть»⁵⁹. Непокорство и своеволие старшего сына оскорбило самолюбие его родителей. В гневе они отказали ему в материальной помощи и совершенно прекратили переписку. Впоследствии святитель писал: «Святая ненависть к ближним заключается в сохранении верности к Богу, в несоизволении порочной воле человеков, хотя бы эти человеки и были ближайшими родственниками, в великодушном терпении оскорблений, наносимых ими, в молитве о спасении их…»⁶⁰.

Монашество

Свято-Троицкий Александро-Свирский монастырь Олонецкого уезда

Основателем и первым игуменом Свято-Троицкого Александро-Свирского монастыря был преподобный Александр, уроженец Великого Новгорода. Юношей он тайно оставил родительский дом, горя любовью ко Христу и желанием все силы своей души посвятить служению Ему. Он начал свой иноческий подвиг в Валаамском Преображенском монастыре. В откровении преподобный Александр получил повеление от Пресвятой Богородицы уйти из обители. В 1484 году он избрал для уединенного жительства и монашеского подвига живописное место на правом берегу реки Свири. После длительного пустынного жития Господь открыл людям место его пребывания, что поначалу огорчило подвижника. В 1507 году во время молитвы необычайный свет воссиял в его келье, и в дверь вошли три Ангела в блистающих одеждах. В образе трех Ангелов Бог явился преподобному ради чистоты его сердца и повелел устроить на месте Своего явления обитель во имя Святой Троицы⁶¹. Та к был основан монастырь, куда Господь 24 декабря 1827 года, спустя 320 лет, привел послушника Димитрия Брянчанинова, «прямо из офицерского мундира»⁶².

Димитрий Александрович предал себя полностью в послушание своему старцу, иеромонаху Леониду, ежедневно открывая ему помыслы и малейшие внутренние движения души. Он старался скрывать в монастырской среде свое происхождение, искренне радуясь, когда его принимали за недоучившегося семинариста. Первое время братия из низшего сословия зачастую унижали его, испытывая глубину, искренность терпения и смирение молодого человека.

Александро-Свирский монастырь

Первым послушанием Димитрия было служение при поварне, где он поступил в распоряжение повара, бывшего крепостного человека своего отца, Александра Семеновича Брянчанинова. Тот послал нового послушника за мукой в амбар, бросив ему при этом мучной мешок, который обдал всего юношу белой пылью. Чтобы удобнее было всыпать муку, по приказанию повара Димитрий Александрович прихватил край мешка зубами. Впоследствии святитель часто вспоминал этот случай и уверял, что никогда более не испытывал в сердце своем такого утешительного восхищения от полного забвения своего «я» в монашеском смирении.

Однажды холодной осенью в числе прочих послушников Димитрий был назначен тянуть рыболовный невод на озере. Невод запутался на большой глубине. Монах из простолюдинов, знавший, что Брянчанинов был отличным пловцом и мог долго держаться под водой, послал его распутывать невод. Димитрий Александрович беспрекословно исполнил послушание, но вновь сильно простудился, еще более подорвав свое и без того слабое здоровье.

Проходя послушание в трапезной, послушнику приходилось читать поучения из творений святителя Димитрия Ростовского. Его чтение было настолько проникновенным, исполненным внутренней силы, что братия забывала о трапезе, внимательно слушая чтение. Многие плакали.

Исполняя послушание трапезного и ставя блюда перед монахами, Брянчанинов имел обыкновение в уме говорить: «Примите от меня, рабы Божии, это убогое служение». Однажды он внезапно почувствовал необыкновенное молитвенное действие, пошатнулся, в грудь его пало необычайно сладостное утешение, которое не оставляло его более двадцати дней⁶³.

Не только братия, но и старец Леонид старался внешне смирить Димитрия Брянчанинова. Статский советник Николай Акимович Барков, ревностный христианин, которого современники называли «святая душа», рассказал о приезде к нему из Свирского монастыря в кибитке отца Леонида, перед которым он благоговел. На улице был лютый мороз, бушевала вьюга. Отец Леонид вошел в дом, Николай Акимович приветствовал его и стал хлопотать о горячем самоваре. Ему пришло в голову, что вместе со старцем должен был быть возница, и он робко попросил позволения пригласить к чаю и его. Отец Леонид согласился, и хозяин позвал возницу. Его удивил красивый, молодой человек явно благородного происхождения, который смиренно остановился у порога. «А, что? Перезяб, дворянчик?» – спросил у него старец и затем обратился к Баркову: «Знаешь ли, кто это? – Это Брянчанинов». Николай Акимович низко поклонился вознице⁶⁴.

Высокий духовный настрой, искреннее горение к Богу, глубокое смирение и терпение при необыкновенных дарованиях приобрели огромное уважение и почтение Димитрию Брянчанинову среди братии Александро-Свирского монастыря, многолюдством которого он тяготился. Привычные для большинства людей явления природы навевали на него возвышенные думы, вознося его дух от мира тленного к миру горнему: «Пред окнами моей келии стояло древо, разоблаченное морозами, как скелет, разоблаченный смертию. Уединение изощряет чувства, изощряет мысль; круг действия их расширяется… Обнаженное древо служило для меня утешением: оно утешало меня надеждою обновления души моей»⁶⁵.

В 1828 году, в особом видении, сам преподобный Александр Свирский взял за руку Димитрия и отвел от раки своих мощей. По общему совету отец Леонид с учениками, принимая видение как волю Божию, решил переместиться в более уединенную Площанскую Богородицкую пустынь Орловской губернии⁶⁶.

К этому времени горячность послушника к старцу Леониду, который некогда «вырвал» у него сердце, стала остывать. «Испытаниям, хотя бы они совершались в духовном разуме, есть мера, свыше которой они утрачивают свою привлекательную духовную сторону, остаются при одной внешности. Усердие и ревность подвергаемого испытаниям начинают тогда ослабевать, когда не получают подкрепление в силе духовного разума»⁶⁷. Действия старца не должны быть соблазнительными для ученика и не должны превышать его меру. Когда подобное случалось в древних монастырях, это можно было объяснить тем, что пламенная молитва старца сверхъестественно удерживала ученика. Руководство таким благородным, высоко образованным, умным и глубоко духовным человеком, как Дмитрий Александрович Брянчанинов, было первым опытом в практике иеромонаха Леонида. Духовную неудовлетворенность послушника он воспринимал как проявление гордости, и напряженность в отношениях стала взаимной. Впоследствии святитель Игнатий писал: «Когда я поступил в монастырь, – ни от кого не слыхал ничего основательного, определительного. Бьюсь двадцать лет, как рыба об лед!»⁶⁸ «Я желал быть под руководством наставника; но не привелось мне найти наставника, который бы вполне удовлетворил меня, который был бы оживленным учением отцов»⁶⁹.

По дороге в Площанскую пустынь Брянчанинов заехал в Петербурге к своему другу Михаилу Чихачеву, служившему в Бобруйской крепости, открыл ему боль своего сердца и утешился братской беседой с ним. Михаил Васильевич подал второе прошение об увольнении от службы по домашним обстоятельствам и на этот раз был удовлетворен. 11 января 1829 года Чихачев прибыл в Богородицкую пустынь.

Площанская Богородицкая пустынь

Заштатная Богородицкая Площанская пустынь Севского уезда Орловской губернии расположена близ реки Березны и Площанского озера, от которого она и получила свое название. В XVI веке пустынь уже существовала. Во время Смутного времени обитель была разорена поляками и по окончании Смуты возобновлена монахом Киево-Печерского монастыря Прокопием по благословению патриарха Филарета и с дозволения Царя Михаила Федоровича. Центральным храмом пустыни является церковь во имя Казанской иконы Пресвятой Богородицы, где благоговейно хранилась главная святыня монастыря, дар Царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета – Казанская икона Божией Матери, почитаемая чудотворной⁷⁰. Порядок и чин богослужения в Площанской пустыни отличались своей строгостью и продолжительностью.

Димитрий Брянчанинов и Михаил Чихачев ежедневно исповедали отцу Леониду свои помыслы, чувствуя при этом большое облегчение, но Димитрий Александрович тяготился многолюдством в келье старца и стремился к большему уединению. Кроме того, он чувствовал особую ответственность за душу своего товарища, которого так решительно увлек за собой по монашескому пути. Не получая от иеромонаха Леонида благословения на уединенное житие, Брянчанинов скорбел, тосковал, «весь изныл и изнемог»⁷¹. Желая отвлечь послушника от опасного, по мнению старца, намерения, отец Леонид поручил ему составить жизнеописание своего духовника, ученика старца Паисия, насельника Молдавского Нямецкого монастыря схимонаха Феодора, что и было исполнено Димитрием Александровичем. В «Жизнеописании схимонаха Феодора (Ушакова)», были «беспристрастно обнаружены… и доблести, и слабости старца»⁷². «Полезно и приятно рассматривать прошедшее: время, уничтожая влияние пристрастий, обнаруживает и мрачность зла, и свет добродетели. Таким образом, деяния предков соделываются лучшим наставлением для потомков», – начинал свой первый труд послушник Димитрий. Важное замечание сделал он в своей работе: «Поистине тесен путь, ведущий в живот: ибо, с одной стороны, стесняют его наши неправды, а с другой – самые правды, когда они сопряжены с презрением и осуждением ближнего»⁷³.

Однажды зимой 1829 года Михаил отправился в церковь к утрени, Димитрий не смог пойти с другом из-за плохого самочувствия и остался в келье. В тонком сне он увидел светлый крест во весь свой рост с таинственной евангельской надписью на нем. Над крестом были ветви и длани Спасителя. При кресте стоял сам Брянчанинов и его друг Михаил. Он услышал Голос, вопросивший его: «Знаешь ли ты, что значат слова, написанные на кресте?» – «Нет, Господи, не знаю» – «Это значит искреннее отречение от мира и всего земного. А знаешь ли, почему ветви и длани Христа Спасителя наклонены в ту сторону (где стоял Михаил Чихачев)?» – «И этого не знаю, Господи», – «Это значит, что и он должен участвовать в твоих страданиях»⁷⁴. Видение окончилось, а Димитрий Александрович обрел необыкновенный дар духовного рассуждения. Болезненное состояние его исчезло без следа.

Узнав о чудесном видении, отец Леонид, наконец, благословил друзей вести уединенный образ жизни и относиться к общему монастырскому духовнику. Юные подвижники поселились в келье в монастырском саду и выходили из нее только в храм на богослужение или в трапезную, стараясь по возможности реже вступать в общение с братией. «Келья моя, келья! Убежище мое безгласное и бездушное!.. Оживляйся ныне, пока есть время. Оживляйся и представляйся мне в том виде, в каком будешь при обличении…» – взывал к своей спасительнице-келье, к своему уединенному убежищу послушник Димитрий Брянчанинов⁷⁵. Много лет спустя, вспоминая это время, архимандрит Игнатий писал: «В тихую погоду, в солнечные, ясные дни выходил я на крыльцо, садился на скамейку, смотрел на обширный сад… Внезапно упала завеса с очей души моей: пред ними открылась книга природы… Какое же учение прочитал я в саду? – Учение о воскресении мертвых, учение сильное, учение изображением действия, подобного воскресению… И ежегодно повторяет природа пред глазами всего человечества учение о воскресении мертвых, живописуя его преобразовательным, таинственным действием!»⁷⁶

Недолго два друга пользовались мирным приютом тихой пустыни. Вследствие разногласий, возникших у иеромонаха Леонида с настоятелем обители иеромонахом Маркеллом, он был вынужден с учениками оставить Площанскую и отправиться в Оптину пустынь. Брянчанинов и Чихачев, которые уже не относились к числу учеников старца, надеялись, что буря пройдет мимо, но настоятель велел выгнать их, «куда угодно». Братия обители успели полюбить товарищей, жалели их и собрали им по пять рублей на дорогу.

В большой нужде друзья пустились в путь и первым делом решили устроиться в близлежащей Белобережской пустыни Орловской губернии. По дороге они посетили Свенский монастырь и беседовали с жившим там в затворе иеромонахом Афанасием, учеником архимандрита Паисия Величковского. Его плачевные слова: «В тот день, в который я не плачу о себе, как о погибшем, считаю себя в самообольщении», – глубоко пали на сердце Димитрия Александровича. Однако в Белых Берегах молодых послушников-дворян не приняли, поэтому им пришлось идти вслед за отцом Леонидом в Свято-Введенскую Оптину пустынь.