Kitabı oxu: «Бывшие. Звезда для дочери»

Пролог

Севастополь. Военно-морской госпиталь. Апрель 2020.

Я сижу в ординаторской. Допиваю остывший кофе. Смена тянется бесконечно долго. Реанимация затихла. Но тишина обманчива — в любой момент взвоет сирена.

Так и случается.

Треск селектора. Голос диспетчера режет по нервам:

— Группа «А» в приёмный покой. Тяжёлый. Осколочные. Дыхание нестабильное.

Слишком резко ставлю кружку. Кофе расплёскивается по столу — не замечаю. Бегу, на ходу застёгивая халат. Пальцы дрожат — справляюсь. Лицо каменное. В реанимации нельзя показывать страх. Непонятное предчувствие сжимает грудь.

В коридоре пахнет железом и морем. Откуда море? Потом узнаю — раненого привезли с взорванного катера.

Его вкатывают на каталке. Форма изодрана в клочья. Кровь запеклась на шее в чёрную корку. Рука зафиксирована шиной. Но самая страшная рана — в груди, слева. Рядом с сердцем.

Я не смотрю на лицо пациента. Гляжу на монитор. Давление падает — цифры прыгают вниз. Пульс — нитевидный, еле уловимый. Врач Синицын выкрикивает команды резким голосом:

— В операционную! Живо!

Я операционная сестра. Пальцы сами ставят капельницу, подключают датчики. Спина мокрая от напряжения — рубашка прилипает к коже. Ассистирую хирургу: подаю зажимы, салфетки, отсос. Работаю без единого лишнего движения.

Хирург извлекает осколок — размером с грецкий орех. Металлический щелчок о лоток. Пациент вдруг приходит в себя. Интранаркозное пробуждение. На секунду. Веки взлетают, глаза мутные, взгляд блуждающий. Ресницы дрожат — длинные, влажные.

Он хватает меня за руку.

Хватка мёртвая. Пальцы впиваются сквозь перчатки. Больно. Шепчет одно слово:

— Мама…

Голос — как треснувшее стекло. Я не знаю этого человека. Никогда не видела. Но в этот миг я — та, кто вытаскивает его с того света.

Сжимаю сильные пальцы в ответ. По лицу течёт капля пота — с виска, по щеке, застывает на верхней губе. Говорю тихо, чтобы никто не услышал:

— Тише, солдат. Ты не умрёшь. Я здесь.

Он отключается. Веки тяжело опускаются, ресницы больше не дрожат. Операция продолжается.

Через два часа хирург выдыхает. Снимает маску — на лбу блестят капельки пота. Говорит устало:

— Жить будет.

Я выхожу из операционной. Снимаю перчатки. Смотрю на ладони — синяки. Пять отпечатков пальцев останутся памятью на неделю, не меньше. Мои пальцы дрожат — сжимаю их в кулак.

Смена кончилась. Мне пора домой.

Но что-то заставляет остаться.

Обхожу посты, делаю вид, что проверяю отчёты. В третьем часу ночи пробираюсь в послеоперационную палату. Сажусь на стул у его кровати.

Он спит. Кислородная маска на лице — стекло слегка запотело от дыхания, то затягивается, то становится прозрачным. Капельница отсчитывает капли. Кап… кап… Монотонный звук. Колыбельная реанимации.

Рассматриваю его внимательно.

Густые брови — чуть сдвинуты во сне. Скулы жёсткие. В уголке губ — детская припухлость. На шее — маленький старый шрам. На руке — татуировка: якорь и надпись: «За тех, кто в море».

Он дышит. Ровно. Грудная клетка поднимается, опускается. Прядь волос упала на лоб — хочется убрать, но не смею.

Я сижу до рассвета. Ничего не читаю, не листаю телефон. Смотрю на него. Думаю о том, как хрупка грань. Ещё минута — и осколок задел бы аорту. Тогда ни я, ни Синицын не спасли бы. Его бы просто не довезли живым. И где-то плакала бы мать, получив похоронку на сына.

В палате тихо. Только капельница и его дыхание. И моё сердце — колотится так громко, что кажется, вот-вот разбудит его.

Утром он открывает глаза. С первой попытки. Не мечется, не стонет. Глядит в потолок. Потом медленно переводит взгляд на меня.

Мутная пелена спадает. В глазах — ясность. И сталь.

Он силится сказать. Я помогаю — убираю кислородную маску. Под ней губы сухие, потрескавшиеся.

— Живой? — спрашивает. Сипло, но твёрдо. Кадык дёргается.

Я киваю. Выдавливаю ровным голосом медсестры, которая видит такое каждый день:

— Живой и будете жить. Спите, капитан.

Он смотрит ещё несколько секунд. И вдруг уголки его губ дрожат. Не от боли. Это улыбка. Первая улыбка человека, думавшего, что умрёт, но выжившего.

Моё сердце замирает. Потом бьёт с такой силой, что отдаётся в висках. В этот момент я не медик, спасающий жизнь, а женщина, встретившая того, кого долго ждала.

Продавливаю ком в горле. Отвожу взгляд.

На подоконнике в палате лежит кем-то забытая маленькая ракушка. Луч солнца пробивается сквозь жалюзи и касается её перламутра — она вспыхивает, переливается. На стекле — отпечатки чьих-то пальцев.

Госпиталь просыпается. За дверью голоса, шаги, где-то зазвенела посуда. Начинается новый день.

А я ещё не знаю: этот взрыв разорвёт на куски не только катер.

Он разорвёт мою жизнь, мою душу

И соберёт заново.

Совершенно другой.

Глава 1

Проходит два дня, а я всё ещё чувствую его пальцы на своей руке. Синяки уже побледнели, превратились в жёлто-зелёные разводы, но память о хватке никуда не уходит. Я тру запястье под краном с холодной водой перед сменой, смотрю в зеркало и говорю себе мысленно: «Это работа. Ты вытащила его с того света. Точка».

Вру.

Заступаю на дежурство в реанимационное отделение, и ноги сами несут в палату номер восемь. По правилам, я не должна туда заходить, но нахожу причины. То забыла измерить давление, то нужно взять кровь на анализ, то просто проверяю капельницу.

Он лежит на кровати с приподнятым изголовьем. Грудь забинтована, правая рука зафиксирована. Система капает медленно, и я каждый раз поправляю зажим, хотя скорость правильная.

Его зовут Игорь Карташов. Капитан морской пехоты. Двадцать девять лет. В графе «близкие родственники» указана мать, Мария Петровна. Она приезжала сегодня утром — заплаканная, но сдержанная женщина лет пятидесяти. Я видела, как она гладила его по голове, и меня кольнуло что-то острое. Моя мама далеко, в Симферополе, и мы не виделись три месяца. Я вечно на работе.

Он спит почти всё время — организм восстанавливается. Но когда бодрствует, молчит. Не жалуется, не просит обезболивающего, даже не стонет. Только смотрит в окно на клочок синего неба между корпусами. Или на меня.

Вторые сутки его пребывания. Я вхожу с тонометром, он открывает глаза и хрипло произносит:

— Ты та, что была в операционной.

Утверждение, не вопрос. Голос всё ещё слабый, но в нём прорезается командирская нота.

— Да, я хирургическая медсестра, — соглашаюсь. — Наталья.

— Игорь.

Он протягивает левую, здоровую руку. Я пожимаю ладонь — сухую, горячую, сильную даже в таком состоянии.

— Я помню, — добавляет он. — Ты сказала мне «не умрёшь».

Согласно киваю:

— Сказала.

— И я не умер.

Отвечаю, пожимая плечами:

— Повезло. Хирург отличный.

Он качает головой.

— Не только хирург.

Я отвожу взгляд. Надеваю манжету тонометра, накачиваю воздух. Давление сто двенадцать на семьдесят — отлично. Пульс шестьдесят два. Записываю цифры в карту и собираюсь уходить.

— Наталья.

Останавливаюсь на пороге.

— Спасибо.

Киваю и выхожу. В коридоре прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Сердце колотится как бешеное. Я приказываю себе успокоиться, но оно не слушается.

На третий день приношу ему книгу. Не знаю, зачем. Прохожу мимо библиотеки госпиталя и вспоминаю его взгляд — умный, цепкий. Таким не нужны сериалы по телевизору.

— Чем займёте себя? — спрашиваю, входя в палату. — Может, почитаете?

— Рука болит, — он кивает на забинтованную правую. — Листать тяжело.

— Я могу почитать вслух.

Предлагаю и сама пугаюсь своей смелости. Дежурная медсестра должна читать карты, а не романы. Но он молчит секунду, потом спрашивает:

— Что читать будешь?

— Выбирайте.

— «Два капитана». Каверин. Помните?

Предсказуемо.

— Там про «бороться и искать, найти и не сдаваться», — улыбаюсь невольно.

— Именно. Моя бабушка читала мне в детстве.

Я нахожу книгу в госпитальной библиотеке — старый потрёпанный экземпляр, но все страницы на месте. Возвращаюсь в палату, сажусь на стул у койки и открываю первую страницу.

«Помню просторную грязную комнату…» — начинаю читать.

Он закрывает глаза и слушает. Я ловлю себя на том, что вживаюсь в каждое слово, как в школе на конкурсе чтецов. Голос звучит ровно, но внутри — пожар. Он здесь, рядом. Он слушает только меня. И в этом есть что-то интимное, не предназначенное для больничных стен.

На пятый день Игорь замечает, что я морщусь, когда заполняю карту. Правая рука болит уже неделю — защемление нерва в запястье, старая травма. Я терплю, но иногда прострел заставляет сжимать зубы.

— Что с рукой? — спрашивает, сведя брови у переносицы.

— Рабочее, — отмахиваюсь.

— Покажи.

Даже интересно. Мы меняемся местами. Он доктор. Я пациент. Протягиваю запястье. Он осторожно ощупывает пальцами. Задерживаю дыхание — от его прикосновений по коже бегут мурашки.

— Защемление, — констатирует Игорь то, что я и так знаю. — У нас во взводе было такое у связиста. Мазь нужна.

Согласно киваю:

— Посмотрю в аптеке.

— Не найдёшь такую. Достань у меня в тумбочке, зелёная туба.

Не хочу спорить. Мне приятна его забота. Открываю дверцу — там лежит мазь с диклофенаком. Я знаю этот препарат, он помогает. Но откуда у него?

— Мне мама привезла, — объясняет. — У неё артроз. Возьми.

— Неудобно…

— Возьми, Наташа.

Сердце замирает. Он произносит моё имя так, что перестаю спорить. Беру мазь, вечером наношу на запястье. Боль уходит через два дня.

Вместо «спасибо» приношу на дежурство домашний пирог с яблоками — испекла ночью. Долго не могла уснуть. Оставляю на тумбочке.

— Спасибо за мазь. Попробуй. Сама пекла.

— Сама? — Откусывает небольшой кусочек и довольно улыбается. — Очень вкусно!

На десятый день Игорь уже сидит, спустив ноги с кровати. Рана заживает хорошо, швы снимут через пару дней. С каждым днём его взгляд становится более заинтересованным. Вот и сегодня он не сводит с меня глаз.

— Ты давно в госпитале?

— Пять лет.

— Не страшно? Госпиталь военный. Наверное, насмотрелась смертей?

— К смерти привыкаешь. К людям — нет. Все разные. Вот с ними порой нелегко.

— К людям привыкать нельзя, — соглашается он после вздоха. — Они уходят.

Я смотрю на него. Он говорит не о смерти пациентов. О чём-то своём. О боли, которую носит внутри.

— У тебя в семье кто-то ушёл? — спрашиваю тихо.

Он молчит долго. Потом отвечает:

— Отец. В Абхазии, в девяносто третьем. Я маленький был. Помню его с трудом.

— Прости.

— Не надо. Я научился жить с этим.

Мы замолкаем. В палате тихо, только капельница отсчитывает капли. И вдруг он произносит:

— Ты улыбнулась сегодня впервые.

— Что? — хмурюсь, не понимая о чём он. Улыбаюсь всегда. Быть приветливой, поднимать настроение тоже часть моей работы.

— За десять дней. Первая искренняя улыбка. Только что.

Я трогаю пальцами уголки губ. И правда — они сложены в улыбку. Я не заметила. Не контролировала.

— Ты смешной, — отвечаю, широко растянув губы.

— А ты красивая, когда не прячешь лицо в маску.

Он не заигрывает. Говорит правду. Вижу это по глазам — открытым, бездонным, как море за окнами госпиталя.

Я не знаю, что ответить. Не умею принимать комплименты. Все мои бывшие отношения были простыми и скучными: парень, кино, расставание. Ни одной влюблённости. «Холодная снежная королева» — не раз слышала за спиной. Никто не смотрел на меня так, будто я — единственный человек на свете.

— Мне пора, — прячу взгляд, поднимаясь. — Обход.

— Придёшь завтра?

Смущаюсь как девочка. В душе волнение.

— Завтра у меня выходной.

— Послезавтра?

— Приду.

Я выхожу в коридор и сталкиваюсь с тётей Верой — старшей медсестрой отделения. Ей за шестьдесят, она видела сотни влюблённых медсестёр и столько же разбитых сердец.

— Дочка, — говорит, глядя на меня поверх очков. — Ты влюбилась.

— Тёть Вер, бросьте. Он пациент. Я медсестра. Это работа.

— Работа у тебя здесь, — тычет она пальцем в карту, которую я держу в руках. — А глаза у тебя вон там, в восьмой палате. Ты бы себя со стороны увидела. Как на икону на него молишься.

— Я просто…

— Просто ничего не бывает, Наталья. Я старая, я знаю. Хочешь совет?

Я молчу.

— Не влюбляйся в раненых. Они выздоравливают и уходят. Не потому, что плохие. А потому что война — не место для любви.

Тётя Вера уходит, оставляя меня в коридоре. Я смотрю на дверь палаты номер восемь. Там, за ней, человек, который назвал меня красивой. Который отдал свою мазь. Который слушает Каверина с закрытыми глазами.

Говорю себе:

— Это не любовь. Это жалость. Ты его спасла, вот и привязалась. Пройдёт.

Я произношу это вслух. Одна в пустом коридоре. Голос звучит убедительно. Но где-то под рёбрами, внутренний голос шепчет: «Врёшь».

Я повторяю, как заклинание:

— Жалость. Только жалость. Он раненый. Один из многих.

Иду в ординаторскую, сажусь за стол, открываю карты. Но пальцы снова трут запястье — там, где прошлась его рука, проверяя боль. Мазь зелёная всё ещё лежит в моей сумке. Я не вернула. Не смогла.

Сегодня же позвоню маме в Симферополь — спрошу, как дела. Расскажу, что у меня всё хорошо. Но умолчу, что каждую ночь просыпаюсь и думаю о мужчине с татуировкой «За тех, кто в море».

Потому что, если скажу — значит, признаюсь себе в том, что он мне не безразличен.

А признавать страшно. Вдруг сумятица в душе нечто большее, чем жалость или обыкновенная симпатия?

Глава 2

«Прогулка у Херсонеса»

Конец апреля. Игоря выписывают из госпиталя.

Я узнаю об этом утром на планёрке. Заведующий зачитывает список: «Карташов И.С. на амбулаторное лечение в городскую поликлинику №3». Сердце пропускает удар. Сжимаю ручку и делаю вид, что записываю что-то важное. На самом деле в голове белый шум.

Он уходит. Недалеко, в стационар, но уже не за стеной. Не за дверью палаты номер восемь.

Вечером в ординаторскую приходит тётя Вера, садится напротив, смотрит с сочувствием.

— Выписали твоего капитана.

— Он не мой, — отвечаю, не поднимая головы от карты, хотя уже всё заполнила.

— Ну да. Конечно... — Она вздыхает. — Приходил он сегодня утром, пока ты в перевязочной была. Спрашивал про тебя.

Я замираю. Ручка застывает на букве «а».

— И что вы ответили?

— Сказала правду. Что ты хорошая девка, но упрямая. Что если он не дурак, пусть в городе тебя ищет. Нечего по госпиталям шастать, у нас здесь работа, а не клуб знакомств.

— Тёть Вер!..

— А что? Правильно. Если мужику надо — он дорогу найдёт. Даже без навигатора.

Она выходит, оставив меня в состоянии лёгкого шока. Злюсь на неё за прямоту и одновременно благодарна. Потому что теперь всё зависит не от меня. Игорь должен принять решение, а я — согласиться с ним или нет. Я никуда не бегу, а жду.

Он звонит на третий день после выписки.

Я как раз возвращаюсь со смены, выключаю в машине зажигание. Номер незнакомый, но почему-то знаю: это он.

— Наталья, привет. Это Игорь.

— Здравствуйте, — говорю сухо, хотя внутри всё трепещет и переворачивается.

— Ты не удивлена, что звоню?

— Немного… — А самой хочется визжать от счастья.

Но не одной мне.

— Я случайно столкнулся с тётей Верой. Она сказала, что ты ждала моего появления.

Я закрываю глаза. Вот же старая… Любимая моя старшая медсестра!

— Не обижайся на неё, — добавляет он, словно читая мои мысли. — Она добрая и хочет, чтобы мы наконец перестали ходить кругами.

— Какими кругами?

— Ты знаешь какими.

Пауза. Я смотрю на часы на приборной панели. Девятнадцать тридцать. Солнце садится, за окнами машины розовеет апрельское небо.

— Хочешь погулять в субботу? — спрашивает он. — Я почти восстановился. Можем ненадолго где-то зависнуть.

— Где?

— Херсонес. Там тихо и людей мало.

Я хочу сказать «нет». Я должна сказать «нет». Игорь пациент, я медсестра. Границы, субординация, этика. Но больше всего волнует другое. Вдруг тётя Вера права, и выздоровев, он исчезнет навсегда, оставив меня с разбитым сердцем? Мозг размышляет, но душа ждать не хочет.

— Хорошо, — слышу свой голос, словно со стороны. — Во сколько?

Он назначает время. Сбрасываю вызов и минуту сижу неподвижно, успокаивая бешено бьющееся сердце. Говорю в пустоту салона:

— Ты сошла с ума…

А через секунду решаю:

— Ну и пусть!

Это на первый взгляд сходить на свидание — просто. Понимаю, что давно махнула на себя рукой и перестала следить за модой. В субботу одно за другим примеряю три платья. В конце концов надеваю джинсы и свитер — нечего изображать из себя невесть что. Но губы крашу. И волосы распускаю — обычно хожу с хвостом. Смотрю в зеркало: вроде в отражении я, но какая-то другая. Беззащитная.

Встречаемся у входа на территорию заповедника. Он стоит с рюкзаком, в тёмной куртке, опираясь на трость — бережёт ногу. Увидев меня, улыбается чуть смущённо.

— Ты, как всегда, красивая, — говорит вместо приветствия.

Он растерян не меньше меня. Даже странно — боевой офицер и робеет.

— Ты льстец, — отвечаю, краснея.

— Я честный. Льстецы говорят красиво, а я правду.

Идём по каменным плитам. Вокруг — развалины древнего города, колонны, море внизу синее-синее. Апрельский ветер треплет волосы, пахнет солью и сухой травой. Мы молчим минуту, другую. Я физически ощущаю тепло его плеча рядом, воздух между нами накаляется, как перед грозой.

— Я боялся, что ты откажешься, — начинает он первым.

— Я хотела отказаться. — Признаюсь честно.

— Почему?

— Потому что боюсь.

Он останавливается, поворачивается ко мне.

— Чего боишься, Наташа?

Я не отвечаю. Мы стоим на краю смотровой площадки. Внизу — море, бесконечное, спокойное. На горизонте — корабль. Маленький, словно игрушечный.

— Давай присядем, — предлагает он и, не скрывая, поясняет: — Устал немного.

Садимся на камень, прогретый за день. Он снимает рюкзак, достаёт две бутылки воды, кладёт между нами. Смотрю на его руки — шрамы уже затянулись, но пальцы всё ещё подрагивают. Последствие контузии.

— Расскажи про отца, — прошу. Интересно узнать о нём побольше и заодно заполнить молчание. — Ты говорил, он погиб в Абхазии.

Игорь откручивает крышку, пьёт, не торопясь. Я понимаю: собирается с силами.

— Девяносто третий год. Мне пять. Отец — офицер, десантник. Отправили в командировку, обычную, как он думал. А там война… — Он сжимает бутылку, пластик хрустит. — Попали в засаду. Четверо погибли. Отец последним прикрывал отход. Мать два года ждала, не верила, что погиб. Надеялась, что попал в плен и его обменяют. Потом пришли документы. Похоронка.

— Мне жаль.

— Мне тоже… — Он криво улыбается. — Я вырос без отца, но помня о том, кто он. И теперь каждое задание — как игра с судьбой. Вернусь — не вернусь. Знаешь, какой это страх? Не за себя. За мать. Она одна, больше никого. Поэтому рад, что выжил и благодарен за то, что спасли.

Меньше всего хочу, чтоб наше свидание оказалось всего лишь «спасибом» с его стороны. Ощущаю каждой клеточкой тела, что его ко мне тоже тянет. Недолго молчу. История моей мамы похожа лишь тем, что она тоже растила меня одна.

— А у меня отец жив, — произношу тихо. — Он бросил нас, когда мне было пять. Не выдержал неустроенного быта. Собрал вещи и ушёл к другой женщине. Мы с мамой остались жить в общаге. Он ни разу не позвонил, не искал, когда мы переехали. И даже не представляю, что хуже: знать, что он мёртв, или знать, что он жив, но ему на меня плевать.

Игорь смотрит на меня долго. В его глазах — понимание. Настоящее, без фальши.

— Мы оба в пять лет потеряли отца. Только мой погиб как герой, а твой… — он не заканчивает.

Делаю это за него:

— А мой просто ушёл. Сбежал из семьи, ради которой нужно было много трудиться. Поменял любимую женщину на богатую. Это трусость.

С детства не отпускающая боль. Страшно знать, что ты не нужна самому родному человеку. Произношу слова и чувствую, как отрывается что-то внутри. Я никогда не делала выводов вслух. Ни маме, ни подругам. Самой странно, что решилась сказать сейчас, почти чужому мужчине.

— Это подлость, — говорит Игорь. — Но из любой ситуации можно извлечь плюсы. Ты научилась быть сильной.

— Нет. Я просто привыкла.

— Сильные так и говорят.

Он лезет в рюкзак и достаёт маленькую деревянную рамку. Протягивает мне. Внутри — засушенная морская звезда. Коричневато-бежевая, с пятью лучами, каждый с мелкими дырочками.

— Что это? — шепчу с удивлением. Странный подарок.

— Нашёл на пляже в Балаклаве до того, как меня ранило. Лежала на песке, мёртвая, выброшенная штормом. Я хотел выбросить, но поднял и спрятал в карман. Думал подарить маме, но тебе она нужнее.

— Почему?

— Потому что она целая. У неё все лучи на месте. Её швыряло волнами, било о камни, высушило солнцем. А она — целая. — Он кладёт рамку в мои руки. — Как я. Выжил. И ты — целая. Несмотря на то, что добивалась всего сама.

Я смотрю на звезду. Она кажется хрупкой, но при этом невероятно живучей. Мёртвая — но живая. Парадокс.

— Игорь, раз хотел подарить маме, я не могу…

— Не можешь принять? Можешь. Это не подарок. Это знак. Я хочу, чтобы ты помнила: ты — не сломленная. Даже когда кажется, что всё рухнуло и никому не нужна.

Я сжимаю рамку, чувствую дерево пальцами. Глаза щиплет, но я не плачу. Сильные женщины не плачут при свидетелях. Мы плачем потом, в подушку, когда никто не видит.

— Спасибо, — продавливаю сквозь ком в горле.

Он не отвечает. Мы сидим молча, глядя на море. Солнце опускается всё ниже, небо становится оранжево-розовым, как фруктовое мороженое. Внизу чайки кричат, волны бьются о скалы.

— Скоро стемнеет, — говорю, собираясь подняться.

Он прижимает мои пальцы ладонью.

— Подожди ещё немного.

— Чего?

— Заката. Здесь красиво на закате.

Мы ждём. Он не спешит убирать ладонь, а я вытаскивать пальцы. Приятное тепло волной пробегает по венам. Уверена, мои ощущения взаимны. Перебираю в голове всё, что мы сказали друг другу. Открылись. Показали шрамы. Сделали навстречу шаг, которого боялись.

— Наташа. Я хочу тебя поцеловать.

Смотрю на его лицо в закатном свете — золотистое, спокойное. Глаза — бездонные, как море внизу.

Киваю с замиранием сердца. Не потому, что не уверена. Потому что слишком хочу этого, и оттого страшно.

Он наклоняется — сначала осторожно, давая мне возможность отстраниться. Я не отстраняюсь. Его губы сухие, тёплые. Он целует мягко, словно боится сделать больно. Мне — хорошо. Впервые за долгое время даю волю накрывшим с головой чувствам. Внизу живота сладкое томление. Ватные ноги дрожат в коленях. Сердце громко стучит. Голова кружится.

Море шумит внизу. Чайки кричат. Где-то далеко идут корабли, и, кажется, что время остановилось.

Мы отрываемся друг от друга. Он смотрит с нежностью в глазах, гладит меня по щеке большим пальцем.

— Не бойся, — шепчет. — Я никогда тебя не обижу.

Обнимает одной рукой. Прижимаюсь щекой к здоровой стороне груди.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

Я улыбаюсь. Потому что он прав. Потому что боюсь до чёртиков. Но страх этот — сладкий, как закат, на который мы смотрим теперь вместе.

Забираем с собой опустевшие бутылки. Я прячу звезду в сумку.

— Подвезти тебя? — спрашивает, с явной надеждой на продолжения вечера.

— Нет, я на своей. — Боюсь броситься с головой в омут. Мне нужно переварить впечатления.

— Тогда завтра я позвоню.

— Позвони.

Я иду к парковке, чувствуя его взгляд на спине. Не оборачиваюсь. Сажусь в машину, закрываю дверь. Кладу рамку со звездой на пассажирское сиденье. Она ловит последние лучи солнца.

Я говорю себе:

— Это просто прогулка. Разговор по душам. Ни к чему не обязывающий поцелуй.

Я говорю вслух, в пустой салон. И снова вру. Потому что это не «просто», а начало чего-то огромного, что раздавит меня своей тяжестью. Или поднимет наверх.

Я ещё не знаю.

Завожу двигатель и выезжаю на трассу. В зеркале заднего вида — Херсонес, море, закат. И человек, который остаётся там, за спиной.

Телефонная записная книжка пополняется новым номером. Я подписываю его: «Игорь. Не удалять». И улыбаюсь.