Kitabı oxu: «Измена. Верни меня к жизни»

Пролог

10:00. Я узнаю об измене мужа за час пятнадцать минут до плановой операции.

Вхожу в кафе на первом этаже бизнес-центра — мне нужно выпить чашечку кофе перед суточным дежурством, ещё успеваю. Операция в одиннадцать тридцать, я всё рассчитала, я всегда всё рассчитываю. В очереди два человека, я ещё раз листаю историю болезни. Желчный пузырь с сюрпризом, спайки после предыдущей операции… Внезапно словно кто-то бьёт в бок.

Поднимаю глаза.

Они сидят за столиком у окна.

Антон.

И Катя.

Моя пациентка. Двадцатилетняя студентка, которую я полгода назад оперировала. Резекция лёгкого. Сложный случай, врождённая патология, она могла не выжить, но я вытащила.

Помню, что говорила ей перед выпиской:

— Ты молодец, Катя, ты справилась.

Антон с нежностью гладит её по щеке. Она смотрит на него с обожанием.

Сердце сжимает боль. Я молодец, Катя, вытащила тебя. А ты?

Стою у входа. Мир становится очень чётким, слишком чётким. Я вижу каждую морщинку на его лице, каждую ресничку на её глазах. Слышу, как за моей спиной кто-то заказывает латте с сиропом, как звякает сдача в кассе, как женщина в очереди говорит по телефону: «Нет, я сказала, к трём, не раньше».

Он наклоняется, целует её в висок.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Ни скандала. Ни слёз. Ничего.

Только лёд на душе, от которого немеют кончики пальцев.

Сажусь в машину. Завожу двигатель. Еду в больницу. У меня операция через час. Я хирург. Я заведующая отделением торакальной хирургии в федеральном центре. Ко мне приезжают оперироваться со всей страны. Я не имею права на слёзы. Я вообще ни на что не имею права сейчас, кроме как хорошо сделать свою работу.

В ординаторской переодеваюсь. Руки не дрожат. Смотрю на них — тонкие пальцы пятнадцать лет держали не только скальпель, но и его руку. Теперь эта рука гладит по щеке другую.

Лена, моя операционная медсестра, заглядывает в приоткрытую дверь:

— Ася Григорьевна, всё готово. Пациентка под наркозом.

— Иду.

В операционной — стерильность, тишину нарушает писк аппаратуры. Пациентка — женщина, много спаек, будет сложно. Я люблю сложное. Сложное не даёт думать.

Делаю разрез. Работаю два часа.

Когда оперируешь живое тело, видишь пульсирующие сосуды, держишь в руках чью-то жизнь, ты не можешь думать ни о чём другом. Мозг отключает всё лишнее. Только инструменты, только ткани, только каждый миллиметр.

Я благодарна своей работе. В эти два часа я была свободна.

Последний шов. Проверяю дренаж. Всё хорошо.

Выхожу из операционной, стягиваю перчатки, иду к раковине — мыть руки. Смотрю в зеркало. Лицо серое, под глазами синева, губы сжаты в нитку. Я не плакала. Я вообще разучилась плакать или ещё не время?

Выхожу на крыльцо больницы. Морозно, небо чистое, солнц светит, но не греет. Я смотрю вверх и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз вот так смотрела на небо. Не бежала, не думала, не планировала. Просто смотрела.

— Доктор, вы в порядке?

Голос сбоку. Мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой.

Поворачиваю голову. На крыльце стоит мужчина. Высокий, широкоплечий, в дорогом пальто, руки в карманах. Смотрит на меня. Взгляд тёмных глаз внимательный, цепкий. Незнакомец.

— В полном.

— Не похоже, — участливые нотки проскальзывают в голосе. — Замерли статуей, на морозе, без шапки. Замёрзнете.

Откуда взялся такой разговорчивый на мою голову? Отвечаю резко:

— Не ваше дело!

Он усмехается уголками губ:

— С огоньком вы, доктор. Я запомню.

Разворачивается и уходит вниз по ступеням. Я гляжу ему вслед. Потом смотрю на часы. Половина второго. Мне ещё возвращаться в отделение, писать протокол, проверять послеоперационных. Но я не могу. Не могу зайти туда, где спасаю, а потом получаю нож в спину. Не сейчас.

Сажусь в машину и еду в парк.

Сижу на скамейке. Холодно. Я без шапки, пальто нараспашку, но мне всё равно. Я думаю. Вспоминаю. Перебираю в голове последние полгода, как улики. Его задержки на работе. Его «устал, дорогая, давай завтра». Его молчание, когда рассказываю, как провела день. Я думала — усталость, кризис среднего возраста, всё пройдёт.

Звонит телефон. Лена:

— Ася Григорьевна, вы где? Планёрка через полчаса.

Нужно возвращаться. Главврач говорил, что в сосудистой хирургии новый заведующий. Какая-то звезда, приглашённый специалист, будет делить с нами операционные. Вздыхаю. Ещё одна головная боль.

— Еду.

Вхожу в конференц-зал за две минуты до начала. Главврача ещё нет. Сажусь на свободное место. Напротив — пустой стул. На спинке — пальто. Дорогое, чёрное, знакомое.

Дверь открывается.

Входит тот самый мужик с крыльца. Высокий, тёмные волосы с проседью на висках, гладко выбрит, в идеально сидящем костюме. Оглядывает зал. Останавливается взглядом на мне.

Усмехается.

— Итак, коллеги, — обращается к нам, не дожидаясь главврача. — Я Рустам Каримов, заместитель главного врача и новый заведующий отделением сосудистой хирургии. Надеюсь, сработаемся.

Пауза. Смотрит прямо на меня.

— Особенно с вами, доктор... простите, не представились.

Все головы поворачиваются ко мне.

Я медленно встаю. Смотрю ему в глаза. В них — смесь насмешки и любопытства.

— Волина, Ася Григорьевна. Заведующая торакальной хирургией.

— А-а-а… — тянет он. — Наслышан. Волина, которая режет лёгкие как бог и терпеть не может делиться операционными.

Лена рядом давится смешком. Я молчу.

— Что ж, доктор Волина, — он улыбается, но улыбка не добрая, а оценивающая. — Будем знакомы. И, надеюсь, научимся работать в одной песочнице без драк.

Сажусь. Смотрю перед собой. В голове — ни одной мысли. Пустота и странное чувство, что этот человек только что поставил мне диагноз.

Планёрка идёт своим чередом. Каримов говорит о планах, о новых протоколах, о распределении времени в операционных. Я слушаю вполуха. Краем глаза замечаю, что он то и дело бросает на меня взгляды.

После планёрки все расходятся. Я задерживаюсь, собираю бумаги. Он тоже не уходит.

— Доктор Волина! — окликает.

Оборачиваюсь.

— На крыльце вы были не в порядке. Я не ошибся.

— Это не ваше дело, — повторяю я.

— Знаю. — Он пожимает плечами. — Я не лезу в чужие тайны. Но работать нам вместе. Поэтому — мир?

Протягивает руку.

Смотрю на неё. Большая ладонь с длинными пальцами — хирургическими. Таким рукам можно доверять. Наверное.

Пожимаю.

— Мир, доктор Каримов.

— Рустам, — поправляет он. — Можно просто — Рустам.

Выхожу из зала. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Сердце колотится.

В кармане вибрирует телефон. Антон.

Сбрасываю.

Захожу в лифт. Поднимаюсь в своё отделение. Там ждут пациенты, анализы, протоколы. Там моя жизнь, которую никто не отменял.

И только когда дверь лифта закрывается, я позволяю себе закрыть глаза.

На одну секунду.

Чтобы никто не видел.

Глава 1

Следующая неделя жизни похожа на ад. Выяснения отношений рвут душу. По словам Антона — я бездушный монстр, со скальпелем вместо сердца. Со мной невозможно жить. Его любовница — ангел. Если мне что-то не нравится, он не держит. Сын отказывается со мной говорить. И для него я монстр, требующий хорошо учиться и посещать секции.

На работе не краше. Первая неделя с новым заведующим сосудистой хирургии тоже ад. Настоящий, медицинский, вывернутый наизнанку ад. Заместитель главврача слишком много на себя взял.

Он цепляется к каждой мелочи. К протоколам, которые я заполняю пятнадцать лет и которые никто никогда не читает. К истории болезни, где я вместо «пальпация» написала «пальпаторно». К тому, как я держу скальпель.

— Волина, вы что, в институте не учились? — спрашивает он через микрофон, находясь за смотровым стеклом. — Рука выше, локтем работайте, а не кистью! Устанете через час.

Я замираю с инструментом в руке. Пациент под наркозом, ассистенты смотрят на меня, Лена закатывает глаза. Я медленно выдыхаю и продолжаю оперировать. Не отвечаю. Не могу. Потому что, если открою рот — вырвется такое… мало не покажется!

После операции он догоняет меня в коридоре:

— Волина, я не договорил!..

Останавливаюсь. Поворачиваюсь. Смотрю в тёмные глаза, в которых ни капли сомнения в собственной правоте. Пытаюсь опустить на землю:

— Слушайте, Каримов!.. Я торакальный хирург с пятнадцатилетним стажем. Провела больше трёх тысяч операций. Ко мне приезжают из других городов, чтобы я их резала. Я, может быть, держу скальпель так, как вам не снилось. Поэтому, пожалуйста, идите в своё отделение и командуйте там. А здесь — моя территория!

Он усмехается. Этой своей кривой усмешкой, от которой у медсестёр поджимаются губы, а у меня чешутся кулаки.

— Ваша территория, Волина, заканчивается там, где начинаются мои пациенты. А они у нас общие, потому что сосуды есть везде. Даже в лёгких. Представляете?

Разворачивается и уходит.

Я стою в коридоре и сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Лена подходит, трогает за плечо:

— Ася Григорьевна, не берите в голову. Он со всеми такой. Сосудистые вообще странные люди, у них давление скачет, вот и бесятся.

— Лена, иди работай.

— Иду, иду…

В кабинете я сажусь за стол и смотрю в одну точку. Пустота внутри такая, что кажется, если сейчас разрезать меня — ничего не найдут. Ни сердца, ни лёгких, ничего. Только серую пыль.

Вспоминаю вечер после разрыва. Как вошла в пустую квартиру, купленную для Артёма. Сын решил остаться с отцом, а в его квартире буду жить я. Я села на пол посреди комнаты и поняла, что пятнадцать лет брака уместились в два чемодана. Два!.. Один с одеждой, второй с книгами по хирургии и парой фотографий. Всё.

Антон даже не позвонил спросить, доехала ли я. Не написал. Ничего.

Словно не он мне изменил, а наоборот. Встаю, подхожу к окну. На улице серо, морозно, люди бегут по своим делам, кто-то везёт ребёнка на санках, кто-то тащит пакеты из магазина. Жизнь продолжается. У всех продолжается. А у меня?

Смотрю на руки, пятнадцать лет обнимавшие мужа, готовившие еду для него и сына, убиравшие дом. Сейчас они просто висят вдоль тела. И внутри — пустота.

— Доктор Волина, вы здесь мёрзните или работаете?

Голос за спиной. Напрягаюсь. Каримов! Опять упражняется в остроумии.

— Вас стучать не учили? Я, кажется, ясно выразилась насчёт границ территории, — отвечаю, не оборачиваясь.

— А я насчёт общих пациентов. У меня вопрос по поводу завтрашней операции. Ваш пациент, подросток с опухолью, у него крупные сосуды рядом. Я хочу посмотреть снимки.

Вот чёрт! Он прав... У того мальчика, действительно, аномалия развития сосудов, я сама переживала, как обходить. Вздыхаю, поворачиваюсь:

— Идёмте, покажу.

Мы идём в смотровую, где висят негатоскопы. Я включаю свет, вешаю снимки. Каримов подходит близко, почти вплотную, всматривается. Я чувствую запах его парфюма — дорогой, сдержанный, с нотками дерева и табака. Почему-то это бесит ещё больше.

— Видите? — тыкаю пальцем в снимок. — Здесь ветвь идёт прямо к опухоли. Если задеть — всё.

— Вижу. — Он тоже тычет пальцем, почти касаясь моего. — Здесь надо заходить через переднее средостение, а не через бок. Тогда сосуды останутся в стороне.

— Я планировала через бок.

— Я вижу. И поэтому говорю — ошибка.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах — ни капли злорадства, только профессиональный интерес. Это бесит ещё больше. Потому что он прав. Передний доступ действительно лучше.

— Хорошо, — говорю сквозь зубы. — Я учту.

— Учтите, Волина. И не просто учтите — перепланируйте операцию. Я помогу, если надо.

— Не надо.

— Как скажете.

Он отходит от негатоскопа, смотрит на меня:

— Вы… когда последний раз ели, доктор?

— Не ваше дело.

— Моё. Вы мой коллега, и если упадёте в голодный обморок во время операции, мне вас откачивать! Идите поешьте.

— Я сказала...

— Я слышал, что вы сказали. — Он перебивает спокойно, без агрессии. — Но поймите, Волина: мне плевать на ваши личные драмы. Мне важно, чтобы вы были в форме. Потому что завтра вы будете оперировать человека, и этот человек не виноват, что у вас там что-то случилось.

Я смотрю на него. И вдруг понимаю, что он прав. Опять.

— Идите, — говорит он мягче. — Я посторожу ваше отделение полчаса.

Это звучит так абсурдно, что я чуть не смеюсь. Посторожит моё отделение!.. Как будто он охранник, а не заведующий конкурирующей структурой.

Но я иду. Выхожу в коридор, спускаюсь в столовую, покупаю стакан чая и бутерброд, который не лезет в горло. Смотрю на часы. Сын. Надо позвонить сыну.

Тиму сейчас пятнадцать. Он в том возрасте, когда мать — это функция. Но он мой. И я должна.

Набираю номер. Длинные гудки. Потом холодный, чужой голос:

— Мам, привет.

— Тим, как ты?

— Нормально.

— В школе как?

— Нормально.

— Ел сегодня?

— Мам, я не маленький!

Пауза. Я слышу его дыхание. Он молчит. Я молчу. Потом он говорит:

— Ты… когда заберёшь вещи? Папа сказал, ты съехала.

— Да, Тим. Я съехала.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— Не знаю. Отец говорит, что вы решили разъехаться. А Катя говорит...

Сердце пропускает удар.

— Катя? — перебиваю, с трудом сдерживая злость. — Ты с ней разговариваешь?

— Она живёт у нас. Она нормальная.

У меня останавливается дыхание. Живёт у нас? Уже? Через неделю после того, как я ушла?.. Она уже живёт в моём доме! Спит в моей постели! Готовит завтрак моему сыну!

— Тим, — голос дрожит, я чувствую это, но не могу остановить. — Тим, я приеду к школе, ладно? Мы поговорим.

— Зачем? — спрашивает он. — Ты всё равно вечно в больнице. А она всегда дома. Она готовит. Она спрашивает, как дела. Помогает делать уроки. Ты же так беспокоишься, чтоб я не бросил учиться.

Не могу слышать оды прекрасной любовнице отца от собственного сына. Сбрасываю вызов.

Сижу в столовой, смотрю на остывший чай. Вокруг люди, звон посуды, разговоры, кто-то смеётся. А во мне — ничего. Пустота. Такая плотная, что можно потрогать.

— Доктор Волина, вы в порядке?

Поднимаю глаза. Надо мной стоит медсестра из приёмного покоя, молодая, глаза испуганные.

— Да, — говорю я. — Всё хорошо.

Встаю, оставляю нетронутый бутерброд на столе и иду наверх. В отделение. В работу. В единственное место, где я ещё что-то значу.

Вечером не ухожу. Сижу в ординаторской, листаю истории, проверяю протоколы, делаю всё, что можно и нельзя, только бы не идти в пустую квартиру. Лена заглядывает:

— Ася Григорьевна, вы домой?

— Позже.

— Ась, — она подходит и садится рядом. — Ну скажите мне, что случилось? Я же вижу.

Смотрю на неё. Лена работает со мной десять лет. Она видела меня в гневе, в усталости, в эйфории после сложных операций. Но такой — в первый раз.

— У меня всё хорошо, Лен.

— Врёте.

— Я не готова говорить… — Улыбаюсь. Криво, наверное. — Иди домой. Завтра трудный день.

Она вздыхает, встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается:

— Ася Григорьевна, если что — я рядом. Вы знаете.

— Знаю, Лена. Спасибо.

Она уходит. Я остаюсь одна. Смотрю на часы. Половина десятого. Можно ещё посидеть.

В коридоре шаги. Дверь открывается. Каримов.

— Вы ещё здесь? — спрашивает он.

— А вы?

— У меня ночной пациент. Аневризма, экстренная. — Он садится напротив. — А вы что?

— Работаю.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом говорит:

— Знаете, Волина, я тоже через это прошёл. Когда жена умерла, я первые полгода жил в больнице. Спал в ординаторской, ел, когда вспоминал. Работа — лучшее лекарство от боли. Но она же и убивает, если переборщить.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Он встаёт:

— Ладно, пойду. А вы идите домой. Завтра трудный день.

— Вы уже говорили.

Отдаёт приказ железным голосом:

— Повторю. Идите, Волина. Домой!

Закрывает дверь.

Я сижу ещё час. Потом собираюсь и еду в пустоту. В квартиру, где пахнет чужой жизнью и где никто не ждёт.

Засыпаю под утро, прямо в одежде, на диване.

Снится сын. Он смотрит на меня холодными глазами и говорит: «Ты вечно в больнице, мама. А она дома».

Просыпаюсь от собственного крика.

И понимаю: это только начало.

Глава 2

Полчаса стою под душем, пытаясь смыть с себя вчерашний день. Не смывается. Вода горячая, пар застилает зеркало, но я всё равно вижу своё лицо — серое, осунувшееся, с синяками под глазами, которых не скрыть никаким тональным кремом.

Смотрю на себя и думаю: сколько ещё?

Сколько ещё таких утр? Сколько ещё попыток встать и сделать вид, что я жива?

Завтрак — стакан воды, потому что кусок в горло не лезет. Кофе, который обжигает губы, но я даже не чувствую. Выхожу из квартиры и иду к машине. Ноги несут сами, голова отключена, только где-то глубоко внутри ноет. Ноет постоянно, как зуб, который давно надо удалить, но всё никак.

В больницу приезжаю за полчаса до планёрки. Захожу в отделение — Лена уже на посту, глаза горят.

— Ася Григорьевна, вы слышали? — шепчет она. — Говорят, сегодня новое распределение операционных будут объявлять. Наш новый зам уже с главврачом совещался.

— Лена, откуда у тебя всегда такая информация?

— У меня свои источники… — Она подмигивает. — Вы держитесь, ладно? Я за вас!

— Лена, иди работай.

— Иду, иду…

Захожу в ординаторскую, переодеваюсь, смотрю расписание. У меня сегодня две операции: одна плановая, одна уже перенесённая с прошлой недели, потому что не было места. Надеюсь, сегодня успеем.

В конференц-зал вхожу за минуту до начала. Все уже на местах. Лена машет мне — место рядом с ней занято, но я вижу свободное в другом конце. Сажусь. Напротив — Каримов. Уже сидит, разложил бумаги, в руках кофе. Смотрит на меня коротко, кивает. Я не отвечаю.

Главврач начинает с текущих вопросов. Отделение статистики, отчёты, новые приказы. Я слушаю вполуха, краем глаза слежу за Каримовым. Он спокоен, уверен в себе, пальцами постукивает по столу. Раздражает.

— И последнее, — говорит главврач. — По новому распределению операционных. У нас увеличился поток экстренной хирургии, особенно сосудистой. Поэтому, Рустам Равильевич, вам выделяется дополнительное время. То есть, коллеги, с понедельника операционные номер три и пять будут работать по новому графику. Торакальная хирургия, соответственно, освобождает часть своего времени.

Я медленно поворачиваю голову к главврачу.

— То есть как — освобождает? — голос звучит ровно, но внутри уже закипает.

— Ася Григорьевна, — главврач смотрит на меня поверх очков. — Ваши плановые операции можно перенести. А сосудистая экстренность не ждёт.

— Мои плановые, — говорю, вставая, — это люди, которые ждали операции по полгода! У меня пациентка с онкологией, которой дорог каждый день. У меня подросток с опухолью средостения, которого я готовлю к сложнейшему вмешательству. И вы говорите, что я должна освободить время?

— Волина… — главврач вздыхает. — Никто не отменяет ваших пациентов! Просто перераспределяем часы.

— Перераспределяем?! — я уже не контролирую голос. — Вы забираете у меня операционную, в которой я работаю почти пятнадцать лет, и называете это перераспределением?

— Ася Григорьевна, успокойтесь.

— Я спокойна.

— Вы кричите.

— Я говорю.

В зале тишина. Все смотрят на нас. Лена замерла с открытым ртом. Медсёстры переглядываются. Кто-то сзади шепчет: «Ого, Волина даёт».

И тут поднимается Каримов.

— Разрешите, — он обращается к главврачу. Тот кивает. Каримов поворачивается ко мне. Спокойный, невозмутимый, с кривой усмешкой на жёстких губах.

— Доктор Волина, я понимаю ваше возмущение. Но давайте посмотрим правде в глаза. Ваши плановые пациенты могут подождать день-два. Мои экстренные — нет. Если у меня на столе человек с разорвавшейся аневризмой, у него нет этих двух дней. У него есть минуты.

— Я знаю, что такое экстренная хирургия, — отвечаю, сжимая в карманах халата кулаки. — Я тоже работаю с жизнью и смертью. Но мои пациенты — не статистика! Они живые люди, доверившиеся мне. Я не могу сказать им: «Извините, подождите, у нас теперь сосудистая важнее».

— Я не сказал, что важнее. — Каримов делает шаг вперёд. Теперь мы стоим друг напротив друга, и зал затаил дыхание. — Я говорю о приоритетах. Это медицина, Волина. А не ярмарка тщеславия.

— Тщеславия?.. — у меня перехватывает дыхание. — Вы называете мою заботу о пациентах тщеславием?

— Я называю тщеславием то, что вы не хотите уступить, потому что не можете признать, что кто-то другой тоже важен. Это не война за территорию. Это работа. И если вы этого не понимаете...

— Я всё понимаю! — перебиваю. — Я понимаю, что вы здесь новенький и хотите показать себя. Я понимаю, что вам нужно место под солнцем. Но не за счёт моих пациентов!

Каримов смотрит на меня долго, очень долго. В его глазах — не злость, не раздражение, а что-то похожее на понимание.

— Волина, — говорит он тихо. — Я не враг вам. Правда.

— Выглядит иначе.

— Выглядит — это одно. А по факту — я делаю свою работу. Как и вы. Давайте не будем делить шкуру неубитого медведя. У нас обоих есть пациенты, которые нуждаются в нас. Давайте работать.

Он садится. Я стою. В зале тишина, только часы на стене тикают. Главврач кашляет:

— Ася Григорьевна, сядьте, пожалуйста. Мы продолжим.

Я медленно опускаюсь на стул. Прячу под стол дрожащие руки. Смотрю перед собой, но ничего не вижу. В ушах его слова: «Ярмарка тщеславия».

После планёрки все расходятся. Лена подлетает ко мне в коридоре:

— Ася Григорьевна, это было нечто! Вы видели, как он побледнел? А как вы ему! Горжусь вами!..

— Лена, — останавливаю поток слов болтушки. — Никем не надо гордиться. Просто иди работай.

— Но он неправ! Вы боретесь за дело!

Смотрю на неё. Она искренне верит, что я борюсь за дело. А я сама уже не знаю, за что я борюсь. За пациентов? За справедливость? Или потому, что внутри так пусто, что любой конфликт заполняет эту пустоту?

— Лена, готовь операционную. У нас через час резекция.

— Есть!

Она убегает. Я иду к себе. В ординаторской сажусь за стол, закрываю глаза. Голова гудит. В висках стучит.

Звонит телефон. Антон.

Только его сейчас не хватало!

Сбрасываю.

Он снова звонит.

Снова сбрасываю.

Третьего раза нет. Он присылает сообщение: «Ася, нам надо поговорить. Я приду сегодня в больницу».

Смотрю на экран. Пальцы немеют. Чего он хочет? Убедиться, что я на людях не устрою скандал? Объяснить, что она лучше? Добить?

Пишу: «Не надо».

Отправляю. Выключаю звук.

В дверь стучат. Не открывая глаз, говорю:

— Войдите.

Входит Каримов.

— Волина, я на минуту.

Открываю глаза. Смотрю на него. Он стоит в дверях, в руках — папка с бумагами.

— Если вы пришли продолжать… — начинаю с угрозой.

— Нет. — Он закрывает дверь и садится напротив. — Я пришёл сказать, что понимаю вашу злость. Но я не могу уступить. Потому что… если уступлю сейчас, потом будет хуже. Для всех.

— Для всех или для вас?

— Для пациентов, Волина. Только для них! — Он кладёт папку на стол. — Вот, посмотрите. Статистика экстренных поступлений за последний месяц. У меня люди умирали, пока ждали операционную. Не потому что я плохой хирург, а потому что не было места. Я не хочу, чтобы так было дальше. Вы бы хотели?

Я молчу. Листаю бумаги. Цифры, даты, диагнозы. Две смерти. Два человека, могли бы жить, будь хоть одна операционная свободной.

Смотрю на него.

— Почему вы показываете это мне?

— Потому что хочу, чтобы вы поняли. Это не война. А жизнь. И смерть. Мы по одну сторону баррикад, Волина. Против болезни. Против времени. Против всего, что убивает людей. Мы не враги.

Он встаёт. Идёт к двери. На пороге оборачивается:

— И да, я видел, что вам звонили. Не отвечайте, если не хотите. Но если захотите поговорить — я умею слушать.

Дверь закрывается.

Я сижу, смотрю на бумаги. Две смерти. Две семьи, получившие извещения. Два раза хирург не успел прооперировать.

Сжимаю виски, осознав, что моя боль — она только моя. А эти люди... Хотели жить.

Вечером, перед уходом, захожу в кабинет Каримова. Он сидит за столом, что-то пишет. Поднимает глаза.

— Волина? Что-то случилось?

— Ничего, — продавливаю через горло: — Я хотела сказать... Я поняла. Про операционные. Я не буду мешать.

Он смотрит удивлённо. Потом кивает:

— Спасибо. Очень смело — признать…

Уверена, он прикусил язык, чтоб не добавить «ошибки». Не знаю, как отреагировал бы мой внутренний «ёжик», услышав это. Но и его похвала раздражает не меньше наездов с усмешками. Выплёвываю, чуть не с ненавистью:

— Не смело, а правильно!

Разворачиваюсь и ухожу.

В коридоре сталкиваюсь с Антоном. Он стоит у поста, с цветами и виноватой физиономией. Смыкаю на несколько секунд веки с внутренним возгласом: «Боже, за что мне это?!» Лицо, которое я столько лет любила, сейчас вызывает тошноту.

— Ася… — он делает шаг ко мне.

Выставляю ладонь, покачивая головой:

— Не подходи.

— Ася, пожалуйста, выслушай...

— Я сказала — не подходи!

Прохожу мимо. Иду быстрым шагом к лифту. Он за мной. Гундит в спину:

— Ты не имеешь права просто исчезнуть из моей жизни!

Лифт открывается. Я вхожу. Он пытается зайти следом.

— Антон, — рычу, глядя ему в глаза. — Это твой выбор! Пятнадцать лет ты спал в постели со мной, но выбрал её. Живи с этим!

Двери закрываются. Время останавливается, растягивая секунды в минуты. Створки, поблёскивающие хромированным металлом, постепенно смыкаются. Смотрю на удивлённое лицо, становящееся всё уже и уже, пока не исчезает совсем.

Я в лифте одна. Прислоняюсь затылком к стене. Закрываю глаза.

И, наконец, позволяю себе выдохнуть.

Глава 3

Возвращаюсь в квартиру сына. Мысли крутятся вокруг единственного ребёнка. Уже жалею, что не сняла жильё рядом с больницей. Здесь всё напоминает о разрушенном счастье. Мы думали, что Тим будет жить в этой квартире, когда поступит в университет. Светлая однушка в новом доме, с большими окнами, с видом на парк. Я так старалась, чтобы ему здесь нравилось.

Теперь это моя клетка.

Стою перед подъездом и смотрю на двадцать первый этаж. Там, за стеклом, темно. Никто не ждёт, не заваривает чай к моему приходу. Никто не спросит как прошёл мой день.

Лифт пахнет новой пластмассой и свежим ремонтом. Еду наверх с колотящимся сердцем. Я здесь хозяйка, но почему тогда так страшно переступать порог?

Дверь металлическая, тяжёлая, с хорошим замком — я выбирала самый надёжный. Ключ поворачивается легко, щелчок — и я внутри.

Замираю.

Стерильно. Чисто. Идеально.

В прихожей — встроенный шкаф, который я заказывала по своим чертежам. Пустой. Длинное зеркало напротив. Я вижу в нём своё отражение: женщина в дорогом пальто, с лицом, на котором нет ни одной эмоции. Усталость лишает последних сил.

Прохожу в комнату.

Здесь всё новое, всё с иголочки. Диван — тёмно-синий, кожаный, я выбирала его три часа в салоне. Стеллаж для книг, стол у окна, кресло. На подоконнике — горшок с фикусом, который я купила в день подписания договора, чтобы «оживить пространство». Фикус засох. Стоит коричневый, жалкий, с опущенными листьями.

Поливать его было некому.

Сажусь на пол.

Прямо посреди комнаты. На идеально чистый ламинат, пахнущий деревом и лаком. Смотрю на чемоданы. Два. Один чёрный, второй тёмно-синий. Всё, что осталось от пятнадцати лет.

Нужно их разобрать. Возврата старый дом не будет, даже если на подкорке мозга были такие мысли. Сверху лежат рабочие вещи. Ниже — свитера, джинсы, пара платьев, которые надеваю по праздникам. Ещё ниже — фотографии. Я не помню, как они оказались в чемодане. Наверное, руки сами собирали, пока голова была отключена.

Достаю одну.

Мы с Тимом. Ему здесь пять лет, он сидит у меня на коленях, улыбается, показывает пальцем на что-то за кадром. Я смеюсь…

Я помню тот день: парк, утки, мороженое, и Антон нас снимает. Антон. Муж. Который тогда ещё был моим.

Смотрю на фотографию и пытаюсь вспомнить, когда всё пошло не так? Когда я перестала быть для него женщиной и стала удобным приложением?Может, когда Тим пошёл в школу? Или, когда я получила заведование? Или развал семьи происходил постепенно, день за днём, как вода точит камень? Или я предпочитала не замечать?

Кладу фотографию обратно. Закрываю чемодан.

Сижу на полу. Смотрю в стену. За окном темно, только огни города светятся далеко внизу. Где-то там люди спешат домой, где их ждут. А у меня — два чемодана и квартира, которую я покупала для сына, а теперь живу в ней сама.За окном темно, только фонари сияют тусклым оранжевым светом. Где-то лает собака. Соседи сверху громко разговаривают, слышен мужской голос и женский смех. У них, наверное, всё хорошо.

Звонит телефон.

Мама.

Смотрю на экран. Мама. Человек, который всегда знает, когда мне плохо. Даже за тысячу километров знает.

— Асенька!.. — взволнованно восклицает она вместо приветствия. — Я всё знаю. Тим рассказал.

Молчу. Сжимаю смартфон так, что костяшки белеют.

— Ась, ты как?

— Нормально, мам… — Голос звучит ровно. Слишком ровно. — Работаю.

— Ася, не ври мне! Я твоя мать. Я слышу, как ты говоришь.

— Я не вру, мам. Правда. Работа есть, крыша над головой есть. Квартира своя, ты же знаешь. Я её для Тима покупала, теперь сама поживу.

— Своя… — эхом отзывается она. — Это хорошо. Своя — значит, никто не выгонит.

— Никто, мам.

— А Тим? Он как?

Закрываю глаза. Тим. Сын, оставшийся с отцом. Заявивший мне: «Ты вечно в больнице, а она дома». Сглатываю ком, перед тем, как ответить:

— Нормально, мам. У него школа, друзья. Он взрослый уже.

— Ася, — мамин голос дрожит. — Я знаю, ты сильная. Ты всегда была сильной. С детства. Но иногда надо позволить себе быть слабой. Хотя бы с мамой.

— Мам, я не могу. Если я сейчас разрешу себе расслабиться, я развалюсь. Понимаешь? Развалюсь на куски. И не соберу потом. А у меня работа. У меня пациенты. Я не имею права.

Кусаю губы, борясь со слезами. Если бы можно было, как в детстве уткнуться в тёплые коленки всегда прощающего меня человека и выплакаться.

Она молчит. Потом тихо, словно прочитав мои мысли:

— А кто имеет право, доченька? Кто имеет право тебя пожалеть?

Хочется закричать: «Кто кроме тебя, мамочка?!» Но ни за что не стану взваливать на неё свою боль.

— Никто, мам… — глотаю второй комок. — Я сама себя пожалею. Когда-нибудь. Потом.

— Господи, Ася... — Она всхлипывает. — За что тебе это?

— Не знаю, мам. Наверное, ни за что. Просто так бывает.

Мы молчим. Слышу, как она дышит в трубку, как старается не разреветься. Я сама готова реветь. Мы две души единого целого по разные стороны связи. Мне горько, что принесла ей боль. Мама. Ей семьдесят, у неё давление, а она переживает за меня.

— Мам, — успокаиваю. — Всё будет хорошо. Правда. Я сильная. Я выдержу.

— Выдержишь, — эхом отзывается она. — Ты всегда выдерживала. Только не молчи, ладно? Звони. Пиши. Мне важно знать, что ты жива.

— Буду, мам. Обещаю.

— Я люблю тебя, доченька.

— Я тебя тоже, мам.

Сбрасываем вызов одновременно.

Сижу на полу, смотрю в одну точку. Комок в горле растёт, давит, не даёт дышать. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Нельзя!Если я сейчас закричу, если разрешу себе хоть звук — остановиться не смогу.Соседи сверху всё ещё смеются. Собака лает. Где-то далеко сигналит машина. Жизнь продолжается.

Встаю. Иду на кухню.

Здесь всё новое, блестящее, пахнет техникой и чистотой. Холодильник пустой — я не успела купить продукты. В шкафчиках — только чайные пакетики, сахар и крупы, которые я закупила когда-то для Тима. Ставлю чайник. Жду.

Чай горячий, обжигает губы. Я сажусь за стол, смотрю в окно. Двадцать первый этаж, весь город как на ладони. Огни, машины, чужие жизни.

Думаю о Тиме. О том, что он сказал. «Она дома». Она. Катя. Двадцатилетняя девочка, которой я спасла жизнь, теперь живёт в моём доме. Спит в моей постели. Завтракает с моим сыном.

Как это вышло? Как я пропустила момент, когда моя жизнь перестала быть моей?Смотрю в окно. Напротив — такой же дом, такие же окна, в некоторых горит свет. Там люди. Живут. Ссорятся, мирятся, любят, ненавидят. А у меня внутри — пустота. Такая плотная, что её можно резать скальпелем.

Телефон вибрирует. Лена: «Ася Григорьевна, завтра операция в 8. Я всё проверила, пациент готов. Высыпайтесь!»

Высыпайтесь. Смешно.

Пишу: «Спасибо, Лена. До завтра».

Иду в комнату. Ложусь на огромный диван. Смотрю в потолок.

Вспоминаю, как мы с Антоном покупали наш первый диван. Маленький, дешёвый, не очень удобный. Как хохотали в магазине, потому что не могли выбрать между тёмно-синим и бежевым. Как потом пили чай, сидя на том диване, мечтали о будущем.

Какие мы были глупые. Какие счастливые.

За окном светает. Я закрываю глаза.

Утром операция. Утром я снова буду делать то, что умею лучше всего. Спасать.

А себя?

Меня спасать некому.

Но я привыкла. Я сильная. Я выдержу.

Я должна.

Глава 4

Утром Лена влетает в ординаторскую без стука. Настолько не похоже на неё, что сразу понимаю: случилось что-то серьёзное.

— Ася Григорьевна, — выдыхает она, прижимая руку к груди. — Там такое... В приёмном поступление. Мальчик, шестнадцать лет. Опухоль средостения. Огромная, на снимках — как кулак. От него уже все отказались.

— Что значит отказались?

— Он из области. Был в двух федеральных центрах, там развели руками. Слишком сложно, слишком близко к сосудам, к сердцу. Родителям сказали: готовьтесь к худшему.

Я смотрю на неё. Внутри шевелится чувство, что всегда заставляет меня браться за безнадёжных. Азарт и безудержное желание отобрать у смерти слишком рано приговорённую душу.

— Где история?

— У меня, — Лена протягивает толстую папку. — Я уже забрала, пока они оформлялись.

Листаю. Снимки КТ, выписки, заключения. Действительно, всё плохо. Опухоль в переднем средостении, спаяна с перикардом, прилегает к дуге аорты, сдавливает левый главный бронх. Мальчик уже с одышкой, похудел, кашляет. Ещё немного — и начнутся осложнения.

— Где он сейчас?

— В приёмном. Мать с ним, отец в дороге, едет из области.

— Иду.

В приёмном покое — обычная суета. Кого-то везут на каталке, кто-то сидит с номерком в очереди. Я прохожу сразу в смотровую, минуя регистратуру. Меня здесь знают.

Мальчик сидит на кушетке, свесив ноги. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Обычный подросток в растянутой толстовке с капюшоном, на котором нашивка какой-то рок-группы. Рядом — женщина лет сорока, заплаканная, в руках сжимает пакет с документами.

— Здравствуйте, — представляюсь. — Я Ася Григорьевна, заведующая торакальной хирургией.

Женщина вскакивает:

— Доктор, умоляю, посмотрите... Нам везде сказали, что ничего нельзя сделать... А он же ребёнок, он хочет, он должен жить...

— Тише, — останавливаю поток слов, начинающий переходить в истерику. — Давайте по порядку. Как вас зовут?

— Ольга Ивановна. А это Саша.

Смотрю на мальчика. Он поднимает глаза. В них — не страх, не отчаяние, а взрослая, недетская обречённость.

— Саша, — произношу с улыбкой. — Можно я послушаю твои лёгкие?

Он кивает. Я прикладываю фонендоскоп. Дыхание ослаблено слева, слышны хрипы. Опухоль давит на бронх.

— Тяжело дышать?

— Иногда, — отвечает он. Голос тихий, хрипловатый. — Когда бегаю. Но я сейчас не бегаю.

— Понятно.

Отхожу, смотрю снимки ещё раз. Да, сложно. Очень сложно. Но не безнадёжно.

— Ольга Ивановна, — поворачиваюсь к матери. — Я возьму вашего сына. Мы проведём диагностику, сделаем необходимые исследования. Если мои предположения подтвердятся, будем готовить к операции.

Она смотрит на меня с недоверием:

— Но нам говорили... В Москве говорили, что нельзя...

— В Москве много кто что говорит. Я говорю — можно. Не обещаю стопроцентного успеха, но обещаю, что сделаю всё возможное. И даже невозможное.

Саша вдруг улыбается. Слабо, одними уголками губ.

— А вы правда сможете? — спрашивает он.

— Правда, — отвечаю, положив ладонь на острое плечо. — Я очень упрямая.

Он кивает. В больших глазах появляется надежда.

Забираю историю, даю распоряжения Лене насчёт госпитализации и иду к себе. Успеваю сделать несколько шагав по коридору и нарываюсь на Каримова.

— Волина, я слышал, вы взяли того подростка.

— Ваше дело — сосудистая хирургия, Каримов. Торакальная — моя.

— Дело в том, — он идёт рядом, — что у него рядом с опухолью крупные сосуды. По снимкам видно — аномалия развития. Если будете резать вслепую, рискуете задеть подключичную артерию.

Останавливаюсь. Смотрю на него:

— Я в курсе.

— И что вы планируете?

— Планирую сначала сделать диагностическую торакоскопию. Посмотреть, что там на самом деле. А потом решу.

Он кивает. Задумчиво так.

— Можно я посмотрю снимки?

— Зачем?

— Интересно.

Пожимаю плечами. Идём в ординаторскую. Я вешаю снимки на негатоскоп. Каримов подходит близко, вглядывается. Долго молчит.

— Безнадёжный?

Передо мной картинка бледного лица с большими глазами полными надежды.

— Посмотрим.

Он усмехается кривой, раздражающей усмешкой.

— Упрямая вы, Волина.

Если бы он знал, сколько раз за свою карьеру я это слышала.

— Это не упрямство, а работа.

— Работа — это когда есть шанс. А здесь...

Ещё один сомневающийся. Хочется выругаться.

— А здесь мальчик шестнадцати лет. Всего на год старше моего сына. У него вся жизнь впереди. И если я не попробую то, кто? Те, кто развёл руками? — Смотрю ему прямо в глаза. — Простите, но я не умею разводить руками, Каримов, а тем более нарушать обещания. Я не предам, а буду бороться!

Выхожу из ординаторской. За спиной слышу его тихий смешок.

Через два дня — диагностическая операция.

Вхожу в операционную в семь утра. Саша уже под наркозом, лежит на столе, худенький, беззащитный. Лена подаёт инструменты, анестезиолог докладывает показатели. Всё готово. Дело за мной. На секунду смыкаю веки и в бой.

Выполняю разрез. Ввожу торакоскоп.

И вижу.

Опухоль действительно огромная, занимает почти всё переднее средостение. Но она не так плотно спаяна с сосудами, как казалось на снимках. Есть прослойка, есть возможность выделить.

Работаю. Медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром. Пот заливает глаза, Лена промокает салфеткой. Я даже не замечаю.

Через час понимаю: кто-то стоит за спиной.

Каримов.

Чувствую его присутствие, хотя он не произносит ни звука. Стоит, наблюдает. Смотрит на монитор, на мои руки, на то, как я препарирую ткани.

Ещё час.

Беру биопсию, тщательно, с запасом, чтобы гистологи могли точно определить тип опухоли. Проверяю гемостаз. Всё чисто. Объявляю анестезиологу:

— Заканчиваю.

— Давно пора, — он бросает взгляд на дверь. — Два с лишним часа, Ася Григорьевна.

Два часа? А я и не заметила.

Закрываю доступ, накладываю швы. Последний узел — и позволяю себе выдохнуть.

— Всё, Лена. Отдавайте в реанимацию.

— Есть.

В предоперационной стягиваю перчатки, мою руки. Смотрю на себя в зеркало. Лицо красное, волосы выбились из-под шапочки, глаза горят. Вот сейчас я живая. Работаю. Спасаю.

— Неплохо, Волина.

Голос за спиной. Значит, Каримов стоит в дверях операционной, прислонившись плечом к косяку. Я и забыла о нём.

— Вы ещё здесь? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Наблюдал.

— И как?

— Неплохо, — повторяет он. — Очень чистая работа. Особенно с учётом того, как вы устали.

Удивительная способность выбесить меня на ровном месте. Огрызаюсь:

— Я не устала!

— Врёте.

Поворачиваюсь. Смотрю на него. Он серьёзен, в глазах — ни тени насмешки.

— Спасибо за оценку, Каримов. Но я пойду писать протокол.

Обхожу его. Он не двигается, только чуть поворачивает голову, провожая взглядом.

Наглый, самодовольный столб!

В коридоре останавливаюсь. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза. Он не понимает, что в операционной я спасаюсь.

Два с лишним часа морального отдыха. Два с лишним часа я не думала об Антоне. Не думала о Кате. Не думала о том, что моя жизнь рухнула!.. Только работа. Только Саша. Только скальпель и ткани.

В ординаторской сажусь за стол и начинаю писать протокол. Руки дрожат — адреналин отпускает. Но внутри — странное, забытое чувство. Тепло. Я сделала то, что должна была. Я дала этому мальчику шанс.

Заходит Лена с чаем. Улыбнуться бы, но нет сил. Знаю, что скажет она. Лена знает, что услышит в ответ, но мы обе делаем это:

— Ася Григорьевна, вы гений! Я смотрела на монитор — это же филигранно…

— Лена, иди работай.

— Иду, иду. Но вы правда гений!

Она уходит. Я пью чай. Смотрю в окно.

Завтра придут результаты биопсии. Если опухоль чувствительна к химии, будет шанс на полное удаление. Если нет... Не думать. Не загадывать.

В дверь стучат. Не открывая глаз, говорю:

— Войдите!

Шестым чувством понимаю кого сейчас увижу и оказываюсь права.

Каримов ставит на стол стакан с кофе.

— Это вам.

— У меня есть чай.— бурчу в ответ.

— Чай не то. Вы больше двух часов стояли, кофе нужнее.

Он умеет соглашаться хоть с кем-то? Даже тем, что хочет угодить, умудряется раздражать. Как-то много Каримова рядом со мной. Ёжусь. Смотрю на него ожидая наглой ухмылки. Он на удивление серьёзен.

— Спасибо, — расслабляюсь.

— Пожалуйста. — Он садится напротив. — Можно вопрос?

— Валяйте.

— Почему вы взялись за этого мальчика? Правда. Не для протокола.

Что из того, что сказала ему в первый раз он не понял? Или это проверка на «до» и «после»? Ждёт, что теперь испугалась и поменяю мнение? Он ещё не знает, что я не умею переобуваться в воздухе. В этот раз думаю. Смотрю на свои руки.

— Потому что я не умею отказывать. Потому что… когда я вижу ребёнка, который смотрит на тебя и молча просит о помощи, я не могу пройти мимо. Потому что, если не я, то кто?

Он кивает.

— Я так и думал.

— Что?

— Что вы не только упрямая, но и добрая. Это редко встречается в нашей профессии.

— В нашей профессии нет места доброте, Каримов.

— Неправда. — Он качает головой. — Без доброты работа становится ремеслом. А у вас — призвание.

Встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается:

— Завтра, когда придут результаты, скажите мне. Я помогу. Этот мальчик теперь и мой пациент тоже. Сосуды рядом. Я в ответе за то, чтобы вы их не задели.

Усмехается и уходит.

Я сижу, смотрю на кофе. Пью. Горький, крепкий, обжигает.

Сегодня, впервые за долгое время я не чувствую пустоты.

Звонит телефон. Мама.

— Ась, как ты?

— Работаю, мам.

— Операция прошла?

— Да. Всё хорошо.

— Ты молодец, доченька. Я горжусь тобой…

После разговора отключаюсь. Смотрю в окно. Там уже вечер, зажигаются огни.

Завтра будет новый день. Новая борьба. Новая надежда.

Это и есть жизнь.

Глава 5

Рабочий день начинаю с обхода. Захожу в реанимацию, осматриваю Сашу. Мальчик бледный, но глаза ожили, смотрят на меня с надеждой.

— Ася Григорьевна, — слабый голос едва слышен. — У меня всё хорошо?

— Всё хорошо, Саша. Биопсию взяли, теперь ждём результаты. Ты молодец, держишься отлично.

Он пытается улыбаться.

— А меня скоро переведут в палату?

Обещаю:

— Сегодня. Если температура будет нормальная и показатели хорошие.

— Спасибо, — шепчет он. — Мама сказала, вы наша последняя надежда.

Я сжимаю его руку поверх одеяла:

— Держись. Выздоравливай. Для меня это станет лучшим спасибо.

Выхожу из реанимации, иду к себе. На первом этаже нужно забрать новые истории из приёмного.

Спускаюсь на лифте. Двери открываются, я выхожу, делаю несколько шагов к регистратуре.

И замираю.

Катя стоит у стойки. Сжимает в руках какие-то бумаги, растерянно оглядывается по сторонам. Моя бывшая пациентка. Девочка, которая теперь живёт в моём доме. С моим мужем. С моим сыном.

Она бледная. Очень бледная, даже губы белые. Под глазами круги, волосы собраны в небрежный хвост. Выглядит потерянной и испуганной.

Наши взгляды встречаются.

Катя вздрагивает. Щёки заливаются краской, она отводит глаза, прижимает файлы к груди, будто они могут её защитить. Пальцы дрожат.

Смотрю на неё. Одна секунда. Две. Три.

В душе — пустота. Нет, не пустота. Холод. Такой сильный, что, кажется, сейчас всё внутри заледенеет и рассыплется на куски.

Делает несколько шагов в мою сторону.

— Ася Григорьевна... — шепчет тонким, испуганным голосом. — Я... я не знала, что встречу вас здесь.

Молчу. Гляжу сквозь её. Если заговорю — сорвусь. Не стоит она того.

— Я на обследование, — продолжает она, оправдываясь. — Мне назначили контрольную КТ. Я не специально... я не думала...

Она замолкает. Смотрит на меня огромными глазами, в которых плещется страх. Или вина? Или и то, и другое?

Я делаю шаг. Потом ещё один. Прохожу мимо неё, даже не замедляясь. Беру со стойки истории, оставленные для меня Леной. Разворачиваюсь и иду обратно к лифту.

— Ася Григорьевна!.. — несётся мне в спину.

Не оборачиваюсь.

Лифт открывается. Я вхожу. Двери закрываются. И только тогда позволяю себе выдохнуть и прислониться к стене.

Закрываю глаза. Сердце колотится в горле, мешает дышать. Руки дрожат, я сжимаю истории так, что бумага мнётся.

Она пришла в мою больницу!

Стоит здесь, в моём холле, дышит одним со мной воздухом, топчет пол, по которому я хожу!

Зачем? Контрольная КТ? Правда? Или она хотела меня увидеть? Убедиться, что я страдаю? Добить?!

Выкидываю из головы. Нельзя думать! Работа — единственное спасение. Если я сейчас разрешу себе думать о ней, об Антоне, о том, что они вместе, я развалюсь. Прямо здесь, в лифте, развалюсь на куски!

Лифт останавливается. Двери открываются. Выхожу в коридор своего отделения. Здесь пахнет лекарствами, чистотой, работой. Здесь моя территория. Здесь я сильная!

Захожу в ординаторскую, кладу истории на стол. Сажусь. Смотрю на руки. Они всё ещё дрожат.

— Ася Григорьевна, вы чего такая бледная? — Лена заглядывает в дверь. — Что случилось?

— Всё нормально, Лена.

— Не нормально, — она входит и садится напротив. — Я же вижу. Что-то случилось в холле? Вы там долго были...

Молчу. Смотрю в окно.

— Она приходила? — вдруг спрашивает Лена тихо. — Та девчонка?

Поворачиваю голову. Смотрю на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Лена всё знает, — она вздыхает. — Ася Григорьевна, я же с вами десять лет. Я видела её фотографии в вашем телефоне, когда вы мне показывали сложный случай. И потом... ну, слухи ходят. Про Антона Аркадьевича. Про то, что он с ней. Простите.

Я отворачиваюсь. Смотрю в окно. За стеклом серое небо, начинается снегопад. Крупные хлопья падают медленно, красиво.

— Она на КТ пришла, — бормочу тихо. — Контрольная, после операции.

— Врёт, — Лена фыркает. — Ей ещё рано. Вы сами говорили, следующий контроль через полгода. А прошло только четыре месяца.

Хмурюсь. Лена права. Я сама назначала этот контроль и забыла на нервах. Он должен быть через два месяца. Не сейчас.

— Значит, врёт, — повторяю за ней.

— Ася Григорьевна, может, сказать охране, чтобы не пускали? Внести в список нежелательных лиц...

— Нет, Лена. Не надо.

— Почему?

— Потому что это моя больница. И я не буду прятаться от какой-то девчонки. Пусть приходит, если чувство вины гонит ноги. Мне нечего стыдиться.

Лена смотрит на меня с уважением.

— Вы сильная, Ася Григорьевна. Я б на вашем месте...

Отсекаю обсуждение моих действий. Не люблю, когда лезут в душу.

— Ты не на моём месте, Лена. Иди работай.

Она уходит. Я остаюсь одна. Сижу, смотрю на снег. Мысли крутятся, вокруг Кати.

Зачем она пришла? Почувствовать своё превосходство? Или любопытно, как я выгляжу сейчас, после произошедшего? Во всяком случае, не хуже её.

Встаю, подхожу к окну. Снег всё идёт. Белый, чистый, заметает следы. Хорошо бы и мне так — заметать, забывать, начинать заново.

Но не получается.

В дверь стучат. Отвечаю не оборачиваясь:

— Войдите.

— Волина, вы тут? — голос Каримова.

— Здесь.

Он подходит, встаёт рядом. Тоже смотрит в окно.

— Красиво, — говорит он. — Снег. Я люблю снег.

— Я тоже любила.

— А сейчас?

Молчу. Пожимаю плечами.

Он поворачивается ко мне:

— Что случилось? Лена сказала, вы с поста пришли сама не своя.

— Лена много говорит.

— Лена переживает. И я переживаю.

Чуть не роняю челюсть. Смотрю на него. В его тёмных глазах — тепло. Странное, непривычное. То, чего от него не ждёшь.

— Она приходила, — сама не понимаю, с чего откровенничаю. Хотя, что скрывать, вся больница уже в курсе. — Любовница моего мужа.

Каримов молчит. Только чуть приподнимает бровь.

— Понятно.

— Что понятно?

— Пришла убедиться, что вы страдаете. Что вы раздавлены. Что она победила.

В тёмных глазах — ни капли осуждения, только понимание.

— И что мне делать?

— Ничего. Работать. Жить. Быть счастливой. Это лучшая месть.

— Я не умею быть счастливой.

— Научитесь. — Он улыбается уголками губ. — Я помогу.

Удивляюсь собственным ощущениям. Привычного раздражения нет. За несколько минут, пока он рядом, внутри перестало дрожать. Холод отступил. Ещё час назад не могла представить, что скажу ему:

— Спасибо, Рустам.

— Пожалуйста, Ася.

Мы впервые называем друг друга по имени. Он уходит. Я остаюсь у окна. Снег всё идёт. Белый, чистый, заметает следы.

Впервые посещает мысль: может, и правда, можно начать заново?

Смартфон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера: «Ася Григорьевна, простите меня. Я не хотела. Я дура. Простите».

Катя никак не успокоится!

Пальцы сами набирают ответ: «Не пиши мне больше. Никогда».

Отправляю. Блокирую номер.

Кладу телефон на подоконник. Смотрю на снег.

Работа. Жизнь. Счастье. Может, ещё не поздно вскочить в последний вагон?

Захожу в палату к переведённому из реанимации Саше. Он уже улыбается, мать сидит рядом, держит за руку.

— Доктор, — говорит она, вставая. — Спасибо вам огромное. Вы его спасли.

— Я ещё не спасла, Ольга Ивановна. Операция впереди. Но шанс есть, и это главное.

— Мы верим. Мы вам верим!

Смотрю на них. На мать, которая не спит ночами. На сына, который борется, не сдаётся. Им намного хуже, чем мне. Вот зачем я здесь! Вот зачем я нужна в этом мире! Вот почему должна жить!

Ради них. Ради таких, как они.

А всё остальное — потом…

Когда-нибудь.