Kitabı oxu: «Соло в ночи»

Соло в ночи

Я ехал скорым в Москву из Волгограда. Вот уже стало темно, и все пассажиры, как бы сказать, – угомонились. Разложили вещи, выпили чай, немного пообщались и улеглись. У меня были ночи, когда я не спал совсем, вроде ничего и не болело, и ничего тревожного накануне не было, а не спал и всё.

В эту ночь тоже не спал, но лежал тихо. Вдруг я услышал пение, которое доносилось из коридора. Пел мужчина, голос был бархатный, приглушённый, проникновенный. Я сам когда-то в молодости играл на баяне, музыку подбирал по слуху, а ноты сам освоил значительно позже, слух у меня был, и я сразу определил, что певец поёт правильно, как бы сказали, классически, не изменяя в песнях ни одной ноты.

Я слушал певца и молил Бога, чтобы тот пел и пел. Время было около часа ночи, во всех купе было тихо, может быть, люди спали, а может, слушали. Обычно если в коридоре или купе кто-то шумел, то быстро пассажиры на это реагировали, а тут могильная тишина, даже на стоянках в наш вагон никто не садился.

Он пел все песни 60–70-х годов, совсем забытые нами, были песни и лагерного характера, но культурные. Так продолжалось часа полтора. И когда он запел песню «Сиреневый туман», так как мы пели раньше, я её тоже играл на баяне, я спустился с полки и вышел.

Через два купе перед открытым окном стоял мужчина, седая голова, высокий, видно, в молодости был очень красивый, это сразу было видно, очень ухоженный. Я подошёл и стал тоже смотреть в окно молча. Мужчина пел и смотрел на меня через отражение в стекле. Так мы стояли минут тридцать. Мужчина перестал петь, может, песни кончились, может, душевный порыв иссяк, а может, моё присутствие нарушило его состояние.

Он повернулся ко мне и сказал:

– Нахлынуло что-то.

Я сказал, что немного понимаю в музыке, сам играл.

– У вас голос очень хороший, завораживающий.

Мужчина сказал:

– Я знаю это, послушали бы вы меня лет тридцать назад, только оценить было некому тогда на зоне.

Я смотрел на него вопросительно, а он продолжал:

– Да-да, на зоне, где я провёл много лет за спекуляцию. Надо было троих детей кормить, а жена была при смерти, вот всё и завертелось в этом котле. На зоне я пел, играл на баяне. Начальник даже говорил: «Тебе бы на большую сцену – голос у тебя штучный». После освобождения жизнь была осторожной очень, боялся многого, драк, ссор и т. д. Казалось, что я живу, как в песне поётся, с одним крылом – вроде и птица, а не могу летать – надорвалось во мне всё.

До тюрьмы я не был хулиганом, окончил железнодорожное училище, водил тепловозы, обзавёлся семьёй, домом. На зоне я остался прежним, я всё время думал, что нельзя опускаться до уровня уголовника, вот выйду и начну новую жизнь. Вышел и понял – новой жизни для меня нет. Я второй сорт, а может, третий. Нет, пить я не стал, удержал себя от этого, но страх в душе поселился, потому что с человеком можно сделать всё что хочешь.

Вы, может быть, скажете, что судьба у многих такая, и они не сдались. Я знаю, но за ними стояли родственники, коллективы, друзья и т. д.

Они были не одни в своей борьбе, а я один, просто один и дети, которых надо воспитывать, которым я нужен.

А сегодня на меня накатило всё, может, погода тихая, может, небо звёздное, захотелось в песнях всё высказать. Простите меня, что вам спать не даю.

Я пожелал ему спокойной ночи и пошёл в своё купе. Долго ещё не спал, думая об этом человеке, который сам себя обвинял в слабости, а может, в его страхе и слабости и была его сила.

Осторожность его сохранила от неприятностей, которые могли быть, дала возможность воспитать трёх дочек, а это, может, главное в его жизни. Мне показалась, что он это и сам понимает, а всё остальное – так, накатило!

Разбитая жизнь

Я лежу в палате один, операция сделана, одной ноги нет. Вторая пока здоровая.

Врач сказал: «Моли Бога, чтобы гангрена не началась на второй ноге».

Скоро придёт моя старшая дочь Галичка, она и определила меня в больничный комплекс на операцию. Дочки мои очень заботливые, сами за мной ухаживают по очереди. Галичка говорит, что лишь бы вторая нога не заболела, а с одной ногой можно жить, и коляски, и протезы хорошие продаются.

Я лежу спокойно, боли нет, но кажется, что нога есть. Если вздремну, то всё время бегаю, и так ясно, что просыпаюсь, щупаю, но ноги нет. Есть время вспомнить всю свою жизнь, посомневаться в чём-то, а то и признать ошибки.

Самая счастливая пора была – это после школы, учёба в железнодорожном училище. Какая красивая форма, как она мне шла, да у меня ничего из одежды хорошего не было. В училище я познакомился со своей будущей женой Раечкой. Мы все жили в общежитии. У меня сохранились фотокарточки, где мы с друзьями справляли праздники, гуляли. Мне тогда казалось, что жизнь – это вечный праздник: учёбу люблю, девушку люблю, железную дорогу тоже.

С Раечкой мы поженились, нас направили работать под Москву на станцию Столбовую. Меня на тепловоз, Раечку на работу при станции. Пошли дети – все девочки друг за другом – Галичка, Томочка, Люся.

Беда случилась неожиданно. Раечка получила заражение крови из-за женских дел, так как не хотела больше иметь детей. В больнице пролежала неделю, пенициллин и другие антибиотики не давали, угрожали судом.

Я остался один, началась другая жизнь, полная забот о детях. Я уезжал на двое суток, а девочек замыкал в доме одних. Есть было нечего, и я стал покупать в Москве или по пути какие-то продукты и дороже продавал, выкраивая немного для детей. Девочки меня очень ждали под замком, они всего боялись, плакали – ведь им было 6 лет, 5 лет и 3 года. Боже мой, как я за них боялся и как в таком состоянии работал на тепловозе.

Но всё это скоро кончилось, меня на станции взяли милиционеры и сказали, что это спекуляция, и арестовали. Не буду вспоминать о том, как я просил только сбегать домой и убедиться, живы ли они. Детей определили в детский дом, меня в тюрьму в город Игарку.

Я в своей жизни ни до тюрьмы, ни после не писал писем, а из тюрьмы столько писал детям, что хватило бы на много романов. Я описывал всё, что разрешалось, леса, снега, реки, северные сияния. Девочки мне тоже писали, как могли, с каждым годом всё лучше и больше. Учительница читала в классе мои письма. Я, когда узнал, что мои письма читают всему классу, стал писать лучше, старался делать меньше ошибок. Девочки мои писали, что учительница Мария Ивановна видела мои ошибочки, но говорила, что очень трудно писать в неудобных местах.

Я играл на баяне, и мой брат Степан прислал мой баян в Игарку. В тюрьме меня определили к заключённым, которые соображали в технике. На реке Игарка шло строительство, мы собирали и запускали турбины. Я старался выжить, не пил, не курил, уходя в тайгу на работу, собирал дикий чеснок от цинги. Но всё-таки ногу обморозил, и она дала о себе знать сейчас.

Все годы, проведённые в заключении, я вставал с мыслями о дочках, а вечером мысленно желал им спокойной ночи. Сколько дум я передумал там, казнил себя за жену и детей. Так прошло много лет, наступил 1953 год. Умер Сталин. Меня выпустили, и я сразу поехал за дочками в детский дом, я их по фотографиям сразу узнал.

Приехали мы в Урюпинск к брату Степану, но у него негде было разместиться, только лишь временно. Я работал очень много. На маслозаводе механиком в три смены. Хватался за любую работу, чтобы обеспечить детей. Я всё время чувствовал перед ними вину, даже сейчас, когда они сами родители.

Девочки у меня умные, все закончили институты, поступили на работу, обзавелись семьями. Все мы живём раздельно, но часто бываем друг у друга. Я продолжаю играть на своём баяне. Часто играю вальс «Разбитая жизнь», и мне кажется, что эта музыка прошла по моей жизни.

Доченьки мои, простите меня за ошибки, я больше жизни любил вас. Томочка сидит и гладит мою ногу и что-то говорит, отвлекая меня. Вот уже стучит каблуками Галичка, она ходила к врачу, и врач сказал, что анализы хорошие, можно через два дня выписывать.

Я гляжу на них и говорю:

– Дочки, как я вас люблю!

А Галичка отвечает:

– Ты не знаешь, как мы тебя любим.

– За что? – вскрикнул я.

Дочка серьёзно сказала:

– За то, что ты есть, за то, что не бросил нас.

Детство в детском доме «Серебряные пруды» с 1947 по 1953 годы

Мы сидели на столе, в доме было темно, лампу не зажигали, потому что не умели это делать. Мы – это три сёстренки, маленькие совсем. Гале было 6 лет, Томочке 5 лет, Люсе 3 года. Нам предстояло ещё одну ночь пережить, а утром приедет папа, и откроет дом, и привезёт что-нибудь поесть, об этом думала каждая, и становилось не так страшно. Сначала, когда стемнело, было страшно, казалось, кто-то ходит по двору и заглядывает в окна, но потом мы спускались со стола, ложились на одну кровать и потихоньку засыпали.

Отец наш работал машинистом на станции Столбовая, недалеко от Москвы, и каждую смену он оставлял нас одних дома под замком, так как мама лежала в больнице.

Мама болела недолго, но не смогла выздороветь, так как не было лекарств, как сказал папа. Уже позже мы узнали правду, что мама не хотела больше иметь детей и сделала аборт на дому, а в то время было строго с этим. Её спрашивали, чтобы она сказала, кто сделал, и тогда ей дадут лекарство – пенициллин, но мама молчала. Началось заражение крови, её обрили – когда мы пришли в больницу, то мы её не узнали. Наша мама красивая, кудрявая, а эта женщина лысая, худая, жёлтая. Побыли мы в больнице недолго и поехали домой. Папа всю дорогу вытирал слёзы. Через неделю приехал папа и сказал, что больше у нас нет мамы.

Видно, мы тогда не понимали, что такое нет мамы, потому что играли во дворе, а в доме стоял гроб, в нём лежала мама. Какие-то люди вокруг ходили, когда нас посадили за стол покушать, то Люся – ей три года – взяла тарелку с кашей и понесла к гробу и говорит: «Мама тоже кушать хочет».

Я, старшая сестра Галя, которая пишет эти воспоминания, вместе с сестрой Томой пошли в палисадник, нарвали много цветов – георгинов и положили в гроб. Всю жизнь с этими цветами у меня связаны воспоминания о смерти матери, это был 1947 год.

После похорон папа сказал, что приедут родственники из Урюпинска и помогут нам. Мы так же играли, бегали от драчливого петуха, и я не помню, чтобы мы плакали по маме. Я даже не помню, чтобы я плакала и позже, где-то до четырнадцати лет, а потом только поняла, что потеряла самого дорогого человека. У нас после и семьи, как у всех, не было, но об этом я позже напишу, а пока скажу – я сильный человек, никогда на людях не плачу, но по матери стала плакать по ночам или когда никто не видит вот уже более пятидесяти лет.

Сейчас я и мама, и бабушка, у меня трое детей и шесть внуков, но на моей голове никогда не лежала рука матери, но я не позволила ожесточиться на жизнь, на её обделённость. Отдаю любовь детям, хочу долюбить их и за себя, недолюбленную матерью, которая ушла от нас совсем рано.

Приехали родственники со стороны мамы, забрали маленькую Люсю и увезли в город Саратов, так сложилась судьба, что нас разлучили навсегда. Родственники со стороны отца взяли нас в город Урюпинск и определили в детприёмник. Отца в это время не было с нами, его арестовали. Он работал машинистом и, чтобы нас прокормить, купил что-то и хотел продать, а законом запрещено это делать, и его посадили. Сегодня такая деятельность приветствуется.

Потом, как он рассказывал, его и ещё одного парня посадили в комнату под замок, тот парень разбил окно и убежал, а отец говорит: «Куда мне от детей бежать» и остался. За спекуляцию дали 10 лет, не пожалели нас, сирот.

Тётя Клава и дядя Стёпа нас проведывали, но у себя оставить не хотели, хотя относились к нам хорошо, особенно дядя Стёпа – папин брат, у них своих детей не было. Помню, у них была корова, и мы втроём – тётя Клава, Тома и я ходили на луг её доить. Нам приходилось переходить три ерика, которые кишели пиявками, когда выходили, то от ног их отдирали по несколько штук, но это так, сильные детские впечатления. Жили тётя Клава и дядя Стёпа около церкви – это место в городе Урюпинске называлось Опарохом, так как часто стоял туман, дальше были луга, торфяник, где мы сажали огороды, бахчи. Сейчас этот торфяник засыпан большим слоем песка при строительстве моста через Хопёр.

Из детского приёмника нас отправили в детский дом в станицу Зотовскую Алексеевского района. Пробыли и там недолго, так как детский дом решили перевести в «Серебряные пруды» под город Фролово Волгоградской области.

Когда мы приехали во Фролово, очень обрадовались, что будем жить в городе, но нас, можно сказать, своим ходом (пешком) отправили в «Серебряные пруды». Кто посильнее, шёл сам, а слабые, как моя сестра Тамара, иногда садились на подводу.

«Серебряные пруды» – это место недалеко от города Фролово, там был небольшой посёлок, но потом его не стало, видно, переехали все в соседнее село. Главное – это усадьба графа, по слухам, Воронцова, а может, и другого.

Дом-усадьба был как терем, на самом верху смотровая площадка. На первом этаже располагались наши спальни, на втором всякие кружки. Столовая было отдельно, была и баня около пруда, в котором мы не купались.

Если ехать мимо, то вполне можно не заметить это место, потому что «Серебряные пруды» расположены как бы в чаше и не видно с дороги. Три пруда соединялись между собой, система очищения естественная была, вода была очень чистой, а дамбы между прудами очень высокие. Вокруг росло много деревьев, которые, видимо, этот граф специально привозил из разных мест и сажал по всей территории. Пять лет мы провели в этом детском доме, плохого наша память не оставила ничего.

Учительница наша Мария Ивановна – старая женщина – очень много нам рассказывала, читала вслух, прививала нам поведение какое-то дворянское. Папа нам часто писал из тюрьмы, он сидел в городе Игарка, про северное сияние, про большие снега, про морозы, леса. Мария Ивановна все письма от отца читала в классе вслух и рассказывала про эти сияния подробно и про север вообще. У меня и сейчас, как увижу радугу или что-то яркое на небе, всплывают воспоминания из детства.

Мы с сестрой благодарны своей первой учительнице за то, что она своим уважением к нашему отцу, не зная его, расположила наши чувства к нему в нужном направлении.

В детском доме было много детей совсем без родителей, у многих, как и у нас, родители сидели в тюрьмах. Кормили нас хорошо, одевали в то, что шили воспитатели или привозили из Фролова, красивые ситцевые платья. У нас сохранились фотокарточки, так как мы фотографировались, чтобы отправить папе в тюрьму.

Первый костёр помню в «Серебряных прудах» – это было зрелище – читали стихи, пели песни, танцевали. Было большое подсобное хозяйство, плантация, сад, и мы в обязательном порядке работали там. Работали мы на плантации, пропалывали руками траву в помидорных и огуречных грядках, не помню, чтобы у нас были какие-то инструменты. Всё лето собирали падалицы – яблоки, груши и относили в столовую для компота. Помидоры и огурцы собирали для столовой и для склада, где их солили. Склад – это странное сооружение с круглым потолком и такой толстый, как мы о нём говорили.

У нас был и свой, как сейчас бы сказали, бизнес. На всей территории росла бузина красная и чёрная. Нам предлагали её рвать и вымывать семена. Ещё раз хочу сказать, никто не заставлял это делать, а за семенами приезжал на лошади дядя, который производил оплату за сданные семена мячиками резиновыми и шерстяными, прыгалками, вязальными крючками и большими иголками. Потом все эти игрушки становились общими, так как все игры были общими, тогда это было настоящим сокровищем.

У нас была сцена, как потом я видела в Урюпинске в горсаду, только маленькая. Во время праздников на ней проводились выступления – танцы, хор. До сих пор помню песни патриотические и про Сталина.

В обычные дни мы играли на сцене в «выбивалки». Это когда несколько девочек были на сцене, а другие с земли кидали в них мячом, и та, в которую попадали, уходила со сцены. Ещё увлекательная игра с мячом – это головой бить по нему около стены, мяч попадал в стену, отскакивал, и снова головой, и так кто больше сможет удержать и ударить в стену. Верх совершенства – это сто ударов.

Плавали мы практически летом весь день в пруду. Все умели плавать. Воспитатели, как мне сейчас кажется, не глядели за нами, но это неверно, так как никаких несчастных случаев не было. Резиновых кругов не было. Нам шили сатиновые трусы на веревках снизу и сверху, мы их надували и плавали, как на кругах.

Пруды соединялись между собой большими проёмами в дамбах, вода переливалась без конца из одного пруда в другой, мы боялись рядом плавать, чтобы не затянуло.

Деревьев было около прудов много, огромные ветки опускались до самой воды, и мы днями с них прыгали, как сейчас назвали бы, с тарзанок.

В прудах водилось много раков, их некому было ловить, так как на территорию запрещено было приходить чужим людям. Раков ловили руками в корнях деревьев, которые росли у самой воды. Но самое интересное было смотреть, как рак хватался за комочек хлеба, завёрнутый в тряпочку и подвешенный на нитку. И вот когда рак подплывёт и хорошо схватится своими клешнями за этот комок, можно спокойно опускать руку в воду и брать его за спину – это безопасный способ лова.

Собирали нас на обед горном – была такая музыка, мы её пели «Бери ложку, бери хлеб и иди на обед». После ужина была минута построения, опускали с шеста флаг, а утром поднимали его. Всё проходило в торжественной обстановке.

Обслуживали мы себя сами – убирали спальни, дежурили в столовой, убирали территорию около дома. Подальше от основных корпусов за прудами были луга, лес, поля и лесопосадки вокруг. Нам только это и запрещали – ходить дальше нашей территории, особенно когда приезжали люди на покос травы и на работу в поле. Мы и не ходили туда никогда и даже боялись этих территорий. Вечером, когда становилось тихо, из леса слышались голоса и музыка, это ещё больше усиливало страх. Уже взрослой я предполагала, что это от радио в естественной чаше образовывалось эхо.

Самое интересное, что, когда я с сестрой приехала в последний раз посмотреть на наше маленькое детство, мы пошли по всем прудам, дамбам и, когда подошли к запретной территории, одновременно повернули назад. Вот так сработал инстинкт, выработанный нашими умными воспитателями.

Слухи о том, почему пруды назвали Серебряными, доходили до нас от воспитателей. Говорили, что граф Воронцов платил серебром рабочим, которые копали пруды. А ещё рассказывали, что граф давно уехал за границу, но спрятал клад в тереме между балками, и мы часто его искали под крышами. Клад мы не нашли, зато много интересного обнаружили – старые журналы, одежду, посуду и разное тряпьё, которое не представляло никакой ценности, как нам казалось тогда, а жаль. Видимо, самый большой его клад – это оазис, который он построил среди степей. Каких только деревьев и кустарников не было здесь.

Непролазные терновые заросли, акации, шиповниковые, барбарисовые и масленка (не знаю название), листья и ягоды как жемчужные были, и смородина. Боярышник, груши и яблоки росли особняком среди цветов, а дубы такие большие, что мы все в их тени умещались, а за прудами в самой низине – осины. Но самый любимый кустарник – это бузина разная. Я до сих пор готова обнять эти красивые кусты. Какая же она нарядная, мы только перед ней и фотографировались. Летом мы каждый день наряжались – плели венки из цветов, нанизывали бусы из желудей. Так как вокруг были степи, то здесь на прохладной и влажной земле скапливалось много змей и ужей. Весной ужи вылезали на дамбы погреться и ложились поперёк, получалась как бы лестница с жёлтыми фонариками. Мы очень боялись их, а ребята брали в руки, сажали за пазуху и пугали девочек.

В детском доме нас обучили вязать и шить на швейной машинке простейшие вещи. Сестра моя Тамара отлично шьёт и вяжет до сих пор салфетки, кружева, воротники. Я вышивала гладью, нитками-мулине, которых было мало. Мечта была иметь их много и разных.

Была у нас воспитательница очень красивая, а муж её, тоже красивый мужчина, преподавал в школе. Но эти два человека, ухоженные всегда, одеты нарядно, умные, влияли на нас своим поведением, и мы старались быть похожими на них. Мы её всегда ждали как награду, чтобы идти на дамбу или в дикие сады, где она читала или просто рассказывала нам про Овода, графа Монтекристо, Козетту, лётчика Водопьянова и др. От неё пахло необыкновенными духами. Сейчас я бы спросила их, что их занесло в такую глухомань.

Я не помню ни одного вечера, чтобы нам не читали на ночь. Читала нам другая воспитательница в основном про войну, нам это тоже нравилось. Сказок я почему-то не припоминаю. Воспитатели и учителя жили в основном в Серебряных прудах в домиках, которые построил уже не граф. Нас они к себе не приближали, с их детьми мы играли и всё. Это было тоже правильно, как я сейчас думаю.

Кинофильмы привозили часто, и мы собирались в столовой, там большой зал, и смотрели все подряд. Просмотренные фильмы я записывала в тетрадь, все так делали.

Мы, дети, под руководством воспитателей и учителей посадили аллею роз от терема (усадьбы) до колодца, который был далеко внизу, там было темно и полно лягушек. Когда розы цвели, мы их пересчитывали и укрывали травой, чтобы никто не рвал их из приезжих взрослых. Средний пруд из трёх был предназначен для купания, в других прудах мы не купались, они были мрачные, и в них водились бычки, которые вечером издавали звуки.

Зимой ставили длинные жерди в лёд, и мы катались по кругу на коньках, привязанных к валенкам. Санок у нас не было, мы катались на банных чашках, они были круглые и хорошо скатывались с дамбы прямо на лёд и катились почти до середины пруда.

Сторожем у нас был пожилой человек по фамилии Соломенцев. Жил он рядом с усадьбой. Соломенцев заведовал всей землей в «Серебряных прудах» и хозяйственными работами. Он не был директором детского дома, но он был – самым главным. У него было ружьё, но мы не видели, чтобы он стрелял, но зимой он уходил за дамбы, как он говорил, «по зайцы». Мы знали, что он самый главный, и доносили ему, если появится чужой на территории или ребята уходили далеко и жгли костры.

Один раз зимой мы проснулись от лая собак, посмотрели в окно, а там шли два человека с ружьями, но не к нашему корпусу, а к прудам. Мы всю ночь не спали, смотрели во все окна по кругу, где они, думали, что воры. Утром нам сказали, что это охотники из соседнего села приходили пострелять зайцев. Мы весь день вместе с мальчишками ходили по следам охотников, как следопыты. Где они останавливались, садились в копны, мы проделали весь их путь, набрали полные валенки снега и еле успели к обеду. Страх после этого исчез.

Директор из города привёз нам маленького поросёнка, и его временно поселили под веранду заднего двора дома. Мы стали все его кормить со столовой. И вот помню, уже было холодно, хотели его перевести в свинарник, но он вырос и в маленькую дверь не проходил. Это было зрелище, которое запомнилось, наверное, всем воспитанникам. Его вызволяли всем домом, пилили, выбивали кирпич, когда расширили проход до его огромных размеров, то он забился далеко в угол под веранду, и мы его ещё несколько дней выманивали оттуда.

Как и все дети, мы баловались – забирались в сад, где росли сортовые груши и яблони – их прививали и размножали. Вот этот участок охраняла баба Дора, но мы вместе с мальчишками рвали эти яблоки, набивали запазухи ими и безопасно плавали в пруду, а баба Дора бегала по берегу и грозила нам. Нам было нипочём, яблоки не тонули, мы могли держаться, сколько надо, пока она уставала и уходила. Нас никто не наказывал, но объясняли, что это сортовые, очень хорошие яблоки, которых скоро будет много. Фрукты и овощи в нашей столовой были всегда.

Помню, нам давали какао, конфеты, конфитюр, шоколад и говорили, что это из какой-то страны помощь детям, как бы сейчас сказали – гуманитарная помощь, но это было только несколько раз.

В памяти у меня остался неприятный случай, касающийся лично меня. Одна девочка – дочь учительницы подарила мне белый фартук – для меня он, если перевести на сегодня, был равноценен дорогой шубе. Я ждала праздник, чтобы надеть этот фартук. И вот наступил праздник. Мы нарядили свои спальни самодельными игрушками, выучили стихи, танцы. И то, что случилось, помню столько лет, я уже хотела надеть фартук и увидела его изорванным в полоски. Горе было огромное.

С годами я поняла, что в таких учреждениях надо дарить всем или никому. Память моя сохранила этот случай, но зла нет.

Свободного времени у нас было немного. Кружки, хор, спортивные мероприятия, походы за гербариями. С хором мы выезжали в Сталинград на праздник Победы, выступали в театре с песней Москва – Пекин и другими. Вечером был огромный костёр на площади Павших борцов. С крыши универмага стреляли из ракетниц (гостиницы «Интурист» я не помню, наверно, её тогда не было), а мы хотели схватить угасающие искры от них на асфальте.

Со спортивными соревнованиями мы тоже приезжали в Сталинград. Многие завоевали какие-то места, получили призы, грамоты. Я участвовала в эстафете, это когда бегут и передают палочку через несколько метров другому. Мы пришли к финишу последними, так как уронили эту палочку. Я бежала последней, и мне до сих пор неловко за эти соревнования. Хотя нам дали всем подарки, я и тогда, и сейчас чувствую какую-то вину, что ли. Победить все не могут – это понятно, а вот в душе у тех, кто приходит последним, остаётся рубчик, но это не про спортсменов, а про разовые в жизни соревнования. Может, я ошибаюсь.

Хочу сказать несколько слов о наших чувствах, когда мы узнали о смерти Сталина. Нас воспитывали, что у нас два отца – один Сталин, второй это наш родной. Мы были в этом уверены, и после извещения о смерти Сталина плакали все, занятий не было в школе. Некоторые говорят об этом дне по-разному, видимо, в свете сегодняшнего сознания, но мы все плакали, и взрослые тоже, искренне.

Вот спустя много лет я думаю, а почему тогда в детском доме нам было хорошо. Может, оттого, что закрытое от людей пространство, где мы никого не боялись, ходили, где хотели, в пределах этих прудов с их высокими дамбами, может, люди, воспитывающие нас, были порядочными, может, влияние послевоенной радости у людей.

Папу выпустили после смерти Сталина, и он приехал за нами. У нас даже не было и в мыслях остаться в детском доме, хотя об этом нам говорил директор, что есть выбор. На дорогу нам выдали какую-то еду, одежду. Помню, наверху машины мы ехали под дождём в Урюпинск к дяде Стёпе и тёте Клаве, больше нет никого родней. Но им опять мы были не нужны. И были мачехи, мачехи, мачехи… кому мы нужны, две сиротки.

Но главное в нашей жизни был отец. Конечно, тюрьма его помяла, он остался прежним интеллигентным человеком, но со страхом в глазах.

Про свои годы, проведённые в Игарке, он ничего не рассказывал, только говорил: «Какие умные, достойные люди там сидят».

Он ни разу на нас не повысил голос. Работал машинистом на Урюпинском маслозаводе на турбине. Он с молодых лет играл на баяне, и по его просьбе дядя Стёпа отправил в тюрьму баян. Когда освободился, играл на праздниках в детских садах, освоил профессию фотографа и подрабатывал в школах и в частном порядке. Любимый его вальс был «Разбитая жизнь». Огромная любовь его к нам и защита его повлияла на наши судьбы.

Мы постоянно рассказывали отцу про детский дом. Он слушал, задавал много вопросов, и так было долго. Мне кажется сейчас, что он хотел прожить эти годы с нами через наши рассказы и чтобы эта часть жизни соединилась с прошлой и будущей.

В Урюпинске мы стали учиться в школе недалеко от церкви, учились хорошо и не ощущали отставания, видимо, качество обучения в «Серебряных прудах» было нормальным. После того как мы уехали из детского дома, его вскоре перевели в город Серафимович, а на его месте открыли пионерский лагерь.

Этот небольшой кусочек детства или, скажем, жизни наложил добрый отпечаток в душе. Во-первых, мы были внутренне свободны, нас никто не унижал, не обзывал, ведь там у всех были разные родители – враги народа, воры, спекулянты и другие. Но мы были все одинаковые в своём несчастье, и других среди и около нас не было, которые могли указать на нас пальцем.

Я никогда никому не говорила о своём детстве. Оказалось, что это правильное решение созрело в моей маленькой головке, так как вокруг были другие и другая жизнь. Некоторые сейчас могут сказать, что у вас всё хорошо было и даже Сталина любили и по нему плакали, а это он вас так наказал.

Что ответить мне – по одну сторону люди не дали пенициллина маме, и она умерла, папу посадили и не отпустили, узнав, что жена умерла и трое детей замкнуты в тёмном доме. По другую сторону, можно сказать в это же время, обеспечили нам хорошую жизнь другие люди и вселили в нас доброту и совестливость, может, эти чувства и вредили нам в дальнейшей жизни, но мы с сестрой не переступали эту черту. Кого тут винить?

А дальше была другая жизнь: учёба, работа (упорный труд), замужество, дети, внуки, как у всех. И тут отец сыграл свою роль в нашей жизни. Он говорил постоянно: «Дочки, учитесь, жизнь как лестница, каждое поколение должно быть выше на ступеньку». Умер отец от тяжёлой болезни, но мы обеспечили хороший уход и до конца жизни были около него.

Сестра моя Тамара работала внештатным корреспондентом в Урюпинской газете, где ответственным редактором был Евтушенко Анатолий Григорьевич, он со временем взял её в штат. Практически он обучил её профессии, а также общению с людьми. Анатолий Григорьевич говорил, как различать людей, если сердце человека доброе – то общайся, а если злое – то держись на расстоянии. Он считал, что только по сердцу надо определять человека. Анатолий Григорьевич потом работал в городе Фролово, написал много книг, действие одной из них – «Рыцари исчезнувшего острова» – происходит в «Серебряных прудах» Фроловского района Волгоградской области.

Тома, общаясь с Анатолием Григорьевичем, никогда не говорила, что мы там жили до тех событий, которые он описал в своей книге.

У нас много сохранилось дневников, записей, писем, и в памяти осталось. И мы решили описать этот красивый уголок в степи и нашу маленькую жизнь и написали.

Если бы отец был жив, то он был бы очень рад за нас всех. Мы живём дружно, оберегаем и помогаем нашим детям и внукам.

Когда я была беременна третьим ребёнком, я вбила себе в голову, что надо побывать в «Серебряных прудах», тогда всё будет хорошо. Мы с сестрой Тамарой поехали в мир нашего детства. Сначала нас не хотели пускать на территорию – там был пионерский лагерь, но мы объяснили, что это наша маленькая родина. Ходили по дамбам, деревья высохли, но стволы такие толстые, что вдвоём не обхватить, но все в запустении. Средний пруд (основной) пересох, зарос камышом, дети купаются около бани, там, где водились бычки, и они рассказывали про них так же, как и мы в своё время.

Аллея роз, кустарники высохли, поросли травой. Красота сохранилась там, где не тронул человек ничего – это полевые цветы за дамбами, травы и бабочки вокруг них миллионы. Я взобралась на смотровую площадку терема, посмотрела вокруг и сказала: «Вот и слава богу, что приехала, теперь рожу спокойно. Как жаль, что такое место, данное нам природой как бы в подарок, среди степей, так запущено. Но из памяти не выкинуть ту красоту, которая нас окружала более 60 лет назад.

Лорды на отдыхе

Часто говорят, если тебя обидели или просто плохое настроение, то думай о самом смешном в твоей жизни.

У меня такое есть. Когда мне было 10 лет, нашу улицу в пять домов выселили в пятиэтажку в один подъезд. Мы продолжали ходить друг к другу, праздники встречали, помогали, кому это было нужно. Мужчинам нечего было делать, и они постоянно играли в домино в беседке.

На первом этаже жила тётя Зина с мужем, она его звала дрючек, так как он был худой и маленький, а напротив нашей двери жила Клавдия Яковлевна, её дочь Виктория нашла хахаля в Англии (так говорила моя бабушка) и была часто наездами у матери. Когда Виктория приезжала, то всегда привозила гостинцы, женщинам – иностранные конфеты и красивые бумажные скатерти, а мужчинам – спиртное в красивых бутылках – все были довольны.

Но однажды тётя Зина и всем недовольная тётя Уля сказали, чтобы она не покупала им бутылки, уж очень они напиваются и это продолжается и на следующий день. Виктория поняла и сказала: «Ладно, я им привезу другой подарок» – и уехала в Англию.

В следующий приезд Виктория, как обычно, привезла конфеты и печенье для женщин, а мужчинам, которые уже играли в беседке, понесла какую-то коробку. Бабушка с тётей Зиной вскипятили чай, накрыли стол, и все наши собрались у тёти Зины на первом этаже, открыли окно, было так тихо и хорошо, пахло цветущей акацией и бузиной.

Вдруг тётя Зина говорит: «Что-то мужики себя тихо ведут». «А Виктория им подарила по английской сигаре», – сказала Клавдия Яковлевна и пояснила, что это такой особенный сорт табака.

Тётя Зина звала меня почему-то всегда Манюней. Она сказала: «Манюня, глянь, чего там у них, только потихоньку».

Я подошла к беседке со стороны куста бузины и посмотрела. Все мужчины – тёти Зинин дрючек, дядя Стёпа, дядя Витя, который был военным, а сейчас работает в охране, и дядя Тихон тихо сидят и курят сигары, а ноги все положили на стол, а так как у дрючка ноги не доставали до стола, то его ноги в потрёпанных тапках были на ножке стола. Все смотрели на дым, который выпускали сами, и вид у них был очень задумчивый.

Я рассказала, что видела, и все женщины по одной потихоньку ходили смотреть на эту картину – мужчин в трикотажных штанах, сандалиях и курящих сигары. Тётя Зина пожалела, что у них нет фотоаппарата, но потом говорит: «Манюня, запомни эту картину – “Лорды на отдыхе” и когда тебе будет грустно, то вспоминай, и настроение будет веселее».

Вот об этом, из своего детства, я помню до сих пор и вспоминаю, когда мне бывает очень грустно или меня обидят.

Но самое интересное в этом воспоминании не то, что мне после этого становится весело, а я успокаиваюсь тем, что им было в то время ещё грустнее. Что они видели хорошего, может быть, только в это мгновение, когда курили сигары, и почувствовали себя людьми, а может быть, и лордами.

Научный подход

Я открыла научный журнал, где была фотография отца моих детей и опубликовано его выступление на каком-то научном совещании.

Мама гремела посудой на кухне, ребята в институте. Я глядела на него, фотография давнишняя, а речь его даже не стала читать – это труднопонимаемые вещи. Я подумала, хорошо, что у меня есть сыновья, и громко сказала:

– Мама, ведь хорошо, что у тебя есть внуки?

Мама вошла в комнату, прислонилась к косяку и говорит:

– Очень хорошо, что они есть, только способ, каким ты добивалась, я как тогда не одобряла, так и сейчас. Я пойду погуляю. Мама ушла, а я сидела, глядела на лицо отца моих детей и вспоминала, как всё получилось.

Работая в научном институте в бухгалтерии, училась заочно в Международном институте экономики. Всё вроде бы неплохо, но с мужчинами у меня как-то никак. Я была зациклена на том, что женщина о будущих детях не задумывается, рожает детей от подвернувшихся мужчин или мужа (без разницы). А главное в жизни женщины – это красивые, здоровые и талантливые дети – я так считаю. Все парни, с которыми я дружила, мне не подходили, я глядела на них как на самцов и не хотела иметь детей, на них похожих.

И вот однажды я решила родить, мне было уже 23 года. В нашем институте было много учёных – физиков, математиков, и старых, и молодых. Я решила выбрать отца для моих будущих детей и шла как танк к цели. Наконец, выбор пал на молодого ученого, ему было 30 лет, называть имя его не буду. Он был очень талантлив, о нём старикашки-профессора говорили: это будущее нашей науки. Бухгалтерия и вычислительный центр располагались на первом этаже около буфета. Я подглядела и, когда он пришёл на обед, подсела к нему за столик и сказала:

– Мне надо с вами поговорить.

Учёный (буду так его называть) посмотрел на меня и сказал:

– Где и когда?

Я ответила:

– Сегодня в ресторанчике напротив института.

В ресторан пришла пораньше, заказала грибы в горшочке и сок, сижу, жду. Ровно в 18:00 Учёный вошёл в ресторан, быстро сел за столик и, кивнув мне, спросил:

– Можно?

Он начал кушать, а глядел как бы мимо меня. Мне казалось, он продолжает в уме проводить расчёты или опыты. Я не могла начать, но потом заговорила сбивчиво, что женщины должны сами подбирать отцов для своих детей, а сейчас у женщин нет выбора, потому и дети больные, порой неполноценные, и ещё чего-то говорила, уже не помню. Да, я не сказала, что, работая в институте пять лет, практически выросла там и всех знаю. Учёный посмотрел на меня и сказал:

– Катя, сгруппируйтесь и скажите, в чём вопрос.

Я приготовилась как бы к прыжку и выпалила:

– Хочу иметь детей от вас!

И стала быстро есть грибы, которые, кстати, оказались вкусные. Учёный перестал жевать, внимательно посмотрел на меня и опять сказал:

– Где и когда?

Я ответила:

– Начиная с завтра. Три дня, у меня дома.

Он вытащил блокнот и, записывая в нём, озвучил:

– Завтра с 16:00 до 17:00, послезавтра с 12:00 до 13:00, в третий день с 18:00 до 19:00.

Спокойно доел и проводил меня.

Всё прошло по плану, и я ожидала результата и через некоторое время я его обнаружила. Я была очень рада, мои мечты сбылись, и я реализовала своё убеждение. Маме я всё рассказала, она не одобрила мой метод, какой я избрала для осуществления цели, но была рада, что будут внуки. В институте было по-прежнему, больше я с Учёным не встречалась, а если попадались друг другу на глаза, то здоровались, как и со всеми. Я сдержала слово, мне нужны были дети с его талантливыми генами.

Врачи сказали, что у меня двойня – два малышка. Беременность протекала нормально, но я была очень тяжёлой, как снеговик – большой шар с маленькой головкой и двумя ножками. Мама мне приказывала гулять только во дворе. Однажды, гуляя, я села на лавочку, посидела немного, хотела встать, но не смогла, сиденье как бы заваливалось к спинке. Я и так и сяк хотела подняться, но не смогла, боялась, что придавлю сыновей, и стала ждать, когда кто-нибудь будет идти. Недалеко был колледж, и вот из него шли две пары, и, когда они поравнялись с лавочкой, я попросила ребят, чтобы они помогли подняться будущей мамочке. Ребята отдали мороженое девчонкам и нежно мне помогли подняться и настойчиво уговорили проводить меня до квартиры, а там мама их не отпустила, пока не накормила пирожками с чаем.

Через неделю я родила, и вдруг слышу, что меня зовут с улицы – кричат имя Катя и фамилию. Я подошла к окну и вижу – это студенты колледжа пришли проведать меня. Когда меня выписывали из роддома, то они вместе с мамой пришли встречать нас. Медсестра вышла и говорит: «Кто папа, берите детей!»

А ребята подскочили к каждому, и один говорит: «Я папа этого», а другой говорит: «А я папа вот этого». Все, кто были в зале, засмеялись, а медсестра сказала: «Молодые вы ещё, но я дождусь, когда вы придёте сюда за своими детками». Мы пошли к выходу, впереди шли мальчики с детьми, сзади шли мы с мамой.

С тех пор много лет прошло, я давно работаю в колледже преподавателем. Ребята-студенты, общаясь со мной, много рассказывали о своих преподавателях, об атмосфере в коллективе, и, может, это повлияло на моё решение уйти из института. Кстати, эти ребята уже сами отцы и продолжают время от времени заходить ко мне в гости. И вот я сегодня шла мимо моего института и решила зайти. Охрана остановила: «Скажите, к кому, мы вызовем по телефону». Я ответила, что практически уже не знаю, кто работает сейчас, так как много лет прошло. Вдруг в вестибюль входит моя старая знакомая Маша, которая осталась работать в институте. Увидев меня, она предложила пройти, но я сказала: «Давай посидим здесь». Мы сели, и она рассказала, что почти все из бухгалтерии и вычислительного центра ушли кто на повышение, кто в другие места. Старички учёные тоже кто умер, кто ещё жив, но уже не работает, а вот основной костяк учёных остался. Маша рассказала, что им дают много денег на разработку новых технологий, дают премии учёным за открытия. Особенно она рассказала об одном учёном, который сделал мировое открытие. «Да вот, погляди», – она достала научный журнал и открыла статью с его фотографией. Я поглядела на часы и говорю: «Мне надо идти, у меня лекция». Маша говорит: «Бери журнал, у нас ещё есть». Мы попрощались, и я ушла.

И вот, сидя в тишине, я глядела на фото отца моих детей и думала, какая я решительная была тогда. Сыновья оправдали мои надежды. Один сын увлекается физикой, математикой ещё со школы. Все конкурсы, олимпиады городские, областные не проходили без него, он всегда получал приглашения на участие, иногда и побеждал. Второй сын совсем не увлекается наукой, он поступил в институт на английский язык, дополнительно обучается китайскому языку. Мечта его – это переводы научно-технической литературы.

Вот и мама идёт с прогулки, она в жизни всегда меня поддерживала. Без неё я, наверное, не решилась бы на такой неординарный для девушки поступок.

Но я не жалею.

Попутчица

Я ехала в Москву к детям и внукам. В купе была одна, да и в вагоне было немного людей. Скорый поезд подъезжал к станции Алексиково. Спать было ещё рано, и я глядела в окно. Все станции мне были знакомы, сколько раз я ездила в Урюпинск через них, и мне казались и люди тоже знакомые, и по одежде, и по разговорам.

Но вот в купе вошла женщина и сказала, что её место здесь, и поздоровалась. Я ответила, что вместе будет веселее ехать. Женщина ничего не ответила и стала раздеваться.

На улице было прохладно, но снега пока не было. В это время в плаще холодно, а в пальто жарко. На незнакомке был утеплённый, далеко не новый плащ и короткие ботинки, на голове платок. Когда она разделась, я была удивлена – не то слово – поражена её красотой. Не той красотой, когда молодая притягивает взоры всех мужчин, как бы чувственной, а красотой уже не молодой женщины, когда уже не вызывает сильных эмоций у мужчин, а хочется смотреть и смотреть. Косметики на её лице не было, украшений тоже. Я смотрела и хотела угадать – откуда и куда она едет, какая у неё судьба. Я чувствовала, что она не с наших краёв, но вопросов никогда никому не задаю – это моё правило.

Женщина сказала, что зовут её Вера, и пошла к проводнице за чаем. Когда принесла чай, то пригласила меня к столу, но я отказалась, так как уже было поздно. Вера попила чай, легла на полку, мы выключили свет, и я подумала, что ей, видно, хочется отдохнуть, и сама стала уже засыпать.

Вдруг Вера говорит мне:

– Вы не спите?

Я ответила:

– Нет.

Вера говорит:

– Вот вы едете в Москву, вас кто-то ждёт там.

Я ответила:

– Дети, внуки.

– А меня никто не ждёт!

Я спросила:

– Но, может, у вас знакомые есть в Москве и вы к ним едете?

Вера сказала:

– Нет никого.

Мы помолчали немного и Вера говорит:

– Если я вас не утомляю, то расскажу историю своей первой половины жизни.

– Почему первой?

На что Вера ответила:

– Она закончилась, а что будет во второй, пока не знаю.

Рассказ Веры был не слишком большим по времени, а по жизни вобрал 15 лет. В Москве она жила с матерью, окончила техникум по специальности технолог лёгкой промышленности и даже успела поработать на фабрике.

Но тут узнала про курсы иностранного языка и решила попробовать себя. В этом учебном заведении были курсы разных профессий, и она познакомилась с молодым человеком из Новониколаевского района, который приехал на повышение квалификации, он работал учителем в школе.

Вера познакомила его со своей матерью, ходили в кино, на танцы, и Виктор предложил ей поехать к нему – познакомиться с его матерью – она согласилась.

Знакомство состоялось, но какое! Его мать встретила их около калитки, поглядела на неё, повернулась и пошла к дому. Они постояли немного, Вера предложила тут же уехать, но Виктор сказал: «Пошли в дом».

Жили они с Виктором хорошо, он заступался за неё перед матерью. Вера устроилась в школу, вела уроки труда. Всё бы было хорошо, если б свекровь не лезла в их семью. Мать Виктора давно приглядела для него невесту, а тут неожиданно свалилась невестка из Москвы, да ещё красавица. Свекровь всеми силами старалась их развести. Она была настоящая казачка и хотела видеть сноху работящей, из их краёв. Детей не было, и это ещё больше распаляло свекровь. Что только она ни наговаривала на Веру.

Виктор стал выпивать, ругаться, обзывать Веру всякими обидными словами. «Однажды, – рассказывала Вера, – я шла из школы вечером, меня догнал молодой мужчина, он приехал к нам на стройку главным инженером, и сказал: “Брось Виктора, иди за меня, ты достойна другой жизни, подумай – я буду ждать”».

А жизнь продолжалась уже больше десяти лет в таком омуте. Вера не могла понять, почему все судачат, лезут в её жизнь, сплетничают.

Вера рассказывала, а я думала: «Бедная девочка, ведь ты попала в казачий край, где это всё и составляет их жизнь, и сильный духом человек их победит, а слабый погибнет. И невозможно понять, что им всем нужно от тебя. А им от тебя и ничего не нужно, им нужно только твоё присутствие, чтобы было о ком судачить, пересказывать, подглядывать, натравливать. И если их мужья бьют, матерят, а тебя пока нет, то самое главное наговорить на тебя, натравить мужа, чтобы он тоже бил и оскорблял тебя – вот тогда они изменят к тебе отношение, будут сочувствовать и рассказывать про себя, одновременно выпытывая у тебя подробности, чтобы рассказать другим и присочинить».

Я смотрела на неё и вспоминала себя, очень трудно остаться собой в таком окружении. Вера распустила волосы, они были красивые, а глаза при огнях станции блестели зелёными огоньками. Я решила, что утром рассмотрю её лучше.

А Вера продолжала дальше, что муж совсем спился, ей приходилось прятаться от него, а свекровь была очень довольна, говорила: «А что ты хотела – вышла за казака – терпи!» Вера говорила: «Что же я ей такого сделала, что она меня так мучает, я ведь любила Виктора и хотела жить с ним».

Дальше Вера рассказывала, что свекровь парализовало, когда Виктор хотел поджечь дом, но быстро потушили. Вера стала ухаживать за лежачей свекровью. Все опять стали говорить: «Что, дура, ухаживаешь, ведь она на тебя наговаривала и распускала глупые сплетни».

Однажды свекровь позвала Веру и сказала: «Прости меня, в том, что нет детей, виноват мой муж-покойник – пьяница, и Виктор не способен иметь детей».

Вера стала плакать и кричать: «Почему вы не сказали это раньше, ведь вы лишили меня возможности быть матерью столько лет, и что мне делать сейчас?»

Свекровь привстала немного и громко сказала: «Уезжай отсюда».

– Вот я и здесь оказалась, в этом купе.

– Сколько вам лет, Вера? – спросила я.

– Тридцать шесть, – был ответ.

Утром поезд подъезжал к Москве. Вера оделась и сидела вся напряженная. Я разглядела её – у неё глаза были зелёные, а волосы тёмно-русые с отливом. Вера сказала, что её будет встречать, она вчера побоялась сказать об этом, тот самый инженер – строитель, она его так называла. Он всё время писал письма её подруге и был в курсе её жизни. И вчера на её имя открыто прислал телеграмму-молнию: «Приезжай, жду, встречу, целую!»

Я расхохоталась и представила, какая бомба в этом городишке разорвалась, всем досталось – и хорошим и плохим, будет о чём говорить долгие годы и многим подумать над судьбой московской девчонки, попавшей в казачью станицу, но от их пересудов ей уже ни жарко, ни холодно, а они останутся теми же и ничему не научатся.

Я обняла Веру и сказала:

– Ты будешь матерью обязательно!

Вышла из купе, ко мне бежали по вагону дети и внуки.

Неизвестная соперница

В молодости я общалась с одной молодой особой, у которой муж был заместителем директора крупного цементного завода. Мы с ней были просто знакомые, далеко не подруги, так как по статусу моя семья была гораздо ниже её. Но когда встречались, то долго разговаривали на разные темы, откуда только мы их находили так много, но всегда были довольны этой встречей. Я с семьёй жила в общежитии, ожидали очередь на квартиру, она с семьёй жила в коттедже от цементного завода, очень красиво отделанном.

Как мы с ней познакомились, я не знаю – может, в поликлинике или роддоме – в провинциальном городе это легко сделать. Один раз она пригласила меня в свой коттедж, чтобы я посмотрела, как они живут. Около дома был участок под сад и огород, и это всё в центре города. Она смотрела на меня и хотела, наверное, увидеть зависть, но я сумела удержать лицо без эмоций, хотя чуть не упала в обморок от красоты жилья, сада, огорода. Как я мечтала в молодости о своём доме, я и до сих пор люблю землю и работаю на даче. Я скромно похвалила её дом, сад и ушла к себе в общежитие с кухней на семь семей.

Немного расскажу о ней. Звали её Галя. Приехала она к нам в город после окончания института по распределению в конструкторское бюро цементного завода. Внешность у неё неприметная, вроде всё на лице отдельно красивое, аккуратное, и волосы густые, но всё вместе как-то не особенно. Как она приехала, сразу пошёл слух, что она начала крутить с замдиректора, и даже говорили, что забеременела. Замдиректора был мужчина красивый какой-то надёжной мужской красотой, все женщины завода умирали по нём, но получилось вот так.

На заводе Галя работала в конструкторском отделе, вела себя высокомерно. Так как особенно не отличалась усидчивостью, то её перевели (по совету замдиректора) в местком, где она развернулась во всю силу своего скандального характера. Встречала делегации, которые приезжали на завод по обмену опытом, иностранные тоже, устраивала их в гостиницы, а также все, в подобных случаях, мероприятия.

Связь с замдиректора завода она стала выпячивать, беременность оказалась правдой, они поженились. Да и как он мог после этого не жениться на ней, его бы из партии и с должности выгнали. Муж её был не только красивый, но и умный. Завод был на первом месте по многим показателям. К женщинам он относился очень вежливо, и часто это заставляло Галю ревновать его.

В ревности она переходила грань, ругала девочек с диспетчерской, которые его приглашали на торжества. Один раз чуть не подралась с председателем комиссии из Москвы, которая допоздна засиделась в его кабинете. Председателем комиссии была красивая брюнетка, курила и вела с мужчинами на равных и глядела на её мужа масляными глазами. Гале передали, что они заперлись в кабинете, и она дала бой очередной сопернице. На заводе женщины не хотели её провоцировать, зная её склочный характер, она могла опозорить даже незаслуженно.

Галя родила сына, у меня тоже появились дети, мы часто виделись в детском саду, на пруду, в парке. Встречаясь с ней, я всё более удивлялась, как она изменилась, весь разговор сводила к мужу, которого хотят увести от неё все женщины. Я перестала слушать, только кивала на её бесконечные жалобы – как ей трудно жить.

Эта женщина сумела женить на себе такого умного и красивого мужчину и обеспечить жильем (да каким!) себя и сына и ещё плачется, что все женщины плохие. А ведь на твоём месте могла быть другая, но по житейским обстоятельствам осталась ты, которая, по мнению многих, совсем не подходила ему в жены.

Жизнь не стояла на месте, мне дали трёхкомнатную квартиру, дети пошли в школу. Должности, которые мы занимали, давали нам обеспеченную жизнь, всё шло своим путём.

Я долго не видела Галю, так как дети в садик давно не ходят, в горсад не стали ходить, в субботу и воскресенье ездили на дачу. Но вот однажды я увидела её в магазине, одета она была хорошо по тем временам, когда в магазинах не было возможности купить ни одежду, ни обувь, ни еду. Галя остановила меня, на её лице была какая-то тень, как после болезни.

Я спросила:

– Что случилось?

Она сказала:

– Мне надо выговориться, так как у меня никого нет в этом городе.

Я спросила:

– С мужем разошлась или с сыном чего?

Она ответила:

– Нет.

Мы зашли ко мне на квартиру, и она начала рассказывать, что в этом году на заводе дали им путёвки в разное время с мужем. А в больших организациях санаторные путевки обычно давали в определённые санатории-профилактории. Предприятие их богатое, и санатории солидные. Мужу дали путёвку в Сочи, и он уехал один. Работники завода, возвращающиеся с отдыха, донесли ей, что её муж «гуляет» там (могли бы и промолчать, но они не уважали её и не пощадили). Галя думала, что делать в этом случае, как спасти мужа? Она взяла потихоньку билет на вокзале и налегке поехала в Сочи. В поезде она строила всякие сюжеты, как она отхлещет её или его по щекам, опозорит при всех соперницу или обольёт её чернилами. Прикажет ему срочно собрать вещи и ехать домой, в противном случае она напишет заявление.

Вот уже конечная остановка, она вышла с одной сумочкой и пошла потихоньку по улицам. Красиво в Сочи, цветы, акации, воздух и непонятное тревожное чувство – совсем не относящееся к цели её приезда. В парк Ривьера Галя пришла к вечеру. Этот парк был ближе всего к его санаторию. Она села в беседку в тёмной аллее и стала ждать. Заиграла музыка, отдыхающие прогуливались по аллеям, направляясь на танцы. Галя опять почувствовала, как заныло сердце от всего, что видела, и в ее голове возник вопрос: «Зачем я здесь?».

Но вдруг она увидела его. Её муж шёл не один, он держал под руку красивую блондинку. Галя бросилась в клумбу с цветами и розами и поползла в их направлении, хотела разглядеть и услышать. Муж её был в костюме цвета кофе с молоком, а его дама в тон его костюма отличном пыльнике, который был расстегнут, и выглядывало платье и дорогие украшения. Волосы у соперницы были белые, локоны лежали на плечах, босоножки чёрные, лакированные, на пробке. Это была пара необыкновенно красивая, они шли по аллее, и многие нарочно останавливались, а чтобы лучше их разглядеть, пропускали вперёд. При свете фонарей, цветных лампочек, музыки, воздуха, шелеста деревьев, смеха нарядных праздных людей Галя сидела в кустах с ободранными, грязными коленками и ещё раз подумала: «Зачем я здесь?». Она потихоньку пошла на вокзал, взяла билет и вернулась домой. Никто не знал, что она уезжала, и решила об этом молчать.

Вот это всё она мне рассказала, она не плакала, голос её не дрожал, казалось, что говорила о каком-то другом человеке.

Я у неё спросила:

– И что дальше?

Галя посмотрела на меня и сказала:

– Всё осталось как всегда, я ему ничего сказала.

Я боролась сама с собой задать ей последний вопрос и решилась задать, так как, может быть, с ней никогда так сердечно не поговорю. Я спросила её в лоб:

– Галя, ты любишь его?

Она вздохнула, не удивилась и сказала:

– Я ожидала этого вопроса, я его себе уже задавала и честно ответила себе. В молодости, может, и любила, мне было приятно, что такой мужчина стал моим, а сейчас я живу по привычке.

Прошло много времени, я не видела Галю и не знала, какая её жизнь сейчас. Я уехала с семьёй в город Волгоград. Однажды я проходила мимо автовокзала и вдруг увидела Галю, она садилась в автобус, отправляющийся в её город. Я окликнула её, она узнала меня, мы поговорили ни о чём, я пожелала ей счастливого пути и хотела уходить, вдруг Галя позвала меня и сказала:

– Спасибо тебе, что выслушивала меня и не давала советов, я все решения принимала сама, но мысленно советовалась с тобой.

Вот такая история жизни была у моей, можно сказать, приятельницы по жизни. Я возвращалась домой и думала: «Ведь у Гали всё было с молодых лет – прекрасное жильё, богатый красивый муж, работа, достаток без труда, а счастья не было.

А у меня – жильё ждали 12 лет, жили в общежитии, всё доставалось с трудом – садики, работа, должности, достаток, – а счастья тоже нет…»

Сомнение

После окончания Астраханского кредитно-финансового техникума (короче, банковского) меня направили работать в банк в г. Михайловку. Кредитный отдел был небольшой – четыре человека вместе с начальником отдела. Работали дружно, начальник отдела Нина Петровна обучала нас, как общаться надо с клиентами, даже если отказывали в кредитовании, то это должно быть не оскорбительно.

В отделе у нас работала (она пришла раньше нас) молодая особа, старше меня и других молодых года на 4–5. Я, собственно, и хочу рассказать о ней. Мы, молодые специалисты, сначала обращались к ней с вопросами, а потом поняли, что она или мало знает, или не хочет учить нас, и мы стали учиться у Нины Петровны. Нас направляли по всем хуторам района, на те предприятия, которые хотели взять кредит.

Мне лично было это интересно, я в течение года даже съездила на курсы повышения квалификации, а так как я сама из Михайловки, то и с людьми общалась нормально.

Но я отвлеклась.

Прошло около трех лет, я отработала свой срок и хотела уже переводиться в г. Урюпинск, по месту проживания родителей, или в Волгоград – как получится.

Да, я не сказала, как звали нашу сотрудницу, о которой хочу рассказать.

Звали её Бэла (имя-то какое). Так вот, все эти годы Бэла практически толком не работала, на предприятия не выезжала. Если нужно составить какой-нибудь сложный расчёт самоокупаемости или заключение (взять на себя ответственность по выдаче кредита), то Нина Петровна поручала нам. Мы спрашивали Нину Петровну: «А почему Бэла сидит только на простых бумагах и никуда не выезжает?» Нина Петровна отвечала, что она (Бэла) может принять неправильное решение или допустить ошибку в отчётности (она в банке сложная). Бэла вела себя как-то странно, вроде не глупая, внешность приятная, а как задаст вопрос или составит расчёт, сводку – то хоть стой, хоть падай!

Но вот мне пришло направление из Волгоградского управления банками о переводе в р. п. Городище. Это совпало с 25-летием Бэлы. Она пригласила всех домой отметить.

Вот на этом дне нам всё стало ясно, что Бэла на работе не хотела «тратить» себя, притворяясь «незнайкой». На дне рождения она была одета очень красиво, вела с гостями такие беседы и на такие темы, что мы только глаза на неё таращили. Оказалось, она обожала своего мужа и он её, умела играть на пианино, была очень начитанной, даже я слышала от одного из гостей, что Бэла самая эрудированная из тех, кого он знает, а гости были – не чета нам, техникумовским девчонкам.

А мы-то её осуждали, что она мало знает, а мы больше её. На работе мы ставили себя выше, так как практически хорошо освоили свою профессию. Всю свою жизнь и в дальнейшем, работая в банковской системе, не считались со временем, в ночь под Новый год и потом работали допоздна, отбирая время у своих детей. Оклады были маленькие, а работа вся вручную: отчётность, ежедневный баланс – ужас!

Я иногда вспоминала Бэлу не за редкое имя, а за её позицию, хотя и за чужой счёт. Тогда я думала, что Бэла не права, а сейчас, когда жизнь активная позади, – сомневаюсь!

Его нигде, нигде нет!

Он работал у нас заместителем директора, мужчина статный, красивый, одним словом, его было много. Говорили, что у него жена некрасивая, работает проектировщицей, но специалист толковый.

Если с ним заговоришь на любую тему, то он тебе докажет или будет доказывать до посинения свою точку зрения. Один раз он пришёл на работу в свитере, толстом, мохеровом с рисунком, и сидит в кабинете, как копна. Я зашла подписать документы и сказала, что свитер – это одежда не для учреждения – жарко, да и не по форме. Он мне очень долго доказывал, что это свободная одежда, что в нём тепло и удобно и т. д. Он мог доказать всё что угодно, даже что он был на луне. Правда, свитер через два дня снял.

Но я хочу рассказать о его жене, которую не знала, а по его рассказам могла сложить её портрет. У него родители жили в Воронеже, и они семьёй ездили к ним каждый год. Деньги семейные были у него, своей жене он выдавал каждый день на продукты. Всю одежду он покупал в Воронеже сам – всё-всё, даже нижнее белье. Жена, по его мнению, ни в чём не нуждалась, так как всё было куплено заранее и ей не следовало бегать по магазинам. Сказать, что он был плохим мужиком (со стороны), не могу, вроде и работу знал, и не склочник, и не злой, но на всё имел мнение, хотя был не всегда в теме.

В таком семейном режиме они прожили больше двадцати лет, у них вырос сын и уехал учиться. Наконец-то я увидела его жену, это было в день выборов – у нас на предприятии был избирательный участок.

Женщина невысокая, чистое лицо, серые глаза – тоскливые, одета, как и мы все – так себе.

Прошло ещё лет пять, я уехала в Волгоград, а моя сестра осталась жить в Михайловке. Я её часто навещала. И вот однажды мы гуляли в парке около пруда, и нам навстречу вышла женщина, которая, видимо, знала мою сестру. Они поздоровались, сестра представила меня и тут же спросила про мужа – как его здоровье. Женщина сказала, что он умер, а сестра сделала лицо скорбное и хотела выразить соболезнование, но женщина вся сияла и, подняв руки над головой, разведя их в стороны и к небу, вскрикнула:

– Его нет, его нигде, нигде нет!

Тут только я поняла, что она была его женой.

Общежитие – жизнь за стеклом

Общежитие, общага – это одно и то же, разница в том, что молодёжь свои общежития называет «общага», а семейные по-другому.

Студенты знают точно, что после окончания учёбы они заработают на квартиру, мечтают о создании семьи и мирятся с временными неудобствами, а порой и со скотскими условиями. Правда, не у всех мечты сбываются.

Я закончила учёбу и стала работать на предприятии, дали общежитие женское, жили по 2–3 человека в комнате. Через несколько лет некоторые девушки вышли замуж и покинули эти общественные стены, но на всех «квартирных» мужей не хватило, и девушки стали приглашать к себе жить таких же бездомных.

Администрация не приветствовала это, но поделать ничего не могла, так женское общежитие превращалось постепенно в семейное. На кухне было десять семей, один душ, два туалета. Старело здание, и с ним старели жильцы общежития. Каждый день, общаясь друг с другом, на кухне, в вестибюле, где сидят дежурные, только и было разговоров, как отсюда выбраться.

Семейные пары да и не совсем семейные стали рожать, как будто от этого зависело их дальнейшее благополучие – получение квартиры. Дети с утра до вечера оставались без присмотра, так как мамаши уходили очень рано на работу и приходили поздно. Воспитанием детей никто не занимался, они росли сами по себе, среди чужих людей, курящих на кухне, ругающих матом, пьяных. Немного повзрослев, они сами становились такими же.

Одна женщина, которую я знала давно, Поля, как и все другие, не вышла замуж, но решила рожать без мужа. Она родила четырёх детей от разных «мужей». Дети выросли красивыми, но невоспитанными, окончили какие-то курсы и пошли работать в кафе, ресторанчики, палатки. И вот уже её дочки стали рожать, тоже без мужей. Сын её взрослый женился и ушёл жить к жене в частный дом и больше никогда не приходил в общежитие.

Старшая дочка родила очень красивого мальчика, только мальчик очень плохо разговаривал, мы его не понимали и говорили, что надо показать врачам – может, пока не поздно поправить речь. Но это всё впустую советовать таким. Она бросила сына на мать Полю, редко приезжала домой (в комнату на шесть человек в 15 кв. м!), да и то только ночью. Её всегда ждала на улице машина. Она приходила, и её было слышно, побыв немного, она уходила, стуча своими высокими каблуками, а её сопровождал сынишка – слышны были его мелко семенящие шажки. Он плакал и причитал невнятно: «Ты больше не приедешь! А я опять один – не уходи!» Через минуту он возвращался по коридору, стуча чуть слышно ножками, всхлипывал и бормотал непонятно. Я всё слышу, и сердце вырывается из груди по-настоящему.

Сказать, что все в общежитии живут неудачники, пьяницы и отбросы общества, – я бы не сказала, но многие так думают, более удачливые. Что вы знаете о нас – живущих или обречённых жить в этих зданиях. Вы получили от государства квартиры бесплатно (хоть и ждали долго), а затем их приватизировали, а на нас это оборвалось.

А здесь живут разные люди и с советских времен нищие, но гордые; и среднего возраста, которые понимают свою безысходность, и молодые, которые ничего не понимают, но у них молодость, и кажется, что всё впереди. А профессий не перечесть: врачи, юристы, почтальоны, медсестры, слесари и т. д. Но потихоньку идёт деградация людей от постоянных негативных взаимоотношений и недостаточного покоя.

Я тоже думала, что вырвусь, копила до беспамятности, оставляла на еду, только чтобы не умереть с голоду, а остальную зарплату относила на сберкнижку. Эти десять лет накопительства вселяли в меня веру. И вот уже осталось чуть-чуть, и бах-бах – 1991 год. Всё! Свет померк для меня и других, которые были в очереди на квартиру близко. Квартиры бесплатные не дают, деньги отобрали. Ведь нужно понять душу человека, который идёт к своей цели честным путём, никто об этом не расскажет, очерствели все. Покупая газеты о недвижимости, мы только и обсуждали, какая квартира сколько стоит, сколько не хватает на неё.

Я перечитывала «Шинель» Н. В. Гоголя. Очень трудно понять сытому человеку переживания этих людей, а порой даже смешно, а мне и таким же пострадавшим от правительства – это не смешно, а плакать охота, что мы и делаем не стесняясь.

Да, живя так долго у всех на виду, как бы «за стеклом», нетрудно было сойти с ума. Я часто думала, что всё! Мечтать не о чем, жить не стоит. Уйти из жизни в стенах общежития – это значит принести беспокойство всем, будут собирать деньги на похороны и чего-нибудь говорить. Уйти надо тихо, чтобы пропасть и никому не доставлять хлопот. Как жила, так и ушла.

Боже мой! До чего я додумалась! Это оттого, что продолжала считать, что я могла бы купить сейчас на деньги, накопленные на квартиру, которые правительство у меня отняло.

За что оно так с нами? А ведь жизнь могла сложиться совсем иначе, и работа была, и нормальная зарплата, но всё было заострено на квартиру. Второй раз это мне не осилить.

Общежитие часто называют муравейником, но я не согласна с этим определением. В муравейнике каждый знает, что делать и для чего живет в нём, всё направлено на благополучие, да и патриотизм на высоком уровне.

Вы, может быть, хотели, чтобы я рассказала о взаимоотношениях между людьми. Но это описано великими сатириками, и мне не удастся удивить больше, а вот внутренние переживания обыкновенного человека, у которого правительство отобрало деньги на квартиру, я, как могла, донесла до вас.

Фээсбэшник

Звонил телефон настойчиво и долго, а у меня руки были заняты тестом, а телефон звонил. Я чертыхнулась, вытерла несколько пальцев и ткнула на кнопку-ответ.

– Галя, – услышала я. – Это Надя, здравствуй, хочу с тобой увидеться.

Я спросила:

– Надежда, ты откуда звонишь? На Михайловский звонок не похож, из Волгограда, что ли?

Надя сказала, что переехала как месяц в Волгоград и живёт на улице Рабоче-Крестьянской.

Я очень удивилась, ведь это моя институтская подруга, я уехала, разменяв квартиру на Волгоград, а она осталась жить с мужем в однокомнатной квартире, доставшейся мужу от матери, в г. Михайловка. Наша дружба с ней была какой-то светлой, смешной, потому что мы без конца смеялись, мы понимали друг друга с полуслова, никогда не насмехались над товарищами, но о чём бы мы ни говорили, было смешно.

– Гала, Галя, ответь, не бросай трубку, ты мне нужна!

Я спросила:

– Где встретимся?

Она сказала:

– Приезжай ко мне, – и дала адрес.

Я приехала к ней, дом был «сталинка», две большие комнаты, кухня просторная и лоджия какая-то фигурная.

– Надя, что это всё значит?

– Я живу здесь с человеком, и всё.

– Ты квартирантка?

– Нет.

– Ты любовница?

– Нет.

– Так кто же ты здесь?

Надя говорит:

– Галя, давай сядем и я всё по порядку расскажу. Ты ведь знаешь, я плохо с мужем жила, а когда вы уехали, так вообще мне не к кому пойти. Я решила уехать. Помнишь, у нас ниже этажом жил военный, у него ещё жена болела?

Я спросила:

– А какой у него внешний вид, напомни?

– Да никакой! Жена его умерла, и он уехал в Волгоград, а в его квартиру въехал другой военный с семьёй. Он к ним часто приезжал по каким-то делам, а последний раз, когда я решила развестись с мужем, приехал уже поздно вечером и зашёл ко мне.

Он внимательно поглядел на меня и сказал, что сдаст мне комнату в Волгограде, видимо, знал обо мне всё, да и в такой деревне, как Михайловка, ничего не утаишь.

Я сказала спасибо, и он ушёл. Звать его Николай. Он и раньше, когда ещё жена болела, уделял мне внимание, но очень деликатно и сдержанно. Вот я и приехала к нему, а кто я, сама не знаю. За квартиру не плачу – значит не квартирантка, сплю с ним, но не люблю – значит не любовница.

Я спросила:

– Надя, что тебя тревожит?

– Галя, как ты не поймёшь, не люблю его, любое его прикосновение мне противно.

Я решила уточнить:

– Он урод?

– Нет.

– Он одноглазый?

– Нет.

– Он карлик?

– Нет, выше меня.

– Так, все параметры соблюдены в мужике, что тебе ещё надо, Надежда?

– Не люблю.

– Надя, внешность-то его какая?

– Да никакая, глазом зацепиться не за что, вроде всё в лице правильное, а холодный какой-то, а глаза вообще металлические, хоть линзы карие вставляй, – Надя засмеялась.

– Надя, ты гневишь судьбу, ни одна женщина не откажется от того, что он дал тебе – кров, хлеб, любовь мужчины.

Надя возмутилась:

– Хлеб я сама зарабатываю, у нас в суде платят неплохо.

Я продолжала:

– Хлеб зарабатываешь, а на хлеб масло – это его. Надя, у вас в суде есть фемида – женщина с весами, вот и представь, что на одной чаше весов, которая внизу, лежит квартира, хлеб с маслом и мужчина с любовью – это, можно сказать, стабилизационный фонд, а на другой, которая пока вверху, должна лежать твоя любовь, пусть даже и маленькая. Давай уравновешивать весы.

Надя опять повторила:

– Но я не люблю, как ты не понимаешь?

– Надя, я всё понимаю. Что ты только ищешь внешние данные в нём, а внутреннее содержание не берёшь во внимание, а может, его внутреннюю красоту ты ещё не раскрыла.

Надежда сидела как вкопанная, мы ещё налили по бокалу вина и думали, что делать дальше. Я ей говорю:

– Тебе ведь некуда идти, и от тебя нужна только любовь.

Надя посмотрела на меня и спросила:

– Что делать?

Я сказала:

– Тебе, Надя, никто не поможет, кроме самой, вырасти любовь в себе. Что такое любовь, ты знаешь? Откуда приходит, куда уходит, можно её измерить, подержать в руках? Почему люди любят дураков иногда, а умных не любят? Я, Надя, думаю, что любовь, это что-то мифическое, и её можно вырастить в своём организме.

Мне так понравилась эта мысль, что мы с Надей начали хохотать. Надя спросила:

– И на каком органе её расти? – и мы опять начали смеяться.

Надя сказала:

– Галя, давай выпьем за любовь, которой нет.

Я сказала, что за такую любовь пить не буду, а вот что я придумала.

– Помнишь, без конца по телевидению показывают, что в Китае йоги умеют своим умом управлять телом и всем организмом. Могут замедлить пульс, могут снизить температуру тела, показывали, что некоторых закапывали и через несколько дней откапывали, и они были живы. Может, и тебе попробовать создать среду такую, которая будет способствовать прорастанию любви?

Надя посмотрела на меня и говорит:

– Ты хочешь меня закопать?

Я засмеялась и говорю:

– Нет, тебе нужна другая среда. Надя, скажи, за что он тебя любит? Вот и не скажешь, потому что любит и всё. Я тебе предлагаю вот что – скоро у тебя день рождения? – Надя кивнула, и вопросительно поглядела на меня. Я продолжала: – Приведи себя в идеальный порядок, сходи в парикмахерскую, сделай красивую стрижку, прибарахлись немного.

Надя сказала, что это я увеличиваю его любовь, а не свою.

– Не скажи, – ответила я и продолжала: – А как у тебя с нюхом, различаешь запахи хорошие и плохие?

Надя ответила:

– Да, я люблю хорошие запахи.

– Вот, Надя, пойди в хороший магазин и купи ему дорогой дезодорант, такой, чтобы от него голова закружилась. Возьми хороший ополаскиватель и всё белье, какое есть, прополощи в нём. Вот тебе первая среда – запах – для взращивания любви. Вторая – это культурные мероприятия – купи билеты в музкомедию, концертный зал, сходите в ресторан – потанцуйте.

Дома, когда он сидит и пишет, ты его тереби – ущипни, потрепи волосы, укуси за ухо, что ли, постоянно напоминай о себе.

Надя поглядела и говорит:

– А как это мне поможет?

Я и сама не профи в этом, но решила пофантазировать:

– Ты приходишь в театр под руку с высоким, хорошо одетым мужчиной, все женщины глядят и завидуют и посылают тебе глазами: «Вот стерва, какого мужика отхватила», а ты, глядя на них, посылаешь взглядом: «Хоть и стерва, а с мужиком, а вы одинокие суки».

Звенит музыка, в воздухе витают музыкально-любовные флюиды, со сцены тоже всё располагает к отношениям. И вот так маленькое зёрнышко любви начинает прорастать. Только, Надя, не надо всё сразу – и костюм, и дезодорант, и театр, и он с разорванным ухом.

Мы захохотали.

Я собралась уже уходить, когда раздался звонок в дверь и вошёл Николай. Я поглядела на него и поняла – права Надя, не за что глазом зацепиться – настоящий фээсбэшник, и глядит, как дюбелем прибивает тебя. Приехав домой, я села на диван и начала смеяться, это надо же, как Надьке не повезло – всё есть, кроме любви к этому фээсбэшнику. Но есть же в нём что-то хорошее, на чём надо сосредоточиться Надежде и посеять семена любви.

На майские праздники мы уехали на дачу, после я звонила несколько раз Наде, но она не отвечала. Мы уехали в отпуск, и я как-то закрутилась по делам.

Месяца через два Надя мне позвонила и говорит:

– Приезжай ко мне срочно, а то я тебя долго не увижу, мы уезжаем в другой город. Я приехала, у них были гости, которые пришли попрощаться с ними перед отъездом. Назначение было прекрасное, и Надя с Николаем были в приподнятом настроении. Я сразу заметила изменения в их отношениях – они стали тёплыми.

Отозвав Надю на лоджию, спросила:

– Что произошло за эти месяцы, после нашей последней встречи?

Надя рассказала, что йоги ей помогли, то есть их учение владеть собой. Она всё выполнила, о чём мы, шутя, болтали. Пошла в магазин покупать дезодорант, а женщина-продавец спрашивает: «Кому подарок – мужу или любовнику?» Надя, чувствуя себя на высоте (после салона), ответила: «Любовнику». Ей дали очень дорогой дезодорант, и когда она его на пробнике понюхала, то сама себе сказала: «Это моё», даже голова закружилась от удовольствия. Несколько раз они ходили на концерты, в рестораны, даже за Волгу съездили на несколько дней на базу отдыха.

А когда наступил день рождения, то Николай принёс ей цветы – букет гвоздик, Надя давно ему рассказывала, что она не любит розы, но и гвоздики у неё вызвали негативные чувства.

Она про себя сказала: «Что я ему, Роза Люксембург, что ли?»

Николай другую руку держал за спиной, и когда он вытянул её перед Надей, то в ней она увидела коробку с кольцом. Наде вначале показалось, что на кольце какой-то герб, она была в шоке, но сдержалась и посмотрела спокойно на всё ещё раз, оказалось, что это не герб, а маленькая розочка в россыпи бриллиантовых листочков. Да и гвоздики были уж не такие маленькие, а независимые и гордые.

Надя говорила, что на неё нахлынуло какое-то чувство, даже лицо загорелось. А Николай стоит и говорит: «Надя, давай поженимся, меня скоро переведут в другое место, и я там должен быть с женой».

Надя продолжала:

– Я подошла к Николаю, поцеловала его в щеку и сказала: «Я согласна. Прости меня». Николай обнял меня и говорит: «Это счастливый для меня день, я его ждал». Он не знал, как я его ждала, спасибо йогам – моим учителям.

Я стояла и слушала счастливую подругу, но не утерпела:

– Вот и полюбила без всяких контактных линз.

Надя сразу поняла меня, и мы засмеялись, она продолжала:

– Есть глаза, излучающие солнце, а есть холодные, как луна. У Николая глаза холодные, но мне под луной очень уютно, а когда он обнимает, эта сталь в глазах превращается в расплавленный металл.

Мы вернулись в квартиру, я подошла к Николаю и сказала:

– Счастливого пути и любви вам.

Подошла Надя и обняла Николая, у Николая из-под его металлического взгляда проглядывала доменная печь, которая плавила его. Надька, какая ты умная и счастливая!

Надя сказала:

– Как мы устроимся, приезжай к нам, дай слово.

Я громко сказала: «Даю».

Течёт река Ахтуба

Мы вместе водили детей в садик, а потом в школу, эта дама всегда приходила за сыном сама и отводила сама. Мы только здоровались, я даже не знала, как её звать, а только фамилию её сына. Один раз мы встретились, когда проведывали детей в оздоровительном лагере на реке Ахтуба, решили посидеть около реки и искупаться. Я была на машине с мужем, а дама тоже на машине, но с водителем.

Но, наверное, неправильно, что я называю её дамой, она в чистом виде – бизнесвумен, это увидишь, как только понаблюдаешь за ней – обеспеченная, властная. И вот, когда мы на реке отдыхали, ребята резвились, она поведала мне свою историю, с одной стороны, простую, а с другой – не знаю какую. Она действительно предприниматель – ездит по Волгоградской области по делам, и вот в одном районе познакомилась, вначале по работе, с мужчиной – настоящим казаком, а потом по пьяни, и стала с ним встречаться.

Она рассказывала, улыбаясь:

– Казак был высокий, плотный, с юмором, но верить ему никак нельзя. Что-то было в нём притягательное – громко смеялся, рассказывал матерные анекдоты, выпивал хорошо, но был не злой. Знала, что он женат, имеет детей, даже жену его видела, но всё продолжалось и продолжалось. Он приезжал в Волгоград, звонил мне, и мы вместе проводили здесь время. Могла бросить его, но не хотела, – она задумалась и продолжала, глядя на моторку, промчавшуюся мимо. – Так вот и время пролетело, а от него у меня растёт сын – память.

Я постеснялась задать вопрос «Почему память?», а она продолжала:

– Умер он, а память осталась. Он жил в семье, деньги тоже нёс в семью, а со мной гулял только за мой счёт. Я давно определила для себя, что я должна за всё платить: здоровьем – за бизнес, деньгами – за мужчин. Я не хотела рожать, возраст уже не тот, да и по показаниям врачей тоже. А потом подумала, пусть будет, как сложилось, ничего не буду ломать, как судьба мне определила путь, а я ведь по жизни решительная. От первого мужа из дома ушла в одном халате и тапочках, а на руках маленький ребёнок. Всё сама заработала, всё решения принимала сама, иногда и жёсткие, но в бизнесе без этого не выживешь.

О том, что я беременна, узнали все, да и я не стеснялась, всем рассказывала. Работать продолжала и ездить в районы области тоже. Один раз мне сказали, что мой любовник, нет, это не то, сожитель – тоже не то, как же его назвать?

Я подсказала: «Случайный утешитель» – и засмеялась, посмотрела на неё, а она начала хохотать и говорит:

– Вот-вот – это то самое – «случайный утешитель», хочет уйти из семьи. Во время нашей очередной встречи я спросила: «Слышала, что ты затеваешь в семье развод?» Он сказал, может, в шутку, а может, всерьёз: «Приеду к тебе в Волгоград, примешь?»

Честно, я не хотела никаких изменений в жизни, а тем более его принять на постоянное житьё.

Родила я сына, бизнес расширила, а с этим казаком продолжала встречаться. Обстановка у него в семье накалялась, я это знала, но приглашать к себе не хотела. Один раз вечером звонит из района мой знакомый и говорит: «Твой казак вчера вечером умер». Я подумала, что это шутка, но это была правда.

Он вечером принял решение уйти из дома, собрал вещи, сел перед дорогой, захрипел, пошла пена, и всё. Это я узнала от общих знакомых. На похороны я ездила, но из машины не выходила и не показывалась. Вот так закончилась моя связь, а память о нём – это сын. Я несколько дней была как в тумане, мне казалось, что сам бог вмешался в наши судьбы и разрубил этот узел, который мы бы не разрубили.

Он был здоровый, как бык, любви у него не было, ни ко мне, ни к жене. Так что же случилось в его организме, я даже грешила, что его отравили, но это я так, – она помолчала и вдруг добавила: – Нет, его не отравили, это я виновата – это третья смерть мужиков, с которыми я жила. Я сейчас даже боюсь знакомиться с мужчинами и часто думаю – хочу я его смерти или нет? Все про любовь думают, а я про смерть.

Она рассмеялась, и я увидела сильную, волевую женщину, которая подавляет их своей волей, около неё слабые мужчины самоликвидировались. День был жаркий, ребята плавали, плескались, а речка Ахтуба текла спокойно, располагая к беседам.

Я смотрела на круги воды, расходящиеся от моторок, катеров, – какое же это прекрасное явление природы, и в середине этого явления – наши сыновья.

Изменить ничего нельзя

Я училась на последнем курсе педагогического института г. Волгограда на факультете иностранных языков. Давно задалась целью изучить английский язык и уехать из страны, может, и насовсем. Начиная со второго курса, ездила по обмену в Англию, где жила в семье, недалеко от Лондона. Я старалась разговаривать на местном диалекте, старалась лучше освоить язык. Всё-таки с языком я не могла достичь больших успехов, хотя и старалась, а вот в переводе технических и сложных статей натренировалась неплохо, даже в научный журнал давала свои переводы, и меня хвалили.

Живя в Англии, я обзаводилась знакомыми, русских там много живёт, а когда с англичанами разговоришься, то у некоторых дедушки и бабушки были русские. С самого первого курса я дала себе слово не влюбляться и не выходить замуж, всё было направлено на достижение цели – обучение и отъезд за границу. Я понимала, что надо трудиться, что я и делала.

В Волгограде жила в общежитии с одной девушкой, Настей, мы приехали из Михайловки. Наша секция была на три комнаты, в одной мы жили с Настей, другую занимала лаборантка, а в третьей жила преподавательница, но сейчас её нет, она уехала, и комната освободилась. Комнату никто не занимал, и мы радовались. Мы с Настей содержали свой блок в чистоте, даже иногда краску белую покупали и подкрашивали окна и двери. На первом курсе, когда нам дали ключи и разрешили заселяться, то мы пришли в ужас – грязь, тараканы, краны текут, стекла – улицы не видно. Конечно, мы всё вычистили.

Когда преподавательница съехала, то через месяц к нам вошёл молодой мужчина и сказал:

– Мне дали ключ от этой комнаты, вы не будете против моего присутствия?

Он был старше нас лет на пять-шесть, высокий, плотный, волосы чёрные, густые, кудрявые, даже не умещались на голове, и был немного неповоротлив. Одет был красиво. Брюки светлые, видно, индивидуального пошива, туфли в тон брюк лакированные, а сорочка с каким-то отворотом, такие видели только в старых кинофильмах. Мы, конечно, оробели, так как блок маленький и посторонний мужчина стеснял бы нас. Я в это время на кухне варила борщ, Настя сидела рядом, мы сразу представились, а он сказал: «Зовут меня Владимир» – и открыл свою комнату.

Мы с Настей не знали, как вести себя с ним, а я предложила:

– Давай сначала накормим его борщом, а там видно будет.

Владимир вышел и пошёл в душ. Честно сказать, у нас везде было чисто, и нам не было стыдно. Я предложила без церемоний Владимиру пообедать с нами, он согласился и поставил на стол банку сока и коляску колбасы. Мы пообедали, он сказал, что ему нужно идти. И ушёл.

Я говорю Насте:

– Давай вымоем его комнату, ведь мы не знаем, в каком она состоянии осталась.

Больно близко мы принимаем с Настей то, что другим бы и в голову не пришло. Как можно в грязную комнату поселить молодого человека, предварительно не посмотрев и не убрав?

Я пошла к коменданту и сказала:

– Вы поселили к нам мужчину, не помыли комнату и не дали постель.

Она была удивлена, что я такие предъявляю требования, видно, это было правилом – поселять в свинарник молодых людей. Я получила одеяло, подушку и ещё чего-то.

Мы с Настей скинулись по две вещи – наволочки, полотенце, простыни и привели комнату в порядок.

Вечером Володя принёс торт, попросил вскипятить чай и сказал:

– Спасибо, девочки, за заботу.

Тогда я сказала:

– Мы беспокоились лично не о вас, так как мы вас практически не знаем, а для успокоения своей совести – что могли, но не сделали.

Володя удивился, но не обиделся.

Долго сидели и пили чай. Владимир нам рассказал, что он разошёлся с женой, так как женился неожиданно.

На мой вопрос «Как это можно такие важные вещи в жизни, как женитьба, делать неожиданно?» Владимир ответил:

– Именно такие важные события и происходят в жизни часто неожиданно. Моя будущая жена тогда забеременела тоже неожиданно, – он улыбнулся. – И я по течению жизни зарегистрировал брак. После как бы изнутри стал понимать, что это случайность и долго я не смогу так жить. Жена была хозяйственная и поняла одно, что она полновластная хозяйка надо мною. Я только и слышал: «Руки помой, садись, раздевайся, обувайся, не грязни». И кроме этого у нас практически не было другого общения.

Я часто, просматривая газеты, журналы, думал, вот она гремит и гремит, моет что-то и моет, а ведь я мог нанять домработницу для этого. Мне нужен рядом человек для общения. Я решил изменить её, включал её в разговор, уточнял её личное мнение, но всё напрасно. И вот когда у неё произошёл выкидыш, то я не обрадовался совсем, но решил прервать брак. Работаю я в конструкторском бюро, приехал в Волгоград переводом из Новосибирска. Вот и всё про мою жизнь, а теперь, девочки, очередь за вами.

Настя сказала, что после школы поступила в пединститут, где и учится сейчас. Ничего значительного в жизни не было, даже за границу по обмену студентов не ездила, так как родители очень ждали её на каникулы.

Хочу немного сказать о Насте: красивая девочка, светлая, голубоглазая, глядит как-то преданно на людей, а у меня, наоборот, взгляд решительный, недоверчивый, может, поэтому все ребята были её.

Наступила моя очередь исповедоваться:

– Моё имя Ольга, но с малых лет меня зовут Лёлей, и я давно к этому имени привыкла.

Я стала рассказывать, что мы с Настей приехали из города Михайловка, это недалеко от Волгограда, около трёх часов езды. Настя хотела быть учителем английского языка, а я нет. Хотела и сейчас хочу уехать за границу. Учу язык всеми методами, какие имеются, – видеотренинг, диски разные, но главная цель – это перевод технической литературы. Что и говорить, я хуже, чем другие, освоила английский язык, потому что я из провинциального городка, а Волгоградские ребята ещё до поступления в институт нанимали репетиторов, учились на курсах, в большом городе было больше возможностей изучить язык.

Я продолжала:

– Как я училась в первые годы, то вряд ли кто так трудился. Из библиотеки им. Горького не вылазила, прошла курсы интенсивного обучения для отъезжающих за границу, ходила на платные курсы в политехническом институте. Я догоняла своё время, упущенное в школе. Вот и вся моя жизнь. Два раза ездила по обмену в Англию. Жила недалеко от Лондона у людей, немного знающих русский язык, но я просила их разговаривать со мной только на английском. Эти люди пристроили меня в редакцию, и я переводила статьи, в основном научные, технические из журналов, которые присылали из России.

Мне очень помогло обучение на курсах в политехническом институте, там я взяла направление на технические переводы. Сегодня я уже свободно могу переводить статьи по новым разработкам, доклады учёных на семинарах, совещаниях, ведь их содержание трудно простому человеку и по-русски понять. Мне кажется, что это сложнее и ответственнее переводить, чем художественную литературу.

Володя спросил:

– Лёля, у тебя какая цель в жизни?

Это самый главный вопрос, и на него у меня есть ответ уже давно:

– Хочу выучиться намного лучше других, освоить перевод с русского языка на английский и наоборот в совершенстве и уехать из страны. Уехать – вот причина моей зацикленности на учёбе – ни тебе ребят, ни любви, ничего, что отвлекает от цели.

Володя сказал:

– Лёля, а молодость проходит, ты упускаешь прекрасное время!

– Любовь – это обязанность перед другим человеком, а вдруг дети, и тогда крест на моей мечте.

Володя, вставая, сказал нам ещё раз спасибо, было уже поздно, и он пошёл в свою комнату.

Жизнь наша продолжалась как обычно. То, о чём мы разговаривали втроём и рассказали чужому человеку, нас не тревожило, об этом весь наш курс знал, мы все озвучивали свои мечты. А как легко всё рассказывать постороннему человеку, который появится и исчезнет, и ты забудешь о нём, но выскажешь то, что близким не расскажешь.

Где-то месяца через три Владимир съехал от нас, ему дали квартиру, нам даже стало скучно.

Не знала я, что это начало истории чужой жизни.

Наступили госэкзамены, а у кого дипломные работы начались, и мы закрутились. Напряжение было стократное, а ещё потому, что мечта могла не сбыться. Я ждала вызова или приглашения из Англии, ездила в Москву в посольство узнать об этом. Но вдруг меня вызвали в органы и известили, что пришло приглашение из редакции, для которой я делала переводы технической литературы, и я стала оформлять документы. А ведь могла несколько раз остаться в Англии как «невозвращенка», но я никогда на это не пошла бы, хочу жить в России тогда, когда хочу, и уехать тогда, когда захочу.

Конечно, я ничего не рассказала, что я не такая уж «паинька». В Англии, когда я там жила в семье, у них был племянник Виктор, который мне помогал во многом – с кем надо договаривался, представлял и рекомендовал меня – это главное в чужой стране.

И когда я прилетела в Лондон, то он меня встретил. Сказал, что снял недорогую комнату, и мы сразу поехали в редакцию журнала, где меня уже ждали. Он, конечно, много хлопотал по поводу вызова, контракта и других дел. Вот теперь всё.

Я начала учиться жить по правилам этой страны, но мне это не было в тягость, я не боялась никакой работы и была весьма обучаема в быту и в коллективе. Скоро у меня финансовое положение стало улучшаться, главный редактор дорожил мною. Заказов было много, я переводила быстро, переводила и художественные произведения по просьбе русских журналистов. У меня образовался круг знакомых, с которыми я советовалась, и они мне помогали.

Прошло два года, как я работаю в Англии. Несколько раз приезжала в Михайловку к родителям. Взять их к себе я не могла, так как пока у меня не было такой возможности.

Жить в Михайловке я тоже не могла. Чего уж говорить, друзей там не осталось, нечем заняться совсем, быт неустроенный, да и к другому качеству жизни я привыкла – к хорошему быстро привыкаешь.

Но если долго не еду на родину, то по-настоящему заболеваю.

Виктор со мной продолжал дружить, но я поняла, что это не моё, да и он часто говорил об одной англичанке, с которой вместе работал, её отец был владельцем архитектурной компании.

На свадьбу Виктора я была приглашена, ревности у меня не было, все эти годы я вспоминала с благодарностью – он меня поддерживал и давал уверенность.

Один раз я попала на совещание учёных по разработкам в области физики и приборостроения. Учёные были из многих стран, как бы по обмену новыми достижениями. Наш редактор был авторитетным человеком в освещении этой темы и был приглашён.

Вдруг он вызывает меня и говорит:

– Пойдёшь со мной, форма одежды «военная», – и засмеялся.

Подъехали мы к зданию, где было совещание, везде охрана – и на улице, и в помещении. Я подумала, что, значит, уровень не так себе, а ого! Посадили меня и других, которые записывали выступающих, в отдельное место, нас особенно и не было видно из зала.

В перерыве главный сказал:

– Лёля, быстро переводи и передай нашим, пусть в номер ставят.

Весь перерыв я работала и всё успела сделать, а также кратко изложила тему совещания. Вдруг мне показалось, что очередной выступающий мне знаком. Я пригляделась лучше и узнала – это наш Володя – сосед по общежитию. Совещание закончилось, всем раздали пригласительные в ресторан, мой редактор тоже получил, но меня он не пригласил. Побоялся, наверное, своей жены – красивой и властной англичанки. Я подошла к нему и попросила взять с собой, сказала, что мне очень-очень надо.

Он поглядел и говорит:

– Узнала кого?

– Да.

Тогда главный редактор отдал мне приглашение и сказал:

– Для тебя это, вижу, важнее.

Начался обед в ресторане, я сидела рядом со знакомыми по прессе, но должна же я узнать, он это или не он? И вдруг – о, счастье! – пришли журналисты и хотели взять интервью у некоторых учёных – русских, а рядом переводчиков не оказалось. Я подошла и сказала: «Чем могу помочь?» и начала переводить и, между прочим, общаться с этими Богом помеченными людьми, рассказывая им, что иногда переводила для публикации в своём журнале их работы.

Одного седого учёного я спросила:

– А кто вон тот высокий кудрявый мужчина, я его вроде бы знала давно?

– А это Воронов Владимир Васильевич, руководитель КБ – большая башка! Хотите, я позову его, и вы выясните всё.

Я застеснялась, но учёный сказал, что нас не так много здесь русских и надо общаться.

Он подвел меня к Владимиру и сказал:

– Представляю вам нашего переводчика, сколько статей она перевела, создавая рекламу, известность и объединяя с учёными многих стран.

Он сказал это высокопарно и сам рассмеялся.

Владимир смотрел на меня и молчал, а я уже его признала. Потом он тихо сказал:

– Общежитие, Лёля.

Мне не надо было подтверждать правильность его памяти. Мы отошли от общего стола и стали вспоминать тот маленький кусочек жизни.

Володя молчал, а я выпалила:

– Мечта сбылась! Третий год живу в Англии, стала классным переводчиком, язык освоила тоже очень хорошо, не замужем!

Володя рассмеялся, и я заметила, что появились морщины около глаз.

– Лёля, ты осталась такой же категоричной и прямолинейной.

Мы стояли и глядели на всех вокруг. Участники совещания, в основном очень известные учёные, – это, наверное, счастливые люди, каждый из них бог в своём деле. Внешне они мало отличались от других, но что-то есть у них внутри такое, что позволяет им изобретать, открывать, наполнять свою жизнь смыслом и значением. Мне казалось, что у таких людей нет времени думать о мелочах, что они идут к своей цели всю жизнь и не сдаются, если верят в успех. Мне они очень симпатичны за их целеустремлённость.

Я первый раз в жизни не знала, что говорить, язык окостенел, пригласить его в свою квартирку – прилично это или нет? Быть ему экскурсоводом по Лондону, а вдруг он город лучше меня знает?

Я сказала:

– Володя, я хочу есть, переводила в обед и не успела перекусить.

Он снова рассмеялся и говорит:

– Сейчас скажу, и нам накроют отдельно.

Мы сели за столик, и я стала есть так, вроде меня не кормили месяц, я не находила темы и старалась забить рот едой, но еда когда-то заканчивается. Володя рассказывал, что он меня разыскивал, ездил в Михайловку к Насте, она работает учителем, от неё узнал, что я осуществила свою мечту и работаю в Англии.

Володя продолжал:

– Когда ехал за границу, то думал, а вдруг встречу Лёлю, но вероятности не было никакой, так как совещание было два дня, а на третий уже улетаем.

Вдруг он деревянным голосом говорит:

– Лёля, я женат и у меня двое детей, живу в Москве, работаю в КБ. Изменить ничего нельзя.

Когда он это сказал, я как бы получила пощёчину, но сумела сдержаться. Неужели мои слова прозвучали как предложение, а ведь я по-девчачьи только радовалась за себя и поделилась этим. Мы немножко повспоминали Волгоград, где он работал, а потом перевёлся в Москву. Так закончилась эта неожиданная встреча.

Ночью я лежала и не могла уснуть, любила ли я его хоть немножечко – наверное, нет. Просто он мне нравился и не более, а если бы он любил, то нашёл бы меня. Я поставила на этой истории второй раз большую точку, но история опять продолжалась.

Замуж вышла по расчёту, так многие здесь делают. Может, это и правильно, когда вполне обеспеченные люди, имеющие симпатии, думают о будущем своих детей.

Муж у меня, Эдвин, настоящий англичанин, никаких корней из России, стройный, рыжеватый с умными глазами и старше меня на девять лет. Отец передал ему управление большой строительной компанией, владельцем которой он в настоящее время является.

Строят они небольшие домики, у нас бы назвали вагончики, но это быстро собираемые дома со всеми удобствами, красивой отделкой, хорошо утеплённые. Муж говорит, что заказов так много, что несколько раз расширял производство и пора открывать филиалы в других городах.

Мне Эдвин часто предлагал перейти к нему работать по части оформления заказов, контрактов, договоров, заниматься перепиской и другими делами семейного бизнеса, но я чётко стояла на своём – что задумала в юности, тому не изменю.

Меня назначили заместителем главного редактора, я вошла в совет директоров и уходить не желала. А вот семейному бизнесу я помогала на этой должности, общаясь с поставщиками и заказчиками по рекламной части, что приносило больше пользы нашему бизнесу. У нас растёт сын Мэт, ему уже скоро 10 лет. Семья прочит ему замену отца в бизнесе. Эд часто берёт его с собой на стройкомбинат, сын рисует дома´, как ему кажется, современнее, чем строят сейчас, и быстрее собираемые и говорит, что утепление уже надо делать по новым технологиям, он много читает и показывает статьи отцу. Я и сама вижу – растёт смена в нашей семье.

За все эти годы я часто летала в Россию, ездила в Михайловку к родителям, но на очень короткий срок, они ни за что не хотят переезжать ко мне.

Муж никогда со мной не ездил, да и сама я не хотела, чтобы он видел, как мы в России живём, а вот Мэт все годы ездил со мною к дедушке и бабушке и был в восторге. Даже через 10 лет мало что изменилось в жизни людей – какая-то убогость везде и во всем.

Я всё сделала для своих родителей, чтобы жизнь у них была обеспеченной, ведь они поднимали меня, сколько денег было потрачено, ущемляли себя во всем. Они верили в меня. Я это знала. Выполняя задания редакции, я летала в Москву, заключала договоры, брала материал для своего журнала. Переводила статьи и Воронина В. В., но не встречалась с ним.

Хотела ли я изменить что-то в жизни? И сама отвечала: «Нет и ещё раз нет!»

Мужа я стала любить сильнее, чем в начале брака. Эдвин любил, раз пошёл против родителей и взял в жёны русскую. Его родители долгое время относились ко мне как к чужой, а сейчас, после 10 лет жизни, говорят, что их сын счастлив в браке, такую жену поискать нужно, так заботиться о нём редкая англичанка смогла бы. Это правда.

И вот, когда мы с мужем собирались в отпуск и выбирали место, куда поехать, смотрели рекламу, альбомы, радовались предстоящему отдыху, мне позвонил Владимир и попросил о встрече. Встретились мы в кафе, от ресторана я отказалась, очень дорого, а я всегда была бережливой. Нет, не жадной, а именно бережливой – деньги просто так не тратила, даже чужие.

Владимир немного поседел, сильно пополнел. Как мальчишка сбивчиво говорит мне, что все эти годы любил меня безумно. Женился потому, что думал – изменится, забудется. Добавил: «Сейчас я один».

Я сказала:

– Володя, у меня любимая работа, о которой я мечтала с юности, я совладелец журнала. У меня сыну 10 лет, он настоящий англичанин, муж владелец крупной компании, я люблю его. Изменить ничего нельзя.

Теми же словами, которые он мне сказал десять лет назад. Я не хотела его обидеть, мне его было жалко, но сделать я ничего не могла.

Прошло ещё десять лет, и вот в журнале, который мне прислали из Москвы, был некролог на Воронова В. В. Трагически погиб, перечислялись его заслуги, хвалили очень. В общем, всё, что в таких случаях пишут, подробности смерти не сообщали, а ведь ему было чуть более 50 лет.

Я заплакала. Вот мимо меня прошла огромная любовь, а смогла ли я на неё так же ответить? Я перевела статью и некролог на английский. Большего сделать для него, как и при жизни, так и после, я не могла.

Музыка на бумаге

Мы шли с кладбища, где осталась лежать моя знакомая, нет, не подруга, а просто знакомая, которую я трепетно обожала.

Муж её Константин шёл рядом со мной и под впечатлением обстоятельств немного приоткрылся.

– Знаешь, Кира, – сказал он. – Ведь я её очень любил, она для меня была святой, недосягаемой, я даже боялся её.

Я-то знала, как он её «боялся», гулял напропалую, дома не ночевал по несколько дней, но материально они жили очень хорошо, ходили слухи, что он рэкетир или как это, короче – бандюган и всё.

Он продолжал:

– Когда мы поженились и она пришла ко мне в дом, то я сказал: «Аличка, что ты хочешь, я всё переделаю». Она ответила: «Убери перегородки в двух комнатах, сделай большое пространство и пианино в центре». Я так и сделал, зал огромный получился, а пианино нашёл немецкое, отремонтировал и поставил, как она просила, посреди зала.

Как играла она, это надо слышать, рассказать невозможно, и я немного постарался записать.

Однажды я возвращался домой поздно вечером – на улице дождь, ветер, погода мерзкая. Вхожу в калитку и слышу – Аличка играет, зал освещён всеми лампочками, окна открыты, и белые занавески развеваются, как паруса, а она играет!

Я прислонился спиной к забору и не могу идти дальше, стою, как дурак, и слушаю, а музыка звенит, и мне кажется, поднимает человека от земли и уносит куда-то в небо – чистое, незапятнанное. Слёзы у меня смешались с дождём, весь промок, а шевельнуться не могу, я на мгновенье погрузился в счастливое состояние.

В дом я не пошёл, а лег спать в бане на лавку, а утром встал на колени перед Аличкой и сказал: «Прости меня». Аличка подошла, положила руки мне на голову и говорит: «Каждый живёт своей жизнью, главное не мешать друг другу».

Костя и сейчас плакал, даже слёз не стирал с лица, а я ему не верила, ведь и после этого случая он не изменился, гулять не перестал. Правда, он открыл своё предприятие по сбору металла, отправлял его вагонами на завод.

Я тоже вспомнила, как мы с Алей познакомились. Работая в г. Урюпинске на заводе старшим бухгалтером, я каждый квартал отвозила в город Волгоград отчёты, до ночи сидела на работе с учётом и отчётностью.

Окончила я Московский институт советской торговли, но сдавала экзамены в Волгограде, где был филиал, около вокзала.

Даже родить спокойно я не могла, никто меня на работе не мог заменить. Последний мой отчёт совпал с рождением сына, мне стало плохо в Волгограде, и меня отвезли в центральный роддом, где и появился мой Ванечка.

В палате было три кровати, на двух лежали женщины уже родившие. Я познакомилась с ними и с удивлением узнала, что одна, её звали Алевтина, была из Урюпинска, жила в центре города, на улице Чапаевской в доме мужа, и пригласила: «Заходи». Я иногда заходила с сыном к ней, послушать музыку, старалась, чтобы дети наши подружились. У неё родилась девочка – Светлана, Аля её обучала музыке с самого детства. Образование у Али было музыкальное, но она нигде не работала, ей предлагали работу в музыкальной школе, детских садах, на концертах, но она отказывалась, даже учеников на дому учила очень редко и по просьбе мужа.

Все звали её Аля, а Костя всегда – Аличка. Фигура у неё была, как у балерины, – высокая, тонкая, пластичная, а лицо белое и как бы прозрачное, некоторые говорили: «Видно, она болеет чем-нибудь».

Но я думаю, что болезнь её – это любовь к музыке такая, которая постепенно разрушала её.

Дом у них был старинный, двухэтажный или полутораэтажный – первый этаж как бы полуподвал, но окна были выше земли. Второй этаж состоял из множества окон с красивыми резными наличниками и большая открытая веранда, по всей ширине дома. С боков какие-то пристройки, как крылья, и много комнат.

Костя не старался ремонтировать дом, говорил, что скоро снесут – город застраивается многоэтажками.

Мама Костина жила в одном из отсеков дома, она была заслуженная учительница, никогда не лезла в жизнь сына.

Я заметила, что у них всегда чисто, и только позже увидела, что к ним приходит женщина убираться. Это была для меня новость, так как ни у кого тогда не было прислуги.

Пришли мы домой, помянули Аличку, я сказала Косте:

– А с этим что будем делать? – и показала на коробку, перевязанную лентой.

Костя ответил:

– Бери и распорядись сама – это её была посмертная просьба.

Я взяла коробку и ушла.

Когда Аля играла, я садилась подальше от неё, чтобы она не видела, что я плачу.

Откуда она берет такую щемящую душу музыку. А на неё в это время невозможно было смотреть – играла, как последний раз в жизни. Как можно так тратить своё здоровье, нервы, душу.

Один раз Аля сказала:

– Кира, подойди сюда, – я подошла. – Здесь лежат ноты – это мои собственные сочинения, я тебе отдаю в полное распоряжение, если хочешь – сожги, если нет, то издай, но никому не отдавай.

Я спросила:

– Аля, а ты почему сама не сделаешь это?

Она ответила:

– Не успею.

Вот так она отдала мне свою «музыку на бумаге».

Дома я посмотрела, что лежит в коробке, и пришла в отчаяние, ведь я бухгалтер, не имею отношения ни к какому творчеству, ни к музыке, как я выполню её просьбу?

Прошло больше года после смерти Алички, звонит Костя:

– Кира, ты можешь приехать ко мне?

Я приехала, и Костя говорит мне:

– Кира, давай поженимся, я тебя знаю давно, тебя любит Светка, мне нужна жена.

К тому времени я разошлась со своим казаком за это же, а теперь такой же «гуляка» предлагает пожениться. Я ответила согласием – хрен редьки не слаще, что будет, то и будет, а дети наши будут под моим присмотром.

Мария Евграфьевна – мама Кости, дала мне добро, я пошла к ней, прежде чем сказать «да», и спросила её мнение. Она ответила: «Кира, а ты не забыла жизнь Али и Кости? Сможешь повторить эти испытания? Ведь ты со своим разошлась по этой же причине, или ты думаешь его перевоспитать, как думают многие женщины, то это выкинь из головы».

Но я уже приняла решение, ещё на пороге комнаты Марии Евграфьевны.

– Буду жить здесь, воспитывать детей, приведу в порядок музыку Али, а может, со временем и Костя образумится, я ведь не Аля, могу и скалкой по голове.

Костя давно мне нравился, его женщины любили за то, что он к каждой относился, как к королеве. Вот в таком настроении или состоянии я стала женой Кости.

Раз я заняла место Али, то я тут же рассчиталась с работы и занялась расшифровкой Аличкиной музыки. Как это сложно. Я просила некоторых пианистов проиграть произведения, чтобы оценить. Я боялась оставлять кому- либо тетради для разучивания, а вдруг украдут. У меня опускались руки, я не понимала музыки. Светлана, как могла, проигрывала некоторые произведения, но ни она, ни я не могли разобраться в них.

Один раз я разложила вокруг Аличкиного пианино все её произведения и решила всё пронумеровать и составить опись, раз большего не могу сделать. Сижу на полу и причитаю: «Аля, прости меня, но что я могу сделать только как бухгалтер – переписать всё».

Вдруг входит Мария Евграфьевна и говорит:

– Кира, я тебе помогу. На письмо к моему старому знакомому, он работает в Волгограде в музыкальном училище – консультантом, он поможет.

Она это сказала с уверенностью, и я поняла, что мне помогут.

Я пронумеровала все документы, доделала опись в том порядке, в каком их сложила Аля, и стала думать – когда ехать в Волгоград, где остановиться, брать все ноты или нет.

Костя продолжал свою жизнь – в бизнесе у него было всё в порядке, но личную жизнь он расходовал на всех баб, которые оказывались на его пути.

Странно, но я не обращала на него никакого внимания, я как бы превратилась в Алю, только я не играю на пианино, а ползаю около него и гляжу на эти точки, закорючки и думаю: «Всё равно разберусь». Какое повторение судьбы!

Костя одобрил предложение матери, и мы поехали в Волгоград.

Знакомый Марии Евграфьевны был мужчина тех же времён, очень интеллигентный, пригласил молодого преподавателя и попросил проиграть немного из тетради, которую я дала.

Когда зазвучала музыка, я как бы увидела Алю и поглядела на консультанта, хотела узнать его впечатление, но узнавать не надо было, он отвернулся к стене и вытирал слёзы. А молодой играл и играл, правда, немного сбиваясь.

Все вопросы были решены, мне пришлось около двух лет побегать, но в итоге был выпущен нотный альбом с музыкальными произведениями Али.

Костя оплатил все типографские расходы, услуги музыкантов, консультантов, которые помогали мне, затраты были немалые, но он не жалел денег, а на меня глядел с теплотой и благодарностью.

А Светочка растёт! Сама стала делать аранжировки к маминым произведениям, кое-что сочиняет сама, мы даже договорились с одной группой записать диск.

Ванечка пошёл по военной части. Растёт моя опора!

Костя успокоился, стал больше проводить время дома. Сядет и слушает, как Света играет и создает свою музыку.

О чём он в это время думает, никто не знает, может, осуждает свою разгульную жизнь, а может, одобряет – и бурная молодость была, и старость наступает спокойная и музыкальная. А может, вообще ни о чём?

Когда заборы были низкими

Пойма моя – грибная, рыбная, водная, росистая, сытная – как я люблю тебя! Эти тёплые слова к своей родине я пронёс через всю жизнь. Я часто навещаю посёлок Великий Октябрь, где остались мои родственники и друзья. Мой друг Михаил сказал, что недалеко от нашего поселка строится новый, называется Царицынская усадьба. Я попросил сходить туда и посмотреть на этот «новострой».

Очень близко строится большой посёлок, дома огорожены высокими заборами. Я сказал, что это действительно дворцы, что даже помещичьи усадьбы, описанные великими, с ними не сравнятся. Кто теперь поглотит кого – Великий Октябрь Царицынскую усадьбу или наоборот. Хорошо, если бы эти два посёлка слились в один. В большом посёлке лучше жить, и школа больше, и культурные заведения будут работать, молодёжь останется жить, производство какое-нибудь откроется. Газ уже провели в конце 2014 года, это радость большая – долой печки и дрова. Мост через Волгу построили – 25 минут, и на месте, где надо. Ерики, озёра чистят, воду обещают провести. Вопрос – умрёт ли наш Великий Октябрь или нет теперь, мне кажется, не стоит уже.

Мои родители, как все, выращивали в парниках раннюю зелень и овощи. Скотины и птицы было много во дворе, работали практически весь день. За овощами приезжали из города и забирали для рынков г. Волгограда. Раньше не было иностранных овощей, мы обеспечивали себя и ближайшие города, и даже в Москву отвозили овощи. А какие были помидоры – крупные, красные, сладкие, а разломишь, то середина вся в инее, а запах «помидорный» – сейчас уже не встретишь.

Потом наступила «смерть парникам». Вышел закон, который не позволял отапливать теплицы. Установили ограничения, до каких-то размеров, площади парников. Вот это был настоящий «стон на Волге». Даже дошло до того, что приезжала милиция и собственноручно ломала теплицы во многих посёлках, если местные не подчинялись и не ломали с таким трудом построенные эти укрытия для овощей. В один миг было нарушено давно определённое стариками производство – это выращивание ранних овощей, а где их больше выращивать, как не в пойме? Многие импульсивные сразу уменьшили свои парники и сказали, как наша соседка тетя Лиза: «Вот всё, как отмою пятки и руки, так больше не буду заниматься выращиванием на продажу, а только для себя».

Про руки хочу сказать очень важное. Я всё время думал, что руки у взрослых должны быть тёмными, а пальцы посечены мелкими шрамчиками. Мама руки каждый вечер смазывала коровьим маслом и говорила: «Где им зажить? Всё время в земле и воде». Когда мама гладила меня, то как щёткой проводила по голове.

Но пойма выжила, снова начали выращивать овощи под боком у Волги-матушки, которая ухаживает за ней, как за ребёнком, – и моет, и поит, и кормит.

Нам с Михаилом сейчас сто лет на двоих. Мы смеялись и вспоминали, как прыгали с трамплина, построенного из мешков с песком на ерике. Как рыбачили летом, как голуби закрывали всё небо и летали над нами, как пасли стадо и ездили на лошадях. Вспоминали и деревенского философа дядю Васю, и много ещё чего из того времени, когда заборы были низкими.

Мы вспомнили людей, с которыми жили в посёлке. Нам было уютно жить с ними в детстве и потом, когда учились в городе и приезжали домой. Как все друг другу помогали в больших делах – строительстве, вспашке, ремонте, да и деньгами тоже.

В памяти всплывали подробности, которые мы как бы совсем забыли, но сама местность доставала их оттуда и мы вспоминали о некоторых людях довольно подробно.

В доме на главной улице, разделённом на две половины, жили две бабушки. В одной половине дома – бабушка Люба, во второй – бабушка Клава. Бабушка Люба, после того как умер её муж, стала жить одна, детей у неё не было, а к ней приезжал племянник каждый выходной и по списку делал всю мужскую работу. Картошку сажал, ремонтировал общую крышу, колодец поправлял. У бабушки Клавы никого не было вообще. И вот какая история была у них. Обе бабушки задумались, как зарабатывать, хоть немного. Они списались с родственниками из города Урюпинска и поехали за козами. Почему в Урюпинск? Они говорили, что только там были козы, которые давали и пух, и молоко. Как они везли этих коз – это особый рассказ. Из Урюпинска до Алексиково они трёх коз погрузили в вагон-пульман, то есть закрытый, глухой как бочка. Было темно, холодно, и они по этому, как бы сказать, вагону бегали за козами и так грелись. В вагоне были и другие люди, в основном молодые, они пели и танцевали в темноте. Правда, ехали они совсем не долго – менее часа. А что делать, они говорили: «Грузовой был очень удобным, как раз к ночному пассажирскому из Москвы». Прибыли они на станцию Алексиково и сразу пошли к дежурной и спросили: «Как доехать с козами до Волгограда?» Дежурная сказала, что сейчас будет поезд, проситесь в почтовый вагон, если возьмут, то к утру доедете. Всё обошлось благополучно, две молодые бабушки умудрились привезти в посёлок трёх коз из Урюпинска. «Просить помощи у мужчин – себе дороже», – так они выразились. Вот и начали вязать платки, обеспечивали себя небольшим доходом, да и молоко козы давали хорошее, очень важно, что почти не пахло. Надо было видеть, как эти женщины старались выжить, сажали овощи, носили к дороге продавать.

Работы на селе было мало, а в старости, если некуда уехать, то конец вообще жизни. Домик у них был ухоженный, они его белили извёсткой, а окна красили голубой краской. Во дворе они на двоих поставили качалку и качали воду для огорода. Сада у них не было, только сосна росла, орех и яблоня китайка, в палисаднике рябина. Они часто рассказывали про своих мужей. Мужья были азартные рыбаки. Ещё солнце не вставало, а они уже кучковались во дворе, собирали и пересматривали своё снаряжение и потом на мотоцикле с коляской уезжали на ерики или речку. Бабушки говорили, что без рыбы и дня не было, а сейчас, спасибо соседям, которые с рыбалки приносят им рыбки.

Прошло много времени, обеих бабушек уже нет, домик их снесён, и построен на этом месте дом побольше и посовременней.

Всё меньше и меньше осталось людей, которые помнят своих земляков. Многие ушли из жизни, другие уехали в город, похоронив родственников.

Был у нас голубятник дядя Федя. Он постоянно гонял голубей, которые жили у него на чердаке, а потом отстроил красивую голубятню, а голуби какие были? Красивые очень, а на ногах были бантики из перьев (шпоры). Он привозил их из Волгограда. Взрослые говорили, что платил очень дорого за них, и всё время добавляли, что пустое это занятие. Голубей он сторожил очень, к нему приезжали издалека, и он продавал молодых птиц. Говорили, что простых голубей он держал для еды, но это взрослые шутили, наверное. Дядя Федя заболел, сидел во дворе и глядел на голубей. Через какое-то время его не стало. Жена его, тоже уже немолодая, не могла ухаживать за голубями. Распродала дорогих, а простых раздала ребятам. А ведь голуби по старой памяти ещё очень долго прилетали к ней во двор, хотя голубятню она переделала в сарай. Она кормила их и говорила, что это Федя ей весточку подает. Долго она жила одна, а потом её забрала в город дочка, так как за ней нужен был уход.

Все уже забыли про голубей, кроме нас, уже далеко не мальчишек, как мы глядели в небо и свистели, а в небе летали голуби, как снег во время пурги, а потом садились нам на голову и плечи, а мы их кормили с рук крошками.

Мы остановились около развалившегося дома и стали вспоминать, кто в нём жил. Дом принадлежал одной женщине, она похоронила сына. Он побывал в Афганистане и как пришёл домой с войны, так недолго пожил. Она практически побиралась, огород не сажала, хоть земли было много, на работу ни на какую не нанималась. Ходила на могилу сына и была там до вечера. Вечером, когда приходила домой, находила у себя на крыльце в кадушке то молоко, то кусок сала, хлеб, отварную картошку и другое. Дрова они не привозила, уголь тоже, и зиму она находилась в школе. Ей отделяли сторожку. Так, перезимовав, она опять жила своей особенной жизнью.

Потом вдруг её не стало, все искали её, кто-то видел, что она шла по дороге до трассы, и всё. Дом её никто не занимал, там завелись осы, их было много, и все обходили стороной его, сейчас остался один фундамент. Я один раз был у неё дома, меня мать послала отнести в её кадушку еду. Я положил, накрыл крышкой, а потом толкнул дверь в дом. Дверь отворилась, я со страхом зашёл в комнату. Было чисто, полы смазаны глиной, кровать железная, накрыта одеялом, скамейка сбоку стояла и стул. Ни тумбочек, ни шкафов никаких не было, казалось, что здесь не живёт никто. И действительно, после смерти сына она не жила и сгинула так, что никто не узнал куда. Только, вспоминаю, взрослые говорили, что когда наступал родительский день и все шли на кладбище, то могила сына этой женщины была уже убрана. Шёл слух, что она убирает сама ночью, а может, кто из посёлка убирает и молчит. Да, вот вспомнил, как её звали – тётя Фрося, больше о ней никто ничего так и не узнал.

Жил у нас в деревне один неординарный человек, звали его дядя Вася. Он был на все руки мастер, даже грамота у него есть. Он выиграл на соревновании механизаторов по качеству и скорости ремонта сельхозтехники. Он рассказывал, что надо было обнаружить поломку и быстро отремонтировать из подручного материала. Грамота висела на стене, вся была засижена мухами, но всё-таки можно разглядеть все слова благодарности. Отец мой ходил к нему на беседы, так как он был ещё и большой философ. Отец брал бутылку самогона и шёл к нему общаться. Дядя Вася один раз в месяц уходил в запой, тогда жена его уезжала в Волгоград.

Отец говорил, что Василий умный человек, со своими особенными взглядами на всё, и беседовать с ним и спорить по некоторым вопросам – одно удовольствие. Меня отец с собой не брал, так как дядя Вася очень ругался матом в беседах. Дядя Вася жил долго, и после смерти моего отца я бывал у него. Мы часто вспоминали об отце, о той прошлой жизни. Он многое мне дал в своих беседах, я на многие вещи стал смотреть по-другому.

Он говорил: «Вот посмотри, мы сейчас друг к другу уже не ходим. Заборы стали высокие, и люди себя посадили в замкнутое пространство, ограничивая в общении с теми, у которых плетни и заборы низкие. Раньше работали мы вместе и друзья были в основном по работе, соседству, а сейчас с кем дружить, если их вообще не знаешь, что у них на уме, как жили, где жили, нет даже ниточки никакой для разговора. А ведь тогда телевизоров не было, а темы для разговоров находили, а сейчас каждый живёт как на зоне, только охрана в голове.

Дядя Вася жил один, он давно перестал пить и часто сидел на лавочке около дома, а кто идёт, он приветствует и приглашает посидеть. Вот тем, кому надо поговорить, или посоветоваться, или поплакаться, то шли к нему на лавочку. Дядя Вася для всех найдёт слово и подо всё подведёт свою философию, да так, что человек успокаивается и уходит довольный. Он не был религиозным и политикой не увлекался, как другие. Я многое от него перенял, и от отца тоже – это уживчивость с людьми и уважение к мнению других. Одно я не могу понять – откуда у деревенского мужика, где было мало какой-либо информации, такая философия развилась. Потом понял – от природы. Она, природа, была доступна ему, а он доступен природе.

Есть у меня ещё один друг старше меня – Борис. Я к нему завтра зайду. Он с молодых лет рисовал, родители говорили, что поедет учиться дальше на художника, но жизнь повернула по-другому. В армию его забрали на два года, вернулся с женой. Служил он около Москвы в г. Калинине. Родители были недовольны, так как он не мог уже учиться, да и скоро должен был появиться ребёнок. Нина, его жена, родила сначала сына, потом дочь. Борис рисовал хорошо. У них в комнатах висели картины: «Три богатыря», «Алёнушка» и ещё много на собственные сюжеты, просто, как в картинной галерее, мы ведь ничего такого красивого не видели. Борис не поехал, конечно, никуда, а окончил в Волгограде строительный техникум и работал в городе Волжском на стройке. Нина заболела, ей было тогда чуть за 40 лет, когда она умерла. Борис работал, а дома стал вырезать из брёвен фигуры разные из сказок и выставлять на улице и во дворе. Рисовал картины для школы и клуба. Фигуры выставлял на видных местах, но люди это не ценили, ребята вырезали на них непристойные надписи, бабы привязывали к ним коз. Дети его выросли и уехали учиться и жить в Волгоград. Звали отца к себе, но он не уезжал из деревни и продолжал своё искусство.

Отпуск мой заканчивался, я проведал всех родственников, знакомых и незнакомых, рыбачил с ними. И вот пошёл к Михаилу, взять посылку для его дочери – она живёт в Москве. Посидели мы немного, его жена старалась в дорогу положить мне еду. Михаил пошёл проводить меня к калитке и сказал:

– А знаешь, я с женой тогда чуть не разошёлся, – на мой вопрос «почему?» он продолжал: – Как родились дети-погодки, так и начался разлад. Меня ругает во всем, а я работаю с утра до ночи, и нет никакого уважения. Я пошёл к дяде Васе. Сел к нему на лавочку и сижу. Люди идут, здороваются, стадо прогнали, а я сижу и не могу сказать, зачем пришёл. А потом сказал, что решил развестись, так как жить просто невозможно – одна ругня у нас и большинство из-за детей. Дядя Вася смотрел на меня, молчал, а потом говорит: «Бабы они все одинаковые в одном, у них инстинкт – кого родят, того и любят». Потом помолчал и продолжил: «А вот как дети подрастут, то этот инстинкт перебросится на тебя, чтобы с тобой их поднять и потом от них же обороняться».

– Прошло много времени, – продолжал Михаил. – Мы как-то с женой сидим вечером одни, дети учатся в Волгограде, и она говорит: «Вот дураки мы, чуть не разошлись смолоду, спасибо дяде Васе – образумил меня философ». Я так и замер, думая, что она про меня знает, а она продолжала: «Я ходила к нему за советом, он сказал: “У тебя трое детей – дели между ними свою любовь, а кому и сколько – смотри сама”».

Я сел в машину и поехал. Михаил долго стоял и глядел вслед. «Хорошо иметь такого друга», – подумал я.

Башкирка – родина моя

Мне всё время хотелось поехать на хутор Башкирка Комсомольского района Сталинградской области (сейчас Волгоградская), да как-то всё не получалось.

Но вот когда я купил «Запорожец», который пригнал из Москвы, то решил – обязательно поеду. Собрались мы туда с семьёй – женой и дочерью, ей было тогда 7 лет. Подъехали к тому месту, где был хутор, который как неперспективный снесли. Я всё вспомнил, хотя прошло более трёх десятков лет. Дома на хуторе все были снесены, остались только разрушенные фундаменты, да и те заросли травой и с трудом можно различить. Но свой дом я нашёл сразу, то есть только фундамент. Дом у нас был какой-то круглый, пристраивали без конца. Около нашего дома был дом бабушки и дедушки Куркиных, затем дом Жуковых, потом Авдеевых. За прудом через плотину была улица настоящая, там было больше домов и школа четырёхлетка, но мы дружили только с ребятами с этой стороны пруда. А на той стороне жил мой дядя Куркин Григорий Васильевич, у него было двое детей – Тая и Дима. Родник проходил по хутору и питал пруд, из родника мы брали воду.

Хозяйство у нас было большое: корова, поросёнок, несколько овец и птица разная. Сад был, сейчас только осталась груша-черномяска и тёрн мелкий. Жили мы в достатке, семья наша была большая:

мама – Митина Екатерина Борисовна;

отец – Куркин Филипп Васильевич;

старший брат Иван 1926 года рождения;

сестра Анна 1927 года рождения;

брат Михаил 1929 года рождения;

и я – Александр Куркин 1935 года рождения.

Семья была трудолюбивая, отец очень строгий. Во дворе было много катухов, навесов, сараюшек, большой сеновал, где мы любили играть. Весь день мы работали по хозяйству, а вечером отец разрешал сходить покупаться и поиграть с ребятами. А когда отец уезжал по делам, он был ветеринаром, то мама нас с утра отпускала на пруд купаться и играть. Мое детство на х. Башкирка было счастливым и безоблачным, простор необыкновенный, куда ни посмотришь – везде степь бескрайняя.

Вот сейчас я хожу по исчезнувшей деревне, и сердце щемит. Хутор стоял на бугре, а внизу сейчас стоянка сельхозтехники, по ней разбросаны плуги, косилки, железки, тракторы, и земля залита маслом, и всё кажется большим кладбищем. Я несколько раз ходил по «улице», называл, кто где жил, потом возвращался и снова называл фамилии, уточняя и вспоминая. Жена моя Галя и дочь Ирина сходили к роднику и были удивлены, что это всё заросло, а ведь место было очень удобное для жизни людей.

Я сел под одно оставшееся дерево и стал вспоминать дальнейшую нашу жизнь. В 1940 году семья переезжает в х. Сенной, где мы купили дом и отдали в придачу корову. Через некоторое время отца забирают в армию, началась война. Вот тут-то мы и познали голод самый настоящий. Мама посылала нас в степь собирать травы, мы собирали семена трав, и она варила из них кашу. Щи варила тоже из трав, конского щавеля. Мы рвали и ели кугу, она была по вкусу как капуста, а вместо сахара у нас был солод. Помню, что у нас в основном еда состояли из картошки. Весной мы вырезали глазки из неё и сажали по несколько штук в одну лунку, а остальную пускали на еду. Почему-то урожай был хороший, и я, будучи уже взрослым, думал, что так и надо одни глазки сажать, а сейчас люди от «жира» закапывают целый клубень в землю. Стали сажать овощи около колодца, в нём вода была питьевая, мы весь день крутили его и поливали. Яблоки, груши собирали, резали, сушили, а мама ходила и меняла на еду. Хлеба совсем не было. Мама пекла что-то из мякины с молотыми желудями и травой.

Немцы в х. Сенной не входили, но мы видели самолёты, которые сбросили бомбы в поле, после мы туда бегали смотреть. В х. Сенном была школа, и все дети учились. Взрослых ребят стали забирать в армию. Ивана забрали в морфлот, где он служил четыре года. Михаил уехал учиться в техникум на фельдшера, Аня уехала учиться в торговый техникум.

Некоторые не захотели идти на войну и стали прятаться в талах (на песках рос густой ивняк). Ночью они воровали у жителей из погребов еду, но жители молчали, так как знали про них и боялись сказать кому-нибудь. Только в конце войны (точно не помню) всё-таки донесли на них, и перед самым рассветом приехали с района военные. Весь хутор вышел посмотреть, как их будут брать. Оказывается, они прятались в колодце, сняли сруб в середине колодца и по веревкам спускались в эти выкопанные ямы. Военные сказали всем отойти и стали кричать, чтобы вылезали. Сначала вышел один, потом второй, их поднимали по верёвкам. Последний – старший – не выходил. Те, которых подняли, кричали ему: «Чего уж там, выходи! Всё кончено». Наконец и он сдался, и его подняли, и один из военных ударил его по спине прикладом. Потом вырыли яму около колодца до их жилища и стали выбрасывать их утварь. Чего только там не было: одеяла, матрасы, подушки, тулупы и другое. Но главное – гармонь. Мне это врезалось в память, оружия не было. Никто из сельчан ничего не стал брать, так эта куча всю зиму пролежала около колодца, а гармонь принадлежала Бреусову Володе, нашему хуторскому гармонисту, у них вся семья была музыкальная. В это время было холодно, и ребят в одних подштанниках довели до почты, потом посадили в машину и увезли в станицу Сергиевскую. Их осудили за дезертирство, через 10 лет, отсидев, они вернулись, и я их знал уже взрослыми. Вполне нормальные люди, даже и не скажешь, что было у них в молодости такое, да и зачем всем знать, я поэтому и фамилии их не указываю.

Скоро кончилась война, отец вернулся сильно контуженый. Мы стали жить получше.

Вот я не помню, откуда у нас появился сепаратор, но он нас спас. Весь хутор ходил к нам сепарировать молоко, и нам оставляли, кто сколько мог. Может, его отец привёз тогда, я не могу этого сказать. Жили мы в х. Сенном где-то до 1950 года, а потом уехали в Михайловку. Я поступил учиться в лесную школу, потом армия, техникум. Вот что я вспомнил на развалинах моего родительского дома в х. Башкирка. Мы погуляли ещё в степи, я рассказал своим, что вспомнил, и поехали домой в Михайловку. Моя родина осталась только в моей памяти и паспорте.

Моя золовка Аннушка

Сама я из Подмосковья, ст. Столбовая. По стечению жизненных обстоятельств я познакомилась с парнем из города Михайловка Волгоградской области. Семья настоящая – казачья, я тогда не знала, что это за люди, но не побоялась войти к ним в семью. Мою золовку – сестру мужа – звали Анной. Она была старше меня лет на десять, в семье её называли Аннушкой. Жили мы у них в небольшом домике. Аннушка сразу сказала, что надо распределить обязанности, то есть кто будет стирать и вставать рано утром провожать мужей, а кто будет готовить еду. Я сказала, что хочу готовить всё: и еду, и заготовки на зиму. Мне нравилось в летней кухне быть одной, и когда готовлю, то могу читать. Как я люблю читать! Семья была практически нечитающая, книг не было.

Первое, что она мне предложила, это помыть полы в доме. Я помыла, как мне показалось, хорошо, но когда мы с мужем пришли с прогулки, я посмотрела на свою работу и поняла, что Аннушка полы перемыла. Это можно было понять по мелочам, я промолчала, и только спустя десять лет спросила её, что же она не научила меня мыть крашеные полы?

Жили мы дружно, я поняла, как вести себя с ними. Но и своих привычек, правил не хотела забывать. Есть из одной чашки деревянными ложками я сразу отказалась. Мне с трудом нашли какую-то алюминиевую ложку и стали наливать отдельно. Ели они хорошо. Если яичница, то с салом и из десяти штук, картошку жарили на сале и прихлёбывали тёрном мятым и разведённым водой или откидным молоком. Щи варили тоже жирные, заправляя их толчёным салом. Вместо воды пили взвар – это компот из сухофруктов, особенно было в нём много груш-черномясок. На чай, который я продолжала пить, они посмеивались, говоря: зачем пить воду, если есть взвар.

Вся еда была для меня новая, казалась грубой, тяжёлой, но я варила, как они привыкли. Сама старалась поесть борщ до пережарки и сала и т. д. Каймак с блинами, мясо-«солонец» – то есть мясо в большом чугуне засаливали, а когда нужно было его варить, то вымачивали кусок, а остальное хранилось в погребе, я научилась готовить у Аннушки. Она всегда говорила моему мужу, его звали Саша: «Шурка, держись Гали!»

Я поступила учиться в Московский институт советской торговли. Окончила, получила диплом и значок, который носили все, как бы хвалясь своей образованностью, но я его не носила.

Аннушка и на работу в Михайловский смешторг устроила меня сначала учеником бухгалтера, а дальше я сама пробивалась.

Лет через 13 нам дали квартиру, мы переехали. Аннушка со своим мужем Николаем отстроили дом в посёлке. У нас были дети – у меня трое, у Аннушки двое. Я всегда её помню, хотя она ушла из жизни, сколько хорошего она сделала для меня.

Если в гости придём, то угощает от всей души, в те времена нигде ничего хорошего из одежды нельзя было купить, Аннушка доставала где-то мне туфли, кофточки красивые, зимой яблоки и апельсины. Это сейчас всё доступно, а тогда это было редкостью.

Видимо, моя золовка Аннушка была очень мудрой женщиной – не бросила меня на произвол судьбы в казачьей станице, и под её добрым приглядом крепчала и я.

Благодаря ей у меня сформировался характер, умение ладить с людьми, терпение к людям, имеющим другое мнение и взгляды на жизнь.

И, главное, она не желала меня как бы «оказачить». Вот такая у меня была золовка Аннушка.

Душа в салате

Я работаю в кафе помощником повара.

Наш шеф-повар – мужчина средних лет Василий Иванович.

Если кто скажет из молодых: «Дядя Вася», то он поглядит и скажет: «Василий Иванович приятнее».

Мы в глаза его называли Василием Ивановичем, ему это нравилось, даже плечи расправлял, а за глаза – дядя Вася. Он был профи в своём деле. Я старался крутиться около него, наблюдая, как и что он делает. Он меня звал Звездочётом, объясняя, что, раз сижу в Интернете, значит, вся вселенная у меня перед глазами.

Конечно, он смеялся, сам компьютера не имел и каждое утро спрашивал меня, почем ходит нефть, доллар, евро, как дела в Сингапуре, Греции, а особенно в Украине.

Если я говорил, что идёт война, то он задумывался и пускал слезу, и всё капало в салат.

Ребята на кухне говорили мне: «Прекрати травить его душу, говори, но не всё».

И теперь на вопрос: «Как дела в Украине?» я отвечал: «Иногда стреляют – всего два выстрела было». Он спрашивал: «Кто стрелял?», я говорил: «По одному с каждой стороны». Василий Иванович уточнял: «Попали?», я отвечал: «Нет». Он добавлял: «Мазилы».

Василий Иванович был юморист, когда он мешал салат правой рукой, то говорил: «Это лучше даже эпиляции, скоро правая рука полностью освободится от волос, только теперь летом сорочку с коротким рукавом нельзя носить – руки разные». Он часто рассказывал, как они – группа будущих поваров ездили в Грецию. И всегда хвалил греков, что много едят и часто, почти весь день – только успевай готовить.

Каждое утро он ставил меня рядом с собой на нарезку овощей, и в это время я рассказывал все новости, которые увидел в Интернете.

Рассказывал очень подробно, и он был доволен информацией, что творится в мире.

И вот один раз я пришёл и сказал: «Василий Иванович, новость прошла про нас в Интернете». Он спросил: «Про наше кафе, что ли?» Я говорю: «Не только, Дума наша государственная решает ввести изменения в меню. Писать и уведомлять посетителей, что вошло в блюдо, какие, как их, ингредиенты».

Василий Иванович надолго замолчал, а потом говорит мне: «Звездочёт, а душу, которую мы вкладываем в приготовление блюд, нужно писать?»

Я так и ошалел! Ведь прав, душу он вкладывает, что иногда жалеешь, что всё это кто-то быстро съедает.

И вот на следующий день появился новый бланк меню с подробным описанием – ну как их – ингредиентов. Я весь день был как на иголках, что-то я сейчас не доделал. И вдруг принял решение авантюрное, на которое я был совсем не способен, но, видимо, во мне происходит формирование характера.

Я взял меню и допечатал последнюю строчку – душа ВИ.

Никто ничего не заметил, так как этот документ уже подписан и соответствует требованию Госдумы. Кафе открыли, и посетители с удивлением спрашивали о нововведении, долго не заказывали, а сидели и читали, что в блюдо входит, а когда доходили до последней строчки, то говорили: «А это что?»

С официантами я договорился, им ничего не оставалось делать, как успокаивать всех, чтобы не узнало руководство.

Все посетители кафе были довольны и даже сами объясняли, что главное в блюде – это душа повара.

Прошло несколько дней, мне влетело, а шеф – Василий Иванович был очень доволен:

– Ты настоящий Звездочёт.

Конечно, бланки меню переписали, но наши постоянные клиенты, прежде чем заказать еду, брали авторучки и дописывали – душа ВИ.

Администрация махнула рукой и даже сама добавила в бланк это, ну как его, ингредиент – душа ВИ, чтобы клиенты не пачкали меню.

А кличка Звездочёт прилипла ко мне.

Скелет в шкафу

Врач Михаил Павлович закончил операцию и пошёл в очередной раз проведать больного. На дежурную фразу: «Как себя чувствуете?» больной ответил: «Терпимо» и представился, что его зовут Пётр, он работает в МЧС.

Михаил Павлович спросил, как случилась эта травма, Пётр ответил: «Тушили лес, дым, огонь – не заметили падающего дерева» и продолжил, что всегда был осторожным, боялся попасть в больницу, а в этот раз не повезло.

Михаил Павлович уже хотел уходить, но из вежливости спросил: «Почему боялся?»

Пётр задумался и сказал, что когда он был курсантом и подрабатывал в больнице, то его ночью напугал оживший скелет. Михаил Павлович попросил рассказать об этом, на его лице появилась улыбка. Пётр рассказал о том, что случилось 17 лет назад. Михаил Павлович встал, потянулся и тихо сказал: «Это был я» – и пошёл к выходу. Пётр открыл рот и замер в изумлении.

Михаил Павлович лёг на диван в кабинете и закурил. Он не хотел идти домой, а хотел вспомнить всё, что случилось тогда в медицинском институте 17 лет назад, хотел возвратиться в студенческую пору.

Тогда он был просто Михаил – студент медицинского института, как же он отчаянно учился! Он хотел быть хирургом, дал слово матери и бабушке, что сделает сам им операции, когда потребуется.

Преподаватель его Абрам Борисович, видя его стремление стать хорошим хирургом, уделял ему много внимания, даже доверял кабинет с наглядными пособиями. Михаил иногда допоздна задерживался в кабинете, крутил диапроектор, читал иностранные журналы по специальности, готовился поехать на практику за границу.

Абрам Борисович говорил Михаилу: «Ты хирург будешь от Бога». И добавлял: «У тебя всё сошлось – талант, работоспособность и цель в жизни».

Один раз Михаил, как обычно, остался в кабинете. Абрам Борисович его предупредил, чтобы он после занятий выключил свет и замкнул обязательно. Михаил ещё раз прочитал статью о новых технологиях в медицине в Англии, включил диапроектор, просмотрел новые пленки и когда сделал, что запланировал, то было очень поздно. Домой идти не хотелось, он выключил свет и лёг на сдвинутые стулья.

Вдруг он слышит за дверью стук, он подошёл и спросил:

– Кто там?

За дверью ответили:

– Открой, это смерть твоя!

Михаил посмотрел в скважину – там стояла чёрная фигура с какой-то палкой.

Стук повторился, и опять он услышал скрипучий голос:

– Открывай, это смерть твоя за тобой пришла!

И послышался могильный смех.

Михаил замечал за собой, что он никогда не боялся страшных сказок, темноты и других страшилок, может, это и повлияло на выбор профессии. И в этот раз он не испугался и стал думать, кто бы это мог быть.

Через некоторое время всё стихло, Михаил прошёл по кабинету, посмотрел на все наглядные пособия, от которых можно со страху слабаку умереть, и открыл шкаф, где стоял скелет. Взял скелет осторожно, так как Абрам Борисович говорил, что этот экспонат очень хрупкий и его можно испортить неосторожным движением, и пошёл по лестнице вниз на первый этаж, где находилась охрана.

Увидев, что идёт скелет и сильно стучит по ступенькам, ребята-охранники сначала остолбенели, а потом кинулись к дверям, еле открыли их и кинулись на улицу с криком: «Живой скелет!»

На улице люди останавливались и с удивлением смотрели на двух парней, которые бежали к милиционеру и кричали, что ожил скелет в институте. Милиционер пошёл с ними, но там уже никого не было. Михаил успел поставить скелет на место, замкнуть кабинет и незаметно уйти.

На следующий день весь институт только и говорил об этом, что ребятам показалось, а ребята уверяли, что скелет шёл по ступенькам как живой. Абрам Борисович тихо спросил у Михаила: «Это твоя затея?» Михаил сказал: «Да».

Прошёл месяц, разговоры утихли, охранники-студенты ушли на учёбу. Михаил и Абрам Борисович больше никогда не говорили об этом.

И вот через 17 лет такая встреча и такой финал той далёкой студенческой шутки. Михаил Павлович ещё раз вспомнил, как ребята студенты испугались и как он им отплатил за их шутку, и расхохотался так громко, что в коридоре медсестра остановилась и спросила: «Кто у врача в кабинете?»

Михаил Павлович вышел из кабинета в хорошем настроении и пошёл домой. Медсестра быстро открыла кабинет, посмотрела, кто там, и, не найдя никого, пожала плечами. Михаил Павлович вообще мало смеялся, и этот громкий смех в пустом кабинете заставил её задуматься.

Повод выпить

Пятница. Троллейбус ехал от заводской остановки в центр после рабочей смены. На очередной остановке вошла женщина, не молодая, но и не старая, красивая. На ней было пальто осеннее горчичного цвета и шляпа. Всё гармонировало, и она чувствовала, что ей всё идёт. Села женщина на переднее сиденье, лицом ко всем сидящим мужчинам.

Вдруг один из мужчин жестом её поприветствовал и пригласил сесть рядом на свободное место. Женщина на приветствие кивнула, посмотрела в окно и потом сказала:

– Мне и тут хорошо.

Мужчина продолжал общение:

– А ты хорошо выглядишь!

На что женщина ответила не сразу:

– А ты нет!

Мужчина ещё раз предложил ей перейти к нему и поговорить. Женщина ответила, что, может быть, это нужно было сделать двадцать лет назад, и ты бы сидел рядом со мной – красивый, одетый в куртку цвета хаки.

Мужчина спросил:

– Почему хаки?

А она ответила, вставая и направляясь к двери на выход:

– Все вы мужчины – хаки.

Рядом сидел молодой человек, который спросил:

– А я?

На что женщина быстро ответила:

– Кроме вас.

Троллейбус тронулся, рабочие собрались вокруг мужчины – знакомого женщины и спросили:

– Почему ты не женился на ней двадцать лет назад?

А он ответил:

– Так сложилось в жизни.

На что они сказали:

– Из-за тебя она всех нас назвала хаки, ты должен возместить моральный ущерб.

Они всей гурьбой вышли и направились к пивному ларьку.

После праздника

Вот уже закончился 2014 год у нас в Волгограде, сегодня 1 января 2015 года. Я поехала к детям и внукам. В троллейбусе впереди меня сидел мужчина лет сорока, импозантный, а я сидела на втором сиденье. Народу было мало. Вошла дама, потом опишу какая, и плюхнулась на сиденье около мужчины, частично и на него. Потом сказала: «Пардон» и немного отодвинулась. С ней никто не разговаривал, даже кондуктор не стала подходить почему-то.

А дама говорит: «Ну и что, выпила, имею право, Новый год!» А потом, обращаясь к мужчине: «А ты что, трезвый, что ли? Ты что, совсем не пьёшь?» Мужчина ответил: «Ну почему же, пью».

Тогда она говорит: «Пойдём, отметим Новый год, ведь ты даже ещё и старый не провожал?»

Мужчина ответил: «Нет, спасибо, не хочу».

Дама: «Не бойся, я угощаю, тогда и скажешь спасибо».

Вот теперь опишу внешность и одежду этой дамы. Возраст её 40–45 лет, дорогая шляпа, но она съехала немного, шубка короткая, видно, тоже не дешевая, кольца, серьги, как на ёлке. Внешность, несмотря на её подвыпившее состояние, была приятная. Правда, губы и глаза немного поплыли, но, видимо, всё было красиво до новогодней речи президента.

Дама не любила отказов и давила на мужчину: «Что ты такой закомплексованный, несовременный. Пошли в ресторан».

Мы как раз проезжали около ресторана. Мужчина, видно, не сильно стеснялся и смотрел на неё как на балованное существо, он чувствовал, что она – своя.

Мне уже надо выходить, но такое я не могла пропустить и проехала ещё одну остановку.

Тогда дама говорит: «Зря не соглашаешься, ты много теряешь, это я тебе говорю» – и сделала победоносный жест.

Она встала, а так как сидела на первом сиденье, то идти не надо. Дама закинула свою сумку на плечо так, что мужчина еле успел отклонить голову. Вот теперь я разглядела её всю и сапоги до колен, да, эта дама была «золотая».

В открытых дверях она послала воздушный поцелуй мужчине, потом водителю, а потом всем и спокойно спустилась со ступенек. Мужчина ничего не сказал, но произнёс: «Уф».

Я поняла, что он тоже, как и эта дама, первый раз едет троллейбусом, видно, у него машина сломалась, а дама кому-то хотела насолить, раз поехала на троллейбусе.

У нас такие не ездят.

Космос завис

Мой племянник Михаил как-то сказал, что приходит конец печатной продукции и в том числе книгам, всё будет электронное. Я спросила: «А как ты думаешь по поводу библиотек?» Он ответил, что в библиотеках уже можно читать книги в электронном виде и даже с переводом с другого языка. И добавил: «Тетя Галя, я даю голову на отсечение, что через десять лет мы забудем о бумажных книгах».

Я, конечно, не хочу, чтобы Михаилу голову отсекли, но как же без книг, ведь хорошо почитать интересную книгу, спокойно и приятно смотреть в книгу бумажную, чем на блестящий экран. Шелестеть страницами, возвращаясь к прочитанному ещё раз, обдумывая и угадывая загадку автора – его, как бы сказать, посыл читателю.

Книга для взрослого читающего человека – это как конфетка для ребёнка. Весь день думаешь, что тебя ожидает интересная книга, и день проходит радостнее, а вечером берёшь книгу и для продления удовольствия читаешь – где напечатана, кто редактор, художник, корректор, сколько экземпляров. Потом читаешь предисловие и уже после всего этого начинаешь читать самое главное – автора.

Ну как же можно книгу заменить на холодный экран. Михаил говорит, что уже все в метро и троллейбусе читают электронные книги: «У вас, тётушка, извините, устарелые взгляды».

Я не могла промолчать и, защищая свою любовь к бумажным книгам, сказала: «Можно читать книгу в транспорте, но ты запомнишь только содержание и всё, а как можно настроиться на одну волну с автором, как с ним мысленно поговорить, поспорить, когда много людей вокруг и шум стоит. Нет, Миша, книга любит тишину и одиночество, тогда автор откроет тебе тайну, для чего писал.

А то, что мы устарели, то это не так, просто разные понятия у поколений. И кто знает, может, всё опять повернётся к забытому старому».

На этом мы расстались. Я весь вечер продолжала думать, что мы все превращаемся в роботов, а вдруг космическая связь отключится или батарейки перестанут выпускать, и тогда что?

Мы поставили себя в полную зависимость на получение любой информации от каких-то сил или людей. А книга лежит у тебя в шкафу, когда хочешь, то и читай, наслаждайся, и никто тебе не помешает. С этим неразрешённым вопросом легла спать, уже поздно ночью. Мне снится сон.

Нахожусь я в каком-то тёмном помещении, кроме меня ещё двое: один – крупный мужчина в современной одежде, но глаза были пронзительные, второй небольшой, толстый, в грязной одежде, а глаза маленькие, очень широко расставленные.

Они разговаривали между собой, не обращая на меня внимания.

Первый сказал: «Полное уничтожение» – на что второй помотал головой.

Первый сказал: «Отбросить на 100 лет» – второй опять помотал головой.

Наконец первый хлопнул по столу и сказал: «Наказать» – второй махнул головой в знак согласия.

Первый человек встал и вышел.

Вдруг второй поворачивается ко мне и говорит: «Присядьте». Я села на свободный стул и стала ждать, что будет дальше. Второй человек извинился за свою одежду: «Я только что с дороги и не успел привести себя в порядок».

Он продолжал:

– Нам надо что-то делать – беспредел большой в мировом пространстве, все кому не лень лезут в него – мусор, корабли, спутники, многие неработающие, невидимые нити избороздили воздушный океан около земли.

Другие планеты недовольны и просят навести порядок. Они страдают от нечистоплотности и варварского отношения землян к общему пространству. Космос перестал отвечать на вызов других планет.

Я спросила: «А вы кто?» Он ответил: «Мы не боги совсем, но без человека порядка не наведём. Разговаривая со своим племянником, вы защищали мир от электронизации, вы подходите для выполнения нашей задачи». Он посмотрел на меня, я даже побледнела, ведь я хочу ещё пожить. А он добавил: «Вам нечего бояться, вы вернётесь на землю, вам не причинят боль и не заставят ничего делать против совести. Если сейчас не ограничим этот хаос в космосе, то вы, земляне, погибните».

Мне стало жалко своих детей, внуков, и я даже согласна погибнуть ради их жизни.

Человек поглядел на меня: «Про это забудьте». Я удивилась, как он узнал о моём самопожертвовании, ведь я только думала об этом. Он объяснил мне задачу и как я должна её выполнить. Выходит, я должна одна принять решение за всех людей земли?

– С планеты, которая находится недалеко от земли, выпустили большой магнитно-кварцево-электронный шар, который будет поглощать всё, что проходит через вселенную, окружающую землю, и отключит все приборы – прекратится вся информационная связь через Интернет, замолчат спутники, космос как бы зависнет.

Этот человек пояснил, что произойдёт при полном отключении земли от космоса:

– Полная катастрофа, если произойдёт неожиданно, земляне не успеют приготовиться, всем на земле предстоит жить, как 200 лет назад, вы даже не представляете, во что превратятся люди за очень короткий срок и сколько вообще выживет.

Я только сейчас поняла в полной мере всю опасность, которая ждёт нас, я даже дышать перестала от ужаса, который произойдёт на земле. Я сидела и размышляла: космическая связь – это достижения талантливых людей, и к пользованию этими достижениями нельзя допускать всех без разбора, что творится у нас в Интернете, стыдно смотреть и читать. Всё может обернуться против человечества, а цель была иная.

И вдруг всё стало тихо, не слышно ни звука с улицы, стало жутко, ведь мы окружены постоянными шумами. Этот человек подошёл ко мне, кстати, он успел переодеться в одежду свободного покроя и красивую, и сказал: «Пора, они отключили землю от космоса», и добавил: «Долго продолжать этот эксперимент нельзя, но хорошо проучить землян нужно. Космос не свалка, его беречь надо».

Началась паника – все думали, что это диверсия, никто не мог представить, что это космос мстит земле.

Я спросила: «А что будет, если дать время людям для подготовки к новым условиям жизни на земле – отбросить цивилизацию только на 50 лет назад?»

Человек сказал: «Начнёте учиться жить без такой огромной, замусоренной информации, снова научитесь работать руками, меньше будете проводить время около компьютеров и телевизоров – из-за жесткого регулирования информационных потоков межконтинентальными сообществами научитесь очищать космическое пространство.

А эдак лет через сто вы снова подойдёте к этой же точке. Прогресс не остановить, но жизни на земле уже ничто не будет угрожать. Выбор за вами».

Я проснулась.

Чёрная кошка

Около отдела «Сувениры» Царицынского пассажа стояла пожилая женщина в полупальто с капюшоном и внимательно изучала статуэтки кошек. Они были разные: белые, серые, коричневые. Кошки были без шерсти, а кожа была шершавая и покрыта специальным напылением. Глаза у кошек тоже были разные, у одних хитрые, у других злые, жадные. Женщина долго стояла у витрины и молчала.

Продавец Людмила – молодая девушка – давно обратила внимание на эту женщину, глаза которой строго смотрели из-под капюшона, и не знала, что сказать ей и как предложить свой товар. С другими покупателями она выдержит несколько минут, а потом заводит разговор: какой нужен подарок, для кого, и предлагает разные по её мнению сувениры, а перед этой она почему-то оробела.

Вдруг женщина говорит:

– А есть у вас чёрная кошка с блестящими глазами, чтобы и в темноте светились?

Людмила даже вздрогнула, она вообще не ожидала от неё никакого вопроса, думала, постоит и отойдёт.

Женщина подняла глаза на Людмилу и повторила вопрос: «Чёрная с блестящими глазами».

Людмила вспомнила, что месяц назад, когда привезли сувенирных кошек, среди них была одна чёрная, и глаза у неё были не такие, как у других. Её тоже выставляли на витрину, но Людмиле пришлось снять её с продажи и отнести обратно в кладовую, так как каждое утро, приступая к работе, она чувствовала угнетённое состояние, как будто в её небольшом торговом помещении находился ещё кто-то.

Даже в кладовой пришлось кошку накрыть, так как и там было неприятно и немного страшно смотреть на неё. Люда закрыла отдел и пошла за кошкой, сказав покупательнице, что сейчас принесёт чёрную кошку. В кладовой она схватила кошку вместе с тканью, прикрывавшей её, и побежала обратно. Женщина посмотрела на кошку, положила деньги, повернулась и пошла. Людмила посмотрела, что денег больше стоимости, схватила сдачу и побежала за женщиной. Догнала она её быстро, сразу за выходом:

– Вы сдачу забыли.

Женщина протянула руку, взяла деньги, а потом провела рукой около Людмилиного лица и сказала:

– Удача тебе будет во всём до полуночи сегодня.

И тихо пошла по улице, по направлению к мосту.

Люда стояла как окаменелая, пот выступил на лице, ноги не слушались.

Постояв немного, она пошла в магазин, но почему-то ткнулась в дверь, закрытую на замок. Молодые люди, стоявшие около пассажа, рассмеялись незлобно и поспешили открыть нужную дверь.

Людмила удивлялась сама: «Почему я дверь перепутала, ведь я знаю все ходы и выходы пассажа, что со мной случилось за этот короткий промежуток времени?»

Торговля началась бойкая, туристы брали всё, в этот день выручка была больше, чем за неделю. После окончания работы Люда пошла на свидание к парню, который ей долго не звонил, а тут пригласил её посидеть в кафе. При переходе через улицу под мостом Люда почувствовала, что ей преградил путь рукой незнакомый мужчина, она вопросительно посмотрела на него, но тут же её взгляд приковал лист железа, летящий с моста с проезжающей машины. Она второй раз за этот день окаменела.

С парнем они встретились в кафе, и буквально с первых минут общения поняла, что он поругался со своей девушкой и в отместку пригласил её, зная, что она была к нему неравнодушна. Людмила не позволила себя выдать, что ей понятна её сегодняшняя роль громоотвода. Вечер закончился спокойно – немного выпили, танцевали.

Люда подумала: «Кафе закрывают, значит, уже скоро полночь, а ничего особенного не произошло». Они вышли на крыльцо, на улице было много припаркованных машин, и вдруг дверь одной машины потихоньку открылась, и из неё вышла маленькая девочка – фея, вся в бантиках и длинном платьице. Девочка, не закрывая дверь, быстро побежала, не замечая отъезжающие машины, которые не могли её заметить из-за тусклого света.

Людмила на одно мгновение замерла и поняла, что случится беда. Две машины одновременно сдавали назад, совсем не замечая девочку. Люда правильно рассчитала свой прыжок и прыгнула через все ступеньки, мгновенно очутилась около девочки, они вместе упали, но Люда помнила, что если они покатятся на другую сторону, то машины их не задавят. Они лежали на тротуаре, и девочка тихонько говорила: «Мама, я тебя нашла».

Люда тихонько гладила её и думала, что надо подняться, но она не могла, пошевелила ногами – вроде не сломаны, болит плечо, но рука шевелится, значит, и тут всё в порядке, но что-то тёплое всё-таки течёт по спине. Так они лежали, сколько времени – Людмила не помнит. Девочка говорила без конца про маму, а Люда думала, что надо крикнуть о помощи. Вдруг над ними наклонился мужчина и сказал:

– Дамы, хватит лежать, поднимайтесь.

Он поднял девочку, освободив от цепких рук Людмилы. Поставив девочку и проведя по ней руками, убедившись, что кроме царапин и ушибов больше ничего нет, встал на колени перед Людмилой, подложил под её голову руку и сказал:

– Всё в порядке, голова цела.

Затем посмотрел на её ноги и руки и спросил:

– Вы можете подняться с моей помощью?

Когда они сели в машину, девочка без конца хвалилась, что это она нашла маму, вперёд папы. Людмила посмотрела на часы перед кафе, часы показывали полночь.

Через несколько дней Людмила вышла на работу и не утерпела – всё рассказала своей подруге, которая была верующим человеком, и та посоветовала Людмиле никому об этом не рассказывать и пожелала ей семейного счастья.

Кладбище

На кладбище я ходил убирать могилу матери и поминать на Пасху, хотя об этом говорили священники, что это неправильно, но у меня так выходило. Однажды я пришёл на могилу, а там женщина выкапывает траву стелющуюся и кладет её на картонку, делает это очень спокойно. Я подошёл и говорю:

– Что вы делаете на моей могиле?

Она посмотрела на меня спокойно и говорит:

– Могила не ваша, а Ольги Степановны, и она мне разрешила взять немного травки для могилы моего отца.

Я остолбенел сначала, потом говорю:

– Я её сын.

Женщина спокойно взяла траву и пошла на могилу своего отца, которая находилась через дорогу. Пришла моя жена, я ей рассказал об этом, она говорит:

– Вот я сейчас пойду и скажу ей, что нельзя так делать, – и пошла.

Через некоторое время жена возвращается, какая-то тихая, и говорит:

– Что нам, травы жалко, что ли.

Убрали мы могилу, помянули по рюмочке, на кладбище народу много в этот день всегда. Я спрашиваю жену:

– Что ты этой женщине сказала?

А она мне говорит:

– Пусть ходит на нашу могилу, давай не будем ей мешать, она их познакомила и им будет хорошо.

– Так ты скажи мне толком, я ничего не понял, или ты опьянела от двух рюмок, или крыша съехала, как у этой тетки.

Жена помолчала, а потом говорит:

– Эта женщина познакомила твою маму Ольгу Степановну со своим отцом Михаилом Трофимовичем. Он красивый и на десять лет старше её и вот передал гостинец ей, – и жена вытащила из кармана красное яблоко, такое красное, какие бывают на картинках, и положила на могилу. Я выпил ещё рюмочку, голова отказывалась понимать это, а жена продолжает, что женщина познакомила их и они теперь не одиноки и в темноте не страшно вдвоём.

Я встал и пошёл на могилу отца этой женщины, я заметил, где она убиралась, но когда подошёл, то сразу не определил точно и только по красному яблоку догадался где. На меня смотрел очень красивый мужчина в необыкновенном кафтане, расшитом по краям. Могила была убрана, я постоял немного и пошёл назад.

Больше мы с женой об этом не говорили, словно сговорились. Через месяц я приехал на могилу, чтобы подремонтировать памятник, посмотрел на портрет матери, и мне показалось, что она на портрете стала другой – какой-то приветливой, что ли. Меня опять потянуло на могилу Михаила Трофимовича, и, что интересно, на его могиле росли два красных тюльпана, такие же были и на могиле моей матери. Дома жена сказала, что она тюльпаны не сажала, значит, эта женщина принесла гостинец от своего отца моей матери. Мысль о загробном мире никогда не посещала меня, но после этих событий я подумал, что, может быть, есть другое измерение, где живут души умерших в образе живых, и моей матери повезло больше там, чем на земле, где она одна воспитывала меня. И на душе у меня стало спокойно.

Прощание подруг

Для тех, кому за 75

Я решила съездить в Урюпинск, повидаться и попрощаться со своими подругами – школьными и по жизни – Любой и Ниной. Думала, что не доеду, ведь мне 75 лет, в магазин иногда не могу дойти, а очень хотелось, может, в последний раз встретиться с подругами-сверстницами. Но всё-таки собралась, хотела на автобусе ехать, но дети сказали: «Только поездом, будешь лежать, а в Алексиково вагон перецепят на Урюпинск». Поехала. Всё нормально было в поезде, в Урюпинске девочки меня встретили. Люба, Нина и я (Маша) учились в одной школе, жили мы недалеко друг от друга в частных домах – тогда многоэтажных домов в Урюпинске не было.

Вот сидим мы, что там говорить – старые, уставшие от забот, жизни, уже не такие красивые, но, слава богу, мозги сильные, памятливые, юморные.

Люба. Маня, молодец, что приехала, как хотелось тебя увидеть.

Нина. И я хотела встретиться, но не думала, так как знала, что ты лежала в больнице.

Я. Девочки, я собрала все силы, напилась таблеток и поехала. Давайте посидим и поговорим откровенно, на равных. Мы друг друга знаем давно, и можно разговаривать, не опасаясь. Ведь я практически ни с кем, кроме вас, не могла поговорить от души. Что-то мне попадаются люди или глухие, или глупые, завистливые, хвастливые – беседы не получается. После любого общения остается осадок – зачем разговаривала?

Нина. Маша, я, если честно сказать, тоже разучилась долго общаться с людьми. Когда работала в школе, только с любовью разговаривала с детьми на все темы, если они не понимали чего, то хоть зло не спорили.

Я. Девочки, а почему так стало? Помните, как наши родители собирались почти каждый вечер, играли в лото, карты или просто разговаривали, не отрывая рук от спиц, да и мы принимали участие в их разговорах, а сейчас практически не собираются и не ходят друг к другу. В горсад все ходили – и старые, и молодые, там играл духовой оркестр, с открытой сцены выступали артисты, по аллеям прогуливались военные с жёнами и с подругами, молодёжи было много, казалось, что весь Урюпинск по выходным собирался в городском саду. А нашу танцплощадку помните, я так тоскую по тем временам, а может – по молодости. Вы никого не видели из наших знакомых девчат?

Нина. Я видела одну, но не из нашего класса, она меня не узнала. Помните, она играла на аккордеоне на вечерах, и сразу после 10 класса вышла за военного.

Я. Любочка, а что ты не вышла за военного, их ведь было в Урюпинске в то время много – выбирай кого хочешь.

Люба. Маня, я любила своего казака до отупения, готова была, когда он хотел бросить меня, положить голову на рельсы. Потом когда родились ребята, то всё пошло совсем по-другому. Он стал пить и бить меня. Напьётся, выгонит меня на улицу, я и сижу на лавочке и всем говорю: «Дышу свежим воздухом» – и так до часу ночи. Когда он выйдет во двор, я потихоньку проскальзывала в дом и пряталась. Он был жестоким. Летом-то тепло, а зимой замерзала, к соседям стеснялась проситься, так зайду в сарай, сижу около коз и греюсь. Через десять лет нашей семейной жизни я готова была его голову положить на рельсы.

Я. А почему не разошлась?

Люба. Вот посмотри, Маша, как я могла разойтись? Двое детей, дом коммунальный, то есть не частный – ни разделить, ни продать нельзя. Куда идти? Это в кино показывают про богатых – влюбляются и разводятся без конца.

Я. Люб, а он долго болел?

Люба. Нет, он сгорел от водки, зимой пьяный сильно обморозился.

Я. А ты не думала о втором замужестве?

Люба. Был один, но на совместную, постоянную жизнь я не решилась.

Я. Вот и я всё время хотела выйти, но почему-то сомневалась и так осталась одна. Может, вы думаете, что я завидую вам – замужним, нет, я одна воспитала детей и не жалею, что не приняла другого отца (отчима), не было тех проблем, о которых рассказывают. Нинка, что молчишь?

Нина. Я скажу вам честно, что не так, как Любка, любила своего Валентина, но заботилась, и отношения с ним были ровные. Один раз мы были у его знакомых на вечеринке и поссорились. Я ушла домой, а он остался. Пришла домой и думаю: я его обихаживала, воспитывала, поила, кормила, а теперь вот ушла, а на него там одна уже глаз положила. Он лишнего выпил, а она стала липнуть к нему, вот мы и поссорились. Почему я должна отдать своего мужа – спокойного мужчину, которого знаю давно, кому-то, а самой что делать – искать другого, не зная, где и как он жил и какой характер вообще? Я вскочила, во мне заговорила собственница, и ночью побежала почти до самой Набережной улицы. Они ещё сидели за столом, и эта была около него и даже легла ему на плечи. Я подскочила, убрала её руки и сказала: «Валя, пошли домой!» Сказала таким тоном, что он встал и пошёл, не сопротивляясь.

Вот этот неприятный случай у меня был с мужем, а так мы живём нормально. Сын окончил политехнический институт в Волгограде и живёт отдельно. Валя сейчас на пенсии, но даже после пенсии работал мастером у слепых. Смирный он очень, я не знаю – это хорошо или плохо?

Я. Девочки, вас не поймёшь, горячий муж – плохо, тихий – тоже.

Нина. Маша, я не говорю, что плохо, а просто он тихий. Сколько раз я благодарила Бога за такого мужа, жизнь с ним текла спокойно, разумно, без потрясений. Я всегда чувствовала его заботу и сама заботилась о нём.

Я. Нинка, это твой «золотник», который оберегал тебя от всего, он не дал тебе повода положить голову на рельсы при жизни и не даст после. Береги его, а любовь бывает разных форм, у тебя спокойная, уважительная, без всяких глупостей, как у некоторых. (Смеемся.) А вот честно скажите мне, мужья вам мешали, по большому счету, сделать карьеру, например, или как-то улучшить свою жизнь?

Люба. Маня, помнишь, я ведь училась и окончила музыкальное училище, ходила долго на кружок самодеятельности в драматический театр, и всё без толку, а вы с Нинкой не знали этих забот.

Я. Любаня, это верно, мы с Нинкой не обладали такими талантами, как у тебя, и у нас не было слуха. Да и коса у тебя была толстая и длинная. Я всё время думала, что быть тебе за будущим генералом и что ты уедешь от нас за границу. Помните, у нас в Урюпинске офицеры только и знали, что с молодыми жёнами уезжали за границу. Магазин комиссионный был забит импортными дешёвыми тряпками. Сейчас стыдно рассказывать кому, как мы покупали там немецкое нижнее белье всё в кружевах и перешивали его на кофточки, кружева шли на украшения и к платьям. Девочки, а я вам не рассказала, а ведь могла выйти за военного, но не получилось. К нам ходил один офицер, просил у отца моей руки, отец говорил, что хороший человек, но я заартачилась, а потом выскочила за приезжего из Михайловки. Прожила с ним недолго, родила двоих детей и разошлась. И не жалею, спасибо родителям за детей, помогли поднять их. Глупая была, а могла бы выйти тоже за будущего генерала, военных было больше, чем людей.

(Смеемся.)

Люба. Я не реализовала никакой мечты, просто ушла из детского садика, где работала, так как без конца подбитая и нервная была, какая уж тут музыка. От матери шить научилась и пошла в швейную мастерскую при гарнизоне. Перешивала, ремонтировала одежду военным, мне там нравилось – все с уважением ко мне относились, а дома я ещё вязала платки, коз постоянно держали. И вот, когда я дома что-нибудь скажу про мастерскую, он ревновал и сразу кидался драться. Вот я и стала давно молчуньей, как ты, Маня, говоришь. Да чего уж говорить, что не изменишь. А вот самый спокойный период – это когда я живу одна, внуки на лето приезжают, а дочка совсем рядом живёт, почти через день проведывает. Такое спокойствие сейчас, делаю, что хочу, сплю тоже, а при нём бы я не дожила до этих лет, 76 – это не шутка.

Я. Значит, подведём итог: любовь – это для женщины опасность, а может быть, и смерть. Видишь, Люба, ты на рельсы готова лечь, а если бы легла? Зачем ты хотела всем мужчинам радость доставить, не забывай – твоя фамилия не Каренина. (Смеемся.)

Люба. Судьба отвела меня, если бы сказали сейчас – выбирай между такой большой любовью и просто, то любовь я бы не выбрала.

Я. Любка, как ты верно сказала, что любовь и разводы для богатых лучше подходят.

Нина. Маша, а помнишь Сталинский скверик, как мы покупали мороженое и шли в скверик, цветники там были необыкновенной красоты, специальный цветовод был.

Я. А у меня сохранились фотокарточки в Сталинском сквере – смотрите.

Люба. У меня тоже есть фотографии, я завтра принесу. Нина – и ты принеси, посмотрим.

Нина. Помните, мы ходили в Черничкин сад и ели там всякие ягоды и фрукты.

Я. А сейчас этот сад сохранился или нет?

Нина. Не знаю, давно там не была.

Я. А деревья около школы, которые мы сажали и ухаживали, сохранились или нет?

Нина. Там дом построили пятиэтажный, часть деревьев вырубили, Марусечка, а как ты в большом городе живёшь, скучаешь, поди?

Я. Тоскую, если бы у меня был выбор, где доживать старость, то я выбрала бы Урюпинск, правда, я выбираю тот Урюпинск – моего детства и молодости, а сейчас не знаю. Завтра пойдём по нашим местам, походим, на сколько сил хватит. Я люблю Урюпинск с небольшими частными домиками с палисадниками, с цветами и лавочками. С красивым и уютным городским садом с летней танцплощадкой, старым Хопром, когда ещё не было моста и был наш огородный торфяник в «опарохе», бахчи и ежевику за лугом, жёлтые кувшинки в ериках. Кажется, что всё сейчас найду и всё на месте. Давайте отдохнём, а завтра турпоход по новому Урюпинску со старыми воспоминаниями.

Наутро мы заказали такси.

Ночевала я у Любы, а Нина ушла к себе домой, но обещала, что обязательно придёт утром и мы объедем все нам дорогие места детства. Долго не спали мы, и Люба призналась мне, что вновь к ней пришла любовь к мужу. «Хожу на кладбище, перебираю его вещи, фотографии. Это какое-то наваждение, – говорила она. – Сны вижу только про него и как наяву. Маня, если говорят, правда, что там, – и она указала на небо, – есть другая жизнь, то я уже готова туда идти».

Меня это признание сразило как громом. Сказать ничего не могу.

Люба. Маня, ты не спишь?

Я, немного помолчав, ответила:

– Нет, сволочь влюблённая, одна только ты любишь и любишь, а мы с Нинкой обделены этим чувством. Что ты тычешь всю жизнь, что обладаешь этим сокровищем, а мы всегда при тебе чувствовали себя ущербными. Мы тебе об этом не говорили никогда, а ты не могла заметить, что обижаешь нас, без конца рассказывая о своём муже и о своей любви.

Люба. Маня, ты что, я ведь правду говорю, что тебя так разозлило?

Я. А то, что твоему «казалупу» на земле хорошо жилось, весь был облизанный, ты не ела, а ему всё отдавала. Сколько раз мы с Нинкой говорили, что не забывай себя ради него, а ты молчала и делала своё. И сейчас ты, молчунья, опять за своё – люблю?! Давай, ходи, он из гроба твои соки сосёт, жаль, что руку не вытащит из могилы, а то бы как дал тебе по башке, может, тогда мозги твои встанут на место, если они ещё там остались.

Люба. Маня, ты не спишь?

Я. Да разве с тобой уснёшь, влюблённой в мертвеца? Давно у тебя зажили бока, даже косы твои и то его раздражали, всё время накручивал на кулак. Любка, ты умнее его была, но какая-то забитая. Ведь он ни одной книжки не прочитал, а любил рассуждать. Когда мы с Ниной приходили к тебе на день рождения, то старались быстрее уйти, ты не замечала, наверное. Думаешь почему? А потому, что он старался показать себя умным и хотел полемизировать с нами и всё время говорил: «Я имею право иметь своё мнение». Это его была защита от всей глупости, которую потом нёс. Люба, ты очень хорошая была девчонка, женщина, а сейчас бабушка, и я тебя очень уважаю. Мужик тебя мучил всю жизнь и после смерти домучивает. Любочка, это не любовь – это дьявольщина.

Утром пришла машина, и мы втроём поехали по Урюпинску. Мы побывали в церкви, спустились к озеру, проехали на старый Хопёр, торфяника давно нет, он засыпан песком. Потом поехали по пляжам Хопра, где был мой дом, около бани, уже стоят многоэтажные дома.

Наша школа красивая, отремонтированная мне понравилась, но деревья наши частично пропали. Как много изменилось в Урюпинске, превратился в настоящий город, а как хочется хоть на один день вернуться в тот старый, тихий, без асфальта и без такого количества транспорта. А вот около памятника козе мы сфотографировались – это наша кормилица. Мои девочки говорили, что давно так не путешествовали по Урюпинску, кажется, что это другой город. К полудню мы объехали, что хотели, и стали вспоминать ещё, посмотрели все фотографии – и школьные, и семейные.

Я. Нина, а у тебя кудри куда делись? Помнишь, как в школе вам, кудрявым, мочили волосы, чтобы узнать, у кого кудри свои, а кто накручивает?

Нина. Да, были кудри, а потом постепенно волос стал волнистым и седым, а мелкие кудряшки давно исчезли. Наверное, в классе восьмом наша классная пригласила нескольких девочек к завучу. Мы пошли и даже не сразу поняли, что позвали только кудрявых. У завуча нам намочили волосы. Мои волосы после воды ещё больше закрутились, а у одной девочки кудри были не настоящие, шум был, родителей вызывали. Было такое.

Я. Баскетбол – самая любимая игра, я играла без конца, соревновались с другими школами. Я маленького роста, поэтому меня ставили около кольца другой команды, девчонки кидали мне мяч, и я оправдывала своё присутствие в команде.

Люба. Я тоже выступала по прыжкам в длину и высоту.

Я. Люб, а ты высокая и стройная, тебе надо было в баскетбол, а ты всё прыгала на всех соревнованиях.

Нина. Машенька, а почему мы только с тобой участвовали во всех мероприятиях, а Любка нет. Помнишь бабушку – старую учительницу, дом её был около училища, за почтой. Мы, как тимуровцы, копали ей огород, убирались в доме, правда, у неё была только одна комната и кухня, а остальной дом был забит старой мебелью и не отапливался. Мы долго к ней ходили, а потом сказали, что не надо больше.

Я. Нина, а другую семью ты помнишь, нам дала адрес учительница, и мы вместе с ребятами пошли. Семья жила около озера, мать умерла, осталось трое детей маленьких и отец. Мы им помогали почти до окончания школы. Отец работал, а дети одни оставались дома. Помнишь, как мы им варили разные блюда, мыли в доме, стирали, а ребята носили воду из озера и смотрели за скотиной. Это продолжалось очень долго, потом классная сказала, что больше не надо туда ходить, видно, женился он. Люба, а ваш класс не был тимуровцем, что ли?

Люба. Был, только мы дежурили в детском доме. И я была очень занята в музыкальной школе и драмкружке.

Я. Да, ты была интеллигентная и ещё вдобавок красивая, а мы с Нинкой работящие.

Люба. Мария, а почему тогда ты, работящая, согласилась стать председателем совета дружины, ведь могла и отказаться?

Я. Могла, но очень хотелось быть выбранной в начальство. И когда старшая пионервожатая спросила у меня: «Маша, если мы тебя выберем председателем, то ты как на это смотришь?», я даже не думая сказала: «Согласна». Но потом я очень сожалела, покоя никакого не было даже в каникулы. То слёты устраивать, то соревнования, то смотры всякие, созывала всех, бегая по домам. Но одна девочка в нашем классе по всем качествам подходила (она была моей помощницей), и я уговорила переизбрать меня, не люблю заниматься этим. Лучше мы с Нинкой будем ходить на Хопёр, озеро, на торфяник ухаживать за овощами или к дяде на бахчу. Да и по дому работы было много, а платки мы начали вязать ещё со школы.

Нина. Маша, а ведь мы много работали в молодости и потом, развлечений было мало.

Я. Нина, помнишь очень смешное. Мы ходили на пищекомбинат, который находился в центре, прямо сказать чуть ли не на площади. Весь процесс приготовления повидла, конфет и макарон нам показали и угостили. Ребята взяли длинную, ещё не порезанную лапшу и нацепили на уши, а мы с тобой вплели эту лапшу в косы, и они стали такими же, как у Любашки. Потом мы долго отдирали тесто от волос. Люба, а ты ездила куда-нибудь из Урюпинска на отдых или нет? Я, например, никуда не выезжала. Вот из-за детей ездила в Волгоград, а потом совсем там осела.

Люба. Нет, я никуда не ездила. А вот когда вышла замуж, то к его родителям в Новоаннинск.

Я. Но это не считается, одни края. Я имею в виду море, за границу. Нин, а ты?

Нина. Куда ездить, нигде никого нет из родных, да и летом лучше нашего края, кажется, нет. Да и далеко не уедешь, хозяйство удерживает.

Я. Эх! Дуньки мы урюпинские! (Смеемся.)

На третий день я прощалась, можно сказать, навсегда со своими подругами по жизни. Всё, больше не с кем поговорить, никто не поймёт меня, как они, простят всё и поддержат, если нужно, то будут плакать со мной вместе и я с ними. Какое счастье, что они были у меня. Что бы я ни вспоминала, везде были они, мои верные и преданные подруги.

Ну, девочки, я поехала доживать. Они сразу заплакали и говорят: «Ты пиши письма, хоть одно на двоих». Все понимали, что больше не увидимся. Они стояли и плакали, не было слов – «До свиданья», даже не махали вслед. Поезд тронулся, и я заплакала навзрыд, все в вагоне отвернулись или уткнулись в себя, некоторые тоже плакали, никто меня не успокаивал, все понимали, что это прощание навсегда, встречи больше не будет.

Успела

Врач сказал, что может ещё 2–3 месяца после очередной химиотерапии, всё плохо, улучшения нет.

Рак – какое страшное слово. Врачи не могут определить, от чего он возникает – от плохой наследственности, или от курения, или от беспорядочной половой жизни, или от пьянства, или от стресса, или от плохого питания, или ещё от чего-то.

Но ведь я была эталоном в жизни. Родители меня обожали – всегда ухоженная, накормленная, после института осталась работать на кафедре. Замуж вышла, но в браке была недолго и после официально не выходила. Жила вместе с родителями, сейчас одна мама, ей около 80 лет.

Квартиру дали после сноса нашего коммунального дома в Сарепте – одну комнату на первом этаже в трёхэтажном доме. В институте города Волгограда я проработала всю жизнь, но до пенсии не дотянула, заболела, обнаружили опухоль в кишечнике – сказали, рак.

Лежу в Совбольнице в онкологическом отделении, тут много лежат, кто с чем. Врач со мной разговаривает откровенно, я его попросила говорить правду, так как её больше некому сказать. Вот так уже много раз я лежала, давали надежду, потом всё меньше и меньше её оставалось. Я всё понимала и думала, что будет с мамой, ведь ей требуется уход, она себя не обслужит.

Около нашей трёхэтажки стоит барак старый, брошенный, его много лет хотят снести, в нём живёт женщина-нищенка, она кормит кошек со всего квартала, ходит по помойкам, собирает объедки и варит им. Мы старели, старела и она, но продолжала жить так же. Зимой её пускали в подъезд под лестницу, а весной она опять уходила в барак.

Мне осталось 2–3 месяца – это много или мало? Для здорового человека – это много, можно многое успеть сделать, и для больного – это тоже много – ждать долго и мучительно, а если боли сильные, то покажется ещё больше.

Вот я и думаю: ну почему я, прожившая жизнь благополучную, заболела, а эта женщина (бомжихой я её не хочу называть почему-то), в холоде, в голоде, ест вместе с кошками, что сварит, а не болеет. Я ведь нужна в жизни обществу – защитила кандидатскую по прочности строительных материалов, проводила их испытания в лабораториях, внедряла на заводах. А эта женщина никому не нужна, а судьба ей даёт жизнь и здоровье, а ведь по возрасту мы с ней почти ровесники.

Справедливо это или нет?

В последние месяцы я возненавидела её, она, никому не нужная, живёт, а я умираю.

Но я лежу в больнице, а за мамой ухаживает именно эта женщина, никто не откликнулся на мою просьбу присмотреть. Когда меня привезли из больницы, то эта женщина продолжала ухаживать и за мной тоже. Она продолжала кормить кошек, а около барака построила себе шалаш из выброшенного строительного мусора.

Я с ней почти не разговаривала, но из нескольких слов общения с ней поняла, что она глубоко верующая и этот образ жизни ведёт, как будто замаливает что-то.

Знает, что нам надо, – сварит, накормит, помоет, постирает и опять идёт в шалаш. Я из окна гляжу на этот шалаш, на её суету с кошками, и почему-то злоба на неё исчезла.

Когда мне стало очень тяжело и я поняла, что осталось совсем недолго, то я вызвала свою племянницу, чтобы поговорить о тех вещах, которые возникают после смерти. Племянница с мужем приехали и сказали, что им ничего не нужно, ухаживать они не могут, так как ответственная работа у них.

– Распорядись, тётушка, как считаешь нужным сама – это право принадлежит только тебе, а мы не будем претендовать ни на что.

Я смотрела в окно и видела, как они, выйдя из больницы, подошли к сугробу снега и тщательно мыли руки в снегу.

Когда они уехали, я подумала, пока в памяти, оформлю квартиру через службу на эту женщину.

Составили документы по уходу за тяжелобольными и получили разрешение на её прописку.

Я успела сделать всё в отпущенное мне время, но ведь у неё и паспорта не было, и пришлось на это моё время продлить.

Я, как одержимая, была уверена, что буду жить, пока не пропишу её в квартиру. Так и случилось.

Ухожу с лёгким сердцем, даже боли прекратились, или так всегда бывает, когда уже дверь почти закрыта.

Жалко его

Ушёл. Совсем ушёл. Я знала, что он познакомился с молодой женщиной и мечется, не знает, что делать. А сейчас окончательно решил свою жизнь в пользу молодой. Дети выросли, живут отдельно. Я осталась одна.

Вначале растерялась, но потом сгруппировалась, подруги сказали: «Давай теперь присоединяйся к нам». Они в определённые дни собираются на набережной Волги – общаются, поют, танцуют.

Я не любительница этого, но один раз пошла на их встречи. Приходят все, кто пожелает. Это не клуб, а просто как бы общество свободных и не совсем.

Жизнь украсилась и наполнилась. Ухаживать за собой стала лучше – хожу в салоны, обновила наряды. Познакомилась с мужчиной, и мы стали встречаться, но о совместной жизни даже не говорим. Нас всё устраивает.

И вот через три года встретила своего бывшего мужа на улице. Он всегда ездил на машине с водителем, а сейчас идёт сам.

Мы поговорили, он был необихоженным и даже сильно постарел. Мне стало его жалко, я пригласила его домой – обстирала, накормила и проводила к жене и детям. И вот так продолжается уже много лет. Молодая его знает, но молчит.

Он приходит ко мне отдохнуть от семьи, поговорить, и только кому скажи – не поверят, но это так.

Правильно ли я поступаю, не знаю, но я его жалею – у меня он был всегда вычищенным до блеска, уверенным в себе, а сейчас этот умный мужик, который с нуля открыл своё предприятие и успешно руководит им, – растерянный какой-то, и в глазах тоска.

Мужская тайна

Я стою около магазина, жена и дочка пошли за покупками, а я стою и курю. Несколько мужиков начали «соображать», пока жены ушли надолго, но я не стал присоединяться.

Разговариваю, смотрю на праздных людей, особенно на женщин – они очень красиво одеты, даже пожилые дамы выглядят ухоженными и экстравагантными.

Почему женщины всегда одеты лучше мужчин и выглядят счастливее? Мужчины, которые купили уже бутылку, потихоньку распивают, вроде и не пьяницы, и одеты хорошо, а выглядят безрадостно, даже выпить приходится им украдкой.

Так размышлял я о взаимоотношениях между мужьями и женами и о радости, которую они доставляют друг другу или не доставляют.

И вдруг среди толпы я увидел знакомое лицо. Женщина входила в магазин, я успел заметить на ней розовый берет. Я прирос к земле, по мне прошел ток, такой сильный, что в глазах стало темно на одно мгновенье.

Бросив сигарету, я схватил у одного мужчины стакан с водкой, мгновенно выпил, сунул ему деньги и бросился в магазин. Ищу розовый берет, хорошо, что я его приметил, но пришлось побегать.

Около детского отдела эта женщина стояла и выбирала игрушки. Я подошёл и стал выбирать что-то. Женщина разговаривала с продавцом, а я глядел на неё и вдруг понял, что обознался, но очень похожа на ту, которую желал увидеть.

Весь мой организм пришёл в обычное состояние, я вытер пот со лба и тяжело пошёл на выход.

Я встал на то же место, где меня чуть «не убило током», и вспомнил, как 20 лет назад я был влюблён, но без ответа. Она вышла замуж и уехала из Волгограда совсем.

Я тоже женился на хорошей девушке. Дети подрастают, живём дружно. Чувство, которое было у меня к той, не прошло, оно во мне живёт – иногда обостряется, иногда затухает. Любовь согревает меня, делает радостнее жизнь, она заполнила меня всего.

Трудно скрывать это, но я сумел не огорчать жену. Это только моя тайна.

Я благодарю судьбу за женщину, которую она мне послала. Своим бережным и нежным отношением ко мне моя жена как бы уравновешивает мои чувства.

Детские рассказы

Сказка о моих родителях

Я люблю своих родителей, они дружно живут, заботятся друг о друге. Мне было очень интересно, как они нашли, как говорят, свои половинки.

Папа сказал, что маму нашла золотая рыбка. Я не поверил и попросил его рассказать, он помолчал, а потом начал рассказ.

«Когда мне было 25 лет, я веселился с ребятами и девушками на озере, жгли костёр, играли. Я был заядлым рыбаком и всегда ловил рыбу для всех, однажды в самодельную сетку попала рыбка золотого окраса, необычайно красивая, я взял её в руки и хотел выпустить в воду, но моя девушка, которая не отходила от меня, сказала:

– Давай возьмём пожить её у нас в аквариуме?

Я посмотрел на рыбку и сказал:

– Нет, пусть плавает, – и выпустил её из своих ладоней. Мне показалось, что рыбка хотела что-то сказать или подать знак, но я не уловил его. На другой день почему-то потянуло на то же самое место, я поехал на машине к берегу.

Подъехав к берегу, я увидел золотую рыбку, неподвижно стоящую на воде, она сказала:

– Я не обещаю тебе дом, ты сам его построишь, я не обещаю тебе денег, ты сам их заработаешь, но я обещаю тебе выбрать жену, та, которая вчера была с тобой, очень жадная, тебе будет плохо с ней.

Прошло несколько месяцев, я расстался с девушкой и познакомился с новой, сестрой друга, и мы опять приехали на наше место пикника. В этот раз рыбка снова была в моей сетке, моя девушка увидела её и сказала:

– Давай её пожарим, и я всем буду хвастаться, что я ела жареную золотую рыбку.

– Нет, пусть плавает в реке, – сказал я и отпустил рыбку.

Как и в прошлый раз, какая-то сила подняла меня рано утром и повела к озеру. Рыбка, кажется, поджидала меня, я увидел блеск её чешуек на солнце. Рыбка говорит мне:

– И эту не бери в жёны, недобрая она.

Однажды я поехал к другу на ферму через поле пшеницы, которое волновалось, как рыжее море.

Вдруг я вижу, как по этому морю летит девушка, я даже остановил машину, чтобы лучше разглядеть этот мираж. Девушка ехала на велосипеде по узкой стёжке, и её шарф развевался на ветру, словно крылья. Я подъехал к ней и предложил подвезти до села, мы познакомились.

Прошла осень, зимой мы встречались с этой девушкой, ходили в кино, на танцы, даже ездили в дом отдыха, и хочу сказать, что мне было очень хорошо, а на сердце так светло, как будто в нём поселился солнечный зайчик. Я не мог уже прожить ни дня, чтобы не увидеть или не позвонить. Один раз я увидел во сне золотую рыбку и решил поехать с девушкой к ней. Мы приехали к озеру под вечер. Странно, но рыбка снова как бы ждала меня. Я показал Алёне на рыбку, она тихо подошла к берегу, вечерний туман низко стелился над водой, и казалось, что она шла по воде, не касаясь ногами. Потом протянула руки к воде и заходившему солнцу. Рыбка не уплывала, Алёна взяла её в руки и они стали глядеть глаза в глаза друг другу. Алёна что-то прошептала рыбке и отпустила в воду. Потом мы долго глядели на озеро, заходившее солнце, тлеющий костёр, я вспомнил, что я ничего не спросил у рыбки. Я быстро встал и пошёл к берегу, начало темнеть. Но рыбка была около берега и сказала:

– Ну вот ты привёл будущую жену, с которой будешь счастлив и проживёшь в заботе о семье, детях.

Вот и вся история знакомства с твоей мамой».

Землетрясение в Волгограде

Пришли мы с Сашенькой на панораму, посмотрели военные орудия, танки, а потом спустились к Волге. Купаться ещё нельзя было.

Сашенька убежала вперёд и кричит:

– Бабушка, а почему вода течёт не к речному вокзалу, а к мосту?

Я ей ответила:

– Сашенька, ты жила в Астрахани, часто ездила в Волгоград и знаешь, что Волга течёт из Волгограда на юг в Астрахань.

Сашенька опять:

– А тогда почему шарик плывет к мосту. Ой! Рыба дохлая, смотри, как много, – а потом поднесла руку и лизнула. – И вода почему-то солёная.

Я уже в тревоге спустилась ближе к воде и увидела, что Волга течёт вспять, но течение не быстрое. Что-то случилось в природе, вдруг начнётся затопление, я с тревогой сказала:

– Девочка моя, давай отсюда уйдём побыстрее, надо искать высокое место и спасаться, пока не поздно.

Мои дети уже были оповещены по радио, что произошло сильное землетрясение в Персидском заливе и спровоцировало извержение на дне Каспийского моря. Возникла угроза затопления нашего города, и рекомендовали укрыться на возвышенных местах.

Мы всей семьёй решили ехать на дачу в посёлок Винновка, это место очень высокое, находится над Волгоградским водохранилищем, и нам казалось безопасным.

В городе паника, все ищут высокие места, боятся, что плотина прорвётся и всё смоет и затопит. На улицах появилось много военной техники, сирена ревёт, радио без конца оповещает из проезжающих автомашин необходимую информацию. Сведения, получаемые и дополняемые от страха людьми, взволновали всех, казалось, что спасения нет, так как земля колебалась очень сильно, волгоградцы этого никогда не испытывали.

Когда подъехали к водохранилищу, то оно было спокойно, а куда вода из Волги уходит, непонятно.

На даче мы боялись входить в дом, а развели костёр и грелись, было холодно. К вечеру земля пошла волнами, мы ходили, как по надутому резиновому матрасу. Я детей привязала к себе верёвками, боялась провалов. Деревья плавали, как в глиняной болтушке, и иногда казалось, что они ходят по даче, меняясь местами. Большие старые груши стоят на месте, а молодые все перемешались, где были яблони, стали вишни, где два абрикоса росли, туда переместилась черешня. Страшно, они, как призраки, перемещались по даче, иногда казалось, что это люди.

Полная тишина, птиц не было слышно.

Дети успокоились, видя нас около, мы уложили их на веранде, и я села рядом.

Сашенька спросила:

– Баб, а что произойдёт, если землетрясение будет продолжаться?

Я стала рассказывать, чтобы уснули быстрей:

– Каспийское море, если оно не утихнет, затопит всё, разлив нефти большой будет, извержение на дне моря усилится, и выбросы лавы и газа продолжатся. И если к утру не успокоится мать-природа, то произойдёт разлом тектонических плит по Каспию. Всё, что ниже, отломится и уйдёт в океан как отдельная часть света или присоединится к Африке, а Волга уже будет впадать в Индийский океан, а сама Астрахань сдвинется вместе с плитой и окажется на территории другой страны. Вот такое может приключиться, если взбунтуется Каспий.

Но Сашенька не спит и говорит:

– Мне нравилась Астрахань, жалко её, – а потом помолчала и спросила: – А когда Волга впадёт в Индийский океан?

А я говорю:

– Вот утро наступит, и впадёт, спи!

Утром всё успокоилось. Дедушка Каспий уснул.

Крокодил

Однажды маленькая Сашенька пришла ко мне, и мы пошли гулять на набережную. Набрали камушки, чтобы бросать в Волгу, как это делали на реке Ахтуба, смотрели на расходящиеся круги. Сашенька подошла к воде, даже прилив воды иногда ей доходил до сандалий, и бросала камни. На берегу были отдыхающие с детьми, каждый что-то делал своё – бросали на верёвке надувные шары, катали машинки. Но вдруг всё затихло, прекратились разговоры и шум, все глядели на воду. К берегу плыл крокодил тихо, одни глаза были видны и ребристая спина. Сначала все подумали, что это макет или шутка, но потом заметили, что он живой. Дети сразу не поняли страха, как взрослые, которые начали хватать своих детей, внуков и бежать по ступенькам вверх. Я окаменела, потом схватила Сашеньку поперёк тела и побежала, как и все. Почему-то мне казалось, что я последняя и мне будет плохо. Недалеко лежала доска, узкая с гвоздями и в цементе, видно, строители не убрали после ремонта ступенек, я машинально схватила её и продолжала бежать. Около третьего ряда ступенек была тумба, я поставила на неё Сашеньку сказала: «Стой, пока не возьму тебя», а сама повернулась к крокодилу, который медленно, но верно полз на меня.

Я спустилась на ступеньки пониже и доской стала махать, думая отпугнуть его, но он полз, раскрыв свою пасть. Я потеряла страх и со всей силы воткнула доску в его пасть, стараясь удержать его. Тут подбежали мужчины со шлангом, прутьями, камнями и стали бить его. Я продолжала держать доску, как свою спасительницу, даже не чувствовала, что кровь сочится по доске из моих ободранных ладоней. Вдруг один мужчина схватил песок вместе с пылью и бросил крокодилу прямо в глаза. Крокодил перестал продвигаться вперёд, а повернул вбок и пополз вместе с палкой в пасти.

Мужчины кинулись на него, били по голове, оглушили его, тут приехали с речпорта пожарники, связали крокодилу пасть, подняли его и положили в машину. Я взяла Сашеньку и хотела уйти домой, нести её я не могла, руки дрожали. Ко мне подошёл молодой человек и сказал, что он всё снял на видеокамеру, и предложил отвезти нас домой. Приехали мы домой, немного отошли от страха, рассказали родным. Об этом был репортаж по телевизору, показали нас и других. Со временем стали как-то забывать об этом, но вдруг – звонoк. Звонил тот самый молодой человек, который на набережной нас фотографировал.

Оказывается, что он разыскал того, кому принадлежал крокодил, откуда сбежал, оформил иск от моего имени, доказательством у него был целый фильм со свидетелями. Эта фирма согласилась возместить моральный и физический ущерб мне.

Дали путёвку в Турцию. На двоих.

Ха-ха-ха! 1 апреля!

Слон

Мы переехали на новую квартиру, красивую, просторную, особенно большой холл всем понравился. Бабушка (папина мама) принесла слона медного цвета, которого купила в торговом центре недёшево. Она сказала, что слон – это благосостояние семьи, он вносит уверенность и спокойствие, а кто говорит, что это мещанство, то в этом она видит тоже хорошее. Через некоторое время бабушка Галя купила ещё двух слоников маленьких, а затем почему-то тигра, сказав, что благородная кошка в доме отгоняет нечисть всякую, а какую – не расшифровала.

Бабушка часто оставалась ночевать у нас, так как надо было помочь моим родителям присмотреть за детьми. Детей у нас в семье трое. Я – меня зовут Влад, младший брат Матвей, и недавно родилась сестрёнка Сашенька. Бабушка нам перед сном всегда рассказывала сказки и по книжечкам, и сама сочиняла их.

В этот вечер бабушка уложила нас на кровати, а сама подошла к окну и говорит:

– Луна какая круглая, даже страшно смотреть.

Я спросил:

– Почему страшно?

А бабушка отвечала, что в полнолуние вся нечисть выходит из своих тёмных углов, подвалов, мертвецы из могил поднимаются, из леса выходят и из болот тоже, даже некоторые люди и те лезут на крышу, чтобы походить по краю и попугать других. Я встал и подошёл к окну посмотреть на луну, она светила на тёмном небе как-то странно, даже, казалось, зловеще, а когда я прищурил глаза, то на луне кого только ни увидел: и мертвецов, и крюгеров, и чертей всяких. Но я твердо знал, что это сказки и нечего бояться.

И, как всегда, мы стали просить бабушку рассказать нам что-нибудь, но только пострашнее для укрепления в бесстрашии. Бабушка сказала: «Попозже» и пошла на кухню, чайку попить с родителями.

Наконец, все легли спать, папа с мамой уложили маленькую сестру Сашеньку и тоже затихли.

Вдруг раздалось громкое рычание тигра и трубные крики слонов и какой-то шум то ли листьев, то ли кустов. Я вжался спиной в кровать и судорожно схватил одеяло и накрылся с головой. Но шум был слышен и не прекращался – значит, это не сон.

Матвей тоже проснулся, и мы, хоть и очень дрожали от страха, решили открыть дверь из спальни в холл и посмотреть, что творится. В холле было темновато, но видно, как тёмные ленты летали, шуршали, хлопали, какие-то красные огоньки горели то ли зверя, то ли змеи, и громко кричали слоны.

Я не в силах идти дальше, но и не мог закрыть дверь, мы так и стояли с просунутыми в дверь головами.

Наконец-то на шум открыла дверь мама и быстро закрыла, потом показалась голова папы, которая повертела вокруг и скрылась. Через минуту папа весь вышел в холл и стал внимательно изучать. Наконец сказал: «Браво, бабушка!» Выключил вентилятор, змеи и ленты перестали летать, и выключил магнитофон, звери перестали кричать, включил свет.

Картина не была ужасающей, так как звери стояли на своих местах, только бумажные ленты разноцветные были прикреплены к потолку и под ними был вентилятор. А чуть ближе к стене стоял магнитофон бабушкин, на который она записала крики в джунглях.

Мы все вместе посмеялись над бабушкиной шуткой, но когда разошлись по комнатам, то долго не могли уснуть, всё это казалось правдой, и было немного страшновато.

Муравьиный дом

Часть 1

– Ты кто? – спросил жук у муравья.

– Я Мук – муравей, живу в большом доме, а сейчас вышел погулять. А тебя как звать?

Жук подумал и говорит:

– У меня нет имени совсем, что же теперь делать?

Мук сказал:

– Не горюй, давай придумаем имя тебе!

Они помолчали, и Мук говорит:

– У тебя крылья светятся, давай назовём тебя Бронзовичок, а короче – Броня?

Жук Броня согласился, и они стали играть.

Мук рассказал Бронзовичку о жизни в своём доме. Броня не мог надивиться: как же можно жить хорошо – и дом, и еда, и родственников тысячи! Броня вспомнил, что он один на свете, везде враги, жить приходится на дереве под дождём, питаться чем придётся, и горько вздохнул.

Мук продолжал рассказывать:

– Ты не смотри, что наш дом с виду не кажется дворцом, а вот если побываешь внутри, то поймёшь, что это настоящий дом-дворец для миллионов муравьев.

Броня спросил:

– А чего вы там под землёй делаете, там темно, холодно?

– Что ты, что ты, – воскликнул Мук. – У нас в доме тепло, а свет нам не нужен, мы ориентируемся без света. А какие у нас запасы еды на зиму! Всем хватает до весны, а весной мы снова начинаем работать. Если ты пойдёшь ко мне в гости, то сам посмотришь, как мы живём.

Но Броня сказал:

– Нет, давай играть каждый день на солнышке, здесь я могу летать, а ползать, как ты, я плохо умею.

Жук Броня подлетел к цветку, сел и напился сока. Мук тоже залез в цветок и только начал пить, как вдруг в цветок залетела мушка. Мук сразу укусил мушку, она упала с цветка. Броня очень удивился и спросил:

– Как ты её убил?

Мук сказал:

– У нас вырабатывается кислота, которая убивает насекомых.

Броня этого не знал и подумал: «Если пойду в гости, они меня закусают кислотой – вот у них, значит, какое оружие».

Солнце уже садилось, и Мук заторопился:

– А то опоздаю домой.

Броня сказал:

– А что, нельзя прийти позже?

На что Мук ответил:

– Нет, закрывают ходы, и придётся ночевать в лесу.

Броня удивился снова:

– Ну и порядки у вас! Нет, свобода моя лучше.

И они разошлись по своим домам.

Рано утром друзья сошлись снова. Мук сказал:

– Хорошо, что поел вечером в лесу, а то в доме еды нет, всё воины съели.

Броня:

– Какие воины?

Мук:

– Это наши муравьи, но у них на челюстях находятся клинки, они ими убивают врагов, живут около матки в саду, их кормят слуги-помощники, сами они ничего не умеют делать, кроме как воевать, но они грозят, что убьют заготовителей, если кончится еда.

Тут раздался чей-то грозный крик:

– Эй, вы, отойдите от моего дома, я с утра ничего не ел и вы мешаете моей охоте.

Мук:

– Ты кто?

– Муравьиный лев. Я самый главный муравей, меня зовут Лев.

Мук:

– А почему ты не живёшь с нами в муравейнике?

Муравьиный лев:

– Я не люблю шума и суеты, люблю одиночество.

Броня:

– Я тоже люблю свободу.

Лев:

– Вот ты, Мук, рассказывал, как у вас хорошо, а когда подробнее вашу жизнь узнаешь, то у вас не совсем всё справедливо.

Мук:

– Лев, ты мало знаешь про нас.

Лев:

– Знаю, всё происходит на моих глазах, как воины наказывают и даже убивают своих же. Сами воины ничего не делают и говорят, что скоро вашему дому и вам конец придёт.

Мук:

– Лев, ты сочиняешь, такого не может быть, матка любит нас и не даст в обиду.

Лев:

– Ладно, Мук, будет плохо – приходи ко мне в нору жить.

Мук попрощался с Броней и Муравьиным Львом и побежал домой. Он собрал своих друзей – Красный глаз и Длинный ус – и рассказал всё, что слышал от Льва. Друзья решили проверить всё в доме, не поднимая шума. На складе припасов совсем не осталось, личинки муравьев не ухожены, детская грязная и холодная. В саду лежат и отдыхают воины, около них прислуживают рабы, которые кормят их, поят сиропом, а также чистят и убираются в саду. Только в этом месте чисто и тепло, а везде в доме сыро, грязно, все муравьи бегают по муравейнику и ничего не делают. Дыры в крыше никто не заделывает, еду не заготавливают, муравьи слабеют.

Мук спросил своих друзей:

– Что будем делать для спасения нашего дома?

Красный глаз сказал:

– Мук, сходи к матке, скажи ей о нашем угрожающем положении, скоро осень, нужен ремонт дома, нужно сделать запасы еды, а главное – сохранить малышей.

Мук пришёл к матке и рассказал о том, что в муравейнике нет порядка и можем погибнуть, если к осени не исправить положение. Воины захватывают себе власть и большие права.

Матка спросила:

– Мук, ты умный муравей, скажи, кто виноват в нашем бедствии и что нам сейчас надо делать?

Мук рассказал, что воины поработили весь муравейник, заставили всех обслуживать себя, запасы продуктов и плоды в саду присваивают себе, а если кто приносил из леса еду, то они сторожили и на пути всё отбирали. Жучки-бокальчики организовали маленький трактирчик, и воины пьют опьяняющий напиток и катаются на качелях в саду. Раньше мы кормили друг друга, если кто находил еду, то делился с другими, и всем доставалось понемногу. А сейчас мы голодные, и в детской плохо кормят личинок, нет молока. Матка, мы все можем погибнуть, кроме воинов.

Матка задумалась, вспомнила, что давно ей не давали молока, сладкого сиропа, и пошла посмотреть, что делается в детском отделении. Личинки лежали как попало, грязные, худые, было холодно и сыро. И она подумала: «Да, я увлеклась увеличением количества муравьев, а как ухаживают за малышами, не проверяла. Может погибнуть семья». Она пошла к жучкам и сказала:

– Убирайтесь из муравейника, иначе я прикажу вас уничтожить!

Мука, когда он вышел от матки, схватили воины, так как они подслушивали разговор под дверью. Воины посадили его в глухую яму и поставили охрану. Спрашивали, с кем он советовался, прежде чем идти к матке и клеветать на них, но Мук сказал, что он сам один решил, и если так будет продолжаться, то все мы погибнем. Воины смеялись и говорили: «Если вы погибнете, мы принесём новых рабов и новую матку». Мук мучился в яме не от голода, а от того, что не мог передать угрозу воинов своим друзьям. Вдруг он увидел рядом кузнечика, который жил в доме вместе с муравьями, они любили его и не обижали.

Мук зашептал:

– Разыщи Красный глаз и скажи, что меня воины посадили в яму, пусть придумают, как выручить меня. Нам грозит большая беда.

Красный глаз узнал от кузнечика место, где сидел Мук, позвал друзей, и они стали думать, как выручить Мука. Красный глаз вышел из дома и увидел Муравьиного Льва, к которому обратился:

– Помоги нам! Мук в опасности, и матка тоже.

Муравьиный Лев говорит:

– Иди в муравейник и молчи, я через некоторое время тебе скажу, что задумал.

Муравьиный Лев полетел низко через кусты, приземлился на другой муравейник и стал звать своего друга Кроху. Выполз Кроха, и Лев ему сказал:

– Узнай у своей матки, может она принять бедную, но работящую семью?

Крохи долго не было, потом он вылез и говорит:

– Наша матка сказала, если они дружелюбные, то пусть приходят. Наша колония сильно пострадала, нам нужно пополнение.

Муравьиный Лев прилетел обратно и сказал Красному глазу:

– Вон за этим лесочком есть муравейник, они в прошлом году пострадали, но потом отремонтировали свой дом и не против, если вы переселитесь к ним.

Красный глаз обрадовался, ведь одно дело почти сделано. Теперь надо думать, как переселиться, что бы воины их не перебили. Тут прилетел Броня и жужжит:

– Я всё уже знаю и придумал, что делать!

Оказывается, Броня летал к крупным муравьям, которые жили около горы и были добрыми, рассказал им про беду муравьёв-муков, и муравьи-рыцари решили помочь. Они уже объявили сбор и сейчас, наверное, уже приближаются сюда.

Броня закричал:

– Красный глаз, беги и кричи, что идёт на нас войной армия рыцарей.

Красный глаз вбежал в муравейник и закричал:

– Война, война!

Матка встревожилась и спросила:

– Что случилось?

Узнав об опасности, она приказала срочно воинам собраться и выступить на защиту дома. Воины без удовольствия встали и пошли за своим командиром, им не хотелось воевать, они и без войны жили сытненько.

Красный глаз быстро побежал к камере, где сидел Мук, охраннику сказал, что война началась и он должен по приказу матки идти со всеми. Мук и Красный глаз пришли к матке и сказали: «Пока воины дерутся, мы можем спокойно взять деток и уйти в другой дом, там нас ждут». Матка приказала всем стучать ножками, тем самым собирая муравьев со всего муравейника к себе. Муравьи взяли в свои челюсти белые коконы и пошли строем в другой муравейник, но некоторые остались, они не захотели покидать свой дом. Друзья – Броня и Муравьиный Лев – показывали дорогу, Мук помогал идти Матке. Матка подошла к чужому муравейнику, постучала ножками в дверь, и все муравьи-хозяева вышли встречать их. Бережно они брали коконы и несли в сухую и тёплую детскую комнату, а матку поместили в хорошую дальнюю, устланную сухими листьями. Матка-хозяйка напоила гостью молоком, сиропом, и они долго сидели и разговаривали о происшествиях, случившихся с ними.

Муравьи сразу определились на работу, очищали и обустраивали своё новое жилище, а еды на всех хватало. Все подружились и решили помогать друг другу во всём. Мук со своими друзьями Красным глазом и Длинным усом пошли к своей матке и стали проситься вернуться обратно в свой дом, говоря, что они будут ухаживать за муравейником, приготавливать его к зиме, что они не хотят свой дом отдавать воинам. Матки, посовещавшись, разрешили им уйти в свой родной дом и охранять его. Мук сказал друзьям собрать небольшие отряды и отправиться домой.

Возвратившись домой, они увидели своих оставшихся собратьев, все очень обрадовались и начали привычную работу – чистку помещений, ремонт кровли, уборку склада. Через некоторое время муравьи услышали шум около дома и увидели, что рыцари гонят воинов. Мук выскочил, а за ним все муравьи, и стали глядеть, как воины убегали от рыцарей, которые шли ровными рядами и даже издавали какие-то звуки. Воины злобно глядели на муков и угрожали клинками. Мук, как старший теперь по дому, попросил рыцарей остаться в доме, места всем хватит, но для безопасности нужна защита. Рыцари согласились, и один отряд остался в муравейнике.

Теперь воины потеряли своё господское положение, стали работать, а плодами сада пользовались все. Рыцари – это особые муравьи, они дерутся только тогда, когда на них нападают. Они стали обучать муков, как заготавливать сок и молоко на всю зиму, разводить «коров» – тлю. Воины постепенно начали сами добывать еду, так как их никто не кормил, некоторые из них перешли в отряд разведчиков. Но Мука тревожило только одно – в муравейнике нет матки, значит, нет семьи. Наступила зима, весь лес завалило снегом. Муравьи под землей сгрудились в один клубок и уснули.

Но вот и весна, солнце пригрело. Красный глаз вылез из дома, погрелся на солнце и крикнул:

– Вставайте, тепло пришло!

Муравьи побежали наверх греться на солнце. Мук сказал друзьям:

– Давайте проведаем матку, принесём ей гостинец из сада.

Муравьи взяли из сада плоды и направились к соседнему муравейнику. Их встретили радостно, матка их обняла лапками и сказала:

– Ждите новую молодую матку – берегите её!

Скоро прилетела новая матка, молодая, красивая, и жизнь в муравейнике стала радостной. Матка отложила много яиц, и все круглые сутки стали ухаживать за ними.

Мук и друзья были очень горды, что сохранили свой дом, и ждали с нетерпением прибавления семьи.

Часть 2

Мук со своими друзьями поддерживали в доме порядок и дисциплину. Мамка откладывала личинки, из них выводились маленькие муравчики, и так продолжалась жизнь.

Но вот однажды к ним в муравейник залетела молодая, очень красивая самка. Молодые муравьи вокруг неё объединились и просили остаться в муравейнике, но старые муравьи предупреждали, что положена только одна самка в муравейнике. Тогда Мук и Красный глаз пошли к своей мамке и рассказали, что случилось и почему такой стоит шум. Мамка пригласила молодую самку к себе и долго с ней беседовала. В конце беседы они согласились, что молодая остается и муравьиная семья разделится.

Старые муравьи останутся со своей мамкой, а молодые будут жить отдельно и обслуживать молодую красавицу. О чём говорила матка с молодой будущей хозяйкой, осталось в тайне, только мамка сказала Муку:

– Не бойтесь, она против нас не будет устраивать козни. Молодёжь хочет жить по-своему, не будем им мешать, но приглядывать за ними нужно постоянно.

Молодую будущую мамку все стали звать Краса.

После разговора со старой маткой Краса собрала молодёжь и сказала:

– Давайте строить свой дом, в этом старом доме нам будет тесно.

Все начали строить новый муравьиный дом рядом со старым. Кто-то из молодёжи предложил построить дворец для Красы из гнилушек, они светятся в темноте, и это будет сказочный дворец, он будет освещать и сад, и детские помещения.

Муравьи жаловались, что их жизнь – как у роботов, ни дня отдыха, а ведь надо отдыхать иногда.

Решили около дворца расчистить площадку, где будут они собираться вместе. Муравьи трудились день и ночь. Наконец дом построен, хорошо защищён крышей, а в старый дом проложили подземную освещённую дорогу.

Тихо стало в старом муравейнике, жизнь текла своим чередом, работали как обычно, старались запастись на зиму, ухаживали за потомством и своей мамкой.

А из нового муравейника доносились шумы, напоминавшие, что там только и делают, что гуляют.

Молодые муравьи, с разрешения старых, пользовались их запасами из кладовых, самим некогда было работать. Весело им было и казалось, что так будет вечно.

К осени пошли дожди, еды стало меньше, и мамка приказала:

– Закрыть кладовки, не давать молодым объедать нас, иначе зимой мы умрём от голода.

Старый дом был тёплым, все вычищено, сад ухожен, детские утеплены, кладовые полны.

Мамка пошла посмотреть, всё ли готово к зиме, и осталась очень довольна.

Мук вышел погулять, встретил Муравьиного Льва, и они сели под жёлтый лист немного поболтать.

– Мук, что тебя долго не было видно?

– Дом строили.

– Так у вас уже есть дом.

– Мы пристраивали для молодых муравьёв, они захотели отдельно пожить от нас – стариков.

– Да, это так, молодые хотят жить по-другому, но не всегда из этого что-то получается хорошее. Я здесь уже понаблюдал за многими семьями.

– Лев, они только гуляют, веселятся, а не трудятся, как мы.

– Вот и я говорю об этом, ничего из этого не получится, всем положено добывать пищу, заготавливать впрок, заботиться о потомстве – так определено природой.

– Лев, а может сходить к Крохе, давно я его не видел.

– Сходи, они сейчас крышу чинят, Кроха сидит на самом верху и укрывает её.

Мук позвал своих друзей, и они пошли к соседнему муравейнику. Кроха очень обрадовался друзьям. Поговорив недолго, Мук узнал, что и у них происходят изменения в жизни муравейника, старики понемногу уступают молодёжи, но основные правила соблюдают строго.

А в новом доме продолжается веселье, ветром у них повредило крышу, вода кое-где заливалась под дом, но они не замечали этого. Краса, их молодая матка, убеждала, что надо готовиться к зиме и утеплять помещение, но всё было бесполезно.

Но самое неприятное их ожидало впереди. Сильное освещение детских комнат и сырость в них привели к тому, что из яиц вывелись слепые муравьи. Эта была беда, так как они и при свете ничего не видели, и в темноте тоже. Что делать? Если семья пополняется беспомощными существами, неспособными продолжать жизнь муравейника, то она погибнет.

Краса была умной маткой, она поняла, что не смогла создать семью, погубила себя и остальных, не надо было отделяться от основной семьи, пока молодёжь не обучится у старших, а потом можно подумать и о своём доме.

У Красы были свои преданные друзья, которым она сказала:

– Надо объединиться со старым домом, иначе мы не переживем зиму.

Все пошли в старый дом и вместе приняли решение – жить вместе, все почувствовали себя по настоящему дома, каждый знал, что делать.

Старая матка сказала:

– Слушайтесь Красу – вашу новую мамку, а я уйду на покой.

Старый дом кипел в работе, муравьи, немного поворчав, все же уступили молодёжи – сделали качели в саду, уютные комнаты для отдыха, даже Муравьиный Лев сказал:

– Ваша мамка приняла умное решение – спасла семью.

А что делала в это время молодёжь, которая осталась в освещённом доме? Есть им стало нечего, и они решили сделать набег в другой муравейник – похитить еду, украсть яйца, а некоторые предлагали украсть матку.

Муравьиный Лев и жук Броня подслушали их разговоры и рассказали Муку. Друзья решили, что причиной, по которой муравьи забыли свой образ жизни, – это свет в подземелье, даже Броня не закапывался в крышу новой пристройки, боялся пожаров, которые летом несколько раз возникали, все считали, что это от гнилушек.

Когда молодые ушли за добычей, то был организован весь муравейник на невиданное – уничтожить в новом доме все светящиеся предметы. Муравьи очень быстро, пока не возвратилась молодёжь, очистили все помещения от светлячков, они брали эти светящиеся гнилушки, несли в лес и бросали в ручей.

Молодёжь вернулась ни с чем, их хорошо побили соседние муравьи. Они были голодные, а в доме было сыро, темно, и по нему ползали слепые муравьишки.

Им стало стыдно, и они пошли к Красе просить прощения. Краса велела им определиться с профессией – строители, заготовители, воины, пастух, няньки и другие, пройти обучение под руководством опытных муравьев и приступить к той жизни, которая определена муравьям.

Жизнь в муравьином доме наладилась.

Часть 3

В муравейнике муков праздник – день рождения мамки!

Мук пошёл искать своих друзей, чтобы пригласить их на торжество. Муравьиный Лев очень обрадовался и сказал, что будет готовить подарок. Мук долго искал жука Броню, но его нигде не было, а мамка сказала:

– Обязательно пригласи своих друзей.

Мук пошёл к соседнему муравейнику и нашел Кроху:

– Приходи к нам с друзьями на день рождения нашей мамки.

Кроха:

– Какай подарок нужен?

Мук:

– Я не знаю, никогда такого праздника у нас не было.

Муравейник был весь возбуждён – чистили, убирали, заготавливали много сладкого сока, а некоторые муравьи достали мёд из ульев диких пчел.

Наступил праздник. Все муравьи вышли из муравейника, кроме нянек, которые кормили и ухаживали за личинками, и расположились на крыше муравейника. Стали дарить мамке подарки разные – листочки, цветочки, угощали мамку и друг друга заранее заготовленными сладостями.

Вдруг прилетел жук Броня и зажужжал:

– Поздравляю вашу мамку и вас всех с праздником. Я летал далеко и договорился с пауком, который сейчас сплетёт вам шёлковые качели. Муравьи обрадовались, накормили Броню мёдом. Мук с друзьями стали расчищать место под качели, а паук начал плести сетку. Получились прекрасные гамаки и качели. Все стали кататься и веселиться, кроме воинов, которые охраняли праздник, но они не обижались.

Матка поблагодарила всех за такой праздник, устроенный не только для неё, но и для всей семьи.

В самый разгар веселья вдруг увидели, что со стороны леса надвигается большая колония крупных муравьёв, воины заняли места для защиты дома, но Мук увидел, что это идут друзья – муравьи-рыцари, он крикнул:

– Это не враги, а наши друзья!

Муравьи-рыцари несли в подарок мукам «коров», чтобы они могли своих личинок и себя кормить сладким молоком зимой. Стало темнеть, матка пошла в детскую, а Муку сказала:

– Ты как старший присмотри за всеми без меня.

Мук получил от неё разрешение – увидеть звёздное небо, о котором рассказывал Броня.

Все муравьи собрались на куполе муравейника и смотрели на звёздное небо, луну и удивлялись: «Оказывается, кроме дня светлого, есть день тёмный».

Мук сказал, что луна похожа на ночное солнце, а маленький муравейчик долго смотрел на звёздочки в небе, а потом пропищал:

– Какой большой муравейник на небе.

Все муравьи в знак согласия зашевелили усиками. Такого праздника у них никогда не было, и все решили – будут праздновать так каждый год.

Каменный циклоп

Мои дети, Анечка и Ванюша, играли недалеко от дома, а жили мы близко к горам. Я уходила на работу и всегда оставляла их дома с бабушкой. Дети слушались бабушку и далеко от дома не уходили, да и уйти далеко не могли – горы не пускали.

Село наше небольшое, почти все работали или в карьере, или на кирпичном заводе. Горы, которые были близко к деревне, многие называли просто холмами, потому что они были невысокие, но их было много. Про них рассказывали всякие небылицы, что там прятались ещё при царе всякие люди, позже солдаты, партизаны – у кого на что хватало фантазии. Один раз пришла с работы, а дети наперебой со страхом рассказывают, что в пещере видели циклопа одноглазого. Я попросила рассказать мне всё это по порядку. Они сказали, что как обычно играли в мячик. Ваня сильно ударил по мячу, мяч покатился к горе и пропал. Анечка говорила, что мяча нигде не было и Ваня предположил, что мяч мог укатиться в какую-то дыру в горе или яму. Они стали искать эту яму под каждым кустом и наткнулись на небольшую пещерку, закрытую травой. Ваня просунул голову, чтобы поглядеть – далеко ли укатился мячик, но вдруг вскрикнул и сказал Анечке:

– Там циклоп одноглазый, а наш мяч у него в ногах.

Анечка, а она всегда была бесстрашной, говорит Ване: «Я тоже хочу посмотреть». Она осторожно примяла траву, просунула голову и увидела циклопа, у которого был один красный глаз, мячиком он играл, катая его в ногах.

Я, конечно, не поверила им, но что делать, на работу спокойно идти не могу, вдруг оттуда беда придёт. На следующий день я пошла на работу и сразу к директору Федору Ивановичу. Рассказала ему всю историю и просила, чтобы мужчины сходили к той пещере и посмотрели, что там.

Фёдор Иванович мне говорит:

– Анна Ивановна, какой век на земле, и что про меня будут говорить, если я их организую на поимку циклопа одноглазого, меня ведь все на смех подымут.

Я попросила его помочь по своему усмотрению, ничего не говоря о циклопе.

Фёдор Иванович позвал нескольких охранников с завода и позвонил милиционеру, он у нас после училища – совсем молодой.

Пришли к нашему дому, позвали детей и попросили показать, где пещера. Дети пошли, так ведь и не сразу нашли её, с перепугу, что ли? Наконец Анечка сказала: «Вот она!»

Фёдор Иванович сказал, чтобы все отошли, а сам встал на колени и полез в эту дыру. Через минуту он встал и начал смеяться, позвал меня и говорит:

– Анна Петровна, этот циклоп одноглазый – каменный!

В горах часто образовываются такие столбы необыкновенной формы, так как всякие родники стекают и внутрь гор, и вода, как скульптор, творит причудливые фигуры.

Оказывается, что огромный камень, выточенный водой, стал похож на циклопа, потому что посреди камня было отверстие, через которое попадало солнце с другой стороны, и было впечатление красного глаза. А мяч лежал рядом в воде и перекатывался под её течением, и казалось, что циклоп играет им.

С того момента все стали эту гору называть «каменный циклоп». Приезжало много людей, фотографировали циклопа, даже говорили, что снимут детское кино, так как в горах много пещер, неизвестных никому пока.