Kitabı oxu: «Прощай, «почтовый ящик»! Автобиографическая проза и рассказы»

Автор о правде и вымысле

В 2010 году меня пригласили на юбилей акустической лаборатории в морском исследовательском институте, где я проработала много лет, прежде чем полностью связала судьбу с писательством. Знакомые камеральные помещения, стенды с приборами, постаревшие, но узнаваемые лица сотрудников. Это встреча с прошлым и стала толчком к написанию мемуарных записок. В них я рассказала о жизни за высоким забором той поры, когда сама была членом команды, штатной единицей в «почтовом ящике», как тогда называли секретные НИИ. В записках я отразила деятельность института в 70-е-80-е годы. Это полудокументальное повествование получило название: «Прощай, "почтовый ящик!"». К мемуарам тематически примыкает художественная повесть «Ошибка № 99», написанная еще в бытность моей работы инженером, и в ней также рассказывается об акустиках-исследователях.

После прощания с институтом началась абсолютно иная полоса жизни, полная непредсказуемых поворотов – она пришлась на «лихие 90-е». Этот кризисный период лег в основу других моих рассказов – тоже произрастающих из документальной основы, однако подчиненных уже канонам литературного жанра.

Но разве могла бы я называться писателем, если бы обошла стороной главные вопросы бытия? Любовь и предательства, поиски призвания, случайности и закономерности в нашей судьбе… Эти темы вновь и вновь вдохновляют меня, переплавляясь в сюжетные новеллы, в искусство вымысла. Раздел называется «Чудодейственные пилюли», по названию одного из произведений.

И венчают эту книгу автобиографические эссе – в них вымысел и фантазии сливаются так тесно, что уже трудно отыскать границу обыденной жизни и мечты.

Прощай, «почтовый ящик»!
Корабли моей молодости

Прощай, «почтовый ящик»

Из дня сегодняшнего

Подхожу к институту. Знакомый бетонный забор подновлен песочного цвета краской. А по верху, как и два десятилетия назад, тянется колючая проволока – очевидный знак, что объект закрытый и хорошо охраняется. Чтобы работать за оградой, сотрудник должен пройти проверку и получить «форму допуска». Новичкам присваивают третью форму – ты обязан молчать о том, что видишь на территории; со временем тебя обременяют второй, нагружая дополнительными секретами; наконец, первую форму получают единицы – и с ней ты полностью под колпаком «бойцов невидимого фронта».

Прежде я была связана формой среднего уровня, однако ныне свободна от любых обетов, ведь прошла вечность, как я уволилась из этого учреждения. Однако приоткрывая тайны обыденной жизни на огражденной территории, я не стану раскрывать военных секретов, потому что еще бороздят океаны «объекты» – как принято было называть судна, спроектированные моими товарищами.

Десятки метров глухого забора наконец прерываются помпезной проходной, с плотным рядом привычно закрытых дверей. На стене, у крайней двери привинчена металлическая доска-вывеска с надписями на двух языках: на русском – «Центральный научно-исследовательский институт имени академика А.Н. Крылова» и лаконично на английском – «Krylov shipbuilding research institute». Эти две вывески – примета сегодняшнего дня, ведь прежде не имелось даже скромной опознавательной таблички. Принято было говорить, что мы работаем в «почтовом ящике» номер такой-то. Радует, что теперь наши ученые выходят из подполья!

Высматриваю, куда войти. Не понимаю, зачем архитекторы проектируют столько дверей, если открыть можно только одну. Видится мне в этом какой-то намек на библейскую притчу об игольном ушке: не зря же заветный пропуск выдавали не каждому. Скользнув взглядом по желтеющим бронзовым ручкам, нахожу единственную, затертую до серости, – за нее и тяну. Но попадаю не в рай, а в полутемный вестибюль проходной.

Металлический турникет на прежнем месте. Окошко для выписки пропусков. И телефонная будка с тусклыми стеклами и облупившейся синей краской на ободках, тоже с дверкой, и она всегда здесь стояла для секретных переговоров с контрагентами. С улиц города такие будки давно исчезли, а здесь сохранилась без всякой модернизации – поэтому возникло ощущение, что попала в какой-то музей. Музейным выглядит и ряд сбитых деревянной планкой фанерных кресел. Такие прежде заполняли все кинотеатры, а здесь предлагались для ожидания редким посетителям. И все тот же невзрачный каменный пол цвета сырого цемента.

По спине пробегает непонятная дрожь, кажется, что меня, как сбежавшего из тюрьмы узника, снова водворили в заключение. Какие удивительные метаморфозы претерпело сознание! Возникло сравнение с тюрьмой, хотя за оградой мне вместе с моими товарищами жилось вполне комфортно и даже весело – угнетала только невозможность свободного выхода за проходную в течение дня. На целый день «почтовый ящик» становился нашим домом! Сейчас машина времени вновь перенесет меня туда, вот только разогреется мотор!

За стеклянным ограждением у турникета восседает на высоком табурете моложавая вахтерша с бледным лицом, застывшим наподобие маски – подобранные в узел волосы, форменная полицейская рубашка голубого цвета, черный галстучек. Серая мини-юбка заползла выше колен. В ее облике соединились агрессия и неприкрытая сексуальность, разрушая в моей памяти образ прежних толстых вахтерш в военизированных гимнастерках. Эта буравит меня недобрым взглядом, будто подозревает во мне шпионку-террористку, но ни о чем не спрашивает. Она, конечно, в курсе, что в этот час в проходной должны собираться бывшие сотрудники института, приглашенные на юбилейное мероприятие: акустическому Отделению исполняется полвека. Последние два десятилетия наши жизни протекали врозь, но ведь было время счастливого единения! Уже охватывает нетерпение, хочется поскорее увидеть старых товарищей, узнать, как сложились их судьбы. И конечно спросить у коллег, продолжающих работать в институте, в нашем ЦНИИ, чем сегодня дышит наука.

Я прискакала раньше всех, потому и слоняюсь одиноко в полумраке вестибюля. Зато ничто не мешает мыслям уплывать в прошлое, упреждая встречу с давними сослуживцами.

Больше всего радуюсь, что увижу Маринку: с ней мы начали работать здесь сразу после вуза. Такая была оторва! Рыжая грива волос – в то время редко кто позволял себе краситься в такой яркий цвет! А ее наряды! Маринка никогда не комплексовала по поводу своей далекой от идеальности фигуры. Помнится, носила короткое шерстяное платье, обтягивающее все выпуклости ее богатого тела. Звонко хохотала и бегала по длинным коридорам с изяществом отяжелевшей газели. И все мужики западали на нее, как на отравленную сладость. Однако я не видела прежнюю подругу лет десять, мы лишь изредка перезваниваемся, поздравляя друг друга с праздниками. В последнее время она все чаще жалуется на ноги, трудно, говорит, ходить. А ну как явится на встречу с тростью – я таких перемен в ее облике не переживу.

Дверь со стороны улицы распахивается и – легка на помине – Маринка!? Определенно, она! Объемы увеличились раза в три, но фасон держит! Черные лосины, обтягивающие полные ноги – даже туфли на каблучке – и просторная туника, а-ля Пугачева. Только рыжеватые пряди уже не раскиданы по плечам, а укороченные вьются мелкими кудряшками над головой. Ее пухлое круглое лицо почти не затронуто морщинами – маленький бонус от излишней полноты. Маринка тоже узнает меня. Мой очевидный признак – почти брежневские брови, слегка прореженные в косметическом салоне. Да и цвет волос у меня прежний – темная вишня, женщины ведь свои седины не показывают. Так что можно меня вычислить, если постараться.

Маринка радостно приобнимает меня коротковатыми ручками, только живот ее мешает тесным объятиям. Открывает сумку, чтобы похвастаться фотографиями внуков, но на ходу забывает о своем намерении: вместо снимков достает попавшуюся под руку новую тушь для ресниц. Расхваливает фирму-изготовителя, вспоминает о скидке при какой-то рекламной акции, предлагает мне воспользоваться своей карточкой постоянного покупателя. Я рассеянно слушаю ее быструю речь, поглядывая на дверь: она открывается снова и снова, и в проходную один за другим входят новые гости. Среди них и совсем старики, и довольно еще моложавого вида мужчины и женщины. Не все так колоритны и узнаваемы, как Маринка, к иным приходится приглядываться, чтобы распознать знакомые лица, припорошенные годами.

– Стасов! – окликаю я нового гостя, представительного господина в кожаной куртке.

Он был любимцем женщин, думаю, что им и остался, хотя пышная каштановая шевелюра сменилась теперь на седеющий «ежик» волос. Но его выразительные глаза под навесом неприлично длинных ресниц почти те же. Слышала от общих знакомых, что Стасов теперь крутой бизнесмен, а деньги добавляют привлекательности любому мужчине, даже не слишком молодому. Меня обошло стороной повальное увлечение наших сотрудниц этим дон Жуаном, однако пообщаться с почти олигархом и мне лестно.

– Привет, Галь! – присмотревшись, отзывается он, широко улыбается, и вопросительно глядит на стоящую рядом со мной тучную подругу. Она сразу же игривым жестом поправляет кудряшки над ухом, будто ей по-прежнему двадцать пять, и ожидающе улыбается.

Но нет странного в том, что они смотрят друг на друга, как чужие – Стасов и Маринка никогда не встречались в этом ЦНИИ, они работали здесь в разное время. А я для них вроде связующей нити. С Маринкой мы вместе начинали, пришли по распределению после вуза почти в одно время, но она недолго продержалась в этих стенах, уволилась прежде, чем появился красавчик Стасов. Неотразимый дон Жуан пришел на работу почти перед моим уходом из ЦНИИ – тогда он казался мне мальчишкой, а теперь вижу, что и с ним мы одного поколения. Наскоро представляю друг другу сотоварищей, собираясь отойти. Пообщаюсь со Стасовым позже, поскольку в присутствии Маринки никакой серьезный разговор невозможен. Она уже начала под него «подбивать клинья», абсолютно забыв, что ее золотое времечко прошло. На лицо Стасова наползает скука, прикрытая вежливым вниманием. Он тоже разглядывает вошедших и вдруг касается моего плеча, обращая внимание на очередного гостя.

В открывшуюся дверь вталкивается инвалидная коляска. В ней сидит, беспомощно озираясь, морщинистый и дряхлый старичок. Мы узнали его только тогда, когда он поприветствовал всех дрожащим старческим голосом, и с такими знакомыми пафосными интонациями: «Друзья, прекрасен наш союз! Да здравствует советская научная общественность!». Конечно же, это Фигаро, бывший для меня и Стасова непосредственным шефом. Как слаженно наш сектор, в то время почти целиком состоящий из молодежи, дружил против Фигаро, балансирующего уже тогда на пороге пенсионного возраста. Он очень опасался быть отправленным на пенсию и, лебезил перед начальством вышестоящим, жертвуя интересами подчиненных. Мы были игрушками в его властных руках. Отчасти самодур, отчасти тиран и непревзойденный артист, всегда играющий роль, выгодную в текущий момент. В нынешнее время из него вышел бы отличный политик!

Но сейчас перед нами был больной, слабый человек – скорее бесплотная оболочка с дышащей на ладан душой. Полагаю, что ему подкатило уже к девяноста годам. За минувшие годы обиды и огорчения, связанные с самодурством начальника забылись, растворились в текущей жизни, и совершенно неожиданно возникло острое чувство жалости к этому беспомощному и слабому человеку. Сейчас он целиком и полностью зависел от крепкого молодого помощника, придерживающего ручки его инвалидной коляски.

Стрелки часов на стене вестибюля вздрогнули, обозначив назначенный нам час, и вахтерша пригласила гостей мероприятия проследовать через турникет. Проходили по одному, предъявляя ей паспорт, она отмечала фамилии в лежащем перед ней списке, ставя рядом с ними крестики.

Миновав проходную, мы оказались на внутренней территории института. Минут десять тянулись вереницей по главной «улице» среди раздельно стоящих исследовательских и производственных корпусов. И наконец вошли в трехэтажное кирпичное здание нашего Отделения. Поднялись по крутой лестнице на третий этаж. Рядом с конференц-залом нас уже поджидала «старая гвардия» – те сотрудники, которые работали вместе с нами и продолжают трудиться здесь и поныне. Снова возгласы узнавания и короткий обмен новостями. На этой площадке разговор крутился вокруг сегодняшних реалий. Работники привычно жаловались на маленькую зарплату, на отсутствие заказов, на самодурство их новых, мне незнакомых, начальников.

Часть услышанного удивила меня. Узнала, что лаборантка, когда-то с трудом дотянувшая до диплома в вечернем институте, теперь стала помощником директора. Посредственный инженер – звезд с неба не хватал – дослужился до заведования сектором: сказывался дефицит новых кадров. А талантливая девушка-исследователь так и не защитила диссертацию, хотя открыла интересное явление: не смогла, говорят, поладить с руководителем. В жизни, как в шахматах: кто-то делает ход конем, пешка пробивается в ферзи, а королева вдруг вылетает с поля.

Слушая про тех и других, я будто читала книгу задом наперед, с последних страниц медленно продвигалась к ее началу.

* * *

Последнюю треть прошлого века принято считать эпохой расцвета советской науки. Открытый корпоративный журнал «Флагман корабельной науки», врученный каждому гостю на юбилейной встрече, с пафосом утверждает: «Период 1970–1980 гг. был наполнен интенсивной научно-исследовательской и практической работой сотрудников института в области акустической защиты кораблей».

Отдавая должное учреждению, замечу, что организация удержалась на плаву и в трудное перестроечное время, когда с карты адресов госучреждений было стерто много исследовательских и проектных институтов. Институт им. Акад. Крылова являлся, по сути, прообразом инновационного центра в Сколково, концепция которого обсуждалась еще при президенте Медведеве.

Институт мог бы стать современным технопарком, но для этого надо радикально изменить организацию труда. Пока упор делается не на результат, а на проведенное работниками в стенах учреждения время, полное раскрытие их творческого потенциала невозможно. Сохраняется прежняя атмосфера, когда дни авралов чередуются с месяцами исследований по принципу: «ни шатко, ни валко», и она разлагает. Работающие и сегодня в ЦНИИ люди, по их словам, занимают себя в рабочее время чем могут, и не всегда – делом.

Я не готова анализировать причины бедственного положения науки в целом. Оставляю в стороне вопросы финансирования исследований. Говорят, что сейчас оно не в пример меньше, чем в советское время. Но ведь и тогда, когда деньги рекой текли в военно-промышленный комплекс, не все ладно было в «датском королевстве». Личная расхлябанность сотрудников и разбазаривание научного ресурса со стороны планирующих органов, неизбывная показуха, все это, словно песок, засоряло шестеренки производственного механизма.

Я расскажу о повинностях и провинностях, общественных нагрузках, о служебных романах и флирте, о поощрениях и наказаниях, о чтении художественных журналов в рабочее время, о вязании, лежащим у некоторых в ящике рабочего стола, о карточных и компьютерных играх – последние появились в ЦНИИ вместе с техническим прогрессом. То была обычная жизнь ученых в «почтовом ящике» за оградой. И научные идеи, открытия, уникальные методики прорастали как злаки сквозь поле, заросшее сорняками, пробивались как полезный радиосигнал среди трескотни «белого шума».

Обращаю внимание читателей на определенные вольности в мемуарах. Записки составлялись автором по памяти, а память, как известно, коварный инструмент. И дабы не порождать мифов о невинных «Сальери», я дала прототипам вымышленные имена. Кроме того, персонажи представлены преимущественно собирательными образами, что позволило мне вольно рисовать их портреты, придав им типические черты.

И хотя персонажи изображены под масками, описываемые в повести события происходили в действительности. Также полностью отвечают документальной основе вехи биографии автора, как по времени, так и по фактам, упомянутым в повествовании.

Глава 1. Первые впечатления
1970–1975 годы

Знакомство с институтом

Завтра нам, четверым выпускникам Корабелки¹ предстоит явиться к восьми часам в проходную ЦНИИ. Я единственная девушка среди четверки, распределенной² в это научное учреждение, остальные – парни. Нам уже гарантированы должности инженеров, но до защиты диплома еще полгода. За это время предстоит освоиться в стенах лаборатории: пройти преддипломную практику, выбрать тему для выпускного проекта, чтобы в конце зимы защитить его.

А пока мы сидим в маленькой студенческой аудитории – узкие запыленные окна, обшарпанные черные столы – и слушаем наставления нашего профессора, несравненного Теоретика (назову здесь его так) и куратора нашей практики. Он читал нам в последнем семестре лекции по профильной дисциплине, по вибрациям конструкций, читал великолепно, заражая и заряжая интересом к профессии. Но основное место его работы – та лаборатория, куда нам вскоре предстоит влиться. Теоретик – остроумный и умеющий общаться с молодежью, мог беззлобно высмеять нерадивого студента и подшутить над собой, если вдруг сбивался с мысли. Ведь формулы, написанные им на доске, не были домашней заготовкой, он часто прямо в аудитории, в реальном времени, выводил новые закономерности.

А, если сбивался, то стирал написанное на доске тряпкой, а нам небрежно бросал: «Это зачеркните в тетради». Аккуратные отличники охали, а он начинал развивать мысль заново.

Он побывал на всех морях, от восточных до западных окраин страны, посетил множество научных конференций и даже один форум в Японии. В то время поездки за границу казались несбыточной мечтой. И мы знали, что наша засекреченная стезя закрывает нам выезд даже в страны соцлагеря. Разве что, вдруг, кто из нас вознесется на научный Олимп, как сумел это сделать сидящий напротив, за учительским столом, моложавый профессор.

Сейчас Теоретик, улыбаясь, объяснял, как нам найти проходную.

– Вывески там не надейтесь увидеть. Едете до трамвайного кольца. Как с трамвая сойдете, сразу ощутите запах скотобойни – там мясокомбинат рядом. Перейдете шоссе и сразу окажетесь у глухого забора, желтоватого цвета, сверху колючая проволока протянута. Перейдете трамвайную линию и сразу попадете в проходную. Дверей в ней много, но открывается только одна – в нее и входите!

Вечером готовлюсь к ответственному дню. Грею на газе воду, приношу тазик с водой в комнату, мою голову – ванны в нашей коммуналке нет, как и горячей воды. Наглаживаю своими руками сшитую мини-юбку. «Мини» – это первые вольности в строгой моде того времени, и требуется смелость одеваться в них.

Муж помогает мне собираться, начищает гуталином мои туфли. Он начал работать годом раньше в этом же ЦНИИ, тоже еще молодой специалист, хотя уже вполне освоился. Жаль, что мы будем трудиться в разных подразделениях. Тут же мельтешат и мешают своими советами старшие: мама и дед. Мы еще все вместе – три поколения – теснимся в двух смежных комнатках, но планируем вступить в жилищный кооператив. Уже отложили первые деньги, заработанные годом ранее на студенческой стройке.

Ложусь пораньше: завтра рано вставать, ведь добираться от нашего уютного квартала, расположенного в историческом центре, до ЦНИИ почти два часа. Вначале – минут двадцать пешком вдоль канала Грибоедова до старинной Сенной площади. Ее название сохраняется только в устном фольклоре, официально как площадь, так и недавно открытая станция метро – на месте снесенного в 60-е храма – называется «площадь Мира». Метро домчит меня до южной окраины города, а там еще несколько остановок на трамвае. Но в юном возрасте расстояния не помеха!

На следующее утро в назначенный час встречаюсь с однокурсниками в проходной. Все четверо, выписав временные пропуска в служебном окошке, предъявляем их вместе с паспортом толстой вахтерше. Она бдит за барьером у турникета, отстраненно-значительная, на синей полотняной куртке сверкают медные пуговицы с тисненными на них пятиконечными звездами. Главное начальство в институте!

За турникетом еще одни двери, за ними необъятная территория. Я уже проходила практики на оборонных предприятиях, и потому масштабность внутренних улиц и проездов не удивляет. Зато обращает на себя внимание вытянутое приземистое здание с окошками-щелями под крышей. Один торец его у проходной, другой простирается до горизонта. Вскоре я узнаю, что это крупнейший в Европе опытовый бассейн для испытания морских моделей – около полутора километров. Но я приписана к другому подразделению, и этот бассейн так и останется для меня лишь географическим объектом с надписью «вход запрещен». И это главное правило содержания всех испытательных объектов в институте – двери стендов и лабораторий всегда на запоре. Даже парашютист, спрыгни он с неба на территорию, не проникнет в засекреченные уголки.

Рядом вход в помпезное административное здание, перед ним стоит на постаменте, обрамленном зеленым газончиком, бюст основателю института – нашему «дедушке» Крылову. Сразу вспоминается Летний Сад. Только тамошний Крылов, дед Иван Андреевич, сочинял басни, а наш, Алексей Николаевич, академик, прославился открытиями в судостроении.

И снова прохладный безлюдный вестибюль: высокие окна, в центре мраморная лестница с широкими перилами, на стене макеты государственных наград, присвоенных учреждению. В этом здании прежде всего разыскиваем спецотдел. В приемной наши глаза упираются в типовой плакат: «болтун – находка для шпиона». Указательный палец приложен к губам обезличенного мужского лица – ныне такие картинки ради прикола вывешивают в модных кафе, оформленных в стиле советского кича.

Следует утомительное заполнение четырехстраничной анкеты (есть ли/нет родственники за границей, были/нет репатриированы и т. п. и т. д.). Потом мужчина с приятным лицом и иссиня-голубыми глазами – в этом отделе у всех сотрудников лица располагающие – беседует с каждым по отдельности. Ко мне возникают вопросы: родители в разводе, и я не указала место жительства отца. А надо! Обязуюсь принести необходимые сведения на следующий день. К счастью, других изъянов нет, и пятый пункт в порядке – проблемой могла бы стать нерусская национальность. Напоследок подписываю бумагу, что обязуюсь не разглашать увиденное и услышанное.

Наконец, покидаем Административное здание и, немного поблуждав между маленькими рощицами и разностильными строениями, разыскиваем нужный нам корпус.

В кабинет начальника лаборатории опять вваливаемся всей четверкой. Хозяин кабинета, человек в годах, чуть сгорбленный, с блестящей лысиной на темени встречает нас не слишком приветливо. Теперь, вспоминая его, я поражаюсь его сходству с печально-знаменитым генсеком КПСС Андроповым. Генсек прославился запретительными мерами и облавами на всех прогульщиков страны, и «наш» походил на партийца не только жесткими повадками, но и внешностью.

В ту пору еще не было в ходу понятия о политкорректности, о гендерном равенстве, потому «Андропов» прямо в глаза мне заявил: «Хорошо, что только одну девушку прислали». Как потом узнала, за глаза начальники выражались еще откровеннее, делили молодых специалистов на «брюки» и «юбки» – скрепя зубы смиряясь, когда им присылали «юбки».

От обиды прищуриваю глаза, сжимаю зубы, хотя понимаю позицию администратора: женщины уходят в декретные отпуска, их не пошлешь на ходовые испытания в море, не заставишь таскать тяжелое оборудование – в общем, есть с нашей сестрой морока.

В определенной степени его опасения оправдались. Я дважды брала декретный отпуск, и в промежутке между декретами два года училась в Университете, повышая свою математическую квалификацию.

И все же неприветливый начальник оказался отомщен за небрежение, выказанное мне в день первого появления в его кабинете. Парни-однокурсники, все трое, вскоре сбежали из ЦНИИ, ведь платили научным сотрудникам без степени очень мало. Причем, все исхитрились улизнуть прежде окончания обязательной трехлетней отработки. Один инженер завербовался в милицию, в оперативники, другой специалист переметнулся в обком комсомола, третьего парня знакомые устроили звукооператором на телестудию. Этот последний впоследствии рассказывал, что там платят еще меньше, зато режим не в пример свободнее, и можно подработать на стороне.

Забегая вперед, скажу, что после нескольких «технологических» перерывов, я-таки стала приличным специалистом. В образовательном багаже имелось два диплома: инженера-акустика и математика, и опыт работы пришел своим чередом.

Но в том первый день все представлялось немного пугающим и непонятным. После беседы с «Андроповым» каждый из нас был отправлен к своему наставнику, для прохождения практики и написания дипломного проекта.

У меня подрагивали коленки и сердце выскакивало из груди, когда я остановилась на мгновение перед безукоризненно белой дверью, куда мне следовало войти уже одной. Борясь с вдруг напавшей робостью, я с преувеличенной решимостью распахнула дверь и перешагнула порог очередного кабинета.

Здесь сидели двое сотрудников. За столом у окна младший начальник, внешне смахивающий на эстрадного сатирика Жванецкого – плотный и приземистый, и напротив его, за соседним столом, парень с несвежим отечным лицом, назначенный моим дипломным руководителем. Упитанный «Жванецкий» вежливо привстал, поздравил меня с началом трудовой деятельности, объявил, что на время преддипломной практики, с которой и начиналось наше знакомство с ЦНИИ, и до защиты диплома студенты зачисляются на оплачиваемые должности лаборантов. В системе подготовки научных кадров все было продумано до мелочей, схема идеальная. Сбои начинались позже, когда на схемы накладывался пресловутый человеческий фактор.

«Жванецкий» проговорил со мной несколько минут «за жизнь» и передал с рук на руки хмуро молчащему за своим столом одутловатому парню. Тот попытался увильнуть от навязанной ему обузы, от наставничества, ссылался на занятость, но не смог отбояриться. Так моим непосредственным руководителем оказался старший научный сотрудник Вадим Симаков.

Вадим отвел меня в соседнюю комнату, посадил к измерительному тракту – несколько соединенных кабелями ящиков-приборов – и велел снимать показания с зеленых экранов, записывать мерцающие циферки в тетрадь. Так началась моя производственная практика.

Преддипломная практика пролетела быстро и необременительно для меня.

Вадим оказался неплохим руководителем. Он познакомил меня с методиками, приборами, научными задачами. С другими сотрудниками я общалась мало, потому что практикантам разрешалось уходить в середине дня (на пропусках делалась особая отметка для проходной) – так что студенческая вольница продолжалась вплоть до защиты диплома. Однако защита прошла блестяще, а результаты проведенных мною под руководством Вадима исследований легли в основу статьи, написанной нами в соавторстве. Статья оперативно была опубликована в секретных «трудах» ЦНИИ, а в процессе подготовки к изданию к ней приклеилась еще одна фамилия – нашего старшего начальника «Андропова». Но этот факт меня не слишком озадачил, ведь окружающая меня жизнь содержала много условностей: и пафосные речи комсомольских работников, и сдача экзаменов по Истории КПСС – тезисы двадцати с лишним съездов (обычно списывались со шпаргалок). Расстраивало лишь то, что научный журнал имеет гриф «секретно», и его нельзя принести домой, показать мужу и друзьям – нельзя похвастаться публикацией. Зато в лаборатории за месяцы преддипломной практики я заработала репутацию перспективного исследователя.

Инженерные будни и провинности

После положенного дипломникам месячного отпуска, я вышла на работу на полный день. В памяти сохранилось ощущение черного рубежа: вот и перевернута последняя страница юных лет – теперь, до скончания века, все мои дни будут протекать в жестком регламенте, за глухим забором. Во время практики я как-то не ощущала строгостей режимного распорядка: пришла, немного позанималась и полетела в библиотеку – хоть в Публичку, хоть в самом ЦНИИ, тоже научная библиотека на уровне. А то и вовсе умчалась домой, супругу ужин готовить. Но теперь все, финита: придется сидеть от звонка до звонка.

Доложилась о возвращении начальнику сектора «Жванецкому». Я уже успела привыкнуть к шефу: приветлив, деловит, не зверствует, как «Андропов». Я бы даже хотела уважать его, да слишком пренебрежительно отзывался о нем Вадим. И звезд с неба, дескать, не хватает, и стелется подобострастно перед вышестоящими. Самой мне пока трудно было разобраться в начальственной дипломатии, я лишь замечала, как неровный румянец пятнами растекался по щекам «Жванецкого» при малейшем его волнении, при разговоре с грозным «Андроповым». К подчиненным, даже таким молодым, как я, шеф обращался тоже на «вы», как бы сразу устанавливая дистанцию.

Шеф, оторвавшись от бумаг, привычно вежливо приветствовал меня, заметил, что мой наставник Вадим Симаков сейчас в командировке, но что начальник сам даст мне задание, но чуть позже. И тут же проводил меня меня в общую комнату, где я часто бывала в дни моей практики, и выделил мне в постоянное пользование рабочий стол.

Стол находился на юру, у самой двери, но выбора не было. Присела на стул с железными ножками с обитым дерматином сидением. Дверь в шаге за спиной, все мимо ходят, место неуютное. Я уже знала, что предыдущая владелица стола перед моим появлением ушла в декретный отпуск. Стресс первого дня работы, ощущение запертых за тобою ворот, было для меня так горестно, что внутренне я понадеялась со временем последовать ее примеру, хотя оснований для таких надежд пока не имелось.

В комнате стояли еще шесть столов, но людей почти не было. Камеральные помещения – обычные комнаты, где сотрудники анализировали результаты измерений, выводили формулы процессов, а также просто общались – опустевали через полчаса после начала рабочего дня. Проскочив проходную тютелька-в-тютельку, сотрудники бросали на свои столы сумочки, зонты или газеты – обозначали присутствие – и растекались по этажам здания. Поначалу, не торопясь приходили в себя после езды в общественном транспорте: мужчины, с небольшим вкраплением дам в своем кружке, курили на лестничной площадке, женщины прихорашивались в туалете или захаживали «в гости» к подругам, работающих в других секторах и лабораториях, чтобы обменяться новостями и похвастаться обновками.

И лишь часам к десяти постепенно входили в рабочее русло, и комната затихала. А часть народа удалялась проводить эксперименты в другие помещения. Настраивали аппаратуру на измерительных стендах, испытывали модели в малых бассейнах лаборатории. А те работники, что оформляли документы, сновали по кабинетам, охотясь за подписями начальников, относили пачки исписанных от руки листов в машбюро или в секретный отдел. Эти же «бумажные» специалисты, занимались перепиской со сторонними организациями, подготавливали сводные отчеты по теме. И непременно группа специалистов всегда отсутствовала по самой уважительной причине – они участвовали в заводских сдачах или во флотских испытаниях на всех морях бывшего Союза.

Глава 2. Второй заход в науку
1980–1984 годы

Рядом с ЭВМ

Прошло десятилетие с того дня, как в моей трудовой книжке появилась запись о моем зачислении в ЦНИИ: вначале – на должность лаборанта, потом инженером-исследователем. За эти годы увеличилась и моя семья: я стала мамой двух дочерей. Если старшая дочь, Жанна, появилась на свет в год окончания мною «корабелки», то удивительным образом, вместе с защитой второго диплома, теперь на матмехе, появилась на свет Виктория. Женская природа неизменно требовала равновесия.

Итак я, имея за плечами два диплома и двоих детишек, снова выхожу на работу. Обнаружилось, что начальник лаборатории, наш прогрессивный Новатор, отправивший меня осваивать новую специализацию, уже поднялся на более высокую должностную ступень. Он занял пост руководителя укрупненной ячейки института – Отделения – встав над всеми лабораториями акустического профиля (их было в то время семь). Карьерный рост моего бывшего начальника оказался для меня очень кстати. Останься он на прежнем месте, то вряд ли отпустил из лаборатории дефицитного на тот момент специалиста-программиста, к тому же акустика. И отрабатывала бы очередные три года на стареньком цифровом анализаторе, не имея возможности задействовать весь потенциал полученных мною знаний.

Однако я уверена, что существует сакральный закон всеобщей целесообразности, одновременно перемещающий ряд людей на новые позиции. Теперь Новатор руководствовался интересами укрупненного подразделения. Поэтому он направил меня в лабораторию аппаратурного обеспечения, в недавно открытый там машинный сектор. Этот перевод стопроцентно совпадал с моим желанием!

Сектор был оснащен мини-ЭВМ, преимущественно, западного производства⁴, потому что отечественный парк машин к тому времени уже отставал от зарубежного на целое машинное поколение. И мне срочно пришлось осваивать по иностранным инструкциям незнакомые системы и языки программирования, не входящие в программу университета.

С внедрением новых технологий ушли в небытие дедовские методы исследований. Никто уже не считывал вручную, деревянными линейками, с розовых лент-спектрограм, высоту дискрет на графиках. Никто не выдергивал теперь движок линейки логарифмической, чтобы перевести абсолютные уровни шума в мало понятные децибелы. Многие инженерные инструменты, включая также рейсфедеры и циркули, пришла пора сдавать в музей. Теперь многое взяли на себя машины: и снимали цифровые показания при экспериментах, выводя столбики чисел на принтеры; и вычерчивали графики на разлинованных листах плоттеров.

Где-то в эти годы мне дважды прибавили по десять рублей (примерно по десять процентов к первоначальному окладу), но вожделенной мечтой каждого специалиста было получить «звездочки на погоны». И вот, на одиннадцатом году моей рабочей биографии, включая и «пробелы», явилось долгожданное счастье – меня повысили в должности. Я – старший инженер!

В ЦНИИ давно уже чувствую себя, как рыба в воде, хоть в производственных вопросах, хоть в общественных. И начальник в моей прогрессивной лаборатории отличный мужик – Машарик! И опытен, и деловит, и демократичен в обращении с сотрудниками: каждому руку пожмет, каждого о работе, о семье спросит. Машарик немолод, с большой проплешиной на затылке, но юркий, подвижный, пиджак всегда нараспашку. Несмотря на предпенсионный возраст, чутко улавливает новые технические веяния. При нем расширились связи нашей лаборатории с зарубежными фирмами. К нам теперь периодически приезжали для наладки своих ЭВМ специалисты из Франции.

Когда Машарик принимал меня в лабораторию – женщину с двумя дипломами, а также двумя детьми – поинтересовался, есть ли у меня тылы, есть ли, кому с детьми оставаться, если заболеют. Успокоила его, что имеется бабушка, подстрахует при надобности. К тому времени мы с мужем решили и квартирный вопрос: вступили в кооператив и снова съехались с родственниками, поскольку в обществе еще были сильны традиции большой патриархальной семьи. Моя мама вышла на пенсию, и теперь помогала смотреть за детьми. Услышав о наличии бабушки в семье, Машарик с удовлетворением потер ладони. Затем дотошно начал расспрашивать, какими языками программирования владею, на каких ЭВМ работала. Обещал, что скучать в его лаборатории не придется: постоянно поступала новая техника и требовалось ее осваивать. Перечислял марки заморских машин, и от его слов веяло духом закрытого капиталистического мира. Сердце замирало в надежде – вот бы побывать там на стажировке! Мне не довелось, но отдельных счастливчиков позже командировали на краткосрочные курсы во Францию.

Сотрудники нашего сектора с энтузиазмом осваивали иностранные ЭВМ, изучали инструкции на французском языке, с трудом угадывая за словами чужого языка смысл символов программирования, более понятных. В определенном смысле мы ощущали себя элитным отрядом, поглядывали на товарищей из других лабораторий чуть свысока. Быть может, так смотрят сейчас на читателей бумажных книг обладатели айфонов-айподов и электронных читалок. Направляясь в машинный зал, программисты облачались ради стерильности в белые халаты, чем привлекали к себе дополнительное внимание.

Но часто приходилось спускаться с небес на землю, ввиду сложного характера начальника низового звена, прозванного нами Фигаро. Он тоже, как и Машарик, был немолод, сед и одевался старомодно: добротной шерсти костюмы, темные, в блеклую полосочку. Но в отличие от Машарика пиджак у Фигаро был застегнут на все пуговицы, и сам он всегда был при галстуке. Но эти старики (на мое тогдашнее восприятие, шестидесятилетние – безусловно, старики) отличались не столько внешним обликом, сколько стилем поведения. Если Машарик был последователен и уверен в себе, то Фигаро лишь подстраивался под указания свыше. Но внутри сектора, играя роль великого ученого, затевал «мозговые штурмы» по мелким вопросам и любил рассуждать ни о чем. Иногда становился мягок и улыбчив, изображая добряка перед сотрудниками, а в другой момент превращался в гневливого самодура, топал ногами, и кричал на подчиненных. Но со мной нервный Фигаро вел себя достаточно корректно, потому что к тому времени я была уже квалифицированным специалистом и уже научилась «держать удар». Но слабым или новичкам доставалось в полной мере.

Все перепады в настроении Фигаро случались из-за того, что он до жути боялся вышестоящих администраторов. С одной стороны он был вынужден следовать каждому «чиху» вышестоящих лиц, но с другой имел и собственные амбиции, стремился проверить свои технические комбинации. Программистам часто сменяли задания, вызывая у них тоже нервозность и напряжение, ведь их работа требует кропотливости и сосредоточения. Сотрудников выручал только юмор. Помнится, в секторе разработали шкалу настроений шефа, фиксирующую его обращение к нам. Так, впадая в эйфорию, он мог назвать меня и Галочкой; находясь в подавленном состоянии, величал просто Галей; при нарастании градуса раздражения – Галиной Владимировной; и вершина бешенства – уважаемая Галина Владимировна! Последнее обращение соответствовало указателю «буря». И, если он с утра хоть к одному из нас обращался «уважаемый», то все остальные замолкали и утыкались глазами в бумаги, ожидая, пока минует гроза.

Время работы и пустые траты времени

Отдельная песня – это соцобязательства! Они составлялись раз в квартал каждым сотрудником и представляли собой абсолютно ненужный канцелярский листок. Ненужный потому, что в Обязательства записывались или уже завершенные задания, или те, где результат был предсказуем.

Вот как могло выглядеть мое типовое обязательство:

1. Обязуюсь выполнить работы в рамках темы А1525 на две недели раньше срока, к годовщине Октябрьской революции.

2. Овладеть языком программирования фортран (паскаль, апл, СИ).

3. Подать одну заявку на изобретение.

4. Принять участие в дежурствах добровольной народной дружины (ДНД) не менее двух раз.

5. Участвовать в общественной жизни лаборатории и института – выпустить тематический номер стенгазеты.

Задел времени для завершения темы всегда брался с запасом. Я могла завершить разработку алгоритма хоть к началу октября, хоть к концу года, но обычно срок окончания работы подгадывался к общегосударственным праздникам.

Если я брала обязательство изучить новый язык программирования, то, как правило, у меня уже имелся небольшой опыт владения им. Языки изучались по ходу дела, при поступлении новой техники. Но, если ранее я не упоминала этот язык в соцобязательствах, то могла вписать его в новые бланки.

Подать заявку на изобретение – тоже изобретение из разряда уже придуманного.

А по дежурствам в ДНД назывались средние цифры прошлых дежурств на улице.

Самым необременительным для меня обязательством и делом было участие в работе редколлегии, поскольку являлось отдушиной в мире сухих формул. Благодаря работе в стенгазете, я перезнакомилась с сотрудниками всех лабораторий. Помимо лично написанных заметок и репортажей, очерков о сотрудниках, я также брала интервью у специалистов разного уровня. Меня знали все: от лаборантов до руководителей, и напомню, вся моя журналистская деятельность проходила тоже в рабочие часы.

Производственная структура машинного сектора походила на ту, с какой я столкнулась, придя в институт. В каждом коллективе имелись лидеры – «паровозики» группы или энтузиасты научных исследований. Они с полным правом подписались бы под известной фразой: «Я занимаюсь тем, что мне нравится, а мне еще за это платят». Такими «паровозиками» становились ведущие научные сотрудники: кандидаты и доктора наук, изредка начальники низового звена без степени. Они подбирали себе Ответственных помощников. Их роль была скромнее – помощники отвечали лишь за сегмент общей задачи, но кроме своей непосредственной работы руководили и небольшой группой рядовых исполнителей: инженеров, техников, лаборантов.

В роль Ответственного помощника теперь вписывалась и я, став промежуточным звеном между «паровозиком» и Безответственными исполнителями. Последняя «партия» составляла довольно многочисленную прослойку в ЦНИИ, и состав ее был весьма пестр. В нее попадали не только малоквалифицированные молодые специалисты, нацеленные на скорое увольнение, но также инженеры со стажем, давно махнувшие на свой профессиональный рост или изначально непригодные к научной работе и потому всем недовольные. Их девизом было второе популярное изречение эпохи: «Они делают вид, что платят нам, а мы делаем вид, что работаем». Сейчас бы эту группу, вероятно, назвали «офисный планктон».

Отвлекались на личные занятия сотрудники всех трех уровней. Однако ведущие специалисты отрывались от работы в исключительных случаях; безответственные валяли дурака постоянно, если рядом не было начальства; ну а среднее звено развлекалось периодически.

Вот как протекала жизнь внутри нашего машинного сектора в пору взлета моей инженерной карьеры, когда я вошла в «средний класс».

Я сидела в светлой комнате, на удобном месте, у окна. И стол у меня был удобный, новый и большой; на просторной столешнице стекло, и фотографии дочек под ним – все как у всех аборигенов ЦНИИ. А в ящиках стола не только бумаги и блокноты, но и всякие нужные предметы обихода: кружка, кипятильник, упаковка сахара, чайная заварка, баночка кофе, а также дорожный набор с нитками-иголками и набор косметики. И рядом, на стене веселая картинка – художество младшей дочки – мой личный мирок в стенах учреждения.

В комнате еще девять столов, развернутых так и этак. И вокруг каждого – своя планета. Что удивительно, в своих новых товарищах я обнаруживала типажи сотрудников из моей первой лаборатории.

Здесь тоже оказалась своя хозяйственная Люся – я сохраню за новой героиней то же имя, ввиду его прежней распространенности. Ее скарб в столе был так же основателен, как у Люси первой: две пары сменных туфель, опять клубки ниток для вязанья и начатое полотно изделия. Также у второй хозяйственной Люси имелась неискоренимая склонность к разведению цветов на рабочем месте. Ее стол находился у соседнего окна нашей угловой вместительной комнаты. Весь подоконник и половину столешницы занимали кактусы, фиалки и разросшиеся кустами папоротники. Ввиду постоянного размножения растений, она пыталась пристроить «зеленых друзей» на столы другим сотрудникам – хотя бы по одному горшочку. Эта Люся, худощавая, с русыми волосами, забранными в незамысловатый хвост, была молода, работала всего года два после института, но как бы перенимала эстафету у Люси первой. И пусть первая Люся работала техником, а наша новая – программистом, во всем остальном они были неотличимы.

Вторая Люся тоже занималась пересчитыванием чужих денег. Различалась их общественная нагрузка только нюансами. Если женщина-техник собирала профсоюзные взносы, то женщина-программист выдавала дважды в месяц зарплату сотрудникам, исполняя функции кассира. Тогда я впервые заметила, что людей можно объединять по сходству характеров, хотя узнала о типажах гораздо позже, уже получая третье, психологическое, образование.

Противоположностью программисту Люсе, кодировавшей программы по чужим алгоритмам, являлась умная Лариса, тоже молодой специалист. У нее было хобби – иностранные языки, и она поочередно то вникала в сложнейшие машинные программы, то читала романы на английском языке. Но программистом она была крепким, и потому чтение в рабочее время не снижало результативности ее работы. Между этими двумя девушками располагался стол инженера Чудикова, слегка расхлябанного и рассеянного. И хотя он заигрывал с каждой из них – сотрудницы были не замужем, и сам он холост – его попытки не увенчались успехом. Этот инженер походил на очкарика Шурика из советского фильма – вечный студент – но так близко, в жизни, я наблюдала этот типаж впервые.

В нашем коллективе мужчины составляли большинство, а потому даже для платонических влюбленностей дамы выбирали героев более романтичного облика или мужественного поведения. Одним из таких героев, прекрасным во всех отношениях – хорошо сложен, темная шевелюра, всегда свежая рубашка, галстук по моде, и умом не обделен, был программист Стасов – тот самый, что повстречался мне в день юбилея, спустя двадцать лет, в виде холеного бизнесмена. А тогда, молодым еще специалистом, он составлял программы для ЭВМ быстро и оригинально, будто записывал партию шахматной игры. Именно на него были направлены томные взгляды и хозяйственной Люси, и умной Ларисы, и других незамужних девушек. Но Стасов держался стойко, предпочитал разведенных женщин постарше, готовых согласиться и на легкие отношения, без заявки на брачные.

Слухи об интимных связях витали и в этой лаборатории, изредка я слышала обрывки каких-то пикантных историй, но конкретно о своей жизни никто мне не рассказывал, как когда-то Маринка. Придя на новое место уже тридцатилетней, после второго вуза и двух декретных отпусков, я оказалась взрослее группы недавних выпускников на пять-семь лет. И только через год перешла со всеми «на ты».

А среди сотрудников старшего поколения, называемых уже по имени-отчеству, выделялся ведущий инженер Курносов, непритязательной внешности, до чрезвычайности скромный. Тогда я впервые увидела человека, о котором говорят «программист от бога». Он нигде не учился программированию, институт окончил давно, когда слово «информатика» еще и не слышали, но имел инстинктивное программистское чутье. Он однако первым находил неполадки в программе, опережая любого программиста из молодежной команды, хотя новые ребята уже изучали в институтах информатику. Отличием Курносова было еще и «красноречие», которым позже, в 90-е, прославился премьер-министр Черномырдин. В остальном наш ведущий специалист уступал будущему прототипу: и по комплекции, по представительности. На нем был кургузый пиджачок, потертые лоснящиеся брюки. Нас не удивляло, что у Курносова был столь непритязательный вид, ведь у него была больная дочь, на лечение которой уходили почти все деньги из скромного инженерного бюджета. Где-нибудь в Штатах такой талантливый специалист-компьютерщик мог бы стать миллионером, но только не у нас. Достигнув должностного потолка для инженера, но не имея ученой степени, он не мог рассчитывать в ЦНИИ на повышение зарплаты.

Обитали в комнате и еще сотрудники, но редко собирались здесь все. Только часть наших задач решалась за письменным столом, а много времени мы работали в машинном зале на ЭВМ. В одном лице совмещая операторов, исследователей, разработчиков.

Машинный зал находился на другом этаже. Там мы чувствовали себя еще вольготнее, ведь чтобы начальнику войти в зал, ему требовалось набрать цифры кодового замка, потом дернуть за металлическое колечко, потянуть дверь. Это давало сотрудникам временной задел, чтобы скрыть следы занятий в посторонней сфере. Ладно еще, если то было создание пресловутых цифровых картин по мотивам Джоконд Леонардо да Винчи – их можно было создавать под прикрытием обычного программирования: поди там разберись в символьных кодах программы, картинка или формула расчета готовится для введения в машину. Но колода карт при игре в преферанс, раскиданная на письменном столе, разоблачала сама себя. Однако открываемый с заметным скрежетом и задержкой во времени цифровой замок позволял смести игральные карты в ящик стола, и разложить взамен их «полотенца» машинных распечаток, чтобы с невинным видом их разглядывать, когда войдет начальник.

Особое оживление наступало в секторе в преддверии праздничных дней: Нового Года и сдвоенного праздника чествования мужчин и женщин, разделенного двумя неделями в конце зимы. Интересными были не столько застолья, весьма аккуратные, сколько подготовка культурной программы.

Однажды наши женщины принесли свои детские дошкольные фотографии – мужчинам предлагалось угадать в них нынешних сотрудниц. Отгадки давались в комплиментарной форме. Взглянув на мое фото в годовалом возрасте, Курносов воскликнул: «Большеглазая, черноглазая – конечно же, Галя!».

Сейчас мне такого комплимента уже не сделали бы, потому что мои глаза распахнуты уже не так широко. Все реже мир удивляет меня, но все чаще заставляет задуматься над его закономерностями. А тогда мои наблюдения за коллегами отражались в поздравлениях, сочиняемых для каждого индивидуально. У меня имелись и соавторы: умная Лариса и неотразимый плейбой Стасов. Вообще, писать поздравление группой веселее – есть с кем посмеяться. А поводы находились легко. Очень смешными получались черновые варианты: подмеченные черточки окарикатуривались и рифмовались. Здесь образ Фигаро являлся неисчерпаемым источником вдохновения, хотя и друг друга мы не щадили. Вволю отсмеявшись, авторы смягчали сатиру, переводили ее в юмористическое русло. Я тоже получала, причитающуюся мне порцию остроумия товарищей. Однажды коллеги написали мне на открытке такое пожелание:

 
Наша Галя – журналист…
Как возьмет бумаги лист,
Да все наши разговоры,
Происшествия и споры,
Чаепития, курьезы,
Разочарованья, слезы,
Что увидит, что услышит —
Все в газету перепишет!
 
 
Ей желаем в день рожденья
Творческого вдохновенья,
Описаний без прикрас
И таких же зорких глаз,
Но чтоб взор сей обращался
Не на нас, а на начальство.
 

И давнее пожелание сбылось с лихвой. Теперь, много лет спустя, мой взгляд обратился и на начальство, и на сотоварищей, и на наши невинные развлечения той поры. Хотя тогда я и помыслить не могла, что когда-нибудь литература станет для меня главным делом жизни. Для постоянного сотрудничества даже с городскими газетами требовался свободный график работы, чтобы в рабочее время сделать живой репортаж, взять интервью у интересного человека или просто заехать в редакцию. Ведь тогда еще не было электронной почты, так облегчившей жизнь журналистов сегодня. И о чем бы я могла написать в городской газете? Опиши я, к примеру, все, что изложила в этих воспоминаниях, сотрудники режимной службы сразу взяли бы меня на заметку. И публикация их тоже была абсолютно невозможна.

Но мой талант расцветал на пространстве стенгазеты. Рассказикам на две-три странички всегда находилось место на «стене». Газета, изданная тиражом в один экземпляр, имела массу поклонников в отделении, как сейчас какой-нибудь сетевой ресурс в интернете. Три сотни читателей, десяток-другой откликов – что еще надо начинающему автору для счастья!

Я легко выражала свои мысли в письменной форме, но иногда приходилось выступать и вживую перед людьми – и всегда это становилось для меня серьезным испытанием.

Конференции, презентации

Раз в год в нашем институте проводилась научно-техническая конференция. На нее выносились самые заметные и удачные научные результаты, полученные в процессе плановой работы. Среди моих исследований наиболее значимым оказалось автоматизированный расчет диаграмм направленности в ближнем акустическом поле. Графически диаграмма напоминала цветок ромашки с частично оторванными лепестками. ЭВМ рисовала эту «ромашку» по моим алгоритмам, цветными перьями самописцев, в разных масштабах, так что у меня имелся целый букет таких «ромашек».

С ними я и выступила на конференции. Вряд ли я могла поразить слушателей красноречием, излагая суть алгоритма, но элегантные «цветочки» запомнились всем присутствующим.

Прошло уже какое-то время после конференции – и вдруг о моих «ромашках» вспомнило наше руководство, ожидая появления высоких гостей, министров из Москвы. Такого рода визитеров было принято удивлять именно графикой.

Подготовка к визитам важных персон во все времена сопровождается суетой и желанием выставить товар лицом. Если коммунальные службы «красили траву и заборы», то в НИИ готовились красочные плакаты, уже упомянутым художником. Наш художник, как заправский Айвазовский, рисовал акварелью картины графически-маринистского направления: голубовато-лазурное море, красный силуэт пароходика на линии горизонта и разбегающиеся от его днища в глубины вод концентрические окружности – схематическая звуковая волна. Замыкались эти окружности на черных шариках-гидрофонах, лежащих на желтом песчаном дне.

Но в наступающий компьютерный период картинка, нарисованная от руки, уже не впечатлила б комиссию. Ведь наш сектор, оснащенный дорогими импортными спектроанализаторами и новейшими ЭВМ, являл собой авангард исследований. Нашими усилиями экономились значительные средства министерства обороны, потому что дорогостоящие натурные испытания, железные пароходы и шарики чувствительных гидрофонов на дне мы заменяли их математическим аналогом. Преимущества математического моделирования и следовало продемонстрировать первым лицам из министерства.

Но вот незадача! На машинный расчет красочных «ромашек» – диаграмм звукового поля – уходило несколько часов, что было вызвано малым быстродействием машин того поколения. А высокие гости не могли бы столько ждать, перетаптываться с ноги на ногу в машинном зале столько времени – им подавай результат сразу, чтобы с чувством исполненного они поспешили в кают-компанию руководства, на праздничный обед!

И выход был найден! В ЭВМ следует завести уже готовую, предварительно рассчитанную «ромашку», и тогда через несколько минут, затраченных лишь на вычерчивание диаграммы, гости получат результат.

И вот сановитый министр в сопровождении свиты и руководителей института входят в наш машинный зал. По такому случаю мы, несколько человек «допущенных», выглядим безукоризненно: накрахмаленные белые халаты, на головах чистые медицинские колпаки – в обычной жизни мы их никогда не надеваем. Все рассажены по рабочим местам в красивой конфигурации: у самописца, у пульта управления, у принтера, у монитора. Полное впечатление, что сотрудники настолько поглощены работой, что даже не замечают нашествие чужеродной толпы гостей.

Министрам поясняют суть нашей новации. Говорят наши начальники, а мы, сидящие у периферийных устройств, изображаем роботов. Все наши действия и реплики утверждены заранее: красавцу Стасову дозволяется нажать кнопку запуска, немногословному Курносову произнести «поехали», мне – «а теперь мы выводим диаграмму на плоттер». Спустя пять минут после запуска «вычислений» самописец, заправленный красными чернилами, рисует «ромашку». Я протягиваю теплый еще листок своему начальнику, тот передает дальше – министру. Гости в восторге, просят повторить процедуру. Стасов снова нажимает кнопку запуска. На выходе – новая картинка. Все идет прекрасно, пока вдруг очередная картинка не выходит из плоттера девственно-белой – в картридже закончились чернила. Что ж – адмиральский эффект, как говорят на флоте. Участники приемки улыбаются, и не, дожидаясь, пока картридж снова будет заправлен, выходят из машинного зала. Наши с облегчением вздыхают. Ситуация не простая: фирменные заморские картриджи, закупленные с аппаратурой, давно закончились, и наши умельцы наловчились их заполнять обычными чернилами. Но дело это трудоемкое и не скорое.

Спустя месяц я сочинила рассказ по мотивам этой истории. Перенесла место действия на вымышленный завод, рассчитанную про запас диаграмму заменила конкретным продуктом, «женскими шпильками» – иронический рассказ про автоматизацию готов. Позже он появится в одной из многотиражек, где я скоро начну печататься.

ФУЭТЕ

Наш цех выпускает женские шпильки. Раньше баба Нюра с подругами вытягивала их вручную из стальных стружек. А недавно цех автоматизировали. Теперь роботы и компьютеры всюду стоят. Бабу Нюру в упаковщицы перевели, ее товарок на пенсию отправили, а меня, самую молодую, к пульту ЭВМ посадили.

Не успела я и одну кнопку выучить, как над нами грозное событие нависло. Позвонил директор и предупредил, что завтра приедут телевизионщики, наш цех снимать. Начальник сперва за голову схватился, но тотчас действовать начал. Он прежде в профкоме работал, привык гостей по заводу водить.

Меня быстро в магазин отправил, с особым поручением. Бабе Нюре тряпку всучил – приказал робота драить. А сам вызвал программиста-разработчика и начал с ним шушукаться. К вечеру тот готовую работу предъявил: диаграмму техпроцесса. Красивая картинка на экране получилась: разноцветный круг, вертится, сверкая, как велосипедное колесо. На другой день с утра нам белые халаты выдали и мы разошлись по своим местам. Тут и телевизионщики с аппаратурой подкатили.

Камеры застрекотали. Вначале общую панораму охватили. Потом – начальника крупным планом на фоне диаграммы. По моему затылку скользнули и в робота уперлись.

А тот, словно серебристая балерина, вокруг оси крутанулся, ворох стружек железной рукой подхватил и разжал свои щупальца над черным ящиком. В ящике следом что-то проскрипело, и блестящие шпильки на поднос посыпались. Телевизионщики от восторга рты разинули, даже про съемку забыли. Спохватились, просят фуэте повторить. Теперь и директора с готовой продукцией сняли. Он горсть шпилек в ладони захватил и как бы зрителю их протягивает, а сам улыбается. Мол, это еще что. Мы и не такое можем! Пока операторы дубли делали да шпильки для жен своих отбирали, еще два часа минули. Наконец ушли. И директор с ними. Тихо в цеху стало. Робот тоже замер.

Начальник плюхнулся в вертящееся кресло у компьютера, пот с лица платком оттирает.

– Да убери с экрана это колесо, – мне велит, – в глазах мельтешит.

А я и не знаю, как эту чертову штуку выключить. Программист замкнул команду рисования в кольцо. Она и шпарит сама по себе: хоть действует робот, хоть неподвижен.

Вдруг стук в черном ящике раздался. Начальник ахнул, вскочил и бегом к автомату. Откинул защелки, крышку люка сместил. А из ящика баба Нюра, еле живая, вылезает. Лицо красное, платок на бок сбился. Волосы по плечам рассыпались, как у молодицы.

– Уф, чуть не задохнулась, – говорит. И головой качает. – Думала шпилек не хватит. Целый мешок в щель вытрясла. Даже свои, последние, из волос выдернула. – И ко мне, с укоризной. – Чтобы тебе, девонька, побольше их закупить, шпилек этих.

А я и так все магазины обегала, еле отыскала шпильки на окраине, где-то. И то: последний ящик у них оставался. Сказали: завод на реконструкции, пока шпильки не поставляет.

В нашей презентации, замечу, крутого обмана не было, расчеты сделаны верно, и результаты подтвердились впоследствии натурными испытаниями. Показушная фальшь заключалась лишь в самой демонстрации: гостям выдавали за реальный процесс в целом его заключительную часть. И всех это устраивало: и разработчиков, и приемную комиссию.

Миновали дни аврала, и снова потекла обыденная жизнь. В комнате снова возобновились отвлеченные разговоры, с работой не связанные. Политической темы в доперестроечные времена не помню совсем, разве что иногда обсуждали международные события – внутри страны не находилось интересных тем. Даже когда умер Брежнев, мало кого интересовало, кто займет его место. Разве что обсудили тот факт, что одна из веревок, на которых гроб у кремлевской стены в яму опускали, оборвалась.

Самыми животрепещущими темами в годы застоя были разговоры о повышении жалованья. Если кому-то прибавляли десятку, то все остальные дотошно обсуждали достоинства счастливчика (когда тот выходил из комнаты). Когда касалось дело чужаков – обитателей других комнат – распалялись еще сильнее. Подозревали, что получивший повышение – «блатной» (то есть родственник или знакомый руководства) или подхалим. Вопрос для всех становился особенно больным, потому что работники годами сидели на одном и том же окладе.

И, как следствие, вторым в рейтинге обсуждаемых вопросов был разговор о том, кто куда ушел, сменив место работы, и сколько он там получает. Тут же высказывались мечты о том, как хотелось бы уволиться, но что уходить или некуда, или смысла нет, так как всюду платят мало. Текучесть кадров, в целом, была невелика, и чем старше становился сотрудник, тем с меньшим энтузиазмом участвовал в таких разговорах. Увольнялись обычно через три-четыре года работы после окончания института, еще надеясь найти счастье в иных местах. Вариантами были или конструкторское бюро судостроительного профиля, или завод – там платили чуть больше, однако на завод, на грязную работу, особо не рвались даже мужчины.

Малая часть наших коллег расставалась с профессией окончательно. Часто это было связано с эмиграцией. Например, для евреев в 70-80-е годы открылась возможность выехать в Штаты или Израиль. Но, чтобы получить разрешение на выезд за границу, сотрудникам следовало отстраниться от работы с секретными материалами, а также избыть «срок секретности» – прождать несколько лет после увольнения из ЦНИИ. Так, одна женщина-инженер из нашей лаборатории пошла ради этого работать страховым агентом и впоследствии эмигрировала. А судьба иных ученых, вполне заслуженных и не собирающихся уезжать из страны, сломалась по «вине» их родственников. Администрация выдавила их из учреждения, наказав за то, что эмигрировали их взрослые дети или братья-сестры. «Есть родственники за границей» – долго оставался убийственным пунктом в анкете поступающих на работу, и обвинительным приговором для работающих на предприятии.

Молодежь увольнялась решительнее, чем люди старшего возраста. Прирастая к месту, сотрудники постепенно теряли уверенность в своих силах, опасались перемены работы, и смирялись с тем, что покинут институт, только выйдя на пенсию. Кое-кто начинал мечтать о ней, едва преодолев сорокалетний рубеж.

Еще одна ненавистная принудиловка

Во всех НИИ имелся переизбыток кадров, а потому сотрудников использовали на разных неквалифицированных работах, как ныне гастарбайтеров-иностранцев. Я описала в предыдущей главе свое дежурство посудомойкой в столовой. Но силами научных работников закрывались и прочие нужды в хозяйстве: мытье окон, стрижка газонов, уборка помещений. И апогеем принудительного неквалифицированного труда была работа на овощебазе, по переборке всякой гнили – теперь видела по телевизору, что на эту работу посылают осужденных к лишению свободы. А нам приходилось отбывать «барщину» раза два в месяц, и до сих пор я вспоминаю с содроганием об этой повинности. Многие из нас, не привычные к рабскому труду в усложненных условиях – в полутемных, холодных и сырых хранилищах – чувствовали недомогание как в процессе работы, так и несколько дней спустя. Помню, у меня закружилась голова у конвейерной ленты с плывущим по ней картофелем, и я едва не потеряла сознание, успела прислониться к стене. Товарищи вывели меня на улицу, где я с трудом отдышалась.

Мужчины, неумело перетаскивая тяжелые, груженные гнилым картофелем ящики, срывали себе спину. И на следующий день, с трудом дотащившись до светлых комнат лабораторий, полдня приходили в себя «после вчерашнего». И тут уж было не до мозговых штурмов. Эти впечатления позже нашли отражение в повести «Ошибка № 99».

Распределение дефицита и дефицитные роли

И еще одна знаковая линия нашей жизни в ЦНИИ – это розыгрыш всякого рода дефицита. Перипетии, страсти и конфликты вокруг этой темы тоже отразились в моих юмористических рассказах. Но в жизни – без прикрас и обобщений, характерных для юморески, все это для нам не казалось смешным.

Розыгрыши товаров и услуг происходили в лаборатории регулярно, потому что все было в дефиците. Чаще всего разыгрывались наборы, куда входил продукт дефицитный и «нагрузка», то есть товар из свободной продажи, но залезавшийся. Например, греча (дефицит) плюс банка с кильками в томате (нагрузка). Или «индийский» чай (дефицит) плюс банка сгущенки (нагрузка) – лишь недавно я попробовала настоящий индийский чай, которому советский «индийский» теперь и в нагрузку бы не пошел. На лабораторию из сорока человек выделялось два-три пакета. Также разыгрывались и краткосрочные туристические поездки по стране, как правило, на два лица. Известно, что в заводские коллективы их выделялось достаточно, но интеллигенцию и здесь урезали в правах. География трех-четырехдневных поездок охватывала всю европейскую часть Союза. Мне выпало счастье на поездки дважды: в Прибалтику, и в Москву.

Розыгрыш дефицита становился стихийным событием среди рабочего дня! Вначале профсоюзные активисты обзванивали сотрудников, сообщая о записи на очередной привлекательный товар. Затем они же нарезали ворох бумажек, в строгом соответствии с количеством записавшихся, и помечали крестиками счастливые билетики – одно-два-три «счастья» на лабораторию в сорок человек. И, наконец, все бумажки, свернутые трубочками, складывались в чью-то шапку. В назначенный час участники собирались в просторной комнате секретаря, и начинался процесс – тянули бумажки из шапки. Этому всегда сопутствовала суета и неразбериха, у шапки возникала толчея, и всегда находились обиженные, требующие пересмотреть результат.

В моей личной истории участия в лотереях случилось два запомнившихся выигрыша. Однажды я вытащила путевку на турпоездку в Москву (на два лица) – одна путевка на всю лабораторию, со скидкой от профсоюза! Сердце колотилось от радости и удивления, но не успела я поверить своему счастью, как кто-то стал требовать пересмотреть результат, не помню уже по каким причинам: то ли, кого-то забыли включить в список, то ли, кто убеждал, что ему поездка нужнее, чем мне. И все же мне удалось отстоять свое право на поездку. Мы с дочкой Викой – ей к тому времени было семь лет – съездили в столицу, посетили Ленинские горки, а, главное, провели две ночи в гостинице «Москва» (ныне снесенной), в номере с видом на кремлевские звезды. Запомнилось ощущение причастности к чему-то большому и важному, к центру мироздания!

Я сожалела только, что не было возможности поехать всей семьей, вчетвером.

Часто в лаборатории разыгрывались предметы обихода или одежда. И здесь я второй раз вытянула счастливый жребий! Я выиграла чудесный махровый халат, ярко-розовый, длиной в пол, такие в магазинах не продавались. Предлагался лишь один халат на лабораторию. Мужчины записывались на него тоже, мечтая порадовать своих жен и подруг. Снова возникли споры, включать ли в список мужчин, а также тех женщин, кому халат не по размеру. В итоге, записали всех, но он достался мне и, что важно, идеально подошел к моей фигуре и по объему, и по росту – оказался впору, как хрустальная туфелька Золушке.

Хотя розовый теплый халат мне очень шел, надевала я его редко, потому что заниматься домашним хозяйством в таком громоздком одеянии было неудобно. Халат долго висел в шкафу без надобности, разве что иногда, в прохладные вечера, я накидывала его, усаживаясь перед телевизором. И все же он сильно пригодился мне впоследствии, уже после увольнения из ЦНИИ.

Я попала в больницу на непредвиденную операцию, а потом медленно возвращалась к жизни, и халат будто помогал обрести силы. Помню, запахнув плотнее его полы, завязав узлом пояс на постройневшей талии, я брела куда-нибудь в процедурный кабинет. Тело кренилось к широким перилам больничного коридора, ноги подкашивались, но халат, яркий и пушистый, помогал каким-то чудом удержаться.

Оглядываясь назад, я испытываю мистическое суеверие: может, неспроста этот халат выпал именно мне? Пусть вызывающе розовый цвет и отличался от тревожного кроваво-красного, но не предугадывалось ли в этом приближении будущие испытания для меня?

Теперь я могу купить в магазине любые халаты, но розовые махровые обхожу стороной.

В 70-х годах и даже в начале 80-х я не помышляла об уходе из ЦНИИ. Куда переходить, когда маленькие дети требуют материнского внимания? А в институте можно было оформить сокращенный рабочий день (до шестичасового). Что позволяло мне к четырем часам примчаться в детский садик или школу. Помогала детям с уроками, а еще пока мои девочки учились в начальных классах, проводила у них в школе занятие драмкружка. Спектакли ставила последовательно: год-другой у старшей дочери, потом в классе подросшей уже малышки. Пьесы сочиняла тоже сама на мотивы народных сказок или школьной жизни. Жаль, ничего не сохранила из написанного.

В одно лето я смогла выехать работать в подшефный пионерлагерь, чтобы пристроить туда своих детей и самой быть рядом. Роль воспитателя, на которую я претендовала, тоже была конкурсной: многие сотрудницы, имеющие детей, стремились занять временную вакансию. Хотя место не разыгрывалось, как путевки или халат, но отбор кандидатур был жестким. Вопрос решался на комиссии «треугольником»: представителями администрации, парткома и профкома.

Поначалу меня использовали как сменного воспитателя: я занималась с ребятами, когда воспитатели отряда уезжали в положенный им на смену трехдневный отпуск. Однако внезапно я сделала головокружительную карьеру – стала старшим воспитателем лагеря.

А случилось это неожиданно. Начальница лагеря – школьный педагог, попросила меня составить график дежурств персонала – воспитателей и пионервожатых. И я с инженерной сметкой составила и нарисовала его на миллиметровке так наглядно, что поразила воображение заслуженной учительницы.

И вот я старший воспитатель лагеря. Детей я больше не воспитываю, моей обязанностью стала теперь проверка планов и методических разработок воспитателей отрядов. И здесь я столкнулась с таким подобострастным отношением к себе, с каким ни разу не встречалась в ЦНИИ, хотя уже несколько лет работала старшим инженером. Да и сама ни перед кем так голову не клонила. А воспитатели из числа учителей школ, бледнея и краснея, торопились вынести мне, временной случайной начальнице, тетрадки с записями, чтобы отчитаться по всем пунктам.

– Да-да, – кивала я. – Вижу. У вас все в порядке.

– Нет-нет! Вы посмотрите, у меня тут почасовой план, все расписано.

Некоторое время мы препирались с очередной учительницей над ее отчетом, пока ребята ее отряда, сломя голову, безнадзорно носились по территории лагеря.

Только, покрутившись в женском педагогическом коллективе, я поняла насколько свободнее и демократичнее атмосфера в нашем ЦНИИ. Хотя среди наших сотрудников и встречались такие тревожные типы, как наш Фигаро, но были они редкостью.

В лагере мне также пригодились разнообразные умения, которым я обучилась в рабочее время. Так именно в институте, вместе с умной Ларисой, мы ходили играть в обед в настольный теннис (преждевременно пообедав, нарушая рабочий режим). И здесь это умение помогло мне в короткий срок поставить себя в старшем отряде. Там всё, как в звериной стае: признание надо заслужить победой над соперником. Мы схлестнулись с трудным мальчишкой, лидером ватаги непокорных, в теннисном поединке. У нас с ним конфликтные отношения, и этот поединок не просто спорт, а борьба: кто кого. Мне удалось несколько раз обыграть своевольного парнишку, и консенсус был установлен. После своего поражения он перестал бузить, и больше времени проводил за теннисным столом.

Также на работе, снова приплюсовывая время к обеденному перерыву, наши сотрудники играли в модную тогда игру «Эрудит». Набор игры состоял из пластмассовых квадратов с буквами – из них составлялись всяческие слова. В этой игре, как в кроссворде, не надо быть большим эрудитом, достаточно запомнить часто встречающиеся комбинации слов. Этот навык мне пригодился в общении с ребятами среднего возраста.

А после отбоя я играла с пионервожатыми в преферанс – игре я тоже научилась в стенах своего института. Я была вдвое старше вожатых и радовалась, что и с ними обнаружились общие интересы.

В тот год у меня не было другого варианта устроить летний отдых детям. Во-первых, мне никто бы не дал отпуск на все лето. А во-вторых, мы с мужем только взяли участок, чтобы возвести дачу на шести болотистых сотках, в садоводстве за станцией Мга. Участок выдавался институтом бесплатно, но стройматериалы требовалось покупать. И поскольку они, как и многое другое, были в дефиците, Толик метался по областным магазинам в поисках бревен, досок и кирпичей, и в этом я не могла помочь ему. Разве что, уехав с детьми в лагерь, освободила его полностью от домашних забот.

Глава 3. Горбачевская «перестройка»
1985–1991 годы

Перестроечный энтузиазм

Перестроечная риторика Горбачева была принята большинством коллектива с воодушевлением. Слово «гласность» сопровождалось потоком разоблачений как деятелей разных эпох, так и дел. На первых порах необычная информация вызывала всеобщий интерес и бурно обсуждалась в коллективах.

В нынешнее время любой компромат воспринимается уже с безразличием, поскольку люди подозревают, что многие разоблачения порождены выгодой разоблачителей. Но в пору горбачевской перестройки люди ахали-охали-возмущались, узнавая имена очередных расхитителей, организаторов заговоров и прочих виновников бед народа при социализме. Стремительно взлетела к небесам вера людей в печатное слово!

В секторе сложилась традиция выписывать в складчину толстые журналы: «Новый мир», «Иностранная литература», «Нева», «Звезда» и другие. После долгих лет ограничений тиража и с любимой интеллигенцией «Литературной газеты» сняли наконец пресловутый «лимит на подписку». Трудно сейчас поверить, что и журналы могли числиться дефицитным товаром. А тогда впервые каждый желающий мог подписаться на эту газету или купить ее в уличном киоске. С одинаковым интересом все вчитывались в свежие новости.

Поскольку и журналы в лаборатории прочитывали одни и те же, то шло активное обсуждение публикаций: схлестывались мнения, формировались политические взгляды. Прежде весьма однородное в избирательных предпочтениях общество начало раскалываться на «левых» и «правых» – и окончательное расслоение политических взглядов сложилось только к концу правления Горбачева, к 91 году. Наряду с острой публицистикой в журналы хлынул поток «возвращенной литературы»: в прежние годы запрещаемой цензурой. Особенно впечатлил народ солженицынский роман «Архипелаг ГУЛАГ», ввиду объемного документального материала, связанного с политическими заключенными и культом личности Сталина. Тогда же возникла уверенность, что все трагические факты уж точно принадлежат истории. И никого не оставляли равнодушными новые разоблачения: о беспределе на хлопковых плантациях в Узбекистане – тогда окраинном регионе нашего государства, о воровстве директора московского рыбного магазина, о пышной свадьбе дочери секретаря ленинградского обкома в залах известного музея и о других громких делах с вовлечением высоких персон.

Новый тип карьеры

Однако разговоры разговорами, а работа шла своим чередом и даже заметно оживилась. По собственной инициативе сотрудники забросили поднадоевшие игры в слова, перестали разгадывать кроссворды, прекратилась игра в преферанс за дверью, закрытой на кодовый замок. Впервые появилась робкая надежда, а вскоре и уверенность, что собственная судьба зависит от тебя самого, что ты – не винтик в системе, что твоя работа имеет рыночную цену. Возникло понятие «рынок труда», и отдельные сотрудники попытались участвовать в нем. Как и прежде, плановые задания умудрялись выполнить за полдня, но оставшееся рабочее время тратили не на утомительные развлечения, а выполняли теперь заказы для сторонних организаций.

Появилась аббревиатура ЦНТТМ – Центр Научно-технического Творчества Молодежи. Эти первые коммерческие центры возглавлялись комсомольской верхушкой, получали госкредиты и право обналичивать безналичные платежи. В эти кооперативы устремились более молодые специалисты. Устраивались по знакомству, цепочкой перетягивая за собой друзей. Однако и начавшие сотрудничать там инженеры не спешили увольняться из института. На институтском оборудовании решали по договорам научные задачки для новых центров, и эта работа оплачивалась лучше, чем на штатной должности в ЦНИИ. Что не удивительно: ведь руководители сторонних центров не несли затрат на аренду аппаратуры, на эксплуатацию чужих компьютеров, зато получали всевозможные финансовые льготы. Заказанные ЦНТТМ проекты приобретали коммерческую ценность, зато государственные научные учреждения приходили в упадок, теряли кадры, финансирование, а порой и помещения.

В стране вошло в обиход словосочетание «институт развалился». Помаленьку-потихоньку во многих НИИ сотрудникам прекращали выплачивать зарплату, и народ постепенно растекался, кто куда. Однако наш институт, подобно гигантскому кораблю, имея надежный запас плавучести, сумел пережить семибалльное цунами. В «перестройку» произошло и снятие непроницаемой завесы с деятельности института. Засекреченный прежде «ящик» теперь приоткрылся. Именно в это время у входа появилась вывески с названием учреждения на двух языках, а наиболее видные ученые получили возможность общаться с иностранными коллегами на регулярной основе.

Но вернусь к метаморфозам в жизни остальных сотрудников. Те специалисты, что поначалу сотрудничали с кооперативами по разовым договорам, вскоре уволились из ЦНИИ и устроились в новые коммерческие структуры уже на постоянной основе. И одним из первых шагнул в новую жизнь любимец женщин Стасов, ведь несмотря на повышенную любовь к женскому полу, программистом он был крепким. Он и другие инженеры иногда захаживали иногда в институт уже в качестве контрагентов и бывшие коллеги забрасывали их вопросами. Они умалчивали о своих доходах, зато, становясь вербовщиками, расписывали выгоды «левой» подработки в их структурах. Наши специалисты, имеющие опыт работы на различных ЭВМ, оказались востребованы, особенно те из них, кто занимались «системой», а не прикладными задачами. К тому же институт перед всеми финансовыми передрягами успел закупить несколько персональных компьютеров IBM-PC, на тот момент бывших новинками в парке машин.

И уже наступала эра «пользователей» компьютерами. Пользователи компьютеров – почти как пользователи телевизоров, им нужны простые кнопки и краткие правила, и не важно, что там внутри. Наши специалисты подрабатывали, составляя для «пользователей» компьютерные игры, тесты медицинской диагностики. Требовались и программы-драйверы для связи компьютеров с принтерами и прочими периферийными устройствами, внедрялось автоматизированное управление базами данных для складов, аптек, транспортных предприятий. Все эти высокотехнологичные продукты разрабатывались и в стенах ЦНИИ, притом, в рабочее время.

Кроме компьютерщиков могли получить заказ на стороне и научные работники других специализаций: исследователи вибраций, разработчики звукоизолирующих покрытий. Они адаптировали технологические решения, полученные для судовых конструкций, в гражданские отрасли: в домостроение, на транспорт. Здесь тоже начала складываться рыночная ниша. Но сам институт, как организация, оказался не конкурентоспособен для таких заказов ввиду больших накладных расходов. Новые ЦНТТМ, как юркие моторные лодки, были гораздо маневреннее и «съедали меньше бензина».

Чуть позже, когда в вузах отменили обязательное распределение, приток молодых специалистов в ЦНИИ затормозился. За смешные деньги оставались работать лишь сотрудники старшего поколения, частью из-за научного энтузиазма, частью из-за своей невостребованности на вновь образовавшемся рынке труда.

Новые реалии вокруг меня

Мне исполнилось в год прихода к власти Горбачева сорок лет, и запомнилось, в связи с этим, безалкогольное торжество в лаборатории. Указ об ограничении продажи крепких напитков и запрете употреблять их в рабочих коллективах вышел как раз в месяц моего юбилея – в мае.

Сорокалетние, занимая пограничное положение между молодежью и пожилыми, еще имели достаточно энергии и тоже стремились урвать «халтурку» на стороне, но меня обошел стороной всеобщий ажиотаж зарабатывания денег, потому что я уже была заражена вирусом писательства. Я только-только приоткрыла для себя дверку в литературу. Ровно за год до своего сорокалетия я начала посещать литобъединение при заводе «Электросила» – сокращенно, ЛИТО.

Помню, как я волновалась, рассказывая новым товарищам о себе! С какой дрожью в голосе читала свой рассказ перед незнакомой аудиторией. Я не знала там ни одного человека, ведь пришла сама незванной, услышав о работе ЛИТО по радио.

Участники литобъединения собирались в редакции заводской многотиражки. Прозаиков среди нас были единицы, большинство составляли поэты. Руководителем являлась тоже поэтесса. Однако у нее имелся и богатый редакторский опыт, поскольку она работала на тот момент и в редакции журнала ленинградского «Звезда», так что могла квалифицированно оценить и прозу. И умела, как и стихи, безжалостно разнести в пух и прах любой прозаический опус учеников.

А год спустя я представила на суд своих товарищей по ЛИТО первую повесть «Ошибка? 99» – ту самую, о молодых ученых, помянутую выше при рассказе об овощебазе. Строгая наставница дала моей работе высокую оценку, похвалила и способности автора. Хотела даже выдвинуть меня на какую-то конференцию молодых авторов, однако, узнав, что мне уже сравнялось сорок, беспомощно развела руками. Выяснилось, что молодыми считаются авторы до тридцати пяти лет. Я поняла, что могу рассчитывать только на скромные публикации в многотиражках или городских газетах. Позже я стала посещать другое ЛИТО – юмористической прозы, совершенствуясь в еще перспективном для меня жанре. И теперь на работе, когда мои коллеги лихорадочно выполняли подряды по сторонним договорам, я, закатив глаза к небу – мой стол был развернут так, что я сидела лицом к окну – сочиняла новые рассказики.

Однако и моя инженерная карьера бежала по накатанным рельсам. Я, будучи прикладным программистом, работала теперь под началом авторитетного ученого – он был не только кабинетным профессором, а много времени уделял натурным исследованиям звука, выходя на морские испытания. Поэтому назову его здесь Практиком.

В свою очередь я и сама курировала группу работников, рангом ниже. Наша группа под руководством Практика постоянно ездила в командировки на заводы, чаще всего на Север. К тому времени мои дети уже подросли, и я оставляла их на мужа и бабушку.

Женщины участвовали в измерения шума только на «стоянке», на лодках, пришвартованных к причальной стенке завода. Помню, как трудно было спускаться по слегка опрокинутому на меня трапу, слабые женские руки едва удерживали вес собственного тела. Однако я сама устанавливала измерительные датчики на переборках и шпангоутах, ползая на четвереньках между по днищу между прочным и легким корпусом. Там, на строящихся объектах, проверялась правильность наших гипотез и расчетов.

А другие сотрудники в то же время – из ребят помоложе и покрепче – бороздили на подлодках толщи океана, наряду с экипажем преодолевая все тяготы такого похода. В те же годы появилось и научно-исследовательское надводное судно «Академик А.Н. Крылов» – на нем проводились исследования в теплых морях. Если учесть, что работающим в ЦНИИ сотрудникам запрещалось из-за режима секретности выезжать на отдых даже в Болгарию или другие страны соцлагеря, то можно понять, как завидовали счастливцам, попавшим на исследовательское судно – ведь оно заходило даже в порты капстран.

Утешением для «невыездных» коллег впоследствии становились заморские товары, привезенные нашими путешественниками из-за бугра. Одни получали в подарок мелкие сувениры, другие – уже за деньги – приобретали у вернувшихся модные джинсы. И все с нескрываемым интересом листали каталоги буржуйских товаров, неведомые у нас – это добро нашим мореходам доставалось бесплатно.

Импортной одеждой торговали и оборотистые сотрудники, никуда не выезжавшие, чаще всего женщины. У кого-то родственники работали в торговле, кто-то привозил вещи из советской еще Прибалтики, где легкая промышленность всегда была на высоте. За глаза их осуждали, как спекулянтов, наживающихся на разнице между магазинными фиксированными ценами и реальными, но, если товар нравился – кофточки, свитерочки, красивое дамское белье – то его охотно покупали. Тесноватый женский туалет часто служил примерочной для покупательниц. Там было относительно чисто, хотя вид удручающе казенный: окрашенные зеленой краской стены, местами с отвалившейся штукатуркой; подтекающие краны, оставляющие желтизну на фаянсовой раковине; огрызок едкого хозяйственного мыла и ужасающее серое полотенце. Вафельное полотенце висело на стене, на деревянной рейке, и было зашито кольцом – за рабочий день десятки рук проворачивали это кольцо, вытираясь об одни и те же участки. А однажды я застала с поличным «чистюлю», которая, приподняв колено, вытирала о ручное полотенце и свои сапоги.

До настоящей перестройки в сознании и тогда, и сейчас, нам еще далеко – «Разруха не в клозетах, а в головах», говорил персонаж романа Булгакова. И все же гражданская активность сотрудников в конце 80-х заметно выросла. И даже я, прежде отбрыкиваясь от любых общественных дел, кроме работы в стенгазете, вдруг оказалась втянута в самый водоворот общественной жизни.

Мое хождение «во власть» и уход из профессии

В стране возникли свежие структуры самоуправления: СТК – Совет Трудового Коллектива. Мы тоже надеялись, что через новый орган общественность сможет повлиять на производственную жизнь: и на составление плана научных исследований, и на распорядок труда, а также сможет контролировать распределение социальных благ среди сотрудников.

Представители в Совет выдвигались в коллективах открыто, на предварительных неформальных собраниях, совсем не так как прежде, когда решения спускались сверху – слово «гласность» не сходило с уст. На собрании нашей лаборатории опять общим вниманием овладела профорг – женщина скандальная и громогласная: когда разыгрывались дефицитные наборы, ее голос перекрывал голоса всех. Стоя, как обычно, на председательском месте, она заявила, что хочет работать в новом органе. Однако ее желание большинство присутствующих проигнорировали, стали предлагать другие кандидатуры. Я тоже активно обсуждала выдвинутых товарищей. И вдруг, уже на исходе этих предвыборных дебатов, одна из лаборанток обратила внимание на мою персону:

– А давайте изберем в СТК Отделения от нашей лаборатории Галину Владимировну! – к сорока годам в лаборатории к моему имени приросло и отчество.

Профсоюзница недовольно поджала губы. На тот момент Отделение представляло коллектив в четыреста человек, видимо, пост члена СТК показался ей привлекателен. – А я недоумевала: почему я? И неуверенно отозвалась отказом из дальнего угла комнаты, где стоял мой стол:

– Нет. Ну как? У меня и голос не сильный, мне в этом совете никого не удастся перекричать (тонкий намек в сторону нашей профсоюзницы).

Но лаборантка возразила:

– Мы вас слышим, услышат и они.

Еще несколько человек высказались в мою поддержку. Я поднялась со стула:

– Спасибо за доверие, конечно. Все это для меня неожиданно, но могу сказать, что меня изберут в СТК, то действовать буду в общих интересах.

Мою фамилию вписали мелом на коричневую грифельную доску, где во время «мозговых штурмов» обычно рисовали функции и выводили формулы. Затем перешли к обсуждению других кандидатур. Мы только-только постигали значение новых понятий: выборы на альтернативной основе. К концу дебатов на коричневой грифельной доске неровным почерком секретаря были написаны пять фамилий. Проголосовали поднятием рук, оставив в списке две – выбрали меня и молодого компьютерщика, из тех, кто активно подрабатывал на стороне. Окончательные выборы должны были происходить на общем собрании всего Отделения. Тогда и решится, кто из нас двоих станет заседать в Совете.

Наступил день официальных выборов. Пообедав, сотрудники разных лабораторий акустического Отделения группками потянулись в конференц-зал института. Вот оно, административное здание архитектуры сталинского ампира, – главное здание института. Здание, с которого началось мое знакомство с институтом, где я получала первый инструктаж по режиму секретности, где лежала моя трудовая книжка, и где я сама бывала считанные разы. С волнением поднимаюсь по мраморной парадной лестнице, украшенной с двух сторон нарядными ограждениями с широкими перилами. Вхожу в зрительный зал. Располагаюсь вместе с товарищами по сектору, только сажусь на крайнее место в ряду – ведь мне предстоит выйти на сцену и рассказать о себе всем присутствующим. Один за другим проходят к сцене и встают за трибуну представители от других лабораторий. Невольно приходит в голову, сколько партийных и профсоюзных чиновников, опирались ладонями о столик этой коричневой фанерной тумбы, повторяя фразы из газетных «передовиц»! Сегодня выходящие на трибуну люди говорят своими словами.

Секретарь собрания называет мою фамилию. Встаю – едва слышно хлопает откидное сидение зрительского кресла, но гулко отдается в голове биение сердца. Иду, постукивая каблучками по вощеному паркету к слегка приподнятой сцене, поднимаюсь на ступеньку и занимаю место у трибуны.

Говорить через микрофон непривычно, свои слова слышу дважды: то, что тихо сказала я, и что вторит через усилитель эхо. Речь, транслируемая микрофоном, вроде бы, звучит авторитетно. Преодолевая смущение, выступаю без бумажки. Но листок с тезисами написан, и даже лежит в те минуты в кармане делового пиджака, надетом на мне. А сейчас, спустя много лет, я нашла ту бумажку в своем домашнем архиве и могу привести ее содержание:

«О себе скажу, что никогда не участвовала в работе выборных органов: ни комсомольских, ни профсоюзных, ни партийных.

Однако в стороне от общественной жизни не стояла. Много лет работая в редколлегии газеты «Спектр», старалась дать людям возможность высказаться о болевых проблемах. И когда еще не было в ходу слова Гласность, она, пусть и в усеченном виде, жила на страницах нашей газеты.

Если мне будет дана возможность работать в нашем совете, то я постараюсь предать гласности (в письменной или устной форме) решаемые, я подчеркиваю решаемые, а не только уже решенные вопросы.

Буду развивать формы обратной связи с коллективом, чтобы все сотрудники через СТК могли высказать свои пожелания и предложения. Чтобы текущие вопросы решались оперативно и продуктивно».

Сейчас припоминаю, какие же насущные вопросы тогда волновали сотрудников? Вспомнила главный! Все отстаивали введение скользящего графика: вместо фиксированного часа начала рабочего дня желали установить двухчасовой интервал для прихода на работу с сохранением суммарного рабочего времени за день. То есть, раньше пришел, раньше ушел, а позже явился – задержись вечером.

Но это вопрос нашим Советом поднимется позже, а пока еще предстоит голосование. После тайной процедуры за меня отдают голоса 250 человек нашего Отделения, за моего конкурента-компьютерщика – 125. Прохожу я!

Всего было избрано в СТК девять человек: я – единственная в совете женщина. Потому на первом же собрании, где распределялись функции членов Совета, меня обрекли на пост секретаря, подавив мужским большинством. Мое желание войти в экономический блок осталось нашими низовыми демократами неуслышанным. Еще сильнее разочаровалась я в последующие месяцы.

Мне казалось, что нетрудно принять решение о скользящем графике работы – о нем я упомянула выше – или о предоставлении отпусков всем сотрудникам в летнее время, потому что научно-исследовательский процесс непрерывен только в голове – бумаги и отчеты вполне могут подождать до осени. И длительность командировок не превышала обычно месяца, то есть каждый сотрудник успел бы и погулять за наше короткое лето, и, в свой черед, выехать на испытания. Помню, как сама не единожды маялась в жарком июле, когда перегрева не выдерживали компьютеры; как сидела в унынье в душной комнате, листая опостылевший литературный журнал.

Но решение проблем рядовых сотрудников все время откладывалось, потому что остальные члены СТК без устали возвращались к оргвопросам, регламентирующим деятельность Совета. Я оказалась в совете белой вороной. И годы спустя вспоминаю те наши собрания, когда слышу по телевизору разговоры о тех или иных привилегиях, установленных для себя депутатами Госдумы!