Kitabı oxu: «Перерождение Брайана Кента»

Предисловие переводчика

Предлагаемый вниманию читателя роман Гарольда Белла Райта «Перерождение Брайана Кента» (1919) — это произведение удивительной судьбы и непреходящей нравственной силы. В свое время имя американского пастора и писателя Гарольда Белла Райта гремело по всему миру. Его книги издавались миллионными тиражами, соперничая по популярности с Библией и опережая творения многих признанных классиков начала XX века. Однако за прошедшие десятилетия литературная мода изменилась, и незаслуженно в тени оказались произведения, способные говорить с человеческой душой на самом глубоком, сокровенном языке.

«Перерождение Брайана Кента» — это не просто художественная проза, а глубокая притча о падении, искуплении и моральном возрождении человека, потерявшего опору под ногами.

О книге и ее герое

Главный герой романа, Брайан Кент, кажется, безвозвратно утерян для мира. Запятнанное имя, груз страшных ошибок, разрушенная репутация и полное крушение всех жизненных идеалов приводят его на дно отчаяния. Казалось бы, выхода нет. Но судьба забрасывает Кента в тихий, живописный уголок американской глубинки — в Озаркские горы, где время словно замедляет свой бег, а люди живут по суровым, но честным законам совести и милосердия.

Именно здесь начинается долгое, болезненное, но исцеляющее преображение героя. Встреча с простыми, искренними людьми, единение с первозданной природой и, главное, обретение внутренней правды помогают Брайану заново собрать себя по осколкам. Автор показывает нам редкую по силе психологизма и чистоты историю: как человек, оступившийся и преданный собственными слабостями, находит в себе мужество не сломаться, а подняться и начать жизнь с чистого листа.

Трудности и радости перевода

Работать над текстом Гарольда Белла Райта — это одновременно испытание и высокое творческое наслаждение. Проза Райта отличается особой музыкальностью, неторопливой эпичностью и глубоким моральным пафосом.

При переводе этой книги на русский язык передо мной стояли две главные задачи:

Сохранить атмосферу эпохи и дух американского Юга. Описания природы Озарка у Райта — это не просто живописный фон, а полноправный участник повествования, отражающий внутреннее состояние героев. Важно было передать эту почти осязаемую свежесть горного воздуха, шепот листвы и тишину удаленных ферм.

Передать тончайшие психологические нюансы. Диалоги и внутренние монологи Брайана Кента требуют бережного отношения к каждому слову. Здесь нет фальшивого пафоса, но есть предельная искренность, которая сегодня может показаться непривычной, но именно она подкупает современного читателя, уставшего от цинизма и поверхностности.

Для кого эта книга?

Этот роман адресован тем, кто ценит классическую психологическую прозу, истории о духовном преодолении и исцелении человеческой души. В мире, где каждый из нас порой сталкивается с кризисами, потерей ориентиров и чувством вины, история Брайана Кента звучит как обнадеживающее напоминание: никогда не поздно остановиться, переосмыслить свою жизнь и родиться заново.

Пусть это путешествие в Озаркские горы вместе с героями книги станет для вас источником света, утешения и веры в лучшее в человеке.

«Ибо человек истинно жив лишь тогда, когда его прошлое перестает быть тюрьмой, а становится лишь ступенью к его настоящему».

Приятного чтения.

Владимир Давыдов

Главные и второстепенные персонажи романа

Брайан Кент — молодой человек с литературным дарованием, бывший банковский служащий. Ошибки прошлого и крушение семейной жизни приводят его к отчаянию. Оказавшись в доме тётушки Сью, он постепенно возвращается к труду, творчеству и ответственности за собственную судьбу. В этих краях его знают под именем Брайан Бёрнс.

Тётушка Сью — Сьюзен Э. Уэйкфилд — пожилая учительница, посвятившая преподаванию полвека. Живёт в небольшом бревенчатом доме среди Озаркских холмов. Её душевная щедрость сочетается с проницательностью, самостоятельностью и твёрдостью характера. Она верит в способность человека измениться и умеет поддержать эту способность деятельным участием.

Бетти Джо Уильямс — молодая образованная девушка, воспитанница и любимица тётушки Сью. Владеет стенографией и машинописью, обладает практическим умом, чувством юмора и решительностью. Приезжает помочь Брайану подготовить рукопись. За её деловитостью скрываются глубокие чувства и серьёзное отношение к любви.

Джуди — Джудит Тейлор — девушка из местной горской семьи, живущая у тётушки Сью. Пережитое в детстве насилие оставило след на её теле и характере. Резкая, недоверчивая и болезненно чувствительная к чужому вниманию, она отчаянно нуждается в привязанности. Её история занимает важное место в нравственном замысле романа.

Марта Кент — жена Брайана. Между супругами возникло глубокое отчуждение: стремления мужа к учёбе и литературному труду не находят у неё понимания. Её образ связан с болезненными воспоминаниями Брайана и с той жизнью, от которой он пытается уйти.

Гомер Т. Уорд — президент сберегательного банка «Эмпайр Консолидейтед», где прежде работал Брайан. Один из давних учеников тётушки Сью. За положением влиятельного финансиста сохраняет благодарность учительнице и способность к человеческому участию.

Джэп Тейлор — отец Джуди, жестокий и корыстный самогонщик. Его обращение с дочерью во многом определило её тяжёлую судьбу. Он представляет мир насилия и страха, от которого тётушка Сью старается оградить девушку.

Том Уорден — сосед тётушки Сью, местный фермер. Вместе с другими жителями округи помогает ей вести хозяйство. Его добрососедство и готовность прийти на помощь составляют часть повседневной жизни маленького сообщества.

Росс — сыщик агентства Уильяма Дж. Бёрнса, разыскивающий Брайана Кента. Его появление напоминает о прошлом героя и об ответственности перед законом.

Шериф Нокс — местный представитель закона, участвующий в розыске Брайана.

Гарри Грин — участник городской компании, отдыхающей в клубном доме выше по реке. Самоуверенный и бесцеремонный, он связан с миром развлечений, которому чужды уклад и ценности дома тётушки Сью.

География романа

Главное пространство романа — Озаркские горы: лесистые холмы, уединённые фермы, просёлочные дороги и река, на берегу которой стоит дом тётушки Сью. Большие города остаются преимущественно за пределами этой местности, однако прошлое героев постоянно связывает тихий речной мир с городской жизнью.

Ниже представлены основные места действия. Это литературный путеводитель по роману: точный маршрут на современной карте по авторским описаниям восстановить нельзя.

Озаркские горы

Край холмов, лесов и речных долин, где разворачиваются главные события. Здесь расстояния измеряются не только милями, но и трудностью пути: дорога через горы требует времени и сил, а река может одновременно соединять людей и отделять их друг от друга.

В этом окружении Брайан постепенно возвращается к деятельной жизни. Работа на земле и в лесу, смена времён года и общение с местными жителями становятся частью его внутреннего изменения.

Дом тётушки Сью

Небольшой бревенчатый дом у реки — смысловой и эмоциональный центр повествования. Здесь живёт старая учительница, здесь находят приют люди, нуждающиеся в помощи.

К дому примыкают сад и хозяйственные постройки; выше по склону лежат обрабатываемая земля и лесной участок. Крыльцо обращено к реке и окрестным холмам. Вечерние беседы и наблюдение за закатами составляют важную часть жизни его обитателей.

Река

Автор не даёт главной реке собственного названия. В повествовании она выступает как узнаваемое живое присутствие: её слышно из дома, по ней передвигаются на лодках, возле неё работают и отдыхают.

Спокойные участки сменяются стремнинами и порогами. Через это движение раскрывается один из центральных образов книги — непрерывность жизни, в которой отдельные человеческие судьбы соприкасаются, расходятся и вновь сближаются.

Излучина

Тихий речной участок выше порогов Элбоу-Рок. Здесь можно кататься на лодках и ловить рыбу. На Излучине появляются отдыхающие из клубного дома.

Её спокойная поверхность особенно заметно контрастирует с опасной водой ниже по течению. Переход между этими участками имеет большое значение для событий романа.

Элбоу-Рок — Локтевая скала

Высокая скала у резкого поворота реки. Её название связано с очертаниями изгиба, напоминающего согнутый локоть.

Рядом находятся опасные пороги: стремительное течение, бурлящие волны и каменная стена делают этот участок угрозой для неопытного или беспечного лодочника. Элбоу-Рок становится одним из важнейших мест действия и образом испытания человеческих сил.

Заводь и пристань под садом

Небольшое защищённое место у берега возле дома тётушки Сью. Здесь лодку можно подвести к суше и оставить вне основного течения.

Эта скромная пристань связывает домашний мир с рекой. Через неё приходят гости и начинаются путешествия.

Лесной склон и расчистка Брайана

Участок земли на склоне, где Брайан рубит деревья и готовит почву для дальнейшего использования. Тяжёлый физический труд постепенно укрепляет его тело и возвращает уверенность в собственных силах.

Расчистка становится также местом встреч и разговоров. Отсюда открывается вид на окружающие холмы, реку и маленький дом внизу.

Школьный холм и Столовая гора

Местные ориентиры, помогающие представить окружающую местность. Их названия входят в привычную географию жителей округи: через подобные точки они объясняют расположение домов и направление дорог.

Клубный дом

Загородный дом на противоположном берегу, примерно в миле выше жилища тётушки Сью. Сюда приезжают городские гости; возле него устроена лодочная пристань.

Физически два дома разделяет небольшое расстояние, однако их обитатели живут в разной нравственной атмосфере. Тихому труду, заботе и сосредоточенности противопоставлены праздность, шумные развлечения и беспечность.

Томпсонвилл

Ближайший населённый пункт с железнодорожной станцией, через который герои выезжают в большой мир и возвращаются домой.

Дорога между станцией и домом тётушки Сью проходит по холмистой местности. Для таких поездок служат коляска и старый конь Принц.

Гарднер

Другой населённый пункт на железной дороге. Путь к нему через горы упоминается в связи с поездкой Джэпа Тейлора. Для жителей удалённых мест железнодорожные станции служат важнейшими точками выхода за пределы привычной округи.

Чикаго

Город прежней службы Брайана Кента. Здесь находится сберегательный банк «Эмпайр Консолидейтед», которым руководит Гомер Т. Уорд.

Чикаго связан с прошлым героя, его долгом и необходимостью отвечать за совершённые поступки. Поэтому город сохраняет влияние на жизнь Брайана даже тогда, когда сам он находится далеко от него.

Сент-Луис

Город, связанный с жизнью Марты Кент и компанией отдыхающих в клубном доме. Он также появляется на железнодорожном пути тётушки Сью в Чикаго.

Цинциннати

Место, связанное с обучением Бетти Джо в коммерческом колледже. Приобретённые там деловые навыки получают практическое применение в работе над рукописью Брайана.

Буэнос-Айрес и Аргентина

Далёкое пространство семейной истории тётушки Сью, связанное с её братом Джоном. Письма и деньги соединяют этот удалённый мир с маленьким домом в Озаркских горах и оказываются существенными для судеб героев.

География романа постепенно складывается вокруг одного центра — дома у реки. К нему ведут горные дороги, железнодорожные маршруты, письма издалека и человеческие судьбы. Но сама река продолжает путь за пределы знакомых холмов, оставляя повествованию ощущение открытого пространства и продолжающейся жизни.

Дорогая тётушка Сью,

Пока я писал эту простую историю о жизни и любви, много раз спрашивал себя: простите ли вы меня когда-нибудь за то, что я поместил вас в книгу? Надеюсь, простите, иначе у меня разобьётся сердце, а вы ведь этого не хотите, правда, тётушка Сью?

Мне так и слышится: «Но, Гарольд, как вы могли! Вы же знаете: я никогда не делала того, что вы заставили меня делать в вашей истории. Знаете, что я никогда не жила в маленьком бревенчатом домике у реки в горах Озарк! Что же подумают люди!»

По правде говоря, дорогая, мне не так уж важно, что они подумают, лишь бы полюбили вас. А это непременно случится, потому… ну, просто потому… Не забывайте и того, что восемнадцатого ноября вам исполнится восемьдесят семь лет, а значит, давно пора кому-нибудь поместить вас в книгу.

И потом, тётушка Сью, вы совершенно уверены, что никогда не жили в маленьком бревенчатом домике у реки? Совершенно уверены, тётушка Сью?

Простите мою дерзость, как всегда прощали мне всё, и любите по-прежнему: ведь я писал только из любви к самой дорогой тётушке Сью на свете!

Гарольд

Отель «Гленвуд-Мишн-Инн», Риверсайд, Калифорния, 30 апреля 1919 года.

Глава I. Удивительная женщина

Я помню первую встречу с тётушкой Сью так ясно, словно она произошла вчера.

Это случилось во время моего первого странствия по Озарку: однажды я случайно забрёл в окрестности Элбоу-Рок. Было это по меньшей мере за двадцать лет до событий моего рассказа. Она стояла в дверях своей маленькой школы, развалины которой до сих пор можно увидеть на полпути вверх по длинному склону от бревенчатого дома у реки, где прошла бо́льшая часть этой истории.

Стояла пора, когда золото и коричневые краски наших озаркских холмов подёрнуты тончайшей голубой дымкой и мир затихает в торжественной, нежной печали уходящего лета. Пожилая дама стояла в открытой двери деревенского храма науки; за ней — покрытый лесом, глубоко затенённый склон, впереди — грубая просека с кривой жердяной оградой, вдоль которой пламенел алый сумах. И я подумал тогда — и думаю поныне, спустя столько лет: такой женщины мне ещё видеть не доводилось.

Пятьдесят лет ушло на создание этого благородного характера, воздвигнутого на основании многих поколений достойных предков. Не имея ни собственного дома, ни детей, она отдала жизненную силу своего прекрасного женского существа обучению мальчиков и девочек. Старая дева — школьная учительница? Да, если угодно. Но когда я увидел её в тот день — высокую, стройную, в простом платье, подобавшем занятиям, — в осанке было столько царственного достоинства, величавой кротости, что я почувствовал себя нечаянно представшим перед особой королевской крови. Не перед королевской властью сословия, двора, положения с их блестящими притязаниями на превосходство и поверхностными знаками отличия. Я говорю об истинном величии, которому не нужны ни сословие, ни двор, ни положение: оно ощущается просто потому, что существует.

Сначала она меня не заметила: шум игравших во дворе детей заглушил шаги. Она смотрела далеко-далеко, поверх реки у подножия холма, поверх лесистых гор во всём коричневом и золотом великолепии, поверх необъятных озаркских гряд, увенчанных деревьями и уходивших волна за волной в голубую дымку, пока не терялись в безбрежном далёком небе. И что-то подсказало мне: в эту короткую передышку от трудов она смотрит дальше самого неба.

Чётко очерченный и тонко вылепленный профиль был прекрасен мягкой силой. Волосы — нежные, серебристые, как серый утренний туман над рекой. Потом она повернулась приветствовать меня, и я увидел глаза. Хотя я был тогда мальчишкой, не слишком склонным к серьёзным размышлениям, понял: высокая, неколебимая цель, любящее сочувствие и нежное понимание, сияющие в спокойной глубине этих глаз, принадлежат лишь тому, кто привык без страха смотреть за пределы земного. Только научившиеся заглядывать дальше вещественного горизонта нашего короткого дня обладают тем прекрасным внутренним светом, который сиял в глазах тётушки Сью, учительницы захолустной школы.

В Элбоу-Рок она приехала летом перед той осенью, когда мы встретились. Как говорила со своим очаровательным тихим смешком, стала слишком стара, чтобы приносить много пользы в больших школах густонаселённых мест. Но всё ещё слишком молода, твёрдо настаивала она, чтобы быть вовсе бесполезной.

Том Уорден жил сразу за гребнем холма от школы и был благословлён самой дородной женой, самым многочисленным семейством и самым внушительным хозяйством в округе. Родственники у него жили где-то в Иллинойсе. Через родню озаркского фермера мисс Сьюзен Уэйкфилд узнала о нуждах школы Элбоу-Рок и наконец приехала в горы. Влиятельный Том добился для неё скромной должности. Заботливая миссис Том устроила так, что у Уорденов она почувствовала себя дома. Дети Уорденов первыми назвали её тётушкой Сью. Но сама тётушка Сью завоевала столь большое место в сердцах простых горных жителей, что оставалась на должности год за годом, пока вовсе не прекратила преподавать.

Никто из озаркских друзей так и не узнал подробной истории этой удивительной женщины. Было известно лишь в общих чертах: родилась в Коннектикуте; где-то в южноамериканской стране живёт брат; ещё двое погибли на Гражданской войне; всю взрослую жизнь она учила младшие и средние классы государственных школ в разных местах. Знали также, что замужем она никогда не была.

— И это, — говорил дядюшка Лайдж Поттер, выражая единодушное мнение всей округи, — чертовски странно и совсем против природы, если подумать, какая она женщина.

Лем Джордан, живший тогда с четвёртой женой и потому имевший право на известную авторитетность, добавлял:

— Просто проклятый стыд, позор здешним мужчинам, коли поглядеть, на каких бабах они обычно женятся.

Другой предмет всеобщего и неослабного интереса — невиданное количество писем, которые тётушка Сью получала и писала. Некоторые послания их захолустной учительницы отправлялись мужчинам и женщинам столь известным, что имена знали даже в глухом озаркском краю. Это немало льстило ближайшим соседям и придавало ей в их глазах особое отличие.

На четвёртом году жизни среди мест, где разыгралась эта история, если память не изменяет, тётушка Сью вложила скромные трудовые сбережения в бревенчатый дом у реки и восемьдесят акров земли, известных как «старое место Билла Уилсона».

Дом был добротный: три комнаты, пристроенная кухня под односкатной крышей, веранда с видом на реку. Бревенчатый хлев, кроткий старый конь Принц и смирная пёстрая корова Бесс завершали скромное хозяйство. Около тридцати акров расчистили и кое-как обрабатывали. Остальное занимал лес. Под добрым и опытным надзором Тома Уордена землю купили по пятнадцать долларов за акр. Но тётушка Сью всегда со смехом уверяла, что на самом деле заплатила пятьдесят центов за землю и четырнадцать с половиной долларов за закаты на каждом акре.

Пашню, кроме огорода, она отдавала в обработку за долю урожая, всё под дружеским попечением соседа Тома. Его мальчики в нужную пору ухаживали за огородом и следили, чтобы дров, готовых для печи, всегда было вдоволь. Помимо постоянной домашней помощи, руки находились и для любой иной нужды. Со временем во всём Элбоу-Рок почти не осталось мужчины, молодого или старого, который не почитал бы за честь время от времени что-нибудь сделать для тётушки Сью. Женщины и девушки с той же соседской заботой приносили из скромных домов знаки любви и внимания. Никто не уходил из маленького бревенчатого дома у реки без ощущения, что получил нечто от сереброволосой учительницы. Возможно, неосязаемое, невыразимое словами, но оно обогащало жизнь простых горцев совершенно настоящей радостью и вполне ощутимым счастьем.

Шесть лет тётушка Сью преподавала в школе Элбоу-Рок. Утром поднималась от дома у реки к школьной хижине на просеке, а под вечер, закончив работу, спускалась извилистой дорогой домой и смотрела с веранды на закат. С каждым годом подниматься становилось немного труднее, рабочие дни — немного длиннее, спускалась она — немного медленнее. И с каждым годом закаты казались прекраснее, вечернее небо открывалось более глубоким смыслом, сумерки наполняли сердце более глубоким миром.

Наконец преподавательские дни закончились. То есть она больше не учила в бревенчатой школе на горной просеке. Но в маленьком доме у реки продолжала труд — уже не по учебникам, а так, как подобные души должны учить до последнего заката своих земных дней.

Изнурённые, огрубевшие от труда горянки-матери, чей тесный мир лишал их столь многих тонких мыслей и прекрасных вещей, приходили за советом к бездетной женщине, учились понемногу искусству довольства и счастья. Сильные мужчины, грубые одеждой и речью, чья жизнь была сурова, как вырастившие их холмы, а мысли нередко столь же неотёсаны, как полудикие, порой беззаконные обычаи, приходили сидеть у ног кроткой женщины, встречавшей всех добрым участием и врождённым пониманием. Юноши и девушки, привлечённые её волшебством, доверяли тревоги и мечты той, что слушала с редким тактом и любовным сочувствием и в самом глубоком смысле была им всем матерью.

Не только горцы оставались её учениками. Письма, которые она продолжала писать, шли во все концы страны. И каждое лето, в разное время, на неделю или на месяц приезжали мужчины и женщины большого мира, нуждавшиеся в силе, мужестве, терпении, надежде, которые неизменно находили в бревенчатом доме у реки. Постепенно выяснилось: письма тётушки Сью идут тем, кого в детские школьные годы она учила первым буквам. А гости, многие из которых стали известны в мире железных дорог и городов, принадлежат к огромному кругу занятых людей, так и не переставших быть её учениками.

Поэтому огород немного расширили, к дому пристроили две комнаты, внесли другие скромные улучшения, чтобы разместить выросших мальчиков и девочек тётушки Сью во время приездов. Но наёмной прислуги не было никогда. Гости сами исполняли домашние обязанности: по словам тётушки Сью, это шло им на пользу и большей частью было именно тем, что им нужно.

Нужно сказать и следующее: среди многочисленных учеников, живших за горизонтом далёких голубых холмов, никто не знал истинной тайны её жизни и характера лучше, чем горцы Элбоу-Рок, среди которых она решила провести вечер своего дня.

Потом пришёл человек, узнавший тайну. Он узнал… но это и есть мой рассказ. Здесь я не должен открывать её.

Глава II. Человек во тьме

Человек стоял у окна и смотрел в ночь. В комнате не горел свет. Звёзды скрывались за плотным занавесом хмурых облаков.

Дом был скверно построен, давно запущен — обычный для старых речных городков, которые за долгие годы бесполезного существования потеряли гражданскую гордость и похоронили самоуважение в собственной грязи и убожестве. Над ненадёжным дощатым тротуаром тусклый свет закопчённого керосинового фонаря освещал грязную, едва разборчивую вывеску: гостиница.

Несмотря на темноту, человек у окна видел реку. Деревья противоположного берега казались призрачными тенями перед мрачными громадами невысоких холмов, поднимавшихся от воды в угрожающее небо, — смутных, таинственных, нереальных. Более высокие горы, вздымавшие вершины за холмами, оставались невидимы. Река угрюмо неслась сквозь ночь, неудержимый поток мрачной силы. Словно замутнённая погибшими душами, потерянными надеждами и разбитыми мечтами, она годилась лишь для судов, гружённых горем, несчастьем и отчаянием.

Человек у окна держался так, будто его звал печальный дух этого унылого вида. Опустив голову, чуть повернув лицо в сторону, напряжённо слушал, как слушают неясные, заглушённые голоса. Прижимался лицом к стеклу и напрягал глаза, пытаясь лучше разглядеть призрачные деревья, тёмные холмы и угрюмую реку. Трижды отходил и мерил шагами тёмную комнату, и каждый раз ноги снова приводили к окну, словно повинуясь настойчивому зову. На четвёртый раз отвернулся быстрее, жестом выразив решительное согласие.

Мёртвую тишину нарушил треск спички. Вспышка пронзила темноту. Поднося к фитилю лампы на дешёвом старом комоде крошечный колеблющийся огонь, человек так дрожал рукой, что стекло задребезжало о проволочные стойки горелки. Он быстро отвернулся от зажжённой лампы, метнулся к окну и рывком опустил старую рваную штору. Обернулся, встал спиной к стене, обшарил комнату широко раскрытыми, испуганными глазами. Кулаки сжаты. Грудь тяжело вздымалась от затруднённого дыхания. Лицо дёргалось. С дрожащими ногами и судорожными мышцами он пригнулся, как отчаявшееся существо, загнанное в угол.

Но кроме самого несчастного в убогой комнате с тусклыми обоями, грязным ковром и скудной мебелью не было ничего живого.

Вдруг человек засмеялся — безрассудным, отчаянным смехом души, чувствующей, что соскальзывает с края бездны.

Поспешно, протянув руки, он пересёк комнату и схватил бутылку виски, стоявшую рядом с лампой. С дрожащей жадностью налил полстакана красноватой жидкости. Выпил, как умирающий от жажды. Глубоко вдохнул, с кривой улыбкой покачал головой и хрипло, доверительно сказал отражению в тусклом зеркале:

— На этот раз чуть не схватили.

Снова налил, выпил.

Виски на время успокоило его. Не выпуская бутылки и стакана, он критически оглядел себя в зеркале.

Выпрямись он, обладай бодростью, положенной по возрасту, ростом был бы чуть меньше шести футов. Но от природы широкие плечи обвисли, изнурённые чрезмерным потаканием плоти; впалая грудь, исхудавшие руки и ноги, унылая поза измученного тела придавали по меньшей мере внешность жалкого слабака. Одежда из хорошей ткани, отлично сшитая, была отвратительно грязной и запущенной; ботинки покрыты толстым слоем засохшей грязи, некогда белая рубашка небрежно распахнута у горла, ни воротничка, ни галстука. Из зеркала несомненно смотрело лицо джентльмена, но широкий лоб под неопрятными рыжевато-каштановыми волосами избороздила тревога; небритые щёки впали и покрылись складками; красиво очерченный, чувствительный рот опустился в нервной слабости; правильно посаженные голубые глаза налились кровью, сверкали близким безумием.

Бедняга смотрел на страшное отражение своего разрушенного существа, словно зачарованный ужасом совершившегося. Медленно, как в забытьи, подошёл ближе и, не отрывая взгляда, поставил бутылку и стакан на комод. Подчиняясь горящим, неподвижно глядящим глазам, наклонился к стеклу ещё ближе. Искажённые черты нелепо задёргались от неуправляемых чувств, дрожащие губы складывали слова, не произнесённые даже шёпотом. Дрожащими пальцами он ощупал небритые щёки, вопросительно коснулся спутанных волос. Вдруг, словно стараясь заслониться от ужаса увиденного, спрятал лицо в ладонях и с невнятным рыдающим криком опустился на пол.

Безмолвно, с беспощадной силой река неслась сквозь ночь по назначенному пути к могучему морю.

Словно вновь позванный тёмным духом, витавшим над угрюмым потоком, человек тяжело поднялся. Лицо опять повернулось к окну. Он постоял, слушая, слушая, потом круто обернулся к бутылке и стакану, быстро налил и выпил.

Кивнув, как человек, принявший решение, медленно оглядел комнату. Черты исказила страшная усмешка безнадёжного, отчаянного торжества. Губы шевелились, словно бросая безрассудный вызов невидимому собранию призраков.

Теперь он двигался решительно, целеустремлённо, обнаруживая врождённую силу характера. Быстро уложил в чемодан одежду из комода и шкафа. Уже закрывал его, когда вдруг остановился, пожал плечами, отвернулся. Потом, словно вспомнив другое, снова склонился и вытащил свежую, непочатую бутылку виски.

— Пожалуй, ты — единственный багаж, который понадобится там, куда я иду, — причудливо сказал он. Оставил чемодан раскрытым, пересёк комнату, погасил свет. Осторожно отпер дверь, открыл. Постоял, прислушиваясь. Потом, скрыв бутылку под пиджаком, неслышно вышел.

Через несколько минут стоял на речном берегу во тьме. Позади очертания разбросанных домов городка терялись в сумраке склона. От призрачных деревьев противоположного берега торжественные холмы поднимались из более глубокой тьмы низин, окаймлявших реку мрачной тайной. В тяжёлых облаках не было ни разрыва для дружеской звезды. Ни звука, кроме мягкого плеска у берега, писка птицы в соседних ивах, редкого всплеска рыбы или водяного зверька. Но человек ощущал звук. Одинокий человеческий обломок слышал зов реки — страшный, неотступный.

Из-под чёрной стены ночи ужасный поток вырывался из Неведомого своего начала. Мимо человека река проносила мощь с неудержимой, плавной, страшной силой. В темноту уходила по грозному пути к Никуда своего конца. Неисчислимые века текла она между стенами холмов. Неисчислимые века впереди, до конца самого времени, будет проносить силы мимо места, где стоял человек.

Голос реки позвал из ночи, пока он стоял у окна тёмной комнаты. И теперь он пришёл ответить. Осторожно спускался к тёмной кружащейся воде. Намерение было несомненно. Никакого колебания. Решение принято. Он знал, зачем пришёл.

Ступни уже чувствовали прибрежную грязь, когда ноги коснулись чего-то и низкое бряцание испугало его. Потом вспомнил. Здесь привязана лодка; он задел цепь, тянувшуюся от носа к ивовому пню выше по склону. Он видел лодчонку перед закатом — грубую плоскодонку, которую здешние жители называли джонботом. Но, идя на зов реки, о лодке не думал и, занятый своим, не заметил её, почти невидимую во мраке. Машинально наклонился, свободной рукой нащупал цепь. Через мгновение осторожно поставил бутылку в лодку и отвязывал цепной причал от пня.

— Почему бы и нет? — сказал себе. — На середине легче. И вернее.

Осторожно, чтобы не нарушить тишины, уложил цепь на носу, развернул лодку по направлению от берега. Держась за борта, перенеся вес на одно колено у кормы, свободной ногой сильно оттолкнулся от суши и оказался далеко от берега. Когда толчок иссяк, сильное течение подхватило лодку и закружило вниз по реке.

Ощупью найдя виски, он выковырнул пробку перочинным ножом, пил долго, жадно.

Город, кроме единственного огонька, уже исчез в ночи. Пока он смотрел на красную точку на чёрной стене, течение пронесло лодку за излучину, и свет пропал. Страшная тайна реки сомкнулась вокруг. Мир людей далеко, очень далеко. Сотни лет назад он стоял перед зеркалом и послушался голоса, позвавшего во тьму. Теперь воображение рисовало пустую лодку, уносимую всё дальше. Среди каких пейзажей поплывёт? В какую гавань приведёт таинственная воля реки? Какой конец встретит в беспомощности?

А сам человек — человеческая ладья души — что ждёт его? Как оттолкнул он вещественную лодку от берега, предоставив беспомощно плыть без управления, так скоро оттолкнёт себя от берега всего, что люди зовут жизнью. Среди каких видов поплывёт? В какую гавань унесёт воля страшного невидимого потока? Какой конец найдёт беспомощным?

Он снова выпил. И снова.

Потом, подняв лицо к свинцовым облакам, громко засмеялся. Смеялся, пока призрачные берега не отозвались эхом и ночные голоса не замерли.

Смех закончился диким, безрассудным, вызывающим криком.

Вскочив в плывущей лодке, он погрозил тьме сжатым кулаком и в безумной ярости проклял оставленную жизнь.

Течение развернуло лодку, и он оказался лицом вниз по реке. Снова засмеялся и, высоко подняв бутылку, произнёс безрассудный, богохульный тост за неизвестность, к которой река несла его сквозь ночь.

Глава III. Письмо не пришло

Маленький бревенчатый дом тётушки Сью стоял примерно в пятистах ярдах от реки, на уступе у подножия Школьного холма. Отсюда земля полого спускалась к высокому отвесному берегу, недоступному воде даже в половодье. Извиваясь вниз по холму, дорога у конца крутого спуска поворачивала направо и уходила вверх вдоль реки. Между дорогой и рекой, выше дома по течению, лежал огород.

В дальнем от дома нижнем углу огорода сильное течение глубоко врезалось дугой в высокий берег и образовало заводь. При обычном уровне воды с одной стороны её окаймляла узкая полоска земли между водой и подножием основного берега. Грубые ступени спускались из огорода к этой естественной пристани — единственному месту на стороне тётушки Сью, где на три мили вверх и вниз можно было выйти из лодки на сушу.

С веранды, если смотреть вверх по реке, были видны пологий огород, заводь под высоким берегом и прекрасный водный простор Излучины. Широкая плавная дуга в миле от дома терялась за лесистым обрывом. Там во время отпусков или охотничьего сезона порой поднимался дым из каменной трубы клубного дома, построенного людьми из большого шумного города, далёкого от мирных озаркских мест. На противоположном берегу Излучины, выше дома тётушки Сью, за прибрежными ивами, низкая пойма тянулась на три четверти мили к подножию густо заросшего хребта, за которым поднимались более высокие холмы. Но прямо напротив дома хребет резко сворачивал к реке. А менее чем в четверти мили ниже могучий горный отрог вытягивался от плеча Школьного холма, будто желал преградить путь воде. Образованный им высокий утёс здешние жители называли Элбоу-Рок — Локтевая скала.

Спокойные воды Излучины двигались так плавно по широкому ложу, что с веранды течение почти не различалось. Но перед бревенчатым домом, где берега сжимали реку, ленивый поток просыпался и ускорялся. Взглянув вниз, можно было увидеть, как вода оставляет широкие тихие плёсы и мчится всё быстрее между сужающимися берегами, пока всей свирепой мощью не ударяет в утёс Элбоу-Рок. Там, кипя и мечась в безумной ярости, с рёвом поворачивает под прямым углом, огибает мыс и снова выходит на спокойный участок. Немало рассказов о захватывающих приключениях и трагических случаях было связано с этим опасным местом на пути реки к морю. Опытные речники, удерживая джонботы и каноэ у дальнего берега, проходили пороги благополучно. Но ни одна лодка, попавшая в свирепую хватку главной струи между относительно тихой Излучиной и ревущим хаосом у скалы, не уцелела.

Летний день клонился к вечеру. По привычке тётушка Сью стояла на веранде и смотрела на закат. На огромном небесном поле над мягко округлыми холмами не было ни облачка. Ни ветерка в листьях бескрайних лесов, ни ряби на сияющей Излучине, отражавшей зелёные берега с деревьями и горы в голубых тенях. Сквозь тишину, с другой стороны реки, из-за поймы, слабо доносилось протяжное «У-у-и! У-у-и!»: фермер Джексон созывал свиней. С холма за домом звучал глубокий мягкий звон коровьего колокольчика: скот соседа Тома возвращался с лесного выпаса. Стайка ворон неторопливо перелетела реку к вечернему сборищу. Водоплавающая птица медленно взмахивала крыльями вверх по течению. Ласточки то кружили изящными кольцами над блестящей Излучиной, то молнией ныряли к серебряной поверхности. Голубизна гор густела до пурпура, розовый свет из-за западных холмов заливал небо; серебряное сияние воды менялось вслед за небесными красками. Тени прибрежных деревьев углублялись, пока линия берега не исчезла в надвигавшихся сумерках.

Как река отражала небесный свет и цвет гор, так кроткое лицо седоволосой женщины, смотревшей с любовным благоговением, отражало красоту мира. Мир и покой вечера её жизни были подобны тихой прелести сумеречного часа.

И всё же в одиночестве стройной фигуры чувствовалась трогательная печаль. Порой она прижимала тонкие руки к груди, словно от слишком пронзительной сладости чувств; глаза светились нежнейшими воспоминаниями и драгоценными мечтами. Несколько раз поворачивала голову, оглядывалась, будто хотела с кем-то разделить волновавшую красоту. Наконец позвала. В тихом, чистом голосе было то же, что в свете её глаз.

— Джуди! Милая Джуди! Иди же, посмотри, какое чудесное, чудесное небо!

Из дома ответил пронзительный, ворчливый, протяжный голос, столь характерный для бедных белых горцев Юга:

— Чего-о?

Быстрая улыбка углубила морщинки у глаз тётушки Сью. Она снова позвала с ласковым терпением:

— Иди полюбуйся закатом, дорогая! Так красиво!

На этот раз Джуди появилась в дверях.

По виду несчастной можно было дать от пятнадцати до тридцати пяти: искривлённое, уродливое, угловатое, жёсткое тело, тощая перекошенная шея, старое-молодое, худое желтоватое лицо с чёрными, как бусины, настороженными глазами не выдавали возраста. Мне же случилось знать, что Джудит Тейлор, дочери печально известного озаркского самогонщика Джэпа Тейлора, едва минуло двадцать в год, когда она поселилась у тётушки Сью.

Искоса глядя на пожилую даму со странной смесью вызова, подозрения и привязанности на почти злобном лице, Джуди протянула:

— Меня звали?

— Да, Джуди. Хочу, чтобы ты помогла мне смотреть закат, — оживлённо ответила тётушка Сью и указала на сияющий запад. — Смотри!

Лукавые, уклончивые глаза Джуди продолжали изучать озарённое лицо старшей подруги.

— Не думаю, что вам больно нужна помощь, раз всё время на него смотрите, — ответила она сухим, высоким, однообразным голосом. — Поглядеть — вы уж достаточно взрослая, чтоб и одной справиться.

Тётушка Сью тихо, музыкально засмеялась и с любящей нетерпеливостью возразила:

— Но разве ты не понимаешь, дитя? Разделить такую красоту — прибавить счастья. Когда кто-то радуется рядом, всё становится так… так… больше! Иди, милая!

Она протянула руку с умоляющим жестом; на дорогом старом лице было желание, перед которым не устоял бы никто.

Всё ещё хитровато наблюдая, Джуди осторожно приблизилась. Тётушка Сью нежно обняла кривые плечи, вновь указала на запад и тихо, с дрожью чувства сказала:

— Смотри, Джуди! Смотри!

Чёрные глаза сдвинулись; старое-молодое, ничего не выражавшее лицо повернулось к чудесной красоте пылающего неба, цветных гор, сияющей реки. Пожалуй, в ворчливом однообразном голосе появилась едва заметная мягкость:

— Не вижу, куда уж больше. Да и зачем больше, кабы можно было. Бог знает, и так хватает. И ухабов хватает — сами бы узнали, кабы пришлось всю жизнь по тем горам таскаться, как мне.

— Но разве сегодня не чудесно, Джуди? Кажется, никогда не было так совершенно.

— Всё как всегда, по мне. Разве весной река выше и грязнее, — ответила девушка. — Я родилась там, по ту сторону плоской горы, возле устья Ред-Крик. Почти на реке выросла; плавать да лодкой править научилась раньше, чем себя помню. Ред-Крик начинается за тем длинным хребтом, в Индейской лощине. Там винокурня…

Она вдруг осеклась, испуганно покосилась на тётушку Сью, потом повернулась и показала в другую сторону с притворным оживлением:

— Вон туда поглядите, мэм! Какая чёрная старая река, где в Элбоу-Рок бьётся, и какие белые волны, где кипит и мечется. Попадись туда в джонботе — наверняка утянет, верно? Послушайте! Ревёт, будто взбесилась. Слышите?

Но пожилая женщина опять обернулась к тихой Излучине.

— А мне больше нравится Излучина, Джуди. Посмотри, как совершенно отражаются деревья и холмы, как вода хранит цвет неба. Правда, Бог добр, раз создал для нас такой прекрасный мир?

— Прекрасный! — вскричала бедная искалеченная Джуди с пронзительной злобой. — Если Бог есть, как вы вечно говорите, если он и вправду всё создал, как вам кажется, со мной-то он обошёлся нечестно!

— Тише, Джуди, — взмолилась тётушка Сью. — Пожалуйста, не надо, дитя.

Но горянка бунтовала:

— Посмотрите на меня! Только посмотрите! Коли ваш Бог такой добрый, чего позволил отцу напиться, избить меня младенцем, чтоб я выросла вся кривая? Добрый? К чёрту! Дрянной, проклятый Бог — вот как я его зову!

Некоторое время тётушка Сью молчала, подняв лицо к небу. Потом тихий ласковый голос опять нарушил тишину:

— Смотри, дорогая: свет почти погас, а ни облачка нигде. Вчера вечером, помнишь, заката вовсе не увидели — такие густые, сплошные были облака. Сегодня луна будет прекрасна. Пожалуй, подожду её.

— Тогда лучше сядьте, — снова протяжно проворчала Джуди. — Принесу кресло.

Она принесла с другого конца веранды удобную деревенскую качалку, исчезла в доме, через мгновение вернулась с тяжёлой шалью.

— Солнце совсем село, сейчас холод пойдёт. Нельзя вам мёрзнуть.

Тётушка Сью кротко поблагодарила. Подняв руку, поймала ладонь девушки, неловко укладывавшей шаль на худые старые плечи.

— Принеси и себе стул, посиди со мной, милая.

Она ласково погладила твёрдую костлявую руку.

Джуди грубо выдернула ладонь:

— Ни к чему так со мной. Посижу, только стул не нужен.

И села прямо на пол, спиной к стене.

Последний вечерний свет ушёл. Над землёй легла мягкая темнота ясной звёздной ночи. Нежный ветер проскользнул через горы, тихо зашелестел в лесу, пересёк реку и коснулся серебряных волос тётушки Сью.

Первой нарушила молчание Джуди:

— Видела, сосед Том нынче к вечеру целую кучу писем принёс, — с любопытством сказала она.

В ласковом голосе тётушки Сью прозвучала тревога:

— Из банка письма не было, Джуди.

— Не было?

— Нет. Почти четыре недели прошло, как я послала деньги. Не понимаю.

— Я ещё тогда боялась: не надо бы простым письмом. Больно много денег доверять этим почтовым негодникам, пусть даже деньги чудные, новомодные. Взять хоть старого Тода Стимсона на Переправе: этот дьявол украдёт всё, что не слишком тяжело поднять.

— Это были аргентинские банкноты, Джуди. Я была уверена, что всё в порядке: брат Джон прислал их обычным письмом из самого Буэнос-Айреса. И помнишь, я завернула в очень плотную бумагу, вложила в два конверта, один поверх другого, и сама отправила в Томпсонвилле.

— Так-то должно быть надёжно, коли не на Переправе отправляли, где старый Стимсон лапы запустить может, — согласилась Джуди.

Через несколько минут молчания добавила утешительнее:

— Думаю, всё будет ладно, мэм. Я бы не тревожилась. В банк тот, поди, уйма писем идёт. Понятное дело, всем разом ответить нельзя.

— Конечно, — согласилась тётушка Сью. — Просто задержка с подтверждением, только и всего. Может, ждут, пока выяснят, настоящие ли банкноты. Или их письмо ко мне заблудилось: вернётся, и придётся посылать заново. Уверена, через несколько дней получу ответ.

Так они говорили, пока из-за тёмных гор, силуэтами вставших перед её светом, не появилась луна. Глядя, как царица ночи всё выше поднимается царственной дорогой и сумрачный пейзаж превращается в сказку неземной красоты, тётушка Сью забыла о непришедшем письме.

С неизменным воодушевлением сереброволосая учительница пыталась передать девушке из глуши частицу богатства своего взгляда. Но хотя они смотрели на один пейзаж, двадцатилетние глаза не видели того, что так ясно видели семидесятилетние. Бедная Джуди! Река, извилисто текущая среди холмов от далёких родников к океану последнего устремления, во всех настроениях и переменах, во всей красоте и неудержимой силе никогда не могла значить для неё то, что значила для тётушки Сью.

— Для охоты на опоссумов ночь самая подходящая, — наконец сказала девушка, поднимаясь и стоя в своей искривлённой позе, с головой, склонённой перекошенной шеей. — Джексоновы парни наверняка пойдут.

Тётушка Сью тихо засмеялась.

От лесной опушки за пойменными полями на другом берегу донёсся лай гончих.

— Уже там, — сказала Джуди. — Слышите? Биллингсы, что напротив клуба, тоже, верно, вышли. В лунную ночь они всегда за опоссумом да енотом. В тёмную — рыбу с острогой бьют. Ну, пойду я, мэм, — заключила зевая. — Не вижу смысла сидеть, когда делать нечего, только спать.

Неловко ответив на пожелание доброй ночи и сладких снов, горянка ушла в дом.

Ещё час пожилая дама сидела на веранде бревенчатого дома у реки и смотрела на лунный мир. Теперь она не жаждала общества, как при закате. Духом была далеко от земных нужд и забот, там, где никакая тревожная мысль не нарушала безмятежного покоя, а дорогие мечты были явью. Не пришедшее письмо забылось.

Глава IV. Воля реки

Останься тётушка Сью в тот вечер на веранде на несколько минут дольше, она могла бы увидеть нечто, плывущее вниз по мягкому течению Излучины.

Плавно огибая поворот выше клуба, предмет сначала скрывался бы в глубоких тенях отражённых деревьев и гор. Но постепенно вышел бы из них на более широкий, открытый луне простор. Приближаясь в ярком свете, скоро принял бы для наблюдателя с веранды форму лодки — пустой лодки, решил бы тот, сорвавшейся с причала где-то выше. И сквозь тихий ночной воздух наблюдатель услышал бы тяжёлый глухой рёв безумных вод у Элбоу-Рок.

Так беспомощно отдавшись главному течению, судёнышко, казалось, было обречено. Оно мягко проплывёт по спокойной лунной Излучине. Перед домом двинется всё быстрее. Там, где река сужается, могучие руки, скрытые под потоком, схватят и повлекут ещё стремительнее. Вокруг будут прыгать и кипеть бешено несущиеся воды, трясти и швырять беспомощную жертву своей свирепой власти, не оставляющей спасения. Наконец, в высшей точке речного безумия, предмет гневной игры ударится об утёс; страшный вес потока разорвёт, раздавит, расплющит его о каменную наковальню, превратит в бесформенные обломки.

Лодка приближалась. Достигла места, где изгиб дальнего берега сжимает реку в узкий бег порогов. Начала чувствовать усиливающуюся тягу невидимых рук, так легко пронёсших её по Излучине. И тут… тут беспомощное, неуправляемое судёнышко отозвалось на мягкое давление завихрения или поперечной струи и чуть отклонилось. Через несколько футов новое движение усилилось. Легко уступив течению, нежно тянувшему через невидимую границу между безопасностью и гибелью, лодка повернула к берегу. Ещё минута — и вплыла в береговую дугу, где круговорот заводи закружил её.

Она словно колебалась. Останется ли в безопасной гавани, куда привело дружелюбное течение? Или снова выйдет на главную струю — к собственной гибели?

Трижды нос, направленный из заводи, пересекал черту опасности и на мгновение зависал у самого края. Трижды невидимые руки мягко возвращали его в безопасность. Наконец лодчонка, такая одинокая и беспомощная среди многочисленных течений великой реки, успокоилась у узкого уступа под берегом, ниже огорода тётушки Сью.

Свет в окне её комнаты погас. Мягкое лунное сияние заливало горы, долину, реку. Безумная вода ревела в дикой ярости у Элбоу-Рок. Всегда, всегда, неудержимо, неизбежно, неустанно река несла свою силу к морю.