Kitabı oxu: «Улица без музыки»

Şrift:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЧУЖОЙ.
Глава 1. День дудочника

Крысы в Гамельне были везде. Бронзовые, с ладонь величиной, сидели в мостовой и носами показывали туристу дорогу к музею. Красные, нарисованные, бежали по витринам аптек и пивных. В булочной на углу их пекли из сдобы, с изюминами вместо глаз, и Петер купил Якову одну, ещё тёплую.

— Ешь, — сказал он. — Тут без крысы нельзя. Всё равно что в Кулунде без пельменей.

Яков откусил голову. Тесто было сладкое и мягкое, крысиным в нём был только хвост, загнутый крючком.

Жара стояла с утра. Небо над черепичными крышами было белёсое, пустое, без единого облачка, и Яков по привычке прикинул, что под Кулундой сейчас так же печёт и что пшеница у него на дальнем поле, если до воскресенья не пройдёт дождь, начнёт скручивать лист. Он прикидывал это каждый день, с тех пор как прилетел, и каждый раз одёргивал себя: Ирина пишет, что всё в порядке, а с поля отсюда всё равно ничего не сделаешь.

На площади перед Свадебным домом с трёх часов толпился народ. Дом был высокий, из жёлтого песчаника, с тремя островерхими щипцами и узорными окнами. Петер объяснил, что строили его четыреста лет назад, чтобы горожанам было где гулять свадьбы, отсюда и название. Сейчас у его стены соорудили помост, натянули гирлянды и расставили лавки. Дети с нарисованными кошачьими усами, немцы в шортах и сандалиях поверх носков, японцы с телефонами на палках. Двадцать шестое июня, пятница, Пфайфертаг — День дудочника. В этот самый день, как написано на одном здешнем доме, семьсот с лишним лет назад из города ушли дети. Спектакль, который город играет на этой площади каждое воскресенье с мая по сентябрь, в этом году справлял юбилей, и ради круглой даты его давали ещё и сегодня.

— Семьдесят лет, — сказал Петер. — Каждое воскресенье одно и то же.

— Тебе-то откуда знать?

— Я тридцать три года тут живу. Раз двести видел, не меньше.

— И не надоело?

Петер подумал, вытирая лоб.

— Надоело. Но я всегда досматриваю, как дети уходят. Сам не знаю зачем.

Петер был на три года старше, на голову ниже и вдвое шире Якова. В девяносто третьем, когда тётя Лиза с мужем, сыном и шестью чемоданами уезжала из Кулунды, Петеру было девятнадцать, и он ревел в вагоне, едва поезд отошёл от Кулунды, так, что проводница принесла ему воды. Теперь он водил погрузчик на складе под Гамельном, говорил по-русски с немецкими словами вперемешку и называл это «наш язык». Вчера тёте Лизе исполнилось семьдесят пять. Родня собралась со всей Германии, человек сорок, и половину вечера пели по-немецки песни, которых Яков не знал, а половину — по-русски, и тогда он знал все.

В половине четвёртого на стене Свадебного дома, под самой крышей, ударили колокола. Распахнулись дверцы, и по кругу поехали деревянные фигурки: Крысолов в пёстром, за ним крысы, за крысами дети. Фигурки поворачивались, кланялись толпе и уезжали обратно в стену. Люди захлопали. Яков смотрел не на Крысолова, а на круг, по которому тот ездил, и думал, что шестерни там наверняка латунные и что смазывают их раз в сезон, не чаще. На таком ветру с реки уже в августе заскрипят.

— Ты чего? — спросил Петер.

— Ничего. Механизм хороший.

— Ты как батя мой. Тот в Мюнхене на ратуше тоже на шестерни смотрел.

Отец Петера, дядя Абрам, муж тёти Лизы, был тракторист и меннонит, а ещё молчун, каких Яков больше не встречал. В Германии он выучил по-немецки ровно столько, чтобы его не путали с поляком, и умер в позапрошлом году на огороде, между грядками с укропом.

*

Спектакль начался в половине пятого.

На помост вышли горожане в длинных платьях, капюшонах и деревянных башмаках, бургомистр с цепью на животе и советники в чёрном. Петер переводил вполголоса, но переводить почти не требовалось: Яков знал эту сказку с детства, по старой книжке с картинками, которую бабушка Грета читала ему, когда он болел. Город мучают крысы. Приходит дудочник в пёстром и берётся избавить от них за деньги. Он играет, и крысы идут за ним к реке и тонут. Город платить не хочет. Дудочник уходит, а потом возвращается, когда взрослые в церкви, и играет снова, и теперь за ним идут дети.

Крыс играли малыши лет шести в серых костюмах с хвостами. Они выкатились на помост с писком, и толпа развеселилась. Дудочник был высокий, в штанах с одной красной штаниной и одной жёлтой, в пёстром колпаке, и играл на дудке по-настоящему, тонко и чисто. Крысы ползли за ним, падали в нарисованную реку, болтали ногами. Бургомистр жадничал. Советники разводили руками. Петер переводил шутки, и Яков смеялся вместе со всеми.

Под конец дудочник вернулся и заиграл другое — медленнее, ниже, — и на помост вышли дети постарше, нарядные, взявшись за руки. Толпа притихла. Дети пошли за ним через помост, вниз по ступенькам, через площадь, и толпа расступалась. Какая-то женщина в чепце бежала за ними и звала по имени, а дети не оборачивались.

Петер перестал переводить. Яков посмотрел на него: тот смотрел на детей.

А там все — дудочник, крысы, дети, горожане — пошли вокруг площади, и зрители двинулись следом. Спектакль на этом кончался, и начиналась экскурсия: дудочник вёл всех желающих по старому городу.

— Пойдём, — сказал Петер. — Я тебе переведу. Он хорошо рассказывает, он учитель истории.

*

Учитель истории в пёстрых штанах шёл по Остерштрассе, главной улице старого города, и говорил так быстро, что Петер успевал только самое главное.

Крыс не было, сказал дудочник. Крысы появились в этой истории почти через триста лет. А что было, так это вот что. В 1284 году, в день святых Иоанна и Павла, двадцать шестого июня, сто тридцать детей, рождённых в Гамельне, ушли за дудочником, одетым во все цвета, — и у Голгофы, у Коппен, пропали.

— Что такое Коппен? — спросил Яков.

— Холмы, — сказал Петер. — Где-то тут. Никто точно не знает какие.

Около 1300 года, говорил дудочник, в Рыночной церкви поставили цветное окно: дудочник и дети. Окно простояло больше трёхсот лет. В 1592 году через Гамельн проезжал рыцарь из Эльзаса, увидел окно и велел срисовать, и только поэтому мы знаем, как оно выглядело. А после окно пропало. Остались надписи на домах, запись в старой рукописи и улица, где не играют музыку.

Он остановился перед домом из песчаника, сплошь в резных розетках, с выступающим эркером.

— Дом Крысолова, — перевёл Петер. — Построили в тысяча шестьсот третьем. На балке сбоку надпись, вон там, с той улицы. Та самая: год, день, сто тридцать детей. А улица называется Бунгелозенштрассе. «Бунге» — барабан. Улица без барабанов. По ней дети шли к Восточным воротам. С тех пор здесь не играют и не танцуют. Даже свадьбы здесь замолкают: музыканты убирают инструменты и идут молча, пока не выйдут на другую улицу.

— И сейчас?

— И сейчас.

Дудочник поднял руку, и группа примолкла. Он говорил тише, почти без жестов. Петер наклонился к Якову.

— Он говорит, никто не знает, что случилось. Версий куча. Что была болезнь. Что утонули в Везере. Что их завалило в пещере. Что они плясали — тогда бывало, дети плясали, пока не падали, в Эрфурте целая толпа так дошла до другого города. Что ушли в крестовый поход. А больше всего верят, что их увели на восток. Тогда на востоке были пустые земли, и туда звали людей, давали землю и не брали налогов. Моравия, Померания, Пруссия. Говорят, там нашли гамельнские фамилии. И какой-то граф тут был, из Коппенбрюгге, — его будто бы через пару недель после того дня ни в одной бумаге больше нет. А кто-то пишет, что они утонули в море, когда плыли туда.

— А сам он что думает?

Петер спросил. Дудочник улыбнулся и ответил коротко.

— Говорит: дело не в крысах. Дело в детях. Город сто тридцать детей потерял, а потом назвал улицу, чтобы не забыть. Вот и всё, что он думает.

Они пошли дальше. Петер некоторое время молчал.

— Ты понял? — сказал он наконец. — Ушли на восток за землёй. Как наши.

— Наши ушли через семьсот лет.

— Наши ушли два раза, — сказал Петер. — Из Пруссии в Новороссию при Екатерине, оттуда в Кулунду при Столыпине. А мы с мамой — обратно сюда. Три раза, получается. И всё за землёй. Мать говорит, у меннонитов ноги длиннее, чем память.

Яков подумал о прадеде. Якоб Классен, в честь которого его назвали, привёз семью в Кулундинскую степь весной девятьсот восьмого года. Бабушка Грета рассказывала, что ехали в телячьем вагоне вместе с коровой, а прадед всю дорогу держал на коленях мешок с семенной пшеницей и не выпускал, даже когда спал. На станции Каргат купили лошадь и бричку и пять суток тащились по степи на юг, и взрослые больше шли рядом с бричкой, чем ехали. Первые две зимы прожили в землянке, а потом поставили дом. Яков видел этот дом: от него остался фундамент в бурьяне на краю Гришковки, и бабушка, пока могла ходить, каждое лето носила туда цветы.

Возле музея дудочник показал на старый каменный дом и сказал, что внутри у него башня тринадцатого века. Она стояла здесь, когда уходили дети. Яков посмотрел на дом. Песчаник, окна, вывеска музея. Никакой башни снаружи видно не было.

*

Ужинали в кафе на углу Остерштрассе, на улице, под зонтом. Петер ел шницель размером с тарелку и пил безалкогольное пиво: он был за рулём. Яков заказал то же, что и Петер, и съел половину.

Телефон в кармане дважды вздрагивал. Ирина: «Как вы там? Жара?» Следом: «Артём тебе звонил?»

Яков написал, что жара и что всё хорошо, а про Артёма ничего не написал.

— Ты сыну-то позвонил? — спросил Петер, как будто подглядел.

— Он мне позвонит.

— Яша.

— Петя, не надо.

Петер помолчал и сказал:

— Я в девятнадцать уехал от всего. От Кулунды, от друзей, от девчонки одной. Отец меня не спрашивал. Мать не спрашивала. Посадили в поезд, и всё. Я двадцать лет на них обижался, что не спросили.

— Артёма никто не сажает. Он сам.

— Вот и я про что, — сказал Петер. — Сам.

Весной Артём приехал на майские, походил по полям, помог с ремонтом сеялки, а за день до отъезда сказал за ужином, что после диплома на ферму не вернётся. Сказал спокойно, глядя в тарелку, и Яков ничего не ответил, встал и ушёл в гараж. Ирина в ту ночь говорила с сыном до двух. Яков слышал их голоса через стену и так и не зашёл. С тех пор прошло полтора месяца. Артём звонил матери. Отцу — нет.

Темнело медленно. В девять солнце ещё стояло над крышами, а в половине десятого небо над рекой стало зелёным, как недозрелый ячмень, и над крышами проступила луна: большая, жёлтая, почти полная. Площадь пустела. Музыканты на помосте сворачивали провода.

— Машина у Везера, на парковке, — сказал Петер, поднимаясь. — Ты тут не жди, тут не встать. Иди к дому Крысолова, там за ним переулок, и в конце переход через большую улицу. Я туда подъеду. Минут десять.

— Найду.

Петер ушёл. Яков расплатился — сам, хотя Петер уже два дня не давал ему платить ни за что, — и пошёл по Остерштрассе.

Улица опустела, будто праздник выключили. Витрины горели для одних витрин. Бронзовые крысы в мостовой тускло блестели под фонарями. Возле дома Крысолова Яков остановился и задрал голову. Луна висела низко над крышами, рядом с резным фронтоном, и ему пришло в голову, что Ирине понравилось бы. Он достал телефон, сфотографировал. Вышло плохо: луна получилась белым пятном.

Он свернул за угол, на Бунгелозенштрассе. Переулок был узкий, мощёный, между старыми домами, и после Остерштрассе в нём было почти темно. Где-то здесь, на боковой стене, была та надпись. Яков нашёл её на тёмной балке над окнами — резные буквы, старые, немецкие, и прочесть он мог только цифры: 1284, 26, 130.

Телефон в руке зазвонил.

Звонок был громкий, бодрый, тот, что поставила Ирина, и в узком переулке он загремел так, что Яков вздрогнул. На экране был Артём. Видеозвонок. В Новосибирске сейчас было без десяти три ночи.

Где-то наверху стукнула рама.

— Hier keine Musik! — крикнул из окна старческий голос. — Hier nicht! Bungelosen!

Яков поднял руку — извините, понял — и убавил звук до конца. Окно закрылось. Он нажал зелёную кнопку.

Артём сидел на кровати в общежитии, лохматый, в футболке, с красными глазами. За его спиной на стене висел плакат с какой-то игрой и календарь семенной компании, который Яков сам ему подарил.

— Пап. Привет. Ты не спишь?

— Тут десять вечера.

— А. Да. — Артём потёр лицо. — Пап, я не мог уснуть. Хотел, чтобы ты от меня услышал, а не от мамы. Я подписал. Меня берут в контору, с июля. Я остаюсь в Новосибирске.

Яков молчал.

— Пап, я не вернусь на ферму. Ни после диплома, ни потом. Я её люблю, правда. Я на ней вырос. Но я не хочу всю жизнь смотреть в небо и гадать, будет дождь или нет.

— А кто будет смотреть?

— Не знаю. Найми кого-нибудь. Пап, это твоя земля. Не моя.

— Прадед её с пустыми руками поднимал, — сказал Яков. — Дед целину пахал. А тебе, значит, не твоя.

— Пап, я не про прадеда. Я про себя.

Яков смотрел на экран и видел не сына, а сеялку, которую они вдвоём перебирали на майские, и как Артём, чумазый по локоть, радовался, когда она наконец пошла ровно. Он хотел сказать про сеялку. Сказал другое.

— Тогда не возвращайся вовсе.

Артём на экране не шевелился. Картинка застыла, рассыпалась на цветные квадраты и пропала. «Звонок прерван», — написал телефон, и следом, ниже: «Нет сети».

Яков стоял посреди переулка. Набрал Артёма — гудков не было. Набрал Петера — тоже. Сеть пропала совсем, хотя минуту назад здесь, в центре немецкого города, ловилась на все полоски.

Он пошёл к концу переулка, туда, где за домами горели фонари большой улицы и белела зебра перехода. Шёл быстро, глядя в телефон и подняв его повыше, как будто так сеть найдётся скорее. Подумал: перезвоню, как только поймаю. Скажу, что дурак. Что не то хотел сказать. Что про сеялку.

Под ногой кончилась брусчатка, и он шагнул с бордюра.

Нога ушла по щиколотку во что-то мягкое и холодное. В нос ударило дымом и навозом. Зебры не было. Фонарей не было. Большой улицы не было.

Яков поднял голову.

Луны над крышами тоже не было.

Глава 2. Стража

Первое, о чём он подумал, — что вырубило свет. Во всём квартале, а может, во всём городе. Так бывает: подстанция, авария, и фонари гаснут разом, как на ферме, когда в грозу выбивает рубильник.

Только под ногой была не мостовая. Яков вытащил ногу из холодной жижи, и кроссовка вышла с чавканьем, тяжёлая, облепленная до шнурков. Он сделал шаг назад, туда, где только что была брусчатка, и наступил на мягкое, упругое — на солому, втоптанную в грязь.

Он обернулся.

Переулка не было. То есть был какой-то проход между домами, но не тот. Дома стояли ниже, темнее, ближе друг к другу. Ни одного горящего окна. Ни резных фасадов, ни эркера, ни балки с надписью. Над головой нависали вторые этажи: выступали над первыми, как козырьки, почти смыкаясь посередине, и между ними тянулась полоса светлого неба.

Пахло дымом — не тем, что от мангала, а густым, горьким, домашним, будто где-то топили печь сырыми дровами. Пахло навозом, причём свиным, это Яков различал сразу. Пахло кислым: прокисшими помоями, мочой, гнилой соломой. Где-то рядом, за стеной, хрюкнула свинья и завозилась, устраиваясь.

Яков достал телефон. Экран засветился: пятница, 26 июня, 21:53. Тридцать один процент. «Нет сети».

Он включил фонарик.

Белый круг лёг на землю. Грязь, вся в соломе и тёмных лепёшках. Посередине прохода — канавка, по которой что-то сочилось. Плетень из ивовых прутьев, за ним тёмная туша свиньи, которая подняла рыло на свет. Стена дома: не кирпич и не штукатурка, а деревянная рама, а между брусьями — что-то серое, комковатое, с торчащими соломинами. Глина, понял Яков. Глина на плетне. Как у бабушкиного сарая. Дверь из толстых досок с железным кольцом. Колесо от телеги, прислонённое к стене. В углу блеснули два зелёных огонька — кошка — и пропали.

Где-то через два двора залаяла собака. Ей ответила вторая, дальше.

Яков выключил фонарик. Он не решал этого: руки сделали это раньше головы. Мальчишкой он ходил с отцом на охоту и помнил: в темноте фонарь не помогает, а только показывает тебя всем и слепит тебе же глаза. Без света он не увидит ничего. Со светом увидят его.

Он постоял, пока глаза привыкали.

Небо было светлое на севере, зеленоватое над крышами, как бывает в июне, когда солнце садится неглубоко. На юге и на востоке оно темнело до синевы, и там проступали звёзды — много, больше, чем он видел в Гамельне вчера и позавчера. Яков поднял голову, отыскивая луну. Пять минут назад она висела над крышами, почти полная, жёлтая, он её фотографировал.

Луны не было нигде.

Он повернулся вокруг себя, глядя поверх крыш. Север, светлый. Запад, где за рекой час назад село солнце. Юг. Восток. Звёзды, звёзды, тёмные силуэты крыш, какой-то шпиль. Ни луны, ни самолётных огней, ни белесого зарева над горизонтом, какое ночью стоит над любым городом, даже над Кулундой, даже над Славгородом, если смотреть из степи.

Вот это его и остановило. Не дома, не грязь, не свинья. Зарево. Его не было ни с одной стороны. Если бы вырубило Гамельн, над соседними городками, над Ганновером, над автобаном всё равно стояло бы на небе мутное пятно. А тут небо было чистое до самой земли, как в степи за сто километров от всего.

— Так, — сказал Яков вслух. — Так.

Голос прозвучал глухо и чуждо, и собака за дворами залилась снова.

*

Он пошёл назад, туда, откуда пришёл, — по крайней мере туда, где, по его расчёту, должна была быть Остерштрассе. Шёл медленно, держась середины, чтобы не налететь на угол, и всё равно дважды наступил в канаву. Проход повернул, расширился и вывел его на улицу пошире — тоже немощёную, тоже в соломе и грязи, с такой же канавой посередине. По обе стороны стояли дома, высокие, двух- и трёхэтажные, с выступающими верхами, и у некоторых окна были закрыты ставнями, а сквозь щели в ставнях пробивался красноватый свет. Кто-то за стеной кашлял. Кто-то говорил — тихо, неразборчиво.

Улица шла прямо, и он узнал её по тому, как она шла. Он полдня ходил здесь за дудочником, и длинный изгиб к площади был тот же. Те же расстояния. Та же линия. Только домов этих не было — были другие.

Посреди деревянных домов, на том самом месте, где днём был музей, стоял каменный. Квадратный, тяжёлый, в два этажа, из тёсаного камня, с узкими окошками-бойницами. Не дом даже — башня. Яков остановился.

«Внутри у него башня тринадцатого века, — перевёл ему днём Петер. — Она стояла здесь, когда уходили дети».

Он смотрел на башню, а башня стояла посреди улицы, тёмная, и никакого музея вокруг неё не было.

Где-то впереди, над крышами, ударил колокол. Один раз, другой, третий — низко, неровно, с долгим гулом между ударами, совсем не так, как звонили днём часы на Свадебном доме. Яков посчитал удары. Колокол замолчал, и стало слышно, как далеко за домами пьяный мужской голос тянет песню, сбивается и начинает сначала.

Он стоял и заставлял себя думать по порядку, как думал в поле, когда в разгар уборки вставал комбайн. Сначала — что есть. Потом — что из этого следует. Потом — что делать.

Есть: улица, которая идёт там же, где Остерштрассе. Башня на месте музея. Нет ни одного фонаря, ни одного провода, ни одной машины, ни одного звука мотора. Нет зарева над горизонтом. Нет луны, хотя пять минут назад была. Под ногами навоз, а не брусчатка. Свиньи в городе. Колокол, который звонит как-то не так.

Это не декорации: декорации так не пахнут и не тянутся на километр. Не сон: во сне не промокают ноги. Не удар: при ударе не думают по пунктам.

Значит, следует… Тут он остановился. Дальше не думалось. Дальше было слово, которое вчера и позавчера звучало в шутку — «как будто в Средневековье попал», — и Яков его отодвинул.

Что делать. Найти людей. Узнать, где он и что тут происходит. Не дать себя убить, пока не узнает. И утром — утром будет видно.

Он пошёл дальше по улице, к востоку. Туда, где днём был переход и где Петер обещал подъехать. Шёл и понимал, что Петер не подъедет.

*

Улица кончилась стеной.

Она поднялась впереди тёмной громадой выше домов, ровная, без единого огня, и в ней, прямо по оси улицы, стояла башня с воротами. Ворота были закрыты — две створки, окованные железом. Сбоку от них, под сводом, висел фонарь: не электрический, а коробка со свечой, со стенками из чего-то мутного, жёлтого, и света от него было ровно столько, чтобы разглядеть створки и двух человек под ними. В маленьком окошке рядом, в толще стены, мерцал огонь очага.

Восточные ворота, подумал Яков. «По ней дети шли к Восточным воротам».

Двое сидели на лавке у стены. Один большой, грузный, в капюшоне. Второй тоньше и, кажется, моложе. У обоих были копья — длинные древки с железом наверху, прислонённые к стене.

Яков остановился в темноте, шагах в двадцати.

Можно было уйти назад, в улицу. Спрятаться, переждать до утра в каком-нибудь проходе за плетнём. Но куда переждать? В чужом городе, ночью, в одежде, которая светится оранжевым? Его найдут собаки, или хозяин свиньи, или эти же двое на обходе, и тогда он будет не просто чужой — он будет чужой, который прятался. Таких бьют сначала, а спрашивают потом. Это Яков знал без всякой истории: в деревне так же.

Он сунул руку в карман и нащупал телефон. Если они увидят, как светится экран… Он зажал кнопку сбоку и держал, пока телефон не дрогнул в пальцах. Выключился. Тридцать один процент. Пусть будет тридцать один процент на потом.

Он вышел на свет, показывая открытые ладони.

Оба вскочили. Большой схватил копьё и выставил его вперёд, молодой замешкался и схватил своё вторым.

— Вэ дар? — рявкнул большой.

Яков понял. Не головой — спиной, затылком, чем-то, что помнило бабушкину кухню в Гришковке, её голос через дверь: «Вэ ис дар?» Кто там. Так она спрашивала, когда стучали.

— Я… — сказал он по-русски и спохватился. — Ich… Entschuldigung. Ich bin…

Школьный немецкий на этом иссяк. Учительница немецкого, Нина Карловна, говорила, что у Шестакова хорошее произношение и ни капли старания. Она была права.

Большой шагнул вперёд и поднял фонарь. Свет упал на Якова, на оранжевую ветровку, на джинсы, на облепленные грязью кроссовки. На рукаве ветровки вспыхнула полоска светоотражателя — белым, ярко, как глаз. Молодой отшатнулся и перекрестился. Большой не отшатнулся, но копьё поднял выше, к самому горлу.

— Ват ис дат? — сказал он, глядя на рукав.

«Ват ис дат». Яков чуть не засмеялся, и от этого стало страшнее, чем от копья. Это тоже было бабушкино. «Ват ис дат, кинд?» — что это у тебя, детка, — когда он приносил с улицы ужа или битую коленку.

— Куртка, — сказал он. — Jacke.

Большой не понял. Он обошёл Якова кругом, держа копьё у его бока, и что-то быстро говорил молодому. Яков ловил слова, как рыбу руками: что-то про ночь, про ворота, «кумст» — пришёл, — «вор» — откуда, «дэф» — это он не знал, но по тону догадался.

— Hameln? — спросил Яков и показал себе под ноги. — Hameln?

Большой уставился на него, а затем коротко хохотнул и сказал молодому что-то, где Яков разобрал «Хамельн» и «вор андерс», а молодой нервно улыбнулся.

Гамельн. Значит, всё-таки Гамельн.

Его обыскали. Большой держал копьё, молодой хлопал по карманам. Ключи от дома и от трактора — молодой поднёс их к фонарю, повертел, позвенел и сунул себе за пояс. Телефон — молодой вытащил его из кармана и замер, глядя в чёрное стекло. Там отражалось его собственное лицо: курносое, мальчишеское, с пушком над губой, лет семнадцати.

— Шпегель, — сказал он тихо.

Зеркало, догадался Яков. Шпигель. Чёрное зеркало.

Большой отнял телефон, посмотрел в него тоже, перевёл взгляд на Якова и снова уставился в стекло. Повертел, поскрёб ногтем чехол и вернул молодому. Сам полез Якову за пазуху, во внутренний карман ветровки, и вытащил бумажник вместе с паспортом в обложке.

Бумажник он раскрыл у фонаря. Звякнули монеты — евро и рубли вперемешку, жёлтые, белые, двухцветные. Большой зачерпнул их пальцем, поднёс одну к свету, попробовал на зуб. Вытащил купюру, пощупал, поднёс к носу. Яков видел его лицо: широкое, рябое, с перебитым носом. В глазах было не удивление, а расчёт. Большой захлопнул бумажник, сунул его вместе с паспортом себе под одежду, за пояс, и сказал что-то молодому, не глядя на него.

Молодой посмотрел на пояс большого, на Якова — и отвёл глаза.

Яков ничего не сказал. Сказать он не мог ничего, что эти двое поняли бы. А если бы и мог — кто здесь поверит чужаку в светящейся одежде против своего стражника? Он запомнил лицо. Рябое, широкое, перебитый нос, на левой руке не хватает половины мизинца. Запомнил — и всё.

*

Его завели в башню, через низкую дверь сбоку от ворот, и вниз по трём ступеням. Там была каморка с каменным сводом, такая низкая, что Яков стукнулся макушкой. Пахло мочой, сыростью и старым дымом. На полу — солома, в углу — деревянная бадья. Свет фонаря скользнул по стенам: камень, камень, в одном месте выцарапан крест, в другом — какие-то зарубки рядами.

Большой что-то сказал напоследок и захлопнул дверь. Стукнул засов.

Стало темно. Совсем, как в погребе. Только под самым сводом светилась узкая щель — окошко в толще стены, не шире ладони, — и в нём было небо: тёмно-синее, с одной звездой.

Яков сел на солому, привалившись спиной к стене. Камень был холодный и влажный, и холод быстро прошёл сквозь куртку.

Через некоторое время засов снова стукнул. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась рука с деревянной кружкой. Молодой. Он что-то сказал шёпотом, быстро, и в шёпоте было слово «ватер».

Вода.

Яков взял кружку. Пальцы молодого на миг коснулись его пальцев — холодные, шершавые.

— Danke, — сказал Яков.

Молодой помедлил, как будто хотел спросить. Не спросил. Дверь закрылась, засов стукнул.

Вода пахла деревом и немного тиной. Яков выпил всю.

Он долго сидел и смотрел на звезду в щели. Звезда медленно ползла вбок, к краю камня, и это было единственное, что здесь двигалось.

Он перебрал всё ещё раз, по порядку, как перебирают зерно на ладони. Гамельн. Восточные ворота. Каменная башня среди деревянных домов. Нет луны. Нет зарева. Копья. Свечной фонарь. Монету пробуют на зуб. Перекрестился на светоотражатель. «Ват ис дат», «вэ дар», «ватер» — бабушкины слова, только произнесённые по-другому, твёрже, будто бабушкиной речи кто-то сточил углы.

Слово, которое он отодвинул на улице, вернулось. Теперь отодвигать его было некуда.

Днём, на этой самой улице, учитель истории в костюме дудочника говорил: тысяча двести восемьдесят четвёртый год, двадцать шестое июня. Сегодня тоже было двадцать шестое июня — по телефону. А что сегодня здесь, Яков не знал. Он ничего не знал, кроме того, что вокруг Гамельн, который не Гамельн, и что луна пропала.

Хорошо, сказал он себе. Это потом. Утром. Утром придёт кто-то, кто главнее этих двоих, и надо будет говорить, и надо будет понять, что говорить. Надо будет есть. Надо будет, чтобы не прибили. А что за год, что за век и почему — подождёт. Сначала то, что можно сделать руками.

Он лёг на солому и закрыл глаза. Не спалось.

Звонок Артёма, застывшая картинка, цветные квадраты. «Тогда не возвращайся вовсе». Он сказал это сыну полтора часа назад — или семьсот лет вперёд. Он хотел сказать про сеялку. Про то, как в мае они с ней возились три дня, и Артём радовался, и руки у него были в мазуте по локоть, и это было лучшее, что случилось с Яковом за весь год. Он хотел сказать: я не умею без тебя, вот в чём дело. А сказал — не возвращайся.

Звезда ушла за край щели. Где-то высоко над головой, наверху башни, кто-то прошёл по доскам, тяжело, и сверху посыпалась труха.

Под утро щель посерела, а там и поголубела. Яков так и не уснул, но лежал не двигаясь и смотрел на неё, как смотрел на рассвет в поле, в уборку, когда комбайны стоят, роса ещё не сошла и начинать рано, а спать уже поздно.

Глава 3. Без поручителя

Утром за стеной заревели коровы.

Сначала одна, далеко, потом ближе, потом сразу много, и над рёвом пронзительно заныл рожок. Скрипнул и стукнул засов на воротах, заскрипели петли, и мимо башни, совсем рядом, за стеной, пошло стадо: копыта шлёпали по грязи, коровы фыркали, кто-то покрикивал на них высоким голосом, и звенели боталы. Яков стоял под щелью, задрав голову, и слушал. Стадо шло долго. Голов сто, прикинул он по времени. Может, полтораста. Пастух гнал его из города на выпас, как гнали в Гришковке, когда Яков был маленький, и даже рожок звучал похоже.

Наконец за стеной стихло, а с другой стороны, из города, донеслись голоса, стук, детский плач, лай, тюканье топора. Город просыпался.

Засов на двери каморки отодвинули часа через два после того, как ушло стадо. Вошёл вчерашний молодой, тот, что принёс воду, с куском хлеба в одной руке и кружкой воды в другой. При дневном свете, падавшем с лестницы, Яков разглядел его лучше: светлые волосы, обрезанные кое-как, веснушки, рубаха из грубого небелёного полотна, подпоясанная верёвкой, босые ноги в засохшей грязи. Лет семнадцать. Смотрел он на Якова с опаской и с любопытством сразу.

Хлеб был тёмный, тяжёлый, почти чёрный, с кислинкой. Яков откусил и почувствовал на зубах песок: мелкий, острый, скрипучий. Каменная пыль, понял он, с жерновов. Мука такая. Корка жёсткая, мякиш влажный и липкий. Рожь, причём грубого помола, с отрубями. Он жевал осторожно, стараясь не скрипеть песком, а парень сидел на корточках у двери и смотрел, как он ест.

— Во хетсту? — спросил парень наконец.

Яков перестал жевать. «Во хетст ду, кинд?» Как тебя зовут, детка. Бабушка Грета говорила это каждому новому ребёнку на улице, и Яков, когда был маленький, ревновал.

— Яков, — сказал он. Подумал и поправил: — Якоб.

— Якоб, — повторил парень и как будто обрадовался, что имя обычное. Ткнул себя в грудь: — Хермен.

Он махнул рукой вверх, на потолок, и сказал «мин фадер» — отец, догадался Яков, — и ещё что-то про ворота. Значит, отец у него здесь привратник, и живут они в этой же башне. Поэтому он и днём тут.

Яков показал наверх, туда, где вчера сидел большой, рябой:

— А тот?

— Людольф, — сказал Хермен и сразу отвёл глаза. И быстро добавил что-то, чего Яков не понял, но слово «вогет» расслышал. И ещё «морген».

Морген, утро. Значит, завтра. Завтра к какому-то вогету. А сегодня, видимо, нельзя.

Почему нельзя, Яков понял скоро, когда над городом поплыл колокольный звон. Звонили с двух сторон разом — басовито и часто откуда-то с запада и тоньше, звонче, ближе, со стороны площади, — и звон долго не стихал. За стеной затихли топоры и голоса, зашаркали по грязи ноги, много ног, все в одну сторону. Воскресенье, сообразил Яков. По его счёту выходила суббота: в пятницу вечером он свернул на Бунгелозенштрассе, потом была ночь. Но весь город шёл к обедне, значит, здесь было воскресенье. А кто ж в воскресенье будет судить бродягу.

Он сел на солому и стал ждать. Ждать он умел. Посевная и уборка учат ждать лучше любой армии: ждёшь, пока подсохнет поле, пока сойдёт роса, пока привезут запчасть, и обижаться на небо бесполезно.

Он думал о Петере. Петер подъехал к переходу, подождал, позвонил — «абонент недоступен». Подождал ещё. Пошёл по переулку, звал. Потом звонил тёте Лизе, потом в полицию. Сейчас там, наверное, уже утро воскресенья, и полиция ходит по Бунгелозенштрассе, и Петер объясняет, что брат не пьёт, что брат взрослый, что брат не мог. А потом Петер позвонит Ирине. Яков представил, как у Ирины звонит телефон, и это было хуже всего, хуже копья и каморки, и он заставил себя перестать представлять.

Ещё он думал о том, что за год здесь, и думал об этом так, как думал бы о цене на зерно на следующий сезон: без толку, потому что от него не зависит, и всё равно не можешь не думать. Бабушкины слова, только твёрже. Копья. Свечной фонарь. Хлеб с песком. Двадцать шестое июня — день, когда в каком-то году отсюда ушли дети. В каком? В тысяча двести восемьдесят четвёртом. А сейчас какой?

Хермен принёс ещё воды под вечер, но ни о чём не спрашивал, а Яков не знал, как спросить про год словами, которых у него не было.

*

В понедельник его повели к вогету.

Пришёл пожилой человек в кожаной безрукавке поверх рубахи, с длинной палкой в руке, с медной бляхой на груди. Палку он держал не как посох, а как знак: поднимал, когда надо было, чтобы ему уступили дорогу. Бюттель, назвал его Хермен. Что-то вроде пристава, догадался Яков. Бюттель посмотрел на Якова с ног до головы, особенно долго на ветровку, вздохнул, как вздыхает человек, которому досталась лишняя работа, и вытащил из-за пояса верёвку.

Яков протянул руки сам. Можно было не протягивать — тогда их заломили бы и всё равно связали. А так он показывал, что не будет бегать, и это кое-что стоило. Бюттель хмыкнул, связал ему запястья спереди, не туго, и взял конец верёвки в руку, как повод.

Они пошли по той же улице, по которой Яков ночью шёл к воротам, только теперь в другую сторону и при свете.

Улица была живая. Ставни на первых этажах были откинуты вниз и превращались в прилавки, и на них лежало то, что в доме делали: на одном — башмаки, на другом — горшки, серые, круглые, с закопчёнными боками, на третьем — мотки верёвки. Из одной двери несло горячим хлебом так, что у Якова свело живот. Из другой — палёным рогом и кислой кожей. Где-то во дворе бил молот, и звон шёл ровно, с перерывами, как дышит человек. Посреди улицы, в канаве, рылись три свиньи, и никто их не гнал. У колодца с воротом стояли женщины с вёдрами на коромыслах, в серых и синих платьях, с головами, обмотанными белыми платками так, что видно было только лицо. Все они замолчали, когда мимо провели Якова, и смотрели ему вслед, и одна сказала что-то, отчего другие засмеялись.

Мужчины ходили в рубахах ниже колен, подпоясанных, а поверх у кого куртка, у кого накидка с капюшоном. На ногах — кожаные башмаки, мягкие, как тапочки, а у некоторых под ними деревянные подошвы на брусках, чтобы не тонуть в грязи. Люди были ниже ростом, чем Яков привык. Он, со своими метр восемьдесят, шёл над толпой, как каланча, в оранжевом, и на него оборачивались все. Мальчишки бежали следом. Один кинул комок грязи, промахнулся, и бюттель, не оборачиваясь, погрозил палкой назад.

Яков смотрел на всё сразу и ни на что отдельно. Тогда он заставил себя смотреть по порядку, как смотрел на чужое хозяйство, когда приезжал к соседям покупать технику.

Лошади маленькие, коренастые, мохнатые над копытами. Телега на двух колёсах, со сплошными колёсами, без спиц, — нет, со спицами, но толстыми. Сено на возу сухое, хорошее, уже убранное: значит, сенокос тут прошёл. Дрова — бук и дуб, наколотые неровно. Над крышами — дым из отверстий под коньком, не из труб. Труб не было ни одной. Воду носят из колодца. Нечистоты льют в канаву. Свиньи ходят где хотят.

Каменная башня, которую он ночью видел посреди деревянных домов, при свете оказалась обычным домом, только каменным, с крохотными окнами под самой крышей. Возле неё на чурбаке сидел старик и чинил сеть.

Улица вывела на площадь. Посреди площади стояла церковь — не высокая, приземистая, из серого камня, с толстой квадратной башней и маленькими полукруглыми окнами. Это её колокол звонил вчера тонко и близко. На ступенях сидели нищие. Дальше, за площадью, над крышами поднималась ещё одна башня, повыше и потемнее, — оттуда, наверное, и бил басовитый колокол.

Вогет — судья от герцога, это Яков узнал позже, — сидел не в церкви и не на площади, а в каменном доме за ней, ближе к той, второй башне. Бюттель провёл Якова через двор, где у коновязи стояли две лошади, получше тех, что на улице, и через низкую дверь в комнату с каменным полом, с длинным столом и лавками.

*

Вогет оказался мужчиной лет сорока пяти, плотным, с короткой русой бородой и глазами человека, которого с утра уже трижды отвлекли по пустякам. Одет он был в синее, добротное, с кожаным поясом, на поясе — нож в ножнах и кошель. Рядом с ним сидел молодой, бритый, в тёмной долгополой одежде, с дощечкой на коленях. Дощечка была покрыта чем-то тёмным, блестящим, и молодой водил по ней острой палочкой. Воск, понял Яков. Он на воске пишет.

На столе перед вогетом лежали ключи Якова и его телефон.

Вогет взял телефон, повертел, посмотрел в чёрное стекло, как вчера смотрели стражники, и положил обратно. И заговорил, глядя Якову прямо в лицо.

Яков понимал одно слово из пяти. Этого хватало, чтобы понять вопрос, но не хватало, чтобы понять, что от него хотят услышать. «Вэ бисту» — кто ты. «Вор кумсту хер» — откуда пришёл. Что-то о ночи и о воротах, и ещё «дэф». Это слово Яков уже слышал вчера и теперь, по тому, как вогет на него посмотрел, понял наверняка: вор.

— Якоб, — сказал он. — Ich bin Jakob. Ich bin… kein Dieb.

Дэф и Dieb. Похоже. Вогет приподнял бровь.

— Вор хер? — повторил он медленно, как глухому.

Яков попробовал объяснить. Показал рукой на восток. Сказал «Russland» — вогет не понял. Сказал «Сибирь», «Алтай» — не понял тем более. Сказал «Россия» по-русски. Вогет переглянулся с писцом.

— Руссе? — сказал писец неуверенно. — Рузен?

Вогет оживился.

— Рузе? — Он подался вперёд и сказал что-то длинное, где Яков расслышал: — …Ноугарден?

Ноугарден. Ноу-гарден. Новгород. Яков вспомнил школьное: Новгород, Ганза, немецкие купцы, Петров двор. Немцы в Новгороде торговали с незапамятных времён. Значит, здесь о Новгороде слышали.

Врать не хотелось. Но правда, которую он мог бы сказать, была бы хуже любого вранья.

— Ja, — сказал он. — Rus. Naugard.

Вогет откинулся на лавке и посмотрел на него по-новому: не как на бродягу, а как на задачу. Он заговорил с писцом, и Яков разобрал «Любек», «копман» — купец — и несколько раз «аллене» — один. Они удивлялись, что он один. Русский купец без товара, без спутников, без коня, в чужой одежде, ночью у ворот.

Вогет спросил что-то, показав на его пустые руки, на его карманы. Вопрос был понятен и без слов: где твоё добро? И тут ему пришла мысль, которая была правдой и при этом объясняла всё.

Он сложил связанные руки, будто держит кошель. И изобразил, как кто-то этот кошель отнимает: дёрнул руками, развёл их пустыми. Показал на свой карман, на пазуху, где был бумажник. Покачал головой. Нету.

Вогет понял сразу.

— Беровет? — сказал он. Ограбили. И что-то ещё, где было «ден вех», дорога.

Яков кивнул. Ограбили. На дороге или у ворот — пусть сам выбирает. Он не стал смотреть ни на бюттеля, ни на дверь. Людольфа здесь не было. Вчерашняя ночная стража сейчас, наверное, спала.

Вогет побарабанил пальцами по столу. Сказал писцу несколько слов, и тот ничего не стал писать. Наконец вогет повернулся к Якову и заговорил раздельно, по слову, как с ребёнком, и на этот раз Яков разобрал почти всё — потому что вогет помогал себе руками.

Ты здесь чужой. Тебя никто не знает. За тебя некому поручиться — «борге», повторил он дважды, и показал на себя, на бюттеля, на дверь: никто, никто, никто. Денег у тебя нет. Дела у тебя здесь нет. Город не держит чужих без поручителя. Значит — вон. «Ут дер стат». Из города. И махнул рукой на запад.

Бюттель дёрнул верёвку.

*

Его повели обратно через площадь и дальше — не на восток, к Восточным воротам, а на запад, куда махнул вогет, вниз по улице, которая полого шла к реке. Чем ниже, тем сильнее пахло водой, рыбой и мокрым деревом, и тем громче становился шум — ровный, тяжёлый, такой, что под ним гудела земля. Яков узнал этот шум раньше, чем увидел, откуда он. Так шумит вода, когда её много и она падает.

Улица упёрлась в ворота поменьше, распахнутые настежь, и за ними открылась река.

Она была широкая, мутно-зелёная, быстрая. Поперёк неё, наискось, лежала плотина: длинная, из камня и брёвен, через которую вода переваливалась белым гребнем и ревела. У берега, где плотина подходила к городу, стояли мельницы — три деревянных дома на сваях, один за другим, и у каждого в протоке крутилось колесо, огромное, в два роста, тёмное от воды. Колёса шли медленно, тяжело, с плеском, и с лопастей сыпалась вода и сверкала на солнце. Пахло мокрой мукой. В воздухе стояла мучная пыль, и на всём вокруг — на сваях, на стенах, на траве — лежал белёсый налёт.

Яков встал как вкопанный, и бюттель дёрнул верёвку раз, другой. Яков не двигался. Он смотрел на колёса. Он не видел водяной мельницы никогда в жизни, только на картинках, и теперь не мог оторваться: это была машина, настоящая, огромная, на одной воде, и она работала.

Бюттель выругался и дёрнул сильнее.

Возле ближней мельницы, на въезде, где дорога спускалась от ворот к воде, стояла телега. Большая, четырёхколёсная, гружённая мешками до верха, и запряжена в неё была одна лошадь, гнедая, мокрая от натуги. Левое заднее колесо ушло в яму по ступицу: там, у самой мельницы, из-под настила сочилась вода, и дорога раскисла до жижи. Лошадь тянула, упираясь всеми четырьмя, скользила, оседала на задние ноги. Возле неё стоял мужчина в мучной одежде, весь седой от муки — и волосы, и брови, и борода, — и хлестал её вожжами, и ругался. Сзади телегу толкал парень, тощий, вихрастый, тоже в муке, и толкал прямо, изо всех сил, упираясь плечом в задок.

Колесо не шло. Яков видел почему, ещё с двадцати шагов. Оно не просто провалилось — оно упёрлось в край настила, в толстую доску, торчавшую из грязи. Когда лошадь тянула вперёд, колесо лезло на доску, срывалось и садилось ещё глубже. Толкать сзади было бесполезно: парень только вдавливал телегу в яму. Ещё пара рывков, и лошадь порвёт сухожилие, или лопнет ось, или телега ляжет набок вместе с мешками.

— Halt! — крикнул Яков.

Слово было школьное, но мельник его понял. Он обернулся, и парень обернулся, и лошадь, почуяв, что вожжи ослабли, остановилась и задрожала.

Яков повернулся к бюттелю и поднял связанные руки. Показал на телегу. Показал на верёвку. Бюттель смотрел на него как на сумасшедшего. Яков дёрнул руками ещё раз, нетерпеливо, и сказал единственное, что пришло в голову, по-русски:

— Да развяжи ты, ось же лопнет!

То ли бюттелю надоело, то ли он тоже видел, что телега вот-вот ляжет, но он сплюнул, развязал узел и оставил верёвку болтаться у Якова на запястье.

Яков подошёл к телеге. Мельник смотрел на него, вытаращив белые от муки глаза. Яков ткнул пальцем в верхние мешки и в землю. Снять. Мельник понял и не двинулся. Тогда Яков полез на колесо сам, ухватил верхний мешок за уши и стянул на себя. Мешок был тяжёлый, пуда три, не меньше, и пах сухим зерном и пылью. Он поставил его на сухое у стены. Парень, помедлив, полез с другой стороны и тоже потянул мешок. Мельник что-то крикнул сыну — сердито, — но тот уже тащил.

Они сняли шесть мешков. Яков огляделся. У стены мельницы валялся обрезок бревна, толстый, в руку, и короткая тёсаная доска. Он подсунул доску под колесо, со стороны настила, наклонно, чтобы колесо пошло по ней вверх, а не упиралось. Бревно сунул под задок телеги, на камень, как рычаг. Показал парню: сюда, жми вниз. Показал мельнику: лошадь — не прямо, а влево, чуть наискось, от настила. И только когда мельник взял лошадь под уздцы, Яков навалился на бревно вместе с парнем.

— Ну, — сказал Яков. — Давай.

Мельник цокнул языком. Лошадь пошла влево, натягивая постромки. Бревно скрипнуло. Задок телеги поднялся на ладонь, колесо вылезло из жижи, встало на доску, перевалило её и выкатилось на твёрдое. Телега качнулась и поехала. Мельник остановил лошадь, только когда та вышла на настил.

Парень выпрямился и засмеялся, вытирая лицо. Лицо от этого стало ещё белее.

Мельник подошёл к Якову не спеша, оглядывая его с головы до ног: оранжевую куртку, джинсы, кроссовки, облепленные засохшей грязью, верёвку на запястье. Перевёл взгляд на бюттеля и спросил что-то. Бюттель ответил длинно, с удовольствием, и Яков услышал «вогет», «ут дер стат», «Рузе», «дэф».

Вот сейчас, подумал Яков. Сейчас или никогда. Бюттель доведёт его до реки, и всё, а за рекой — ни одного человека, которого он знает, ни одного слова, которое он понимает, и ничего, кроме того, что на нём надето.

— Arbeit, — сказал он мельнику и показал на свои руки. На телегу. На мешки. — Ich arbeite. Eine Woche. Ohne Geld. — Он потёр пальцы, как считают деньги, и покачал головой: без денег. Показал, будто ест. — Nur Brot.

И, вспомнив слово вогета:

— Борге?

Мельник долго молчал. Яков видел, как тот прикидывает. Видел это так же ясно, как видел, почему застряло колесо: этот человек считал. Бродяга, чужак, вогет велел выгнать. Но здоровый, и руки, и понимает, как телегу вытащить. И работать задаром. А жатва, наверное, на носу: стоял конец июня, и озимая рожь в этих краях должна была вот-вот пожелтеть.

Мельник шагнул ближе, взял Якова за руку и повернул ладонью вверх. Посмотрел на мозоли — старые, жёлтые, у основания пальцев, от руля, от ключей, от черенков, от всего, что Яков тридцать лет держал в руках. Провёл по ним большим пальцем, как пробуют доску. Отпустил.

— Ене веке, — сказал он.

Одна неделя. «Веке», а не «Woche». Но Яков понял.

Мельник обернулся к бюттелю и заговорил быстро и сердито, будто это не он, а бюттель сам просил его о чём-то. Бюттель пожал плечами, поднял палку и показал ею обратно, на город. Мельник выругался, крикнул сыну что-то про мешки, вытер руки о штаны и пошёл к воротам впереди бюттеля. Яков пошёл за ними.

*

Вогет не обрадовался, увидев Якова второй раз за утро, но мельника выслушал. Слушал, глядя то на мельника, то на Якова, и задал два вопроса, а мельник ответил на оба одним словом. Писец на этот раз что-то нацарапал на воске. Вогет поднял глаза на Якова и сказал коротко, раздельно, и в конце — снова «борге» и кивок на мельника. Смысл был простой: этот теперь за тебя отвечает. Что ты сделаешь, с него спросят.

Вогет сгрёб со стола ключи и телефон и протянул Якову. Сказал что-то насмешливое, и в этом было «шпегель».

Яков взял, а затем показал на свою пазуху и снова развёл руками, вопросительно. Кошель?

Вогет посмотрел на него, на бюттеля, снова на него. Пожал плечами и отвернулся к писцу. Разговор был окончен.

Значит, кошеля нет, и не будет, и спрашивать дальше — себе дороже. Яков сунул телефон в карман, ключи в другой и вышел следом за мельником во двор, на солнце.

У ворот мельник остановился, хлопнул себя по груди и сказал:

— Хинрик.

— Якоб, — сказал Яков.

— Якоб, — повторил мельник, как пробуют на зуб монету, и пошёл вниз, к реке, к рёву воды. Яков пошёл за ним.

У мельницы парень уже закидывал последний мешок на телегу. Он увидел их, выпрямился и улыбнулся Якову — открыто, во весь рот, с белыми от муки зубами, как старому знакомому.

— Тидеке, — сказал Хинрик, кивнув на сына, и что-то ещё, отрывистое. Парень убежал в мельницу и вернулся с горбушкой хлеба и деревянной кружкой.

В кружке было пиво. Жидкое, мутное, тёплое, кисловатое, и пахло оно не хмелем, а какой-то травой — горькой, смолистой, как багульник на болоте. Яков выпил половину одним глотком и только тогда понял, что за полтора дня выпил всего три кружки воды.

Хинрик смотрел, как он пьёт, а когда кружка опустела, показал на мельницу, на мешки, на колесо, которое ворочалось в протоке, и сказал — по слову, чтобы чужак понял:

— Ви сен, ват ду канст.

Посмотрим, что ты умеешь.

Глава 4. Мельница

Внутри мельница дрожала.

Дрожал дощатый пол, дрожали стены, дрожала мучная пыль в косых полосах света из оконца, и вместе со всем этим что-то дрожало у Якова под рёбрами. Рёв воды здесь звучал глуше, зато прибавился другой звук — сухой, частый стук, как будто кто-то без устали колотил ложкой по краю миски. Яков нашёл его глазами не сразу. Над жерновами висел деревянный короб воронкой, полный зерна, под ним — короткий лоток, и лоток всё время трясся: его толкал выступ на вертикальном валу, и с каждым толчком в середину верхнего камня ссыпалась горсть ржи. Чем быстрее вал, тем чаще толчки и тем больше зерна. Само себя кормит, подумал Яков. Ни одного датчика, а дозатор не хуже, чем на сеялке.

Он пошёл вдоль механизма, как ходил вдоль нового комбайна, когда его пригоняли с завода. Вал от колеса входил в стену толстый, в обхват, чёрный от воды. На валу сидело большое колесо с деревянными зубьями, а зубья цепляли второе колесо, поменьше, похожее на фонарь: два круга, соединённые круглыми палками. От фонаря вверх шёл вал, и вот он-то был железный — единственное железо, которое Яков здесь увидел. Всё остальное было из дерева: дубового, тёмного, отполированного руками. Подшипник у стены повизгивал, и пахло горячим деревом и салом.

Жернова были серые, крупнозернистые. Песчаник, понял Яков. Вот откуда песок в хлебе. Камень трётся о камень, и камень идёт в муку.

Хинрик ничего не объяснял. Он показал на мешки у двери, на лестницу, крутую, как на чердак, и на короб наверху. Яков взвалил первый мешок на плечо и полез.

На девятом мешке у него задрожали колени. На двенадцатом он перестал считать. Лестница была без перил, ступени стёрты посередине до ложбин, и каждый раз, ставя ногу, он думал о том, что ему сорок девять, что спина у него не казённая и что в Кулунде мешки давно таскает погрузчик. Тидеке таскал рядом и успевал насвистывать.

Внизу у двери появился ещё один парень — постарше, плечистый, с короткой светлой бородкой и отцовским тяжёлым подбородком. Он постоял, сложив руки на груди, посмотрел, как Яков лезет с мешком, и сказал Тидеке что-то, отчего тот прыснул. Хинрик бросил через плечо одно слово, и парень ушёл. Людеке, назвал его позже Тидеке. Брат.

Яков дотащил все мешки. Спускаясь в последний раз, он заметил, что Хинрик на него не смотрит, — и понял, что смотрел всё это время.

*

Самое интересное мельник делал руками.

Он подставлял ладонь под жёлоб, по которому из-под камней шла мука, набирал щепоть, растирал между пальцами, нюхал. Хмурился. Тянулся к деревянному клину сбоку и подбивал его рукояткой ножа — на волос, не больше. Верхний камень от этого чуть поднимался или чуть опускался, Яков не уловил, в какую сторону. Хинрик снова подставлял ладонь, снова растирал. Кивал.

Яков смотрел и узнавал. Так он сам брал весной ком земли, сжимал в кулаке и раскрывал ладонь: рассыпался ком — рано, мажется — поздно, разломился на куски — в самый раз сеять. Никакой прибор так не скажет. Этому учатся годами, и объяснить это словами нельзя: только показать.

Ближе к вечеру пришла женщина с мешком на тачке. Хинрик развязал мешок, зачерпнул из него деревянной меркой и высыпал зерно в свой ларь. Остальное пошло в короб. Женщина смотрела, как мерка уходит в ларь, и молчала. Плата за помол — зерном, понял Яков. Элеватор под Кулундой брал деньгами, и тоже не спрашивал, нравится ли тебе.

Когда стемнело, Тидеке зажёг плошку с салом и поставил её снаружи, на камень у порога, а сам подметал в полутьме, при открытой двери. Яков взял плошку, чтобы посветить ему в углу, и шагнул с ней внутрь. Тидеке перехватил его руку так быстро, что сало плеснуло на пальцы, и замотал головой:

— Фюр — нен!

Огня — нет. Это Яков понял лучше всего, что услышал за день, и обругал себя. На элеваторе за сигарету увольняли в тот же час, и никто не спорил: зерновая пыль вспыхивает разом, вся, и от сушилки остаются стены. Про взрыв пыли здесь, наверное, не слышали, но что мельницы горят, знали.

*

Дом мельника стоял выше, на берегу: длинный, низкий, под соломенной крышей, такой старой, что на ней рос мох. Ворота были широкие, как у сарая. За ними в полутьме фыркала лошадь, вздыхала корова, кудахтали куры, устраиваясь на ночь, и только в дальнем конце, за всем этим хозяйством, горел очаг — прямо на полу, на плоских камнях. Дым поднимался к стропилам и уходил куда-то под крышу, а под крышей висели в дыму окорока и связки колбас, чёрные, как головёшки. Люди и скотина жили под одной крышей, в одном тепле, и пахло здесь всем сразу.

У очага выпрямилась женщина. Невысокая, плотная, с покрывалом на голове, уложенным так, что открытым оставалось только лицо. На поясе — ключи и нож. Она посмотрела на Якова, на мужа и заговорила быстро и негромко. Хинрик отвечал коротко. Яков ловил: «Рузе», «борге», «ене веке» — и её «ват», «ват», «ват», как будто она пересчитывала, во что обойдётся мужнина доброта.

Гезеке, сказал Хинрик. Жена.

Гезеке подошла к Якову вплотную и потрогала рукав куртки. Подержала ткань между пальцами, как держал муку её муж. Посмотрела на оранжевое, на серое, на полосу, которая вспыхнула в свете очага.

— Бонт, — сказала она.

Бабушка Грета говорила «бунт» про лоскутное одеяло, которое шила из обрезков: пёстрое. По-русски получалось — бунт. Может, и правильно получалось.

— Шпельман? — спросила Гезеке и, поднеся ко рту сложенные руки, пошевелила пальцами, как играют на дудке.

Яков почувствовал, что спина под курткой стала мокрой.

Он не стал дожидаться, пока она договорит. Он понял: человек в одежде двух цветов здесь — бродячий музыкант, плясун, фигляр, а таких в честный дом не пускают и за стол с ними не садятся. Завтра соседки скажут, что у мельника живёт шпильман, и Гезеке придётся это слушать. А ещё он понял другое, о чём она знать не могла. Пёстрый человек с дудкой. Какой здесь год, он так и не знал, и от этого было только хуже.

Ветровка была последней его вещью, если не считать ключей и телефона. Её он покупал в Барнауле, в магазине для охотников, а Ирина ругалась, что цвет как у дорожных рабочих. Яков расстегнул молнию — Гезеке отшатнулась от звука — и снял куртку сам. Сложил полосой внутрь и сунул под мышку.

Гезеке кивнула, будто именно этого и требовала, и принесла из угла рубаху из небелёного полотна и котту — верхнюю рубаху из толстой бурой шерсти, протёртую на локтях. Обе Хинриковы. Хинрику котта, видно, доходила до колен, а на Якове кончалась на середине бедра, и рукава — на середине предплечья. Тидеке захохотал. Гезеке молча дала Якову верёвку вместо пояса. Джинсы она потрогала так же, как куртку, сказала «бла» — синие — и, кажется, одобрила: добротная ткань. На кроссовки только махнула рукой.

*

Ели за доской, положенной на козлы. Хинрик сел во главе, по правую руку от него — Людеке, дальше Тидеке. Якову показали место в конце, у двери, где садятся работники. Напротив, на краю лавки, сидела девочка лет восьми и смотрела на него, не отрываясь, так что Яков чувствовал её взгляд щекой, даже когда отворачивался. Алхейд, младшая. Старшая дочь, Метте, подавала: поставила на доску горшок, положила хлеб, налила пива в кружки и только тогда села сама, с краю, рядом с матерью. Она была тонкая, тихая, с упрямым подбородком и за весь ужин не сказала ни слова.

Хинрик снял шапку и забормотал. Яков разобрал «патер ностер» и больше ничего. Все перекрестились, и Яков перекрестился тоже — как учила его когда-то бабушка по отцу, перед иконой в углу кухни: тремя пальцами, лоб, живот, правое плечо, левое. И замер: сейчас кто-нибудь увидит. Он ждал этого с самого начала, с той минуты, как понял, где оказался. Католики крестятся иначе — он знал это из какого-то фильма, слева направо и всей ладонью.

Никто не обернулся. Яков посмотрел на Хинрика: тот тоже коснулся сначала правого плеча. Тут крестились так же, как он.

Хинрик взял каравай, прижал к груди и стал отрезать ломти ножом на себя, как резала хлеб бабушка Грета. Раздал всем. Ложки у каждого были свои и лежали тут же, на доске. Якову ложки не было. Гезеке сняла с полки ещё одну — тёмную, с обкусанным краем, — вытерла о передник и положила перед ним. Чья она была раньше, он не спросил.

Каша была ячменная, на сале, с луком, горячая и густая, и Яков подумал, что вкуснее ничего не ел с того вечера в кафе на Остерштрассе. Ели из одного горшка, по очереди, не торопясь и не толкаясь ложками: Хинрик первым, за ним сыновья, за ними остальные. Хинрику Гезеке положила ещё кусок копчёного угря на ломоть хлеба. Мельник съел половину, а вторую молча протянул через стол Якову.

Людеке посмотрел на этот кусок и отвёл глаза.

Алхейд спросила что-то, и все засмеялись, кроме Метте. Яков разобрал «Рузеланд» и «вит». Weit, далеко. Он кивнул и повёл рукой на восток — через стену, через город, через всё — и для верности сказал по-русски:

— Далеко. Отсюда не видно.

Алхейд разинула рот, услышав чужие звуки, а Тидеке попробовал повторить «далеко» и подавился пивом. Гезеке стукнула его ложкой по лбу.

*

Спать его отправили на мельницу, вместе с Тидеке: на ночь кто-то должен был оставаться при зерне. Хинрик опустил заслонку, и колесо, проворачиваясь всё ленивее, встало. Сразу стало слышно плотину. Она ревела ровно и далеко, и после дневного грохота этот рёв казался тишиной.

Тидеке раскидал на полу пустые мешки, лёг и через минуту уже сопел.

Яков постоял у оконца. Небо на западе, над рекой, ещё светилось зеленоватым, и низко над водой, над чёрной полосой того берега, висела луна — тонкий серп, обрезок ногтя.

Луна вернулась. Значит, она никуда и не пропадала: позавчера было новолуние, только и всего. Бабушка сажала огурцы по луне, и Яков с детства знал, что в новолуние ночи тёмные. Знал, а в ту ночь, у ворот, не вспомнил.

Он лёг, укрылся ветровкой с головой и только под ней нажал кнопку.

Экран вспыхнул так, что пришлось зажмуриться. Тридцать процентов. В углу — «Поиск…». Яков знал, что это значит: на дальних полях, где связь пропадала за первой же лесополосой, телефон весь день искал сеть и садился к обеду. Здесь сети не будет никогда, и телефон будет искать её до последнего.

Можно было выключить и держать заряд. Для чего? Фонарик — раз-другой, а за светящееся стекло его, чего доброго, сочтут колдуном. Позвонить некому. Показать некому. Телефон мог дать ему только одно, и это одно он мог взять сейчас или не взять вовсе.

Он открыл фотографии.

Последней была майская: Артём у сеялки, чумазый по локоть, скалится в камеру, за его плечом — отцовская спина в старой куртке. Ирина снимала с крыльца. Перед ней — видео. Яков включил его без звука, чтобы не разбудить Тидеке, и смотрел, как сын что-то кричит и показывает рукой на ровную, только что засеянную полосу. Губы складывали: «Пап, смотри, пошла!» Он посмотрел видео трижды. Он листал назад: Ирина с ведомостями на кухне, в очках на кончике носа; Артём в пять лет на сиденье трактора, руль выше головы; поле в августе, рыжее до горизонта; собака.

Он открыл переписку с сыном. Последнее сообщение было от Артёма, в пятницу: «Пап, давай по видео, надо поговорить». Яков долго смотрел на клавиатуру. Пальцы у него были толстые, и он всегда писал с ошибками.

«Артём. Я не то сказал. Приезжай когда захочешь. Или не приезжай, только звони».

Он нажал «отправить». Рядом с сообщением появились часики. Часики будут висеть там всегда.

Тидеке заворочался и что-то пробормотал во сне. Яков прижал телефон к груди, под куртку, и замер. Подождал. Тидеке засопел снова.

Тогда Яков вернулся к майской фотографии и смотрел на неё, пока экран не гас, и трогал стекло, и смотрел снова, и сам не заметил, когда заснул.

Разбудил его стук: Хинрик снизу колотил в дверь, на дворе было серо, и в оконце тянуло речной сыростью. Телефон лежал у Якова на груди, холодный и чёрный. Яков нажал кнопку. Подержал дольше. Ничего.

Он завернул телефон вместе с ключами в тряпицу, которую нашёл на полу, и сунул за пазуху Хинриковой котты. Последним, что показал ему телефон, было лицо сына. За тридцать процентов это была хорошая цена.

Глава 5. Год

Слова он собирал, как собирают камни с поля: каждый день по нескольку, и каждое на своё место.

«Мёле» — мельница. «Штен» — камень. «Бер» — пиво, «брот» — хлеб, «мел» — мука. Половину он узнавал по бабушке Грете, другую вытаскивал из чужой речи сам: слушал, как Хинрик говорит с сыновьями, как Гезеке ругает кур, как перекрикиваются через протоку соседние мельники, и запоминал, что за словом следует. Говорил «ден мешок» — Тидеке хохотал. Говорил «ден сак» — Тидеке кивал. Учить его никто не учил. Здесь у всех было дело, и чужой мужик, который бормочет себе под нос, ни у кого не вызывал желания с ним возиться.

Дни были похожи один на другой, и уже к четвергу Яков узнавал время по колоколам лучше, чем по солнцу. Перед рассветом бил колокол Штифта — так здесь называли большую церковь с тёмной башней и её попов, которым принадлежали мельница, луга у реки и, судя по тому, как о них говорили, полгорода. Хинрик поднимал заслонку, колесо трогалось, и начинался грохот. В полдень снова звонили, и Метте приносила хлеб, творог и пиво. Вечером звонили к вечерне, и колесо вставало. Между колоколами Яков таскал мешки, чистил решётку у колеса от водорослей и веток, сгребал муку с пола в ларь и учился не бить головой о балку над лестницей. К пятнице научился.

Руки болели. Мешковина, грубая, как тёрка, за неделю стёрла ему кожу на пальцах, и пальцы стали такими же, как у Тидеке.

*

В субботу на мельницу пришёл писец.

Яков узнал его сразу: тот самый писец, что сидел с дощечкой у вогета. При дневном свете он оказался ненамного старше Артёма. Длинный нос, быстрые глаза, пальцы в чернилах, а макушка выбрита кружком, и кружок уже зарастал. На поясе висел кожаный чехол, а в чехле — две дощечки, сложенные, как книжка.

Он долго говорил с Хинриком у ларя, показывал на мешки, загибал пальцы. Хинрик отвечал неохотно, глядя в пол. Штифт, разобрал Яков. Штифт, Штифт, Штифт. Мельница была Штифтова, Хинрик её только держал, и, кажется, писец считал, сколько Штифту причитается.

Наконец писец обернулся к Якову и улыбнулся.

— Сальве, Якобе Рутене, — сказал он.

Яков понял только своё имя. Писец засмеялся, будто иного и не ждал, и заговорил на здешнем языке — раздельно, помогая себе руками, как вогет: я Конрад, я пишу для Штифта, а иногда и для вогета, и это я писал про тебя.

Он раскрыл чехол и развернул дощечки. Воск на них был тёмный, почти чёрный, исписанный мелкими острыми буквами. Конрад повернул дощечки к Хинрику и стал читать вслух, водя по строке ногтем, — видно, Хинрик должен был подтвердить, что всё записано верно. Читал он по-латыни и тут же пересказывал по-своему. Яков слушал не латынь и не пересказ, а голос, и ждал, не мелькнёт ли знакомое.

Мелькнуло.

— …ин дие санкторум Иоганнис эт Паули…

Яков поднял голову. Иоганнис эт Паули. Иоанна и Павла. Он слышал это неделю назад — семьсот лет вперёд — на Остерштрассе, от учителя истории в пёстром костюме, и Петер переводил: в день святых Иоанна и Павла из города ушли дети.

Конрад заметил, как он дёрнулся, и протянул ему дощечку: смотри, мол, если хочешь. Буквы Яков разобрать не смог. Они были латинские и вместе с тем не латинские — острые, ломаные, слитые друг с другом. Но в начале первой строки, крупнее прочего, стояло то, что он прочёл бы и во сне:

MCCLXXXIII.

Римские цифры знает в России каждый школьник: ими пишут века. Яков читал по одной, как читал в классе, водя пальцем: M — тысяча. CC — двести. LXXX — восемьдесят. III — три.

Он сел на мешок. Ноги подогнулись раньше, чем он решил сесть.

Он догадывался об этом с первой ночи: по стене, по копьям, по мельнице, по хлебу с песком. Догадывался — и держал догадку на расстоянии, как держат на расстоянии слово, которое врач ещё не произнёс. Теперь слово было написано. Тысяча двести восемьдесят третий год, а пришёл он в день святых Иоанна и Павла. Значит, двадцать шестого июня.

— Ду канст лезен? — спросил Конрад. Ты умеешь читать?

Яков показал на цифры и произнёс их по-немецки, по-школьному: tausend, zweihundert, achtzig, drei. Конрад поднял брови и сунул ему в руку палочку — плоскую с одного конца, острую с другого. Показал на чистое место: пиши.

Яков подумал и написал по-русски, медленно, продавливая воск: «Яков».

Конрад разглядывал буквы, не торопясь. Тронул «Я» ногтем.

— Грекиш? — спросил он.

Яков покачал головой.

— Русиш.

Конрад засиял, как будто ему подарили что-то ценное, перерисовал буквы на свою дощечку, сказал Хинрику что-то весёлое и ушёл, оглядываясь. Хинрик посмотрел ему вслед, на Якова и только пожал плечами.

*

После обеда Людеке повёз муку булочнику на Остерштрассе, и Хинрик послал Якова с ним — таскать.

Булочник жил у самых Восточных ворот. Яков узнал дом не сразу — днём всё было другим, — а когда узнал, у него похолодели ладони. Через три двора от булочника, между двумя глинобитными домами, уходил вглубь тот самый проход: с плетнём, со свиньёй за плетнём, с тележным колесом у стены. Отсюда он вышел в первую ночь.

Он перетаскал мешки в пекарню, где пахло так, что кружилась голова. Булочник, красный, лысый, весь в муке, как в инее, расплатился с Людеке не монетой, а зарубкой на палке: у него была своя палочка, у Людеке — своя, их сложили вместе и надрезали ножом обе сразу. Яков смотрел и думал, что Ирине бы понравилось: бухгалтерия, которую невозможно подделать.

Людеке, похоже, был у булочника своим человеком. Во двор выглянула девушка, круглолицая, с косой, уложенной под покрывало, и Людеке сразу стал выше ростом. Он сунул Якову в руки пустые мешки, показал на улицу, ведущую вниз, к реке, и сказал что-то вроде «иди, дорогу знаешь». Сам остался.

Яков вышел на улицу и остановился.

До мельницы было минут десять ходу. Ворота к реке закрывают на закате — это он уже знал. Если пойти сейчас, он успеет к ужину, и никто ничего не заметит. Если остаться — ворота закроются без него, ночь он проведёт в городе, а в городе ночью ходит стража.

И есть проход. Ночью, в тот самый час.

Он перебрал всё, что могло случиться. Стража найдёт его — и это будет второй раз за неделю, и вогет уже не станет слушать, а мельнику придётся отвечать за чужака, которого он взял на поруки. Стража не найдёт, а проход не откроется — утром Хинрик решит, что батрак сбежал, и будет прав наполовину. Проход откроется — и Хинрик никогда не узнает, куда подевался чужак с Руси, а Яков никогда не сможет ему объяснить.

В последнем случае Яков будет дома.

Был ещё один довод, и для Якова он перевешивал. Семена проверяют до сева, а не после. Если есть дорога назад, надо знать сейчас. Если её нет — тоже надо знать сейчас, а не прожить год, надеясь.

Он свернул пустые мешки в тугой ком, сунул под мышку и пошёл не вниз, к реке, а к проходу.

*

Ждать пришлось долго. Летом здесь темнело поздно, и до темноты он сидел за поленницей в конце прохода, на корточках, между стеной и плетнём, и свинья за плетнём сопела, привыкая к его запаху. Проходили люди — две женщины с вёдрами, старик с вязанкой хвороста, мальчишка с гусями, — и никто не заглянул за поленницу.

Отзвонили к вечерне. Улица затихла. Хлопали ставни, лязгали засовы. Где-то у ворот ударил колокол — несколько раз, коротко, и после этого на улице не осталось ни души. Над крышами висел полумесяц, и Яков ждал, пока он сядет.

Он перебирал, как всё было тогда. Улица. Звонок. Голос из окна: здесь нельзя музыку. Лицо Артёма на экране. Его собственные слова. Конец улицы, бордюр, шаг. Что из этого открыло дорогу? Час? Место? Слова? Он не знал и потому решил повторить всё, что можно повторить.

Полумесяц ушёл за крыши около полуночи. Яков встал, вышел к началу прохода, туда, где тот выходил на Остерштрассе, и пошёл, считая шаги. Тридцать два шага до канавы в конце прохода. Через канаву была перекинута доска. Он встал на край доски — и шагнул с неё вниз, как тогда с бордюра.

Грязь. Свинья за плетнём. Звёзды.

Он вернулся к началу и прошёл снова. И снова. На пятый раз он остановился на краю доски и сказал то, что хотел сказать тогда, — вслух, шёпотом, в темноту:

— Артём. Возвращайся когда хочешь.

И шагнул.

Грязь. Свинья. Звёзды.

Он ходил ещё долго. Сбился со счёта проходам, как сбивался в детстве, считая столбы из окна поезда. Каждый раз на краю доски у него замирало сердце, и каждый раз внизу была всё та же грязь.

На Остерштрассе показался свет. Яков нырнул за поленницу и прижался к стене. Двое. Фонарь из рога, копья на плечах. Шли не торопясь, переговаривались. У входа в проход фонарь остановился и качнулся внутрь: свет лёг на грязь, на плетень, на край поленницы — на полшага от его ноги. Свинья хрюкнула и завозилась. Один из стражников засмеялся — низко, с присвистом. Этот смех Яков узнал бы и через год. Людольф.

Стражник сказал что-то про свинью, второй ответил, и свет ушёл дальше, к воротам.

Яков сидел, пока сердце не перестало колотиться в горле. Ходить он больше не стал. Не потому, что испугался, хотя испугался. Он понял, что повторил всё, что мог, — кроме того, чего повторить нельзя: того вечера, того звонка, того дня.

Под утро ударил колокол Штифта — к ночной службе, догадался он, — и снова стало тихо. На рассвете у ворот заныл рожок пастуха, и по Остерштрассе пошло стадо.

*

Хинрик стоял в дверях мельницы. По лицу было видно, что он не ложился. Из-за его плеча выглядывал Людеке, и Людеке был доволен.

— Вор вэсту? — сказал Хинрик. Где ты был?

— Ин дер штат. — В городе.

— Вор фор?

Яков подбирал слова. Нашёл не все.

— Их хаб гезухт… ден вех. Нах хус. — Я искал дорогу. Домой.

Он ждал, что Хинрик спросит, какую дорогу, но тот спросил другое:

— Ун?

И?

Яков покачал головой. Дороги не было.

Хинрик заговорил. Говорил негромко и долго, и Яков понимал не слова, а то, что за ними. Вогет. Стража. Борге. Если бы тебя взяли ночью на улице, к вогету повели бы не тебя одного. Меня. Мою мельницу, которую я держу от Штифта. Моё имя. Ещё раз — и сам отведу тебя к воротам.

Яков не опускал глаз. Хинрик был прав, и Яков знал это ещё вчера, за поленницей, когда выбирал.

— Я, — сказал он. Да.

Хинрик помолчал и сказал то, чего Яков не ждал:

— Ду бист веддеркамен.

Ты вернулся.

В голосе не было ни мягкости, ни прощения — только счёт. Беглый батрак не возвращается. Этот вернулся сам, утром, с пустыми мешками под мышкой.

— Ене веке ис морген ум, — сказал Хинрик. — Блиф бет Михаэлис.

Неделя кончается завтра. Оставайся до Михаэлиса.

Михаэлис — Михаил. У бабушки по отцу Михайлов день был в ноябре, но Хинрик махнул рукой в сторону полей за рекой, и Яков понял: до осени. До конца жатвы.

Гезеке, стоявшая у дома, посмотрела на мужа так, что стало ясно: дома у Хинрика будет свой разговор.

*

Ночью он лежал на мешках и не спал.

Двадцать шестого июня тысяча двести восемьдесят третьего года он пришёл в этот город. Двадцать шестого июня тысяча двести восемьдесят четвёртого из этого города уйдут сто тридцать детей. От Иоанна и Павла до Иоанна и Павла. Ровно год.

Ровно столько, сколько от сева до сева.

Яков знал, что такое год. Год — это когда ты посеял и ждёшь, и от тебя уже ничего не зависит, кроме того, что зависит: прополоть, подкормить, не прозевать болезнь, вовремя выйти в поле. Год — это жатва, зима, весна и снова поле. Год — это мало. Год — это достаточно, если знать, что делать.

Он не знал. Он знал только дату, число и то, что дорога домой не открылась ни сегодня, ни в какую другую ночь. Если она откроется когда-нибудь, то, скорее всего, в тот же день, в тот самый. В день Иоанна и Павла.

Тидеке спал рядом, раскинув руки, и во сне чему-то улыбался. Яков вгляделся в него в темноте. Ему шестнадцать или около того. Через год ему будет семнадцать.

Сто тридцать детей, рождённых в Гамельне.

Яков отвернулся к стене и стал считать, сколько воскресений осталось до того дня. Вышло пятьдесят одно.

Глава 6. Жатва

Жать начали на другой день после Якоби.

Якоби — день святого Иакова — пришёлся на воскресенье, и Тидеке, сообразив, что Якоб и Якоби — одно имя, весь вечер звал Якова святым и требовал, чтобы тот ставил пиво. Пива Яков не ставил: ставить было не на что. Зато Хинрик в тот вечер достал из-под стрехи серпы, завёрнутые в промасленную тряпку, и до темноты точил их на камне у порога, пробуя лезвие ногтем. Серпов было шесть. Яков посчитал своих — Хинрик, сыновья, Гезеке, Метте — и понял, что шестой серп его.

Поле Хинрика лежало за Восточными воротами, на пологом склоне, по которому дорога уходила к холмам. Собственно, поля не было. Была полоса — длинная, узкая, шагов в двадцать поперёк, — а по обе стороны от неё тянулись такие же полосы соседей, разделённые межами, поросшими травой. Весь склон был расчерчен, как тетрадь в линейку. Яков прикинул на глаз: у Хинрика выходило гектара два. Самое маленькое его поле в Кулунде, у лесополосы, два комбайна убирали за смену, и то он ругался, что медленно.

Рожь стояла вровень с его головой, а кое-где и выше. Он не поверил и подошёл вплотную: колосья качались у самого лица, а ведь в нём было метр восемьдесят. Солома толстая, как карандаш, колос короткий, редкий. Во ржи синели васильки, краснели маки, и попадался куколь — его Яков знал по агрофаку: семена ядовитые, в муке горчат. Он сорвал колос, вылущил зерно на ладонь, раскусил. Зерно резалось зубом, но не мялось. Восковая спелость. В самый раз.

Урожай он прикинул тоже, по привычке: центнеров семь-восемь с гектара, если повезёт. Чуть меньше, чем у него в Кулунде в засушливый год. Яков не знал, утешает его это или наоборот.

*

Жать серпом он не умел.

Это выяснилось с первого же захода. Жали все — и свои, и две вдовы-подёнщицы, нанятые за хлеб и долю соломы, — и жали так, как Яков не видел никогда. Левой рукой захватить пучок стеблей, правой провести серпом на себя, у самой земли — нет, не у самой, по колено, стерню здесь оставляли высокую, — и положить срезанное за спину. Шаг. Захват. Взмах. Шаг. Люди шли по полосе ровной цепью, как сеялка идёт по полю.

У Якова стебли не резались, а рвались. Серп застревал, выворачивался, и сжатый пучок рассыпался по стерне. На десятом захвате серп скользнул по стеблям и вошёл ему в палец — неглубоко, но кровь залила ладонь и закапала на солому.

Подёнщицы засмеялись. Людеке, не разгибаясь, сказал что-то, и засмеялись громче. Яков разобрал «Рузе» и «секел» — серп.

Серп и молот, подумал Яков, разглядывая палец. На гербе держали, а в руки взять не умеем.

Гезеке подошла, молча оторвала полосу от подола своей нижней рубахи и туго замотала ему палец. Взяла у него серп и сунула в руки моток соломенных жгутов: вязать.

Вязать он научился за полчаса, глядя на Метте. Она брала пучок соломы, закручивала его в жгут одним движением, обхватывала охапку сжатой ржи, стягивала коленом и подтыкала конец. Сноп. Яков повторял — криво, но с каждым разом ровнее. Снопы он ставил в суслоны: десяток колосьями вверх, наклонно друг к другу, как шалашом. Тут его рост и руки пришлись к месту, и подёнщицы смеяться перестали.

*

На второй день с утра было душно.

Яков вышел из ворот и первым делом посмотрел на небо — по привычке, как смотрел каждое утро сорок с лишним лет. Небо было белёсое, высокое, затянутое тонкими перистыми коготками, которые тянулись с юго-запада. Ветра не было. Ласточки носились над самой рожью. Пот выступал, стоило нагнуться, и не высыхал.

К полудню, когда сели под грушей на меже есть хлеб с творогом, на юго-западе, над холмами за рекой, поднялись облака. Белые, плотные, кипящие, они росли на глазах, как тесто в квашне, и у одного верхушка уже начала расползаться в стороны — плоско, как наковальня.

Яков знал эту наковальню. Однажды такая же пришла на его дальнее поле в конце июля, за неделю до уборки, и за четверть часа град выбил ему пшеницу до соломы. Страховая заплатила половину. Ирина неделю не разговаривала со страховщиком по телефону, а кричала.

Он тронул Хинрика за плечо и показал на облака.

— Хагель, — сказал он. Это слово было у бабушки: град. — Хойте. Абенд.

Хинрик сощурился на юго-запад. Над ними небо было ещё чистым, и солнце пекло. Мельник пожал плечами и сказал «Гот гифт» — как Бог даст. Людеке хмыкнул.

Яков встал и пошёл вдоль суслонов, поставленных вчера и утром. Суслоны стояли открытые: снопы колосьями вверх. Ливень с градом пробьёт их насквозь, вода стечёт в середину, и если потом неделя будет сырой, зерно в колосьях прорастёт. Проросшая рожь даёт липкую муку, хлеб из неё не поднимается. Это должен был знать Хинрик — лучше, чем кто-либо на этом склоне.

Яков взял сноп, развязал жгут, распустил солому веером, колосьями вниз, и надел его на верхушку суслона, как шапку, а края подвернул. Так, рассказывала бабушка Грета, укрывали суслоны в войну, когда в колхозе жали серпами одни бабы: чтобы дождь скатывался, как с крыши.

— Хут, — сказал он. Шапка.

Людеке засмеялся вслух. На каждый суслон — лишний сноп, лишняя работа, а дождя нет и, может, не будет. Хинрик смотрел на шапку и молчал.

Наконец он ткнул серпом в несжатую рожь и в солнце, ещё высокое, и сказал что-то, где было «веспер». Яков понял: сначала жать. После вечерни — делай что хочешь.

*

К вечерне облака закрыли полнеба. Свет стал жёлтым, тяжёлым, и в нём рожь казалась медной. Где-то за рекой ворчало — далеко, долго, без перерыва.

Колокол из города донёсся еле слышно. Подёнщицы разогнулись, взяли свой хлеб и ушли. Хинрик воткнул серп в межу и посмотрел на сыновей: хватит.

Яков пошёл к суслонам.

Он не оглядывался. В голове было одно: серпом он здесь не умеет ничего, а этим — умеет, и если сейчас уйти домой, то утром он будет стоять перед пробитыми суслонами и знать, что мог. Он развязывал сноп, распускал веером, надевал, подворачивал края. Следующий.

Через несколько суслонов он услышал за спиной шаги. Тидеке. Тидеке взял сноп, повертел, посмотрел, как сделано у Якова, и сделал так же — быстрее: пальцы у него были ловчее. Ничего не сказал. Пошёл к следующему.

Следом пришла Метте. Ещё позже Яков увидел, что их стало четверо: с Метте рядом работал незнакомый парень, долговязый, с исцарапанными руками. Он пришёл с дороги от города, ни у кого ничего не спросил, взял сноп и встал рядом с Метте, и Метте ни разу на него не взглянула, и лицо у неё стало другое — как будто внутри зажгли плошку. Ханнес, сказал Тидеке, подмигнув. Бондарёв ученик. Вот откуда руки: обручи, клёпка.

Гезеке увела Алхейд к воротам, но перед уходом обошла суслоны, потрогала шапки и что-то коротко бросила Хинрику. Хинрик постоял, вытащил серп из межи и пошёл к суслонам сам. Людеке ушёл в город один.

Ветер налетел, когда оставалось десятка два суслонов. Он ударил с юго-запада, сразу, сухой и пыльный, рожь на соседних полосах легла волной и поднялась, и с межи сорвало чью-то забытую корзину. Над рекой небо налилось лиловым. Яков, придерживая на суслоне шапку, увидел, как за холмами в землю ушла ветвистая белая молния, и досчитал до девяти, прежде чем ударил гром. Три километра.

Последнюю шапку надел Ханнес. Первые капли упали тяжёлые, как монеты, и выбили в пыли кратеры. Они бежали к воротам по дороге, и ворота были приоткрыты: привратник ждал. Из-за его плеча высунулся Хермен и махнул Якову рукой.

*

Град начался ночью.

Он ударил по соломенной крыше так, что в доме проснулись все, даже корова. Алхейд заплакала. Гезеке зажгла плошку и стала бормотать молитву, и Метте вместе с ней. Хинрик стоял у приоткрытой воротины, смотрел в темноту, где прыгали белые горошины, и молчал. Яков лежал на соломе у стены, слушал град и прикидывал: такие налетают минут на десять. Этого хватит.

Утром весь склон за Восточными воротами был серо-зелёным, как будто по нему прошлись цепами. Стоявшая рожь легла, перепутанная, прибитая к земле, и в грязи под ней блестели выбитые зёрна. Сжатое и сложенное в суслоны выстояло, но открытые суслоны соседей промокли до середины; кое-где их опрокинуло ветром, и снопы валялись в лужах.

Суслоны Хинрика стояли все. Шапки обвисли, потемнели от воды, но держались. Хинрик подошёл к ближнему, вытащил сноп из середины и сунул руку в колосья. Подержал. Вытащил руку — сухая.

Он ничего не сказал. Подошёл сосед с соседней полосы, пожилой, простоволосый, долго смотрел на шапки и спросил Хинрика о чём-то. Хинрик кивнул на Якова:

— Дат ис де Рузе.

Это русский.

И пошёл жать то, что ещё можно было поднять. Людеке весь день с Яковом не разговаривал. Тидеке весь день держался рядом.

*

Десятину брали на четвёртый день.

Пришли двое от Штифта: пожилой, с палкой и пучком зелёных прутьев, и Конрад со своими дощечками. Пожилой шёл вдоль полосы и считал суслоны, шевеля губами, и в каждый десятый втыкал прут. Конрад записывал. Отмеченные суслоны оставались Штифту. Остальное можно было везти домой.

Возле суслона в шапке Конрад остановился, тронул солому и посмотрел на Якова.

— Рутенице? — спросил он. По-русски?

— Русиш, — сказал Яков, подумав, что бабушка Грета обиделась бы.

Конрад записал и это. Яков видел, как остро ходит палочка по воску, и думал, что этот парень записывает про него, кажется, больше, чем следовало бы.

Ночь перед возкой Яков и Тидеке провели в поле, при снопах: оставленное без присмотра зерно уходило с поля само. Лежали на соломе у межи, укрывшись чьим-то старым плащом. Небо после грозы было чистое, луна давно зашла, и звёзды стояли густо, как просо. На холме у дороги, над склоном, чернела виселица, пустая, и Яков долго на неё смотрел. Голгофа, сказал учитель истории на Остерштрассе. Дети пропали у Голгофы. Яков не знал, что значит это слово здесь, и не стал спрашивать.

Тидеке не спал. Он заговорил, и Яков, к своему удивлению, понимал больше половины: то ли Тидеке говорил проще других, то ли за месяц ухо привыкло.

Есть ли в Руси земля, спросил Тидеке.

— Есть, — сказал Яков.

Сколько?

Яков подумал, как это показать. Сел, повёл рукой по склону, от реки до холмов, — и ещё раз, и ещё, и махнул: много раз столько.

— Ун вем хорт де?

А кому она принадлежит?

Яков открыл было рот и закрыл. Как объяснить шестнадцатилетнему мальчишке из тысяча двести восемьдесят третьего года, что такое аренда паёв?

— Дем, де дар аррбейт, — сказал он наконец. Тому, кто на ней работает.

Это была неправда, но и не совсем ложь.

Тидеке долго молчал и сказал, глядя в небо:

— Де мёле крикт Людеке.

Мельница достанется Людеке.

Он сказал это без обиды, ровно, как называют то, что известно давно. И сплюнул в стерню.

Яков промолчал. Он лежал и смотрел на звёзды, на тёмный холм с виселицей, на дорогу, которая белела в темноте и уходила на восток, к холмам, — и думал не о Тидеке, а об Артёме. Тот тоже однажды лёг на спину посреди поля, в августе, после уборки, и спросил: пап, а это всё потом будет моё? И Яков сказал: а чьё же ещё.

Pulsuz fraqment bitdi.

5,0
1 reytinq
1,14 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
21 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
250 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: