Kitabı oxu: «Конец эпохи Рыб»

Глава

Всё изложенное далее основано на документах, рассекреченных в соответствии с «Законом о свободе информации» (FOIA) и находящихся в свободном доступе. Некоторые имена и даты изменены. Отдельные факты остаются спорными. Автор оставляет за читателем право решать, где проходит граница между вымыслом и реальностью.

От автора

14 февраля 2026 года. Источник: публикация в социальной сети.

В интервью подкастеру Брайану Тайлеру Коэну 44-й президент США Барак Обама заявил1¹:

«...Они реальны. Но я их не видел. Их не держат в Зоне 51. Там нет никакого подземного сооружения... если только не существует огромного заговора, и это скрыли от президента Соединённых Штатов».

Слова, произнесённые с лёгкой усмешкой в объектив телекамеры, заставили замереть аналитические отделы спецслужб по всему миру. Экс-лидер «свободного мира» публично подтвердил информацию, за раскрытие которой ещё недавно ломали карьеры, физически устраняли и делали из нормальных людей сумасшедших.

Интервью шло в формате блиц-опроса (speed round). Позднее, 16 февраля, в своём аккаунте одной из соцсетей Обама уточнил: «Я не видел доказательств контакта».

Формулировка «я не видел» идеально укладывается в классическую схему правдоподобного отрицания — Plausible Deniability. Признание существования явления без подтверждения личного доступа к данным.

Ответ Системы в лице её антагониста 45-го президента США Дональда Трампа последовал 19 февраля 2026 года2²:

«Он выдал секретную информацию. Ему не положено это делать. Я не знаю, реальны они или нет... Но могу сказать вам точно: он раскрыл секретные сведения. Он совершил большую ошибку».

Примечательно, Трамп даже не пытался опровергнуть слова Обамы, а обвинил его в разглашении государственной тайны.

В течение часа после публикации этого заявления акции ведущих оборонных подрядчиков — Lockheed Martin, Raytheon и Northrop Grumman — показали аномальную волатильность, приведя в недоумение финансовых аналитиков с Уолл-стрит.

К XXI веку сверхдержавы обзавелись технологиями, разработанными отнюдь не вчера. Лазерные установки, гиперзвуковые блоки, компактные ядерные реакторы явились побочными продуктами обратного инжиниринга. Просто в прошлом веке для их реализации не хватило инженерной базы и материалов с необходимыми свойствами. Поэтому исследования были свёрнуты из-за чудовищной дороговизны и высокой аварийности.

То, что сегодня выдаётся за прорыв земной науки, в закрытых отчётах объясняется адаптацией «чужих» технологий. Человечество сумело создать грубые и смертоносные поделки, но главному — управлять пространством и временем — не научилось.

Спецслужбы потратили миллиарды долларов на маргинализацию уфологии, которая с середины семидесятых настойчиво подбиралась к истине. Использовались как реальные засекреченные программы (полёты самолётов-разведчиков U-2), так и проекты-прикрытия (высотные зонды), создававшие плотную информационную завесу вокруг секретных исследований.

Рис. 1. Нормативный документ Air Force Regulation 200-2 от 5 февраля 1958 г. Обратите внимание на пункт 2c: определение Unidentified Flying Objects как объектов, которые по характеристикам превосходят известные технические возможности.

К началу 1970-х скрывать очевидное стало уже невозможно. Тогда Система сработала на опережение, приняв поправки к «Закону о свободе информации» (FOIA Amendments of 1974) позволив исследователям легально запрашивать архивы.

Пролог

Кодовое название: CANDLEFISH

Уровень доступа: USAP / NOFORN ( No Foreign Nationals )

Распространение : SNTK (Strictly Need-to-Know)

Тема: Брифинг для членов SSCI/HPSCI, подготовленный переходной администрацией

Дата: 20 декабря 1988 г.

Экземпляр: Копия № 3 из 3

Адресат: Советник избранного президента по национальной безопасности / Координатор: Adm. William J. Crowe Jr., CJCS

Настоящий документ не подлежит копированию, фотографированию или внесению в электронные базы данных. Ознакомление проводится в присутствии уполномоченного офицера службы безопасности. Подлежит уничтожению путем сожжения или шредирования уровня P-7 по окончании ознакомления.

«Согласно Конституции США, президент является верховным главнокомандующим и наделён высшей исполнительной властью. Но, фактически его реальные полномочия зависят от рейтингов, партийных интересов и политической конъюнктуры, и на практике степень его информированности определяется оперативной целесообразностью.

Руководители среднего и высшего звена ЦРУ, ФБР, представители военного командования, научных подразделений и засекреченных программ формируют устойчивую кастовую среду «кадровых» управленцев, рассматривающих президента США как временного политического руководителя, чьи полномочия ограничены электоральным сроком.

В системе национальной безопасности действует принцип Need to Know — «необходимость знать», соответственно, доступ к информации определяется не формальным статусом, а практической необходимостью её использования. Так президент США, обладая высшим уровнем допуска (Top Secret), получает лишь ту часть данных, которая признаётся релевантной его текущим задачам.

Так, например, запросы, касающиеся событий 1947 года (см. Розуэлльский инцидент), классифицируются как архивные материалы Министерства обороны. В лучшем случае эта информация может быть предоставлена обобщённо, без указания технических деталей, наименований и конкретных лиц.

Практика избирательного информирования сложилась в период холодной войны и до сих пор сохраняется в неизменном виде. Она позволяет высшему должностному лицу государства делать публичные заявления без риска непреднамеренного раскрытия сведений, составляющих государственную тайну.

Предельный уровень секретности обозначается как Unacknowledged Special Access Programs (USAP) . Сведения о подобных программах могут официально отрицаться, включая показания под присягой перед Конгрессом.

К числу таких программ относится Advanced Propulsion Research. Альтернативное обозначение: «Проект „Чёрный луч“». Финансирование которого осуществляется через закрытые статьи бюджета и аккредитованных частных подрядчиков, что обеспечивает дополнительный уровень юридической и информационной изоляции.

Перечень допущенных лиц к данному проекту строго ограничен.

Статус: официально не существует.

Подпись ознакомившегося лица: _________________

Дата: _________________

Подпись уполномоченного офицера: _________________

[Расписка подшита к экземпляру № 3]»

Глава 1

1978

Виктор Холл проснулся за десять минут до будильника, заведённого, как всегда, на шесть. Привычка вставать в пять пятьдесят осталась у него со времён бауманского общежития на Стромынке, когда каждая минута сна казалась вычеркнутой из жизни. И здесь, в Неваде, его организму пришлось долго перестраиваться, чтобы перейти с московского времени на тихоокеанское.

Сквозь плотные жалюзи уже пробивался жёсткий утренний свет. Виктор лежал с открытыми глазами, слушая монотонный гул вентиляции. Пустыня работала без передышки, как огромная мартеновская печь, и кондиционеры на базе не смолкали, гоняя по полу прохладный воздух.

Ровно в шесть динамик на тумбочке щёлкнул и выдал короткую мелодичную трель — чужую, неуместно жизнерадостную. Виктор предпочёл бы настойчивое металлическое дребезжание советского будильника.

Он поднялся, встал под душ и открыл воду — тёплую, с резким запахом хлора.

Его настоящее имя было Виктор Иванович Голубев, 1943 года рождения. Специальность: инженер-металловед. По окончании МВТУ имени Баумана два года работал в ОКБ имени А. И. Микояна, где его группа занималась жаропрочными никелевыми сплавами лопаток турбины двигателя Р-15Б-300 для будущего МиГ-25. На скоростях свыше двух с половиной числа Маха температура газа перед турбиной превышала критическую отметку: сплавы «ползли», ресурс двигателя падал.

В октябре 1967-го в Париже проходил международный симпозиум по металлургии. Голубев входил в состав советской делегации как ассистент профессора МВТУ Николая Николаевича Рыкалина. В день закрытия конгресса Виктор не вернулся в гостиницу. Через несколько недель его тайно переправили в Штаты.

В его легенде не было ни единого слова лжи. Всё было безупречной правдой. За исключением одного: Голубев не был перебежчиком.

Он был майором Управления научно-технической разведки (Управление «X») ПГУ КГБ СССР.

1963 год. Москва, МВТУ им. Н. Э. Баумана

Декабрьский снег лежал на карнизах чистым пуховым одеялом. Справа от входа в лабораторию кафедры «Двигатели летательных аппаратов» стоял РД-45 в разрезе — копия британского турбореактивного Rolls-Royce Nene, послужившего основой для двигателя МиГ-15. В помещении лаборатории никогда не выветривался тяжёлый запах железа и машинного масла. На стенах висели портреты советских конструкторов авиационных двигателей — Микулина, Климова, Туманского, Кузнецова, Люльки.

Только что закончился семинар по сопротивлению материалов. Студенты разошлись, а Виктор Голубев задержался — корпел над конспектом, готовясь через час сдавать досрочный зачёт по сопромату. Он не услышал, как открылась входная дверь.

— Виктор Иванович Голубев…

Сказано было тихо, без интонации. Витя оторвался от тетради. В дверях стоял мужчина лет сорока, в неброском сером костюме, с незапоминающимся словно стёртая монета лицом. Худощавый, с опрятно зачёсанными назад русыми волосами. В руках держал коричневую папку из тиснёной кожи.

— Я к вам, — вежливо кивнул незнакомец и плотно прикрыл за собой дверь. Прошёл к преподавательскому столу, расстегнул пиджак, аккуратно присел на стул. Достал из бокового кармана чёрно-зелёную коробку папирос «Герцеговина Флор».

— Здесь нельзя курить, — тихо заметил Голубев.

— Это вам нельзя, а мне можно, — жёстко ответил мужчина, небрежно чиркая спичкой. — Меня зовут: Алексей Петрович.

У Виктора неприятно заныло под ложечкой. Он принялся лихорадочно вспоминать, что такого мог натворить в последнее время.

— Не волнуйтесь, — мягко сказал гость и достал из кожаной папки другую — тонкую, картонную, с растрёпанными тесьмами и чернильной отметкой по торцу. На обложке значилось: «Личное дело Голубева В. И., студента факультета...»

— Ваша? Позаимствовал в отделе кадров. Итак. Что мы имеем на сегодняшний день? Курс четвёртый. Средний балл 4,8. Комсомолец. Английским владеете свободно — специальную литературу читаете в оригинале. Итоговая оценка по факультативу «Технический и военный перевод» — «отлично». Научный руководитель отмечает природное чутьё на фазовые превращения в жаропрочных сплавах. Верно?

— Так точно, — чётко ответил Виктор, словно офицеру на военной кафедре.

— Про «так точно» советую забыть сразу же после сдачи экзамена по военной подготовке. — «Алексей Петрович» закрыл папку.

— У нас есть к вам весьма серьёзное предложение. На долгосрочную перспективу, так сказать. Оно потребует от вас полной самоотдачи и абсолютной преданности нашему общему делу.

Виктор Иванович, а, что, если после окончания вуза вам предложат заняться наукой в другой стране. Вы вообще терпеливый человек? Умеете ждать?

Незнакомец смотрел внимательно, выжидающе.

— Не знаю… — честно признался Голубев.

— Мы дадим вам второе специальное образование. Через два года вы станете офицером госбезопасности. Вы готовы по приказу Родины начать новую жизнь в другом месте?

— В каком другом? — переспросил Виктор.

— Например, в Соединённых Штатах Америки.

Голубева словно обухом по голове ударили, но он собрался и дерзко спросил:

— Штаты? А чем я там буду заниматься?

— Всему — своё время, товарищ Голубев.

— А если я откажусь?

Алексей Петрович погрустнел, выдохнул дым и некоторое время внимательно рассматривал затухающий огонёк на кончике папиросы. Потом, не поднимая глаз, медленно ответил:

— Ничего страшного не случится. Закончите институт, поступите в аспирантуру, получите спокойное местечко в номерном НИИ, проживёте скучную и обычную жизнь. Вас устраивает подобное будущее?

Алексей Петрович кивнул в сторону висящих на стене портретов великих конструкторов.

— Думаю, нет. А мы предоставим возможность стать одним из героев, которые охраняют мирный труд советских людей, успешно пресекая попытки империализма развязать новую мировую войну.

Он встал, бросил окурок на пол, растоптал каблуком и, застегнув двубортный пиджак на все пуговицы, сказал:

— Подумайте, Виктор Иванович, не спешите отказываться. В субботу вечером будьте в общежитии, в восемнадцать ноль ноль, вас подзовут к телефону на вахте. Возьмёте трубку и скажете «да»... или «нет».

1963–1965. Высшая школа КГБ СССР

Согласие Виктора запустило машину, у которой не было заднего хода. Через трое суток в деканате лежало подписанное ректором заявление об академическом отпуске по состоянию здоровья, подтверждённое убедительными справками. А Виктор в этот день пересёк порог учебного комплекса на юго-западной окраине Москвы, который в ведомственных справочниках проходил как «Объект-42», а среди курсантов Школа.

Занятия проводились индивидуально, строго с глазу на глаз. Языковая подготовка началась с ломки. Инструктор, бывший разведчик, покинувший Нью-Йорк в пятидесятых, требовал слушать записи американских радиостанций по двенадцать часов в сутки. Повторять дикторские фразы, артикулируя их перед зеркалом, пока американская просодия не вытравит мягкие славянские согласные, ибо ошибка в интонации или неверное ударение в будущем могут стоить ему жизни.

Технику речи сопровождала культурная адаптация. Виктор учился мыслить, как средний американец. Зубрил цены на бензин, марки автомобилей, правила бейсбола и нюансы громких судебных процессов. С трудом перешёл на мили, ярды, галлоны и фунты.

Голубеву ещё повезло. Его южный таганрогский акцент не стали «выбивать» тренировкой или гипнозом, а «окультурили», подводя под легенду иммигранта с пятого континента. Маркируя славянский субстрат австралийским «наслоением».

Курсанты жили в комнатах 6х2,5 метра вместе с замолкающим только на ночь радио. Передачи транслировались поочерёдно на двух языках. У Голубева большей частью на английском, дополнительно — на испанском.

Единственным местом, где Виктор сталкивался со своими безымянными коллегами, была столовая, где их задалбывали застольным этикетом. Вилки для мяса, для рыбы. Столовые и десертные ложки, щипцы для улиток. Отдушиной было вино — бутылка ноль семь на троих: по субботам — красное, по воскресеньям — белое; с чередованием по цвету, крепости и содержанию сахара. При ошибке в выборе бокала, курсанта наказывали, лишая «фронтовых ста граммов».

Обслуживали будущих нелегалов девушки-официантки. Поначалу Голубев даже думал, что они немые: настолько строго соблюдался ими запрет на общение с курсантами.

Радиоподготовка была настоящей аскезой, похуже монастырского послушания. «Ти-ти, та-та-та…» Голубев сбивал пальцы в кровь, работая на горизонтальном «влево‑вправо» ключе, пока не достиг скорости передачи ста двадцати знаков в минуту.

Шифры, одноразовые блокноты, аппаратура спецсвязи «Коралл», правила составления радиограмм для КВ-передатчика. Ему вбивали в голову, что радиоэфир — тоже поле боя. Нарушение времени выхода, сбой или ошибка при работе на ключе — в лучшем случае Центр не ответит, в худшем — тебя накроют. Ошибка на занятии означала выговор; на реальном сеансе — исчезновение.

Виктор осваивал «мёртвые почты», условные знаки на витринах, приёмы отрыва от наружного наблюдения, оттачивая действия до автоматизма рефлексов.

Физическая подготовка не имела ничего общего со спортом. «Ты не в состоянии победить каждого», — нудно повторял инструктор, ставя блоки и удары системы рукопашного боя, у которой не было названия — только функция: выжить любой ценой.

«Не трать время и силы на освобождение от захвата. Если противник сзади, ткни ему большим пальцем в глаз. Изловчись и лягни в колено, — говорил инструктор, помогая вытирать кровь. — Если тебя жмут к стенке, не стесняйся — прижмись к противнику и откуси ему ухо. Если стоишь — ударь каблуком по ступне. Твоя задача, — не доказать, что ты сильнее, а спасти свою шкуру».

Отдельным блоком по тактико-специальной подготовке шло применение подручных средств: показывали, как открывать замок наручников разогнутой канцелярской скрепкой; нейтрализовывать противника снятыми с рук перчатками; жестоко отмахиваться затянутым на кисти брючным ремнём. А сложенный бамбуковый зонтик в руках инструктора оказался оружием пострашнее боевой рапиры.

Но самым тяжёлым для Голубева оказалось психологическое легендирование. В марте 1964 года его перевели в учебный центр «Южное». Выдали одежду с американским лейблами, настоящие доллары, подлинные документы, вывезенные резидентурой.

В специально декорированных симуляторах, имитирующих квартиры, бары и даже вокзал — его подвергали стресс-тестам: проверяли документы, имитировали провал и задержание, допросы «агентами ФБР».

Врачи фиксировали пульс, реакцию зрачков, тремор и микродвижения пальцев. Цель — добиться состояния, при котором страх перед разоблачением станет фоновым шумом, не мешающим работе.

«Не вздумай играть, — поучал очередной инструктор. — Там надо переродиться и стать другим человеком. Не на месяц, не на год, навсегда. Чтобы после первого же допроса их полиграфы зашкаливали от твоего праведного негодования».

В последние полгода обучения, когда он снова вернулся в Москву на сдачу экзаменов и получение первого офицерского звания, особым разделом шла «Сетка памяти» — концепция пожизненной пассивной связи. Инструкторы вдалбливали Голубеву: связник может погибнуть, резидентура — провалиться, но Контора дотянется до него и через тридцать лет.

Виктор зазубривал «Золотые точки» — географические и временные константы. «КГБ не будет, — говорил инструктор, — не дай Бог, СССР, не будет, но каналы связи с тобой будут существовать всегда.

Ты знаешь, что большая часть работавших за границей офицеров Отдельного корпуса жандармов и агентов департамента полиции перешли на сторону большевиков? Этим, кстати, объясняется нереальная эффективность вновь созданных разведывательных органов молодой страны Советов. Мы унаследовали их агентурные сети, резидентуры, нелегалов.

ВЧК и ИНО ОГПУ очень быстро смогли интегрировать их в свою систему внешней разведки. А почему? А потому, сынок, режимы могут быть разные, а Родина у нас — одна».

Ему навсегда вбили время, места, и процедуры всех его будущих контактов.

Параллельно он осваивал «Эхо» — каналы одностороннего приема, при которых агенту ничего не нужно было передавать, только слушать.

Радиочастоты, объявления в газетах, специфические маркеры в статьях научных журналов, всё было увязано в систему «ключей», базирующуюся на реперных точках, известных только ему и Центру. Связь без обратного адреса. Москва могла «разбудить» его, сменить приоритеты или подтвердить статус, озвучив в радиоэфире набор цифр или напечатав в газете объявление о продаже старой мебели.

Эти данные Виктору выжгли в памяти циклического повторения под снотворным. И они стали его безусловными инстинктами, как ритм дыхания и биение сердца.

К лету 1965 обучение закончилось. Он получил погоны лейтенанта с двумя маленькими звёздочками и одним просветом василькового цвета. Экзамены по гражданской специальности у Голубева приняли доцент и профессор «родного» МВТУ — они же подписали оригинал диплома и вкладыш с оценками. Там же он получил и официальное распределение в ОКБ им. Микояна.

1965–1967. ОКБ-155 имени А. И. Микояна

Два года в ОКБ-155 на Ленинградском проспекте стали для Виктора временем становления его как инженера. Группа, в которой работал Голубев, билась над сплавом для лопаток турбин будущего МиГ-25. Самолет должен был летать на скоростях, при которых даже титановые сплавы вели себя как пластилин.

Виктор дневал и ночевал у испытательных стендов. Гул работающего Р-15Б-300 стал для него привычнее перезвона проходившего под окном трамвая шестого маршрута, связывающего Сокол с центром.

Голубев и в самом деле оказался талантлив. Его научный руководитель, академик Рыкалин, не раз говорил: «У тебя, Витя, руки чувствуют металл, как пальцы скрипача — струны». Голубев не играл в советского инженера — он был им.

Два года после института прошли для него в шизофренической раздвоенности. Днём он был блестящим молодым инженером, «золотым мальчиком» советской металлургии. А по ночам и в выходные — нелегалом-заочником в своей родной стране.

Задания от Центра приходили не часто, но всегда через «Алексея Петровича». Встречи проходили в людных местах: в Третьяковке у «Явления Христа народу», в Парке Горького. Задания были странными: достать у фарцовщиков джинсовый костюм «Левис», купить студийные альбомы «Битлз» «Help!» и «Rubber Soul».

Как-то в конце апреля, накануне длинных майских праздников, он получил приказ прибыть в Воркуту не позднее первого мая, где он получит дальнейшие указания от связника в кафе аэропорта.

Полученное задание выглядело странным, но вполне конкретным. Не позднее двенадцати дня следующих суток, ему следовало добраться до посёлка Хальмер-Ю («река смерти» на языке коми), не используя автомобильный и железнодорожный транспорт.

Он спустился из зала ожидания на первый этаж и там у входа, в киоске «Союзпечать» купил карту Коми АССР. Достал из кармана стандартный пятисантиметровый спичечный коробок, измерил расстояние. Соотнес с масштабом и определил расстояние примерно в шестьдесят километров. Пешком не дойти. Тем более, что в Воркуте ещё лежал снег, на улице было около ноля, а ночью, в тундре наверняка было ещё и морозно.

Голубев посмотрел на часы: 12:00 — в его распоряжении были ровно двадцать четыре часа на то, чтобы преодолеть шесть десятков километров ледяной пустыни. Он вздохнул и с горя отправился в буфет, где заказал стакан кофе и пирожок с капустой. Заплатив двадцать пять копеек, он стал за столиком спиной к стеклянной стене с видом на посадочную полосу.

Через пять минут Голубев ехал в центр города на такси. Город гудел. Из репродукторов на столбах звучали бравурные марши, перемежающиеся раскатистыми лозунгами о величии советского народа и солидарности трудящихся всех стран.

— Где тут у вас ближайший вино-водочный? — спросил Витя неразговорчивого таксиста.

Водитель обернулся и внимательно посмотрел на Голубева. — Не поздновато кинулся за «беленькй», парень? Дороги-то в центре все перекрыты — колонны от шахт на площадь идут. Придется дворами пробираться, в объезд.

— Нормально, — ответил Голубев, — пока все на демонстрации.

— И то дело, — неожиданно согласился шофёр, резко выворачивая руль в узкий проулок. — Ближайший магазин в центре, на Ленина, но к нему сейчас только с тыла можно подобраться. Значица, гостиница отменяется и катим за водкой? Вот это по-нашенски, по-воркутински!

Машина запетляла по разбитому асфальту обледенелых проулков.

По главной улице плыли кумачовые полотнища флагов и транспарантов, гремели марши и сотни людей в едином порыве дружно орали «Ура!».

Через пятнадцать минут таксист высадил его у закрытых ворот заднего двора номерного гастронома. А ещё через пять Голубев сторговался с невозмутимой ненкой, монументально застывшей с трубкой в зубах на запряжённых шестью оленями нартах. Он зашёл в гастроном и вскоре вынес оттуда, и вручил ей: большую плитку калмыцкого чая, два килограмма развесного, с синеватым оттенком, кускового сахара и двенадцать пачек махорки.

Не вынимая трубки изо рта, женщина встала с нарт, прошла шагов двадцать и, обойдя огромный сугроб справа от входа в магазин, вытащила оттуда за кухлянку, спавшего в снегу вдрызг пьяного мужа. Погрузив его на нарты, она приглашающе кивнула Голубеву.

На следующий день, получив в аэропорту от того же связника денежную компенсацию за билеты и командировочные, Виктор вечерним рейсом вылетел в Москву.

В самолёте, отмечая выполненное задание, контрабандно пронесённым коньяком, Витя поздравил себя с тем, что успешно сдал очередной экзамен — на выживаемость и социальную адаптацию.

Осень 1967. Париж, исторический центр

Суть своего задания Голубев узнал в день, когда ему объявили, что он должен стать предателем.

Он сидел за маленьким мраморным столиком в Café de Flore. На улице, за усеянным каплями стеклом моросил нудный осенний дождь, размывая габаритные огни нескончаемого потока машин, ползущих по блестящему асфальту бульвара Сен-Жермен. Голубеву даже казалось, что он слышит дождь, барабанящий по ярким зонтикам спешащих домой прохожих.

Голубев не знал, что уже через семь месяцев кафе станет настоящим центром интеллектуальной поддержки революции «Mai 68». Баррикада из перевёрнутых автомобилей, мусорных баков, выброшенной из квартир мебели и поваленных столбов проходила недалеко, ближе к пересечению с бульваром Сен‑Мишель, по которому CRS, спецподразделения французской полиции, пытались прорваться к Сорбонне и Латинскому кварталу.

Ну а пока, в кафе было тихо, тепло и уютно: тёмные деревянные панели, красные кожаные диваны, тихое позвякивание фарфора, густой аромат крепкого кофе, свежей выпечки и дорогого трубочного табака.

К Голубеву подсел мужчина средних лет. Назвал пароль, представился «Хосе».

Он не спешил — сидел медленно помешивал изящной ложечкой чёрный кофе и молчал. Голубев не знал, что перед ним сидит генерал-майор Крохин, резидент ПГУ КГБ во Франции.

За соседний столик, мужчине с Le Monde в руках, официант в белом переднике принёс на небольшом круглом подносе эспрессо и канапе.

Поправив безупречный узел галстука и не отрывая взгляда от чашки, Крохин заговорил буднично, негромко, даже недовольно, будто жаловался на не прекращавшийся вторые сутки дождь.

— Допьёте кофе, съедите пирожное и пойдёте в американское посольство на Авеню Габриэль, 2, просить политическое убежище. Ваша задача в США…

Закончив излагать задание, Крохин посмотрел на удивлённого Голубева и с лёгкой усмешкой произнёс:

— Закройте рот, Виктор Иванович, а то, не дай Бог, челюсть вывихнете, а вам сегодня придётся говорить много и убедительно.

И пока Голубев приходил в себя, резидент дотошно перечислял, какие именно составы и технологии нужно будет «сдать», чтобы его не вернули обратно.

Абсолютно сюрреальные слова, сказанные Крохиным буднично и сухо, будто речь шла о командировке в Свердловск, не укладывались в голове.

Голубев понимал каждое слово в отдельности, но связать их вместе не мог. Его мозг отказывался воспринимать смысл услышанного. Виктора готовили к работе нелегалом под легендой австралийца, а приказывают стать предателем.

Ему не было особого дела, что о нём думают окружающие. Но теперь только два-три человека в мире будут знать о нём правду — для всех остальных он станет врагом народа и изменником Родины.

И тут вдруг до него дошло, что закончились мальчишеские игры в разведчиков; в плохих-хороших; в патриотизм и долг перед Родиной. Не кто-то, где-то, когда-то, а конкретно он, Виктор Голубев должен выйти из кафе совершенно другим человеком. И пойти не в тёплый и уютный номер, а кануть в неизвестность. И вся его привычная и понятная прежняя жизнь перестанет существовать отныне раз и навсегда.

Голубев вышел из Café de Flore и какое-то время бездумно постоял под козырьком. Потом поднял воротник и шагнул под дождь.

Он ждал этого момента всегда, и вот теперь не чувствовал ровным счётом ничего. Ни страха, ни азарта. Только странную заторможенность, как после сильного удара головой о низкую притолоку. Он даже вспомнил название состояния, когда сознание не догоняет реальность — «ступор».

«… доешьте пирожное и пойдите...»

Крохин кофе допил и ушёл первым. А он, Виктор, не помнил, доел ли он пирожное.

Голубев шёл по бульвару. Капли падали на лицо. Нисколько не раздражая, даже наоборот — реальные ощущения успокаивали, предоставляя его сознанию физическую точку опоры.

И вдруг он понял, что стоит посередине тротуара, а прохожие огибают его, будто столб или урну, механически, не подымая на него глаз.

Виктор вытер мокрое лицо ладонью и пошёл, подстраиваясь под ритм торопящихся парижан.

На углу Рю де Ренн он остановился и последний раз посмотрел на отражение Виктора Голубева в тёмной витрине уже закрытого магазина.

Перейти Рубикон

Его провели в американское посольство через боковой вход. Миновав мраморный холл с огромным флагом США и портретом президента Линдона Джонсона, завели в небольшую комнату без окон. Из-за массивного стола привстал, не протянув руки, мужчина лет тридцати в тёмно-синем костюме.

— Советник по культуре, — представился он, не называя себя. — Вы сделали трудный, но правильный выбор.

Американец протянул Виктору пачку Lucky Strike без фильтра. Голубев взял сигарету и, не прикурив, положил на стол.

— Не беспокойтесь. Всё самое плохое для вас уже позади. Здесь вы — в полной безопасности. Рассказывайте, что вас к нам привело.

— Я — гражданин СССР, Виктор Иванович Голубев, инженер-металловед. Моя группа в ОКБ Микояна работает над сплавом для турбинных лопаток. Я предложил снизить содержание алюминия, поднять титан до двух и восьми процентов, добавив ниобий для стабилизации. Это дало бы прибавку ресурса почти на треть. Знаете, что они мне ответили? «Не лезь поперёд батьки в пекло. У нас план». А меня в их плане нет. И я, талантливый инженер, был вынужден выполнять работу рядового лаборанта.

Американец понимающе кивнул. Голубев взял со стола сигарету, протянутую зажигалку, прикурил. Нервно выдохнул дым и неожиданно резко спросил:

— Где у вас я смогу применить свои знания? И главное — я хочу получить железобетонные гарантии личной безопасности, а не устные заверения безымянного чиновника.

Удивлённый дерзостью русского, «советник» качнулся на стуле, но быстро взяв себя в руки, натянуто улыбнулся.

— Вопросы здесь буду задавать я. Ваше дело — отвечать. Правдиво отвечать.

Первый допрос продлился несколько часов. Биография, мотивы, технические знания. Биография, мотивы...

Приглашённая стенографистка-переводчица фиксировала каждое его слово. В углу комнаты шуршал лентой большой бобинный магнитофон.

Его поселили в конспиративной квартире на окраине Парижа.

Через несколько недель, в один из дождливых ноябрьских вечеров на машине с дипломатическим номером его доставили в аэропорт Орли. Там вручили удостоверение специального консультанта Госдепартамента США на имя Виктора Холла. Посадили на ночной рейс Pan Am до Нью-Йорка.

Его сопровождающие торчали в аэропорту до тех пор, пока самолёт с ним не оторвался от взлётной полосы.

Группа спортивных молодых людей, выходивших из аэропорта без багажа, привлекла внимание французских жандармов...

Голубеву досталось место 14А у окна. Самолёт набрал высоту и лёг на курс. Под крылом медленно таяли огни Парижа. Виктор сидел у иллюминатора и смотрел в никуда, где не было ничего. Ни горизонта, ни звёзд. А внизу, в девяти тысячах метрах раскинулся Атлантический океан.

По проходу прошла стюардесса. Подойдя к Голубеву, коснулась плеча лёгким профессиональным жестом и спросила, не желает ли он чего. Виктор отрицательно мотнул головой. Она положила ему на колени плед.

На соседнем кресле, по-детски раскрыв рот, уже спал пожилой американец. Впереди кто-то шуршал полиэтиленовым пакетом, из глубины салона донёсся сухой кашель. Обычный ночной рейс. Пассажиры летели домой, в командировку, на похороны, на свадьбу. У каждого были свои личные причины. И только он, Голубев, летел по служебной надобности, которая не подходила ни под одну из нормальных человеческих категорий.

Впервые за несколько последних недель он остался один. Без охраны, без записывающего всё и вся магнитофона. Просто человек, которого, если верить билету, звали Виктор Холл. Он несколько раз произнёс имя мысленно, про себя. Оно прозвучало коротко и пусто, как выброшенная из окна на асфальт пустая консервная банка.

Виктор вытащил из кармана пиджака удостоверение и развернул. Впервые в жизни он видел документ со своей фотографией и чужой фамилией. Попытался подцепить ногтем фотку. Не получилось. Удовлетворённо улыбнулся и убрал документ обратно.

Где-то после Бискайского залива поймал себя на том, что думает по-английски. Не переводит с русского, а именно думает. Подобное состояние приходило и раньше, в последние месяцы в Школе. Сейчас оно вдруг вернулось само.

Он попытался вспомнить Москву. Стромынку, въедливый запах студенческой столовой, протяжный скрип входной двери в общежитии. Вспомнил, как чужое, прочитанное в книге или от кого-то услышанное.

Голубев закрыл глаза и попытался представить Нью-Йорк. Не по фотографиям и кинолентам, а как место, где ему придётся быть Виктором Холлом. И подумал, что это будет совсем несложно. А в том, что он стал перебежчиком, а не нелегалом ему теперь виделось и хорошее. Ему сменят фамилию, но не лишат права быть самим собой. Ему не придётся прикидываться австралийцем и честно врать про страну, где он никогда не был, про коал, кенгуру и вомбатов. Именно последние были Виктору наиболее симпатичны.

Он улыбнулся. Всё не так уж и плохо. Он просто переезжает на новое место жительства, как из Москвы во Владивосток.

За иллюминатором в разрыве облаков появились звёзды — ненадолго, чтобы снова пропасть. Самолёт летел строго на запад, убегая от наступающего утра в неумолимо приближающуюся ночь.

***

В США начался долгий, изматывающий этап новых проверок. Полная изоляция и бесконечные допросы агентов ФБР и иммиграционной службы. Ему задавали одни и те же вопросы в разных формулировках. Прогоняли через детектор лжи до тех пор, пока показания не стабилизировались, а реакции на контрольные вопросы не пришли в норму.

Недели складывались в месяцы.

Его жизнь разбирали по дням и часам: школьные оценки, клички дворовых пацанов, фамилии соседей по общежитию, имена-отчества преподавателей группы, начиная с первого курса.

И когда Голубев был уже на грани, проверки внезапно прекратились. А его самое уязвимое место — отсутствие близких родственников — в ФБР неожиданно оценили как достоинство.

— У вас нет родителей, жены и детей, даже двоюродных братьев, — рассуждал очередной фэбээровец, сидя на краю стола и болтая правой ногой. — Некому будет приставать к вам с вопросами о работе. Мы вас переведём в Альбукерке, где поручим вашу охрану ВВС США. Как у вас говорят: «С глаз долой — из сердца вон», — неожиданно по-русски закончил специальный агент.

— Альбукерке… — тупо повторил Голубев, никак не отреагировав на русский язык. — Там что, военная тюрьма?

— Почему тюрьма? — агент перешёл на английский, улыбнулся и спрыгнул со стола. — Вполне приличная и очень секретная научная лаборатория.

1969–1978. Нью-Мексико, Альбукерке

С 1969 года Виктор Холл начал работать в национальных лабораториях Сандии. Занимался композиционными материалами: теплозащитой для головных частей и обтекателей баллистических ракет. Работа была интересная, но не та, на которую его нацеливал «Хосе».

Через шесть лет, по настоянию администрации Сандии, Холл защитил диссертацию по материаловедению в Университете Нью-Мексико. А за год до защиты, сидя в университетской библиотеке над диссертацией, Голубев неожиданно понял, что не может вспомнить лица «Алексея Петровича». Помнил голос, «Герцеговину Флор», демонстративно растоптанный окурок. А лицо не давалось. Зачёсанные назад волосы, серый двубортный вельветовый костюм.

Он так расстроился, что сдал тогда книги, сложил черновики в папку, вышел и долго бродил по кампусу.

Это была не амнезия, а нормальные последствия работы времени. В Школе КГБ ему забыли рассказать, что время не только лечит, но и прячет в самые отдалённые уголки памяти ненужные до определённого момента воспоминания.

Всё изменилось в ноябре семьдесят седьмого. Холла вызвали к директору по научной работе. Когда он вошёл в кабинет, то сразу понял, что дело серьёзное. Директора не было, а в его кресле сидел незнакомец в штатском: худощавый, с узким лицом и холодным прищуром профессионального снайпера.

— Майкл Харрис, DARPA. Специальные проекты, — представился он, не предлагая садиться. — Доктор Холл, мы внимательно следим за вашими успехами и хотим предложить вам направление, где вы сможете полностью реализовать себя как учёный. Работа крайне интересная, но потребует от вас полной самоотдачи, смены места жительства и очень серьёзных ограничений. Вы готовы пойти на подобное самоотречение?

Голубев удивился, насколько сказанное Харрисом в семьдесят седьмом совпадало со словами «Алексея Петровича» в шестьдесят третьем. Внутри у него всё напряглось, но неожиданно даже для самого себя вдруг брякнул:

— Огласите весь список, пожалуйста.

Харрис на мгновение замер, пытаясь понять услышанную идиому, а Холл уже мысленно ругал себя за проявленную слабость. Советское прошлое внезапно огрызнулось, напомнив о себе в самый неподходящий момент фразой из кинофильма «Операция „Ы“».

— Могу вас заверить, — после короткого замешательства ответил Харрис. — Быт и оплата будут соответствовать уровню выполняемых вами задач.

— Что за работа? — спросил Виктор.

— Не здесь и не сейчас. Если пройдёте собеседование и все проверки, начнёте работать с материалами, которые ещё долго, а может никогда не будут созданы в СССР. Это всё, что я могу вам сейчас сказать.

Сердце Холла забилось чаще. Он уже почти забыл, зачем он здесь...

— Космическая металлургия? Хьюстон? — предположил он.

Харрис снисходительно улыбнулся, но промолчал.

— Если не секрет, почему выбрали именно меня?

— Ну, какие могут быть секреты между своими людьми, мистер Холл? Вы занимаетесь моделированием усталости металлов в экстремальных условиях: разработали изящную математическую модель фазовых превращений и анизотропии кристаллической решётки при аэродинамическом нагреве на гиперзвуке. Я внимательно ознакомился с вашими последними отчётами и понял: вы — именно тот специалист, который нам нужен.

***

Следующие два месяца ЦРУ и контрразведка ВВС (AFOSI) заново перепроверяли каждый день его жизни. Доверительно глядя в глаза, с ним беседовали психиатры. Жёстко общались полиграфологи. Вежливые аналитики замучили тестами на благонадёжность.

В январе 1978 года дурдом с проверкой закончился. В один из холодных альбукеркских вечеров к нему в комнату постучал капитан ВВС США и, вежливо поздоровавшись, тихо сказал:

— Собирайтесь, доктор Холл. Вылет через час. Возьмите с собой минимум личных вещей.

В 21:47 его посадили в белый DC-6 (Douglas) с красными лопастями винтов, стоявший на разворотном круге в самом конце ВПП авиабазы Киртленд.

Кроме Холла на борту было ещё семнадцать человек. Пассажиры молчали, даже не пытаясь перекричать рёв четырёх поршневых двигателей Pratt & Whitney.

Самолёт взлетел и взял курс на северо-запад. Через час с небольшим машина мягко села на аэродроме Маккаран в Лас-Вегасе. Борт зарулил в дальний ангар, рядом с которым стоял такой же Дуглас с красными полосами на лопастях винтов и позывным «Janet 6 (Just Another Non-Existing Terminal)».

Пересадка заняла семь минут.

В 23:16 они взлетели. Внизу проплыли разноцветные огни Стрипа и сразу же потянулась сплошная чернота.

Почти сразу самолёт начал снижение и через двадцать минут они сели на одну из самых длинных в мире бетонных полос, расположенную почти посредине ровного плато.

На ближайшем ангаре не было надписей. Внутри поданного к трапу автобуса Холл впервые услышал, сказанное шёпотом: «Грум-Лейк».

И тут Виктор Голубев реально обрадовался, ибо только теперь и начиналось его задание, озвученное «Хосе» в Париже десять лет назад.

Лето 1978. Москва. КГБ СССР, пл. Дзержинского, д. 2

Когда в Центре узнали о новом месте работы Голубева, его куратор, уже в погонах генерал-майора, приказал на ЭВМ БЭСМ-6 рассчитать статистическую вероятность допуска агента к самой секретной в мире теме.

Через три дня дежурный офицер принёс неровно оборванную распечатку на нестандартном листе с перфорацией по краям.

— Почему так долго? — недовольно посмотрел на молодого офицера генерал.

Тот смутился и быстро доложил:

— Два дня оператор писал программу на языке Алгол-60. Сегодня до обеда возился с запуском, контролем, перфокартами, лентами… А сам расчёт занял меньше одной секунды, товарищ генерал.

— Алгол, — генерал хмыкнул. — Прочитай-ка, что она там написала, эта ваша ЭВМ, а то я очки где-то пристроил, найти не могу.

Капитан взял со стола страницу и принялся читать:

Факторы допуска перебежчиков из СССР к секретным темам:

— Уровень доверия: считаются потенциально неблагонадёжными; используются преимущественно как источники сведений о СССР.

Вероятность допуска (предварительная оценка):

— к секретным оборонным программам: высокая, ~60–70%;

— к секретным ядерным программам: низкая, ~10–20%;

— к «совершенно секретным» темам: практически нулевая, <1%.

Генерал нашёл очки и жестом отпустил офицера. Взял со стола уже немодные папиросы «Герцеговина Флор», прошёл к окну, поднял штору размером с занавес сельского клуба. Открыл форточку и сделал несколько глубоких вдохов.

Не спеша поднял чёрную крышку с тиснёным золотом названием. Отбросил липнущую к пальцам серебряную фольгу, извлёк папиросу. Постучал мундштуком о закрытую крышку коробки. Прикурил, засунув, предусмотрительно потушенную спичку в узкую щель между обечайкой и вкладышем спичечного коробка.

— Однако, — заговорил, размышляя вслух. — Из десяти отправленных в «Грум-Лейк» пробился один, что составляет… Ровно десять процентов. А этот очень умный электронный арифмометр, занимающий на этаже целое крыло, три дня считал и насчитал меньше одного процента.

Генерал пренебрежительно хмыкнул:

— Понапридумывали: ЭВМ, Алгол...

«Алголь — β Персея, известная как „Звезда Дьявола“», — неожиданно вспомнил генерал, до войны учившийся на астронома.

Он три раза плюнул через левое плечо, вернулся к столу и улыбнулся:

— Какой же я всё-таки молодец! Так угадать с этим парнем в шестьдесят третьем.

Генерал с силой расплющил окурок в хрустальной пепельнице. Раскрыл папку с подборкой шифрограмм с начала недели и нашёл депешу, поступившую в понедельник из США, с единственным словом: «Акеда».

В иудейской традиции так называется эпизод из Библии, когда Авраам связал своего сына Исаака, чтобы принести в жертву ветхозаветному Господу Саваофу. В случае перехвата и успешной расшифровки это был ложный след, отсылка к израильскому Моссаду.

Генерал положил шифрограмму на стол и потянулся к «вертушке», белому телефону, на месте наборного диска которого значилось: «Председатель».

***

Гудки в трубке были короткими, без эха. Линия — чистая.

— Товарищ Председатель.

— Слушаю вас, генерал.

Андропов никогда не повышал голос. Он раздражался, гневался, мог резко оборвать собеседника. Но никогда не кричал на подчинённых.

— По линии «Волга» получено уведомление: «Акеда». Агент допущен. По моему заданию ЭВМ просчитала вероятность его внедрения, что составило менее одного процента. Но он умудрился туда влезть.

Пауза длилась ровно три секунды.

— Электронно-вычислительная машина имеет дело с цифрами, а мы — с живыми людьми, — наконец отозвался Андропов. — Подстава исключена?

— В нашем деле не может быть стопроцентной уверенности…

— Генерал, не заставляйте меня думать о вас как о перестраховщике. Я вам сказал: цифры меня не интересуют.

— Я думаю они поверили, товарищ Председатель.

— Вот теперь я услышал голос не мальчика, но мужа.

Снова тишина. Тихо и ровно гудел шифратор. Линия работала в режиме аппаратного кодирования. Послышался щелчок.

Генерал уловил нарастающий и быстро затихающий гул: видимо, Андропов для дополнительной защиты от прослушки через стёкла окон, включил радиоприёмник.

— Передать агенту: соблюдать предельную осторожность. Никаких попыток выноса чего-либо, ни намёка на саботаж. Он должен стать героем капиталистического труда. Только голова. Только память. Только анализ. Приоритет — техническая разведка. Нам пусть передаёт то, что сам посчитает нужным. Главное ему не засветиться. И вам, генерал, — не надо отсюда им руководить. Никаких советов и подсказок.

Связь держать по каналам «мёртвой почты». Периодичность — строго по регламенту. И вот ещё что... Представьте его к государственной награде и к званию. Сколько он у нас?

— С шестьдесят третьего. Лейтенанта получил в шестьдесят пятом, за кордоном — с шестьдесят восьмого.

— Тогда сейчас он должно быть… майор?

— Так точно, товарищ Председатель.

— Подготовьте приказ на подполковника.

— Ему ещё два года и должность не позволяет.

— Не мелочитесь, генерал. А должность... Напишите в приказе: Заместитель начальника сектора управления «Х». Завтра оба приказа должны быть у меня. Кстати, какой у него оперативный псевдоним?

— Он проходит под номером.

— «Акеда», по уведомлению… — задумчиво произнёс Андропов. — Назовём его «Исаак».

Лампочка на аппарате спецсвязи погасла, оставив в кабинете специфический запах нагретого лака и пластика.

Глава 2

1978. Первая половина августа. Луизиана, Хоума

Духота здесь, на Юге, была густой и липкой, как патока. Москитная сетка на веранде защищала от насекомых, но не от влажной жары. Полуденное солнце, яростное и безжалостное, пробивалось сквозь щели старых деревянных жалюзи, нарезая свет на пыльные, дрожащие на деревянном полу полосы.

На веранде деревянного домика сидели двое: бодрый, с ясным взглядом семидесятилетний старик — в прошлом офицер разведки ВВС США Джесси Марсел. Напротив, на краешке стула пристроился мужчина сорока четырёх лет, бросивший хорошо оплачиваемую работу, чтобы заняться уфологией.

Стэнтон Фридман не походил на сумасшедшего охотника за НЛО. Физик-ядерщик с въедливым умом человека, который, обнаружив неверный ответ, не успокоится, пока не найдёт ошибку.

На круглом плетёном столике, лежал портативный кассетный магнитофон Sony; под ним — пожелтевшая от времени газета Fort Worth Star-Telegram, открытая на снимке, где сорокалетний майор Марсел сидел на корточках с куском алюминиевой фольги в руках.

— Я долго не решался вас беспокоить, мистер Марсел. — Не был уверен, что вы захотите говорить на эту тему, — произнёс Фридман, вставляя в магнитофон чистую кассету C90.

— Рассказывайте, что привело вас ко мне, мистер…

— Фридман, сэр. Стэнтон Фридман. Меня привела к вам неприкрытая ложь о розуэллском инциденте.

Марсел кивнул.

— Понятно, мистер Фридман. Я уже стар и мне бы не хотелось предстать лжецом перед Всевышним...

Он закашлялся и потянулся к стакану с водой.

— Четыре года назад ушёл в отставку президент Ричард Никсон. В истории моей страны такого позора ещё не было. Президентов убивали, но этого фактически выгнали. И тогда я вдруг понял, что никому, ничего не должен. Я давал присягу защищать Конституцию, а не кучку мерзавцев, засевших в Вашингтоне.

Марсел ткнул дрожащим пальцем в свою фотографию в газете:

— Вы только взгляните на это лицо, на снисходительную улыбочку. Я сам себе здесь противен. Выгляжу как законченный кретин. А ведь никто меня не заставлял брать в руки этот мусор, нести околесицу и глупо ухмыляться.

Рис. 2. Майор Джесси Марсел (Major Jesse Marcel), офицер разведки ВВС США. Форт-Уэрт, 8 июля 1947 года.

— Расскажите всё, что вы, мистер Марсел, видели тогда на пастбище. Вы были офицером элитного авиационного подразделения. Ваши сослуживцы сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Вам ли не знать, как выглядели метеозонды?

Глаза Марсела заблестели, словно память унесла его в жаркий июль сорок седьмого. Фридман нажал одновременно две клавиши — «запись» и «пуск», вручную выставил уровень по стрелочному индикатору, надеясь, что треск обезумевших от жары цикад не заглушит слова Марсела.

— Всё, что там валялось, было не из нашего мира, — глухо начал старик. — Металл тоньше фольги... Почти ничего не весил. Его нельзя было разрезать. Даже согнуть. Берёте, сминаете — а разжимаете пальцы, и он тут же распрямляется без единой складки. Я клал его на землю, бил молотком — бесполезно. Обломки балок конструкций напоминали потемневшее бальсовое дерево. На них были вытравлены знаки — схожие с японскими иероглифами, светящимися изнутри, как раскалённый металл.

Фридман слушал, затаив дыхание. Кассета ритмично поскрипывала.

— Всё собранное...— Марсел кашлянул и прикрыл рот платком. — Отправили на базу Райт-Паттерсон. Часть перебросили на полигон Уайт-Сэндс... Но знаете, Стэнтон, что мне не даёт покоя до их пор?

— Что именно, сэр?

— Мы подобрали там всё, — Марсел подался вперёд, и его голос обрёл былую командирскую жёсткость. — Но у меня осталось ощущение, что мы что-то упустили.

1978. Середина августа. Техас, Сан-Антонио

— Алло, с кем я говорю? — голос отставного подполковника Кавитта звучал бодро.

Он стриг изумрудно‑зелёный газон перед своим типовым пригородным домом, когда жена позвала его к телефону. Символом порядка для Кавитта был устав, и потому всё в его мире должно было быть параллельным и перпендикулярным, находясь строго на отведённых местах.

— Мистер Кавитт? Вас беспокоит репортёр газеты из Альбукерке. Меня зовут Сьюзан Лонг, — раздался низкий женский голос. — В прошлом году исполнилось тридцать лет розуэлльским событиям...

— Слушай меня внимательно, деточка, — тон Кавитта мгновенно стал ледяным. — Мне плевать на ваши надуманные годовщины и на байки выживших из ума стариков, которые там и рядом не стояли.

— Но, сэр, судя по официальным данным, вы были...

— Именно поэтому я тебе и говорю, что это был чёртов метеозонд из неопрена с бальсовыми каркасами отражателей! Я лично видел, как солдаты грузили этот хлам в армейский «Додж».

— А фамилии солдат?

— Я их позабыл, мисс. И не звоните мне больше, иначе я натравлю на вас шерифа.

Он бросил трубку с такой силой, что аппарат жалобно задребезжал. Кавитт застыл, тупо глядя в стену. Лицо постепенно наливалось кровью, дыхание становилось тяжёлым.

Память — подлая штука. Ей можно приказать забыть, внушить что угодно. Но по ночам ему иногда снились два неподвижных маленьких тела, и то, как чужая плоть странно колыхалась под пальцами майора Марсела.

18 августа 1978. Нью-Мексико. Авиабаза Холломан, сектор полигона Уайт-Сэндс

Испепеляющее солнце превращало белый песок пустыни в слепящее зеркало. Здесь, на огороженной территории под обозначением «Объект 7», находилась станция испытаний малых реактивных двигателей.

В диспетчерской, за толстым смотровым стеклом, стоял майор. Над правым карманом — нашивка MARCEL, над левым — flight surgeon.

Джесси Марсел-младший — тот самый мальчишка, удивлённо разглядывавший привезённую отцом немнущуюся «фольгу», — давно повзрослел и выбрал армейскую карьеру. Здесь, на Холломане, военный врач Марсел контролировал уровень шумов и выбросов при прогоне двигателей.

— Внимание персоналу, — донёсся из динамиков монотонный голос. — Начинается тестирование двигателя F107‑WR‑400/402. До запуска — сорок секунд. Персоналу покинуть испытательный зал!

Взгляд майора остановился на центральном мониторе. На стенде, за армированными бетонными стенами, была закреплёна силовая установка для крылатой ракеты нового поколения.

— Что будем проверять на этот раз? — лениво поинтересовался лейтенант охраны, наливая себе кофе с подогрева.

— Прогоним на максимуме, — отозвался инженер за пультом. — Поднимем до ста процентов тяги и подержим час. Посмотрим на поведение компрессора.

— …три, два, один. Пуск!

Щёлкнул стартер. Послышалось тихое гудение электромотора, раскручивающего ротор. Затем — нарастающий свист турбины, выходящей на режим. И следом гул. Не оглушительный рёв форсажа, а ровный низкочастотный звук, от которого задрожали стёкла в бункере.

По экранам поползли зелёные столбцы телеметрии:

— Вышли на режим. Тяга: 700 фунтов силы.

— Удельный расход топлива: 0,68 фунта на фунт тяги в час.

— Температура выхлопа — в норме...

Инженер в лёгкой белой рубашке с закатанными рукавами поднялся из-за пульта и подошёл к лейтенанту за сигаретой. Тот протянул пачку «Camel». Инженер покрутил большим пальцем, имитируя вращение колёсика зажигалки.

— А губы ты дома не забыл? — проворчал лейтенант, протягивая «Zippo». — Может ещё и покурить за тебя?

Инженер смущённо улыбнулся, но зажигалку взял.

— Вибрация в допуске, — выдохнул он дым, кивнув то ли лейтенанту в знак благодарности, то ли указывая на подрагивающие на мониторе цифры.

Двигатель работал тяжело, но ровно. К тридцатой минуте температура газов выросла на пять градусов — в пределах нормы. К сороковой вибрация ротора слегка увеличилась, но графики упорно держались в зелёной зоне.

— Стабильность — признак мастерства, — улыбнулся, похвалив сам себя, инженер.

Они выполняли совершенно обычную, даже скучную работу, беспрекословно подчиняющуюся законам физики, сформулированным Айзеком Ньютоном почти триста лет назад. Форсунки, клапаны, высокоэнергетический керосин JP-4 и никаких чудес.

Никто в бункере не знал, что через две недели ракета именно с этим двигателем исчезнет с радаров. А поисковая группа найдёт её по сигналу аварийного маяка только через три часа, в ста милях от полигона — с пустыми баками и без единого повреждения.

Глава 3

28 августа 1978. 08:01. Вашингтон, округ Колумбия

Духота стояла невыносимая. Бестолку гоняющий тёплый воздух настольный вентилятор не приносил облегчения.

Бывший специальный агент ФБР Гай Хоттел устало потёр виски. В пухлом конверте, полученном из Национального архива, лежали копии документов, которые, как он полагал, были уничтожены по приказу директора ФБР Джона Эдгара Гувера.

В 1976 году Хоттел подал запрос по FOIA, чтобы получить копии документов по инциденту в Розуэлле, в том числе и меморандум, составленный им лично. Но то, что пришло по почте через два года, больше походило на издевательство, чем на победу гласности.

Около трёхсот страниц с вымаранными чёрной краской именами, датами, названиями и техническими терминами. Цензоры полностью выхолостили текст, оставив предлоги, глаголы и канцеляризмы, перед которыми в литературе пасует даже филологическое образование.

В марте 1950 года, занимая пост начальника вашингтонского отделения, Хоттел подготовил докладную записку на имя директора ФБР Гувера, куда занёс сведения, полученные им от трёх независимых источников.

Два его приятеля работали в Белом доме и делились с Гаем новостями исключительно по-дружески. Но, поскольку агентам ФБР запрещалось вербовать информаторов в государственных учреждениях, всю поступающую от них информацию агент Хоттел оформлял на других, официально зарегистрированных осведомителей.

Третье сообщение об инопланетянах, потерпевших аварию в Розуэлле, он неожиданно получил в баре при ресторане «Old Ebbitt Grill» неподалёку от Белого дома. Его случайный собеседник был настолько пьян, что не смог произнести своё имя.

Не мог или не захотел?..

Пришлось тогда Гаю придумать коммивояжёра, надеясь, что руководство не станет перепроверять анкетные данные липового осведомителя.

И вот теперь его собственный меморандум вернулся к нему в виде истерзанной цензурой страницы.

Рис. 3. Меморандум агента Г. Хоттела от 22.03.1950. Архив ФБР.

Самое смешное, что ничего из изложенного он не видел и не мог видеть. Розуэлльские события дошли до Хоттела с опозданием в три года — то ли перевранной правдой, то ли слухами, обросшими придуманными подробностями. К тому же полученная информация была не перепроверена, и Гай Хоттел прекрасно понимал ей цену, но, как действующий агент, был обязан задокументировать поступившие сведения и переслать их дальше по инстанции.

Гай перелистнул очередную копию — и замер. На чистом поле, в левом нижнем углу мелькнула продавленная отметка. Видимо уже после того, как лист ксерокопии вынули из аппарата, кто-то слегка продавил бумагу остро заточенным жёстким карандашом, не оставив грифельного следа. При беглом просмотре слова оставались невидимыми, но под определённым углом...

«Меня ещё помнят», — приятно удивился Хоттел. Взяв страницу, прошёл к окну, поднял жалюзи и несколько раз качнул лист, пока глаз не поймал строчку: «Спроси у дочери Бланчарда Дэйл Браун про Маджестик-12».

Уильям Бланчард — командир элитной 509-ой бомбардировочной авиагруппы, подписавший тот самый первый сенсационный пресс-релиз о летающей тарелке, — сделал головокружительную карьеру. И умер от обширного инфаркта в 1966 году в возрасте пятидесяти лет на рабочем совещании в Пентагоне, дослужившись до четырёхзвёздного генерала, в должности заместителя начальника штаба ВВС США. Похоронили его с высшими воинскими почестями, как героя.

Хоттел вернулся к столу, залпом допил тёплый бурбон, подошёл к телефонному столику в прихожей, раскрыл растрёпанную телефонную книгу, нашёл нужную фамилию и снял трубку.

— Миссис Браун? Извините, что тревожу вас так рано. Это Гай Хоттел, бывший специальный агент ФБР. Мы с вашим покойным отцом пересекались по линии контрразведки. Хоть и с опозданием, но примите мои самые искренние соболезнования.

— Я помню ваше имя, мистер Хоттел. Отец о вас отзывался хорошо. Говорил, что вы — один из немногих в ФБР, кто способен докопаться до правды, и что вы непременно придёте, — произнесла она настороженно, но не враждебно.

Хоттел удивился. Он наврал о знакомстве с генералом Бланчардом. Они никогда не были знакомы и даже не встречались. А дочь генерала могла его и перепутать.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, — сказал Хоттел.

— Что именно вас интересует?

— Это не телефонный разговор, мэм, — уклонился Хоттел.

После короткой паузы Дэйл Браун вдруг спросила:

— А вы не изменились к худшему, мистер Хоттел?

Невинный вопрос застал Гая врасплох.

— В худшую?.. Нет. Пожалуй, постарел. Стал хуже переносить жару. Но в остальном я всё тот же.

— Хорошо. Приезжайте... один.

28 августа 1978. 10:23. Вирджиния, Александрия

Дэйл Браун-Бланчард жила в Александрии, через реку от Вашингтона. Дом оказался старым, с аккуратно подстриженным газоном и белыми деревянными ставнями, за которые цеплялся бордово-зелёный плющ.

Она открыла дверь до того, как Гай постучал. На вид ей было около пятидесяти — седая, с цепким внимательным взглядом серых глаз. Провела гостя в гостиную, где на стене висел портрет генерала Бланчарда в парадной форме. Пригласила сесть в старое продавленное кресло. Извинившись, вышла и скоро вернулась с подносом, на котором стояли два высоких стакана и запотевший кувшин с холодным лимонадом.

— Угощайтесь, мистер Хоттел, и рассказывайте, что привело вас ко мне.

— Розуэлл, 1947 год, — коротко ответил бывший агент.

— Я так и подумала, — не удивилась Дэйл Браун. — В шестьдесят шестом я разбирала вещи в кабинете отца. Чиновники из Пентагона тогда не хотели отдавать его бумаги. Через два часа я вернулась со своим адвокатом и настояла провести инвентаризацию всех документов. В итоге им достались только бумаги с грифами. А это... отец хранил отдельно.

Она подошла к стене, достала из кармана передника ключи, открыла массивную дверцу вмонтированного сейфа и вытащила картонную коробку из-под мужских туфель «Johnston & Murphy», перетянутую бечёвкой. На крышке шариковой ручкой большими буквами было выведено: «Личное».

— Я не открывала, — сказала Дэйл. — Обещала отцу. Он просил дождаться восьмидесятых. Считал, что к тому времени мир может повзрослеть.

Хоттел посмотрел на портрет генерала.

— Простите, мэм, может, я чего не понял, но вы сказали, что попали в кабинет генерала после его смерти. Когда же вы успели дать ему столь опрометчивое обещание?

— Я — хороший медиум, мистер Хоттел, если вы что-то слышали о спиритизме.

Дэйл внимательно посмотрела на Гая. Тот кивнул, сохраняя серьёзность.

— Он общался со мной с Того Света.

— И что мистер Бланчард рассказывал вам... после своей смерти?

— Много чего, — туманно ответила Дэйл.

— И вы дали ему слово не открывать эту коробку до 1980 года?

— В общем, да, мистер Хоттел.

— Дать слово умершему отцу — это весьма ответственно... — заметил Хоттел. — Однако, давайте кое-что уточним. Генерал запретил лично вам?

— Совершенно справедливо, мистер Хоттел.

— Но я ему ничего не обещал. Стало быть, мне можно.

Дэйл улыбнулась. Посмотрела на портрет отца, потом глубоко вздохнула и поставила коробку перед Хоттелом.

Внутри лежали два конверта из плотной коричневой крафт-бумаги и несколько блокнотов с датами на бумажных обложках. Хоттел выбрал блокнот за сорок седьмой год, выбрал нужную дату и прочитал:

«8 июля 1947 года. 10:14. База RAAF (Roswell Army Air Field) Мой кабинет».

Почерк у генерала был размашистым и разборчивым.

«Звонил генерал Рэйми. Приказал поторопиться и объявить о захвате диска пришельцев до того, как это сделают гражданские. Я выполнил. Теперь Рэйми требует всё опровергать. Я сказал, что на ранчо реально обнаружены обломки...

Он ответил, что теперь это уже не наша забота. Сказал на удивление спокойно. Слишком спокойно для командира, подчинённые которого только что растрезвонили на весь мир новость о потерпевшем аварию диске инопланетян».

Хоттел пролистнул несколько страниц и прочитал вслух:

«25 сентября 1947 года. Вызвали в Пентагон на совещание. Уровень допуска — выше секретного. Присутствовали: Форрестол, министр обороны; Хилленкоттер, ЦРУ; Ванневар Буш, советник по науке. Мне предъявили документ с грифом «Маджестик-12» и письмо министру обороны за подписью Президента Трумэна от вчерашнего числа. Объяснили, что моя задача — упорно держаться легенды о метеозонде.

Отныне всё, что я видел и знаю является государственной тайной, разглашение которой карается трибуналом. Я спросил про тела. Мне не ответили».

Дэйл слушала, глядя в окно.

— Я вижу вы не удивлены, миссис Браун?

Она кивнула и ответила, не глядя на Гая:

— Да. Отец много чего рассказал... потом.

— Понимаю, мэм. А что в конвертах?

— Полагаю, фотографии.

Хоттел открыл первый и вытряхнул на стол глянцевые снимки. На верхнем — полковник Бланчард в кабинете рассматривает какие-то обломки; на плацу смотрит в кузов грузового «Доджа»...

Хоттел открыл второй конверт. Вынул фотокопию документа с устрашающим грифом «TOP SECRET/MAJIC EYES ONLY» о создании секретного комитета «Маджестик-12». Очевидно тот самый, что показывали полковнику на секретном совещании.

Рис. 4. Меморандум Трумэна. Надпись «BOGUS» (Фальшивка) нанесена в 1988 году в ходе специального расследования с целью дискредитации этого и ряда других документов после их утечки в прессу. На документе из архива Бланчарда этой надписи нет.

На очередном снимке были запечатлены двое военных.

— Кто это? — спросила Дэйл, подойдя к Хоттелу и глядя на фотографию через стол.

— Если не ошибаюсь... — медленно протянул Хоттел, — слева на корточках — генерал Рэйми, рядом, на стуле сидит полковник Дюбоуз, его начальник его штаба.

— А это, на полу, перед ними — остатки метеозонда? — спросила Дэйл.

Рис. 5. Слева — командующий 8-й воздушной армией бригадный генерал Роджер Рэйми (Roger Ramey). Справа — начальник штаба армии полковник Томас Дюбоуз (Thomas J. Dubose). Форт-Уэрт, 8 июля 1947 года.

— Да. Обратите внимание, миссис Браун, на листок бумаги в левой руке генерала. Любопытно, что там было написано? Отец вам не рассказывал?

Рис. 6. Телеграмма в левой руке генерала Рэйми крупным планом.

— Я дочь генерала Бланчарда, а не Рэйми, мистер Хоттел.

— Простите, мэм.

Хоттел взял в руки следующий снимок и замер. У него в руках был перефотографированный кадр с повреждённой киноплёнки. На столе, напоминающем медицинский или исследовательский, лежало тело с непропорционально вытянутой головой и удлинёнными конечностями. На заднем фоне были видны инструменты и лабораторная посуда.

Рис. 7. Фото негатива плёнки из 17-минутного фильма, известного как «Alien Autopsy», якобы снятого военными в 1947 году после инцидента в Розуэлле.

— Господи, откуда это у вас? — выдохнул Гай.

— А вы его видели в сорок седьмом? — спросила Дэйл.

— Нет, мэм. Я попал на ранчо гораздо позже, в пятьдесят первом. Там даже следов от падения толком не осталось.

— Отец говорил, пилотов могло быть трое. Двоих погибших нашли, а третий… мог исчезнуть.

— Как исчезнуть?

— Отец этого не знает.

Хоттел сложил фотографии в конверт.

— Миссис Браун, вы позволите мне их перефотографировать?

— Зачем?

— Потому что я намерен вытащить правду на свет божий уже сейчас. Я могу не дожить до определённых вашим отцом восьмидесятых.

Дэйл прошла к шкафу, достала фотоаппарат «Полароид» и протянула Хоттелу.

— Не думайте плохо об отце. Он был честным солдатом, добросовестно выполнявшим приказы. Снимайте.

— Я вас услышал, мэм, и понял. Спасибо за помощь. — Гай кивнул на фотоаппарат в руках Дэйл. — «Полароид» даёт блики при работе с глянцевыми снимками. У меня — свой. — И достал из внутреннего кармана узкоплёночный «Minox».

***

Вернувшись домой, Хоттел первым делом открыл записную книжку и нашёл номер, телефона в Альбукерке, который ему дали в Обществе уфологов Нью-Мексико две недели назад.

— Мисс Лонг? Это Гай Хоттел, из Вашингтона. Мне сказали, вы в прошлом году опубликовали материал к тридцатилетию розуэллского инцидента в «Albuquerque Journal». Если вас интересует продолжение, мы могли бы встретиться.

На том конце провода молодой женский голос живо ответил:

— Сейчас же вылетаю.

— Я встречу вас в аэропорту.

Хоттел отправился в тёмную кладовую, служившую фотолабораторией, где допоздна проявлял плёнку и печатал фотографии.