Kitabı oxu: «Вы его видели, но не заметили»

Вы точно видели его. Вы видели его сидящим на ступеньках в переходе, роющимся в мусорном баке, спящим на скамейке автобусной остановки. Гриша «Моне» – в прошлом художник, а сегодня завсегдатаи дворовых попоек, к которому кроме как по прозвищу и не обратиться, ведь свое имя без труда он не вспомнит.

Он знает расписание рассветов и закатов, магазинов и ночлежек, дворовых котов, проходящих мимо него людей. Гриша «Моне» не будет попросит у вас на еду и уж тем более не остановит вас с фразой: «хочу обратиться». Он гордо пройдет мимо, ведь знает, что делает его богаче самого дорого одетого гражданина – свободы. И этого у него в избытке.

Гриша «Моне» был щеголем и дельцом, многообещающим талантом и невероятным разочарованием, он был женат, он был в кругу друзей и окружении врагов, он был беден, и он был богатым. Гриша «Моне» Игнатович был здесь. Он только что прошел мимо вас. Вы его увидели, но не заметили.

Глава 1

Часть 1. Глава 1

От лица Моне

13 января. Утро.

Шум от проходящей мимо снегоуборочной машины не оставил шансов на дальнейший сон. В отличие от обычных легковушек, снегоуборочная не едет, она медленно тянется, издавая мерзкий протяжный звук, заглушить который не смогли бы ни одни блестящие затычки вроде тех, что молодежь называет наушниками.

Я перевернулся на бок и подтянул плед к подбородку. Хотелось еще поспать, но холод пробрал до костей, невольно взбодрив. Обычно в такие моменты с трудом находятся силы, чтобы подняться. Но я знаю, что если вовремя не разомнусь, то тело будет ломиться от боли весь день.

Плед я обычно раскладывал на крышке теплогенератора, выпирающего из-за стены перехода. Так за целый день он вбирает в себя тепло бездушной машины, а ночью согревает меня. Жаль, что на ночь генераторы отключают. Нынче экономят на всем, даже на обогреве. Жмут каждую копейку. Для них-то, наверху пищевой цепи, отопление и вправду стоит копейки. А я бы, я бы ночью не замерзал.

Поверх пледа я расстелил газеты, чтобы его ненароком не украли, а листы пенопласта, на которых спал, спрятал за будку. Убедившись, что все надежно укрыто, мне осталось только протиснуться между генератором и стеной и выйти в переход. Давно требующие покраски серые стены, от моего появления, кажется, поблекли еще сильнее.

– Славная погодка. – Я всегда старался произносить что-то хорошее в начале дня. Как день начнешь, так он и пройдет.

Стрелки часов, висящие на стене неподалеку от моего укрытия, уже год как показывали полночь – застряли и не спешили снова пуститься в пляс по циферблату. Нынче экономят на всем, даже на батарейках. Благо в часах я не нуждался.

Я выглянул из перехода и принялся всматриваться в темноту. Фонари возле остановки уже зажглись, но возле магазина все еще господствовала темнота. Будь часы исправны, маленькая стрелка указывала бы на шесть. Значит, я проснулся вовремя. Раньше у меня был будильник, но когда я нашел укромное место для сна в переходе, то от звонящих часов пришлось отказаться – ненароком еще услышит уборщица и сразу же выдворит. Спать за генератором воспрещалось.

Отсутствие будильника меня несильно беспокоило. Да и мне не требовался работающий циферблат, чтобы узнать время. Я прекрасно определял его по окружающему миру. Я знал расписание рассветов и закатов, ветров, дворовых котов, проходящих мимо меня людей. Еще раз взглянув на горящие фонари, я вернулся в переход.

Порыскав в карманах, я не нашел очков, хотя отчетливо помнил, как перед сном убрал их во внутренний карман. Зрение стало совсем ни к черту. То я мог рассмотреть надпись на вывеске магазина через дорогу, то стрелки наручных часов расплывались при взгляде на них. Мой товарищ Белицкий говорит, что нужно жрать чернику и грецкие орехи. Но где я их достану в разгар зимы?

– Двинься, – подогнала меня тетка со шваброй. Она должна убираться в переходе каждое утро, но я встречал ее только по пятницам. Значит, близились выходные.

На обратном пути к генератору я выглянул из другого перехода и осмотрел автобусную остановку. Никого. Лишь сугробы снега да лед на месте луж – свидетель того, что ночью ударил мороз. Вот так не повезло. Минувшей зимой снег шел несколько раз и лишь в конце февраля. В этом же он валит чуть ли не через день, будто компенсируя прошлогодний простой.

До того как в переход спустились первые пассажиры метро, я успел зайти в туалет. Уборная только открылась, и вахтерша меня не заметила. То ли она до конца не проснулась, то ли специально упустила меня из виду. На бирке было едва заметно написано ее имя – Жанна. Стоит признаться, бабой она была отличной. Недостаток, конечно, у нее имелся, но от нее никак не зависел – работала женщина два дня через два.

Ее сменщик Коля – падла та еще – пускал меня только перед самым закрытием и за двойную плату. «Налог на запах» – как-то объяснил он завышенный тариф. Но и то не всегда пускал ведь. Прямо перед Новым годом я жался, еле сдерживался, чтобы не обосраться прямо у входа, а он захлопнул дверь перед носом и уехал бухать. Хотя и деньги у меня имелись, и одет я был вполне прилично. Еще и рассмеялся так, мол, потерпишь до десятого числа¹.

Жанна включила телевизор, так что его звуки заглушили мои потуги. Через несколько минут я вздохнул с облегчением и, пока одевался, рассматривал содержимое унитаза. Много крови. Сучьи потроха! Видимо, снова геморрой воспалился. Хотя, может, он и не проходил. Так и не вспомнишь.

Потянув ручку смыва, я направился к выходу, прихватив рулон бумаги. Жанна все так же старалась меня не замечать, хотя мой силуэт отчетливо отражался в экране телевизора. Святой человек! На таких Земля еще и держится.

– Осадки во второй половине дня на северо-западе города, – донесся до меня голос диктора. Осадкам я не был рад, но поделать ничего с ними не мог.

До половины седьмого я слонялся по переходу без дела. Время я определил по начавшимся утренним новостям, которые слушала смотрительница общественного туалета № 17 Черташинского микрорайона. Встряхнувшись, я подложил под задницу набитый тряпками пакет, по форме напоминающий валик, и расположился на лестничной ступени.

Середина лестницы – стратегически верное место. Так я находился на достаточном расстоянии от тех, кто спускался, что давало им время нарыть в карманах мелочевку, и от тех, кто прошел мимо, но кому совесть все же не позволила не обратить на меня внимание.

Раньше у меня был многослойный поджопник, с которым холод ступеней не так сильно чувствовался, но в начале года его унесло ветром на дорогу, где он и сгинул. После этого я старался набивать пакет чем-то мягким, чтобы и холод от ступеней не чувствовать, и удобнее сидеть было.

Наконец до меня стали доноситься возгласы прибывших на остановку людей – первых посетителей метро, направлявшихся в другой конец города. Ранние пташки, большинство из которых мало чем отличалось от меня: хмурые, голодные, ищущие возможность поспать подольше. Им вечно не хватало денег, да и мне от них редко что перепадало. Но я все равно выходил на утреннюю «жатву». Кто-то что-то да бросит. Мелочь, но просидишь так полдня и наскребешь на обед.

Крепко сжав шапку, я вытянул руки перед собой. Поверьте, руки у нас, кого принято называть попрошайками, – самая сильная часть тела. Попробуйте удержать пусть даже пустую шапку на вытянутых руках дольше десяти минут. Может, у вас и получится, но вы, небось, спите на удобных матрасах, а спина у вас затекает так редко, что вы и не помните, когда это случалось в последний раз. У нас же все не так. Оттого и мерила успеха другие.

Когда руки устают, я кладу шапку у ног и слежу, чтобы ее никто не прихватил. В шапке уже лежат монеты и бумажные деньги – самые мелкие номиналы, которые если и унесет ветром, я не расстроюсь. Хотя бумажные деньги я старался прятать в карманы сразу, а вот монеты можно было и не убирать.

Годы, проведенные на улице, научили, что если оставить бумажную купюру в шапке, то каким бы защищенным ни был переход, ветер доберется и до нее. Правда за тоже время я выучил, что люди охотнее жертвуют, когда в шапке уже что-то лежит.

– Спасибо. Храни вас Господь! – произношу я каждый раз, когда кто-то опускает деньги мне в шапку. Я стараюсь не поднимать голову и не встречаться с ними взглядами. Меня это смущает: смотреть кому-то в глаза и искренне благодарить. Я никогда не чувствовал благодарности. Я был рад подаянию, но не благодарен за него.

Тем более что свою бороду и щеки, усыпанные шрамами, я старался скрывать за высоким шарфом. Они были не самыми презентабельными частями моего тела, как утверждал Белицкий. Он-то толк в подаяниях знал и понимал, что вызывает симпатию у прохожих, а что – нет.

Перед моим носом мелькнул знакомый шарф. Несколько раз в неделю в мою шапку опускались вчетверо сложенные купюры с чернильными следами на краях. Сначала появился бордовый шерстяной шарф в крупную клетку, а после – купюры. Он был женат и однозначно зарабатывал на хлеб, трудясь руками: то на пальцах не хватало ногтей, то я замечал свежие порезы. Откуда на деньгах брались следы от чернил, у меня предположений не было.

Следом мелькала женская рука с опухшими пальцами, на каждом из которых было надето минимум по одному кольцу – каждое золотого цвета с крупными камнями. В сочетании с почти слезшим с ногтей лаком и грязью под ними это смотрелось вычурно, но эффектно. Нередко я замечал синяки выше запястий, что наталкивало меня на самые невообразимые предположения.

Я никогда не поднимал головы, хотя мне было интересно, как выглядели мои патроны. Мне оставалось только гадать и представлять их себе незаурядными и таинственными.

– Спасибо. Храни вас Господь!

И в Господа я не верил. Сложно верить, что тебя где-то ждет мир из белоснежных перин, когда ты ночуешь на небольшом пятачке размерами метр на метр, находящемся между стеной и железной будкой, которая в случае аварии тебя и погубит.

Раньше я был религиозен, ходил в церковь, причащался. Сейчас же я бы не отказался от бесплатного глотка вина. Как-то раз я зашел в церковь неподалеку от моего перехода, но мне не понравилось. Все было не так, как когда в молодости вместе с теткой я посещал дом Господний. Будучи одетый опрятно, в клепаных штанах и пальто из английской шерсти я ловил на себе благосклонные взгляды прихожан. Но в последний мой визит на мне была надета куртка с затертыми рукавами, выглядевшая сильно грязной даже после стирки. Тогда молящиеся смотрели на меня искоса. Я знал, что они не могли открыто выражать недовольство, ведь находились в месте, где провозглашалась терпимость к самым жалким из нас. Но я все равно чувствовал на себе их презрительные взгляды. Тогда-то я бросил это дело, перестал мешать честолюбцам и дальше верить в свою искреннюю набожность.

Когда толпа поредела, а в шапке перестали позвякивать падающие монеты, я поднялся, спрятал деньги в кожаный кошель на завязках и перебежал дорогу к соседнему выходу.

Этот переход, хоть и соседствовал с тем, где я ночевал, все же отличался. Цветом плитки, яркостью лампочек, шириной прохода. Главным и по-настоящему важным для меня отличием была находящаяся здесь кофе-точка, в которой спешащие в соседствующие с переходом высокие здания из стекла и бетона офисные клерки покупали напитки. Сдачу-мелочовку, остававшуюся после оплаты, они чаще всего бросали в стоящую рядом с кассой баночку с надписью «На мечту».

С моим появлением в переходе претворение мечты в жизнь менеджера по приготовлению кофе стало идти медленнее. Обычно я становился в паре метров от кофейни и ждал с зажатой в руках шапкой. Самое хлебное время приходилось на утро – с восьми до девяти часов. Раньше никто не приезжал, а те, кто выходил из метро позже, чаще всего бежали в офис, ведь опаздывали и потому обходились без бодрящих напитков.

– Все, старик, сворачивай лавку, вроде уже все прошли, – после того как толпа офисного планктона рассосалась, из-за прилавка, ко мне на встречу, вышел Кофеварка.

Кофеваркой я звал Валю. Он же называл себя баристой, а его сменщик – менеджером по приготовлению кофе. Что означало «бариста», я так и не запомнил, хотя он несколько раз пытался донести до меня сакральный смысл этого слова.

– Сегодня негусто, – я пересчитал брошенные деньги от офисных клерков и тяжело вздохнул. – В ум не возьму, неужто ли людям так сложно сдачу мне ссыпать? Так гляди и за день прилично наберется.

– Большинство рассчитывается карточками. Пора бы и тебе завести терминал.

– Не пори ерунды. Все ваш интернет поганый виноват. Скоро и вовсе денег не останется. Представляешь, я в магазине видел, как они жрачку пластмассками оплачивают. Телефонами этими. И часами. Часами! Я Богом клянусь! Видел, как часами расплачиваются.

– Это «Эпл Пэй».

– Пей что?

– Не пей, а «ЭПЛ ПЭЙ». «Пэй» в переводе с английского означает «платить». То есть мобильная система на айос-устройствах для оплаты покупок с помощью технологии «кью шесть». Хотя сейчас и на андроидах есть такая. Мой «гэлакси» ее поддерживает. Полезная вещь, кстати!

– Да иди ты в жопу, Валя! Хрен ведь разберешь, что ты говоришь. Лучше сигаретой угости. И кофе. И вообще, задумайся о дикции. Набирай камни в рот и читай вслух. Поможет.

Как часто случалось, он демонстративно закатил глаза, но все же протянул мне пачку «Палл-малла».

– А «Винстона» нет? Хотя один черт, в последнее время никакой разницы не чувствую.

Горький аромат наполнил мой рот, а за ним и легкие. Проглотив дым, я зашелся кашлем. Раздражение в горле, которое я испытывал по утрам, утихло с первой же сигаретой.

– Не возражаешь? – и, не дожидаясь ответа парнишки, я вынул из его пачки еще две сигареты и спрятал их за ухо. Случалось и так, что курево не попадалось целыми днями. И если летом на остановках можно было собрать окурки, распотрошить и слепить из них полноценную сигарету, то зимой повторить такой трюк у меня не было ни единого шанса.

Пока Валя варил кофе, я изучал терминал. Небольшой серый прямоугольник, совершенно безобидный с первого взгляда, в действительности стал моим злейшим врагом. После оплаты картой у офисных работников не оставалось сдачи, а значит, и в шапке у такого, как я, не прибавлялось денег.

– Фу! Отойдите, пожалуйста!

– Извиняюсь, дамочка.

– Почему этот бомж всегда крутится возле твоей лавки? – прошептала Вале остановившаяся фифа с разноцветными волосами. – Хочешь, я наряд вызову? Его быстро упакуют.

Все верно, бомж. Обычно так ко мне и обращаются. «Фу…», «Бомжара…», «Эй, ты…» Или опускают обращение и сразу переходят к сути разговора. Хотя разговором это вряд ли можно назвать. Они возмущаются, а я стараюсь исчезнуть. Меня обсуждают, осуждают, наставляют. Но со мной не разговаривают.

Среди моих «коллег» нередко встречались и те, кто в ответ на подобные замечания вспыхивал и запросто мог разразиться целой тирадой, стоило только обратиться к нему неуважительно. Раньше мне казалось, что таким поведением отличались новички улиц, но позже я заметил, что и старожилы цеплялись за слова. Тот же Магистр был большим любителем вступить в спор, если посторонние обращались к нему неподобающе.

Мне же было все равно. Я старался не обращать внимания на колкости. Когда девушка забрала свой кофе и зацокала каблуками по лестничным ступенькам, я презренно взглянул ей вслед. И хоть это было единственным, что я мог себе позволить, в этом я не испытывал никакого стеснения.

– Поганая обываловка. Наверное, все дело в удобном матрасе. Это он так расслабляет ее серое вещество. Но, по правде, хотел бы я оказаться на ее месте.

– Что ты сказал?

– Сам с собой разговариваю. Долго еще кофе ждать?

С Валей я мог позволить себе и поворчать. По неведомой причине мое хамство и колкости он воспринимал, как проявление своеобразного чувства юмора, хотя я и вел себя естественно.

– Больше лей! – гаркнул я, заметив, что Валя наполнил стакан лишь наполовину. – Кофе должен доходить до краев. А то взяли моду экономить даже на воде. За что я плачу, за воздух?

– Ты ведь не платишь, старик.

– Неважно, платят те идиоты, которые не замечают, что ты недоливаешь. Лей больше, я слежу!

И через мгновение в моих руках оказался стаканчик черного кофе, отвратительного на вкус, зато полного столь нужным мне теплом. Следом Валя протянул мне булку. Сухость круассана, как он ее называл, выдала, что на прилавке выпечка провела далеко не один день. Но меня это мало волновало. Разрывая ее на куски и макая их в напиток, я на мгновение представил, что нахожусь где-то вдалеке от перехода, под Палангой, куда тетка отправляла меня на летние каникулы.

– Дерьмо твой кофе. Как люди за это платят?

– Знаешь, старик, ты мне больше нравился, когда ничего не чувствовал.

– Я себе тоже таким нравился больше. Можно было пить твой кофе и не давиться от его дерьмового вкуса.

В начале зимы у меня пропало обоняние, а вскоре я и вовсе перестал различать вкус еды. После долгих уговоров Белицкий организовал прием у знакомого врача. Тот выписал мне горсть лекарств, рецепты на которые я удачно продал в Черташинке. Вылечился же я как-то сам.

Вспомнив про Черташинкский рынок, я выглянул из перехода. Рабочие день уже начался. Допив кофе, я распрощался с Кофеваркой и поднялся по ступенькам. Улицу вовсю залило солнце, а голубое небо предвещало хорошую погоду. Задрав воротник повыше, я направился в сторону рынка.

Глава 2

Часть 1. Глава 2

От лица Моне

13 января. После обеда

Черташинка встретила меня несмолкаемым гулом. Несмотря на холодную погоду, рынок был битком набит людьми. Ни разу за все годы моего пребывания в этом районе я не видел, чтобы он пустовал. Даже по понедельникам, в традиционный выходной, здесь гудела жизнь. Для обычных смертных рынок был не более чем местом покупок. Для таких, как я, Черташинка была центром жизни. Столицей государства без видимых границ, одна из которых проходила по станции метро, в переходе которой я ночевал.

– Моне, здоро́во, – мужики у ворот приветливо подняли руки. Я ответил им тем же. Один из них пожаловался на холод, а я показал руки в перчатках и, по-доброму улыбнувшись, прошел через центральный вход. Если пропустили, значит, выгляжу я достойно, чтобы слоняться среди людей.

Для таких, как я, Черташинка, Чертовка или Чертовец, как называли рынок между собой трудяги, была местом последнего приюта. Голодные могли разжиться пайком, больных лечили, а для тех, кто мечтал хоть чем-то набить карманы, здесь всегда подворачивалась работенка. За последним сюда я и пришел. Работать мне хотелось меньше всего на свете, ведь худо-бедно, но заработанного в переходе хватило бы на пузырь и какую-то жрачку. Но со дня на день должен был явиться человек от Магистра, которому я «торчал» базовую – плату за ночлег в переходе, а значит, нужно было работать.

Первым делом я навестил Слесаря. Так мы звали Сашку, который мог достать нужное за считаные минуты. Он провел меня в захлев – помещение, напоминающее уборную, с несколькими стиральными машинами и лежаком для вахтера.

– Умывайся, переодевайся. Можешь засунуть свою куртку в стирку. Сегодня в крытой зоне нужна помощь, так что поспеши, – и, строго посмотрев мне в глаза, добавил: – И старайся не открывать рот, из пасти у тебя несет, как из-под кобыльего хвоста во время течки.

Я преподнес ладонь к носу, дыхнул и попытался учуять запах. Но из этого ничего не вышло.

– Благодарствую. Я одолжу полотенце?

– Ишь чего! Полотенце для людей. Бери салфетки, но экономь, не используй все.

Я кивнул и принялся вытирать бумажными салфетками морду и бороду. Борода слиплась, а на кончике застыло что-то, напоминающее то ли пасту, то ли кетчуп. И если первым я отродясь не пользовался, то второе я не видел с минувшего Рождества. Я попытался разгладить бороду пальцами, но стало только хуже. Тогда я намочил ее и скрутил в козлиный хвостик – получилось вполне прилично.

Пока Слесарь копошился в кладовой, я опустился в кресло и осмотрелся. Рядом со мной дрых его сменщик, и, заиграй я на барабанах, он не проснулся бы. Здорово, небось, работать в таком месте. Спишь себе целыми днями, только по утрам и вечерам открываешь и закрываешь помещение. Еще и зарплату получаешь.

– Отчего сидим, не работаем? – Слесарь закончил свои дела и недовольно посмотрел в мою сторону.

Наконец-то я вышел из помещения, и холодный ветер вперемешку со снегом ударил мне в лицо. От утреннего солнца не осталось и следа, синоптики не ошиблись. Куртка, которую мне выдал начальник, хоть и была чистой, но все же согревала слабее моей. Первым делом мы пришли во фруктовую зону на крытом рынке, где во всю шел ремонт. Еще утром им требовался человек, но к моему появлению место уже заняли.

Бабы из соседнего отдела направили меня в рыбную зону. И не прогадали. Сразу же после моего прихода к ним приехало несколько фур, и в магазине потребовался грузчик – самая неблагодарная работа, да и только до обеда. Правда стоит признаться, что дольше я бы и не выдержал. Уже через час спину ломило так, что я воспринимал себя не иначе как потомственным рабом на галерах. Стоило мне разогнуться, как воспаленный нерв под лопаткой давал о себе знать.

Поднимая один ящик за другим и перенося их в морозильную, я чертыхался, вспоминая Магистра. Чертов ублюдок каждый раз находил причину стрясти с меня лишний рубль.

Подняв открытый ящик с рыбой к самому носу, я вдохнул аромат, отчего мой желудок сразу же скрутило. Не от тухлого запаха. От голода. Тотчас в голове всплыл образ готового блюда. Я попытался вспомнить, когда последний раз ел рыбу. Не консервированную горбушу, которой мы с товарищами так часто закусывали водку, что и вовсе перестали воспринимать ее как рыбу. А именно настоящую рыбу, запеченную. С картошкой. Берешь такую в руки, и чешуйки ее кожи остаются на подушечках пальцев. Давно я не пробовал ее, настолько, что подобное начало казаться мне чем-то немыслимым.

Отмахнуться от всплывшего образа оказалось сложнее, чем разогнуть затекшую спину. Но я смог. Все мои мысли вернулись к Магистру, которому я задолжал и из-за которого надрывался. Чертов ублюдок. Настанет день, когда я пошлю его. Да-да, подкараулю где-нибудь и проломлю череп бутылкой. Хотя нет, бутылкой можно лишь поцарапать. Случайный камень, упавший с края крыши, справится лучше. Осталось только найти дом с открытой крышей и заманить туда гада.

– Моне, перерыв! Идем перекурим!

Услышав о перерыве, я обрадовался, и, хотя оставалось занести всего несколько ящиков, поспешил оставить работу.

Возле беседки собралось много людей. Преимущественно работники рынка, но встречались и такие, как я: пришлые, те, кто ютился в Чертовке ради работы. Ко мне подошел один из товарищей и протянул пузырь. Я попытался вспомнить его имя, что далось мне с трудом. Зато я отчетливо помнил, как мы пили с ним на майские праздники под мостом возле рынка – еще одна граница нашего сектора.

– Почему они называют это сектором? Районы ведь есть, – спросил еще один из «наших», видимо, не так давно прописавшийся на улице.

– Потому что районы большие и можно затеряться. В городе-то сколько районов, одиннадцать-двенадцать. А секторов больше. На один район приходится по два-три сектора, как когда. Микрорайонами их еще можно звать, но наши кличут секторами.

– Все равно не пойму, – жаловался новенький.

Его я точно видел впервые. Низкий, рыжий, с заплывшим глазом и крупными веснушками на все лицо. Его бы я запомнил. Товарищ, с которым мы пили на майские, прошептал мне на ухо, что рыжий перевелся из Цветного – соседнего сектора. Сбежал, но наш Магистр разрешил ему остаться. Теперь он работает на рынке за еду и ночлег «рукой помощи» – так мы звали между собой тех, кто попал в долговое рабство к Магистру. «Эй, ты, протяни руку помощи, помоги с тем-то», – обращаешься так к одному из них, и он не вправе тебе отказать. Правда, обычно такие помощники были чем-то заняты либо и вовсе отсутствовали. Поэтому выловить свободную «руку помощи» считалось редкой удачей. Но этот был свободен, и он был рядом.

Выхватив у него из рук фляжку, я махнул в сторону оставшихся ящиков. Поворчав, коротышка направился к фуре с рыбой. Согласно правилам отказать он не мог – на мне была надета куртка Слесаря. Знай он, что я пришлый, то несомненно послал бы меня. Редкий случай, когда фортуна мне улыбалась.

Когда с делами было покончено я поплелся к начальнику склада. Получение оплаты было самым приятным в нахождении на рынке. Он черканул что-то на бумажке и вложил ее мне в руки. Отвратительный почерк. Только цифры я и разобрал. В Черташинке среди пришлых рабочих деньги не были в ходу. Если тебя направляет администрация рынка, то вместо оплаты ты получаешь квитанцию – листик от твоего нанимателя, где написано, сколько ты заработал. Позже его можно было обналичить в той же администрации. Так Магистр контролировал все финансы, а налоги не утекали мимо кассы хозяина рынка. Забрав квитанцию, я сразу занес ее Слесарю.

Слесарь времени зря не терял. Большую часть его стола занимал поднос с чебуреками. А стол, словно мухи, облепили товарищи-нахлебники. Прищурившись, я разглядел поднимающийся от них пар. Живот предательски заурчал, но я старался не обращать на это внимания. Впрочем, как и остальные присутствующие. Переняв у меня квитанцию, Слесарь убрал ее в стол и поставил галочку в журнале учета.

– Ты мне должен еще за прошлый раз. Помнишь? И еще за стройматериалы.

– Помню! – оборвал меня Слесарь. Видимо, он не хотел, чтобы о «подработке» я трепался перед его товарищами. Конечно, ведь стройматериалы я помогал ему воровать именно у тех, с кем он сидел за одним столом.

Отсчитав несколько купюр, он бросил их на стол.

– Забирай!

Немедля, боясь как бы мужик за столом не передумал, я пересчитал оплату и убрал ее в карман.

– Выпей! – Подняв бутылку, Слесарь плеснул в пустой стакан и поставил его рядом. Чаще слесарь общался исключительно командами. Так давало о себе знать военное прошлое.

Придвинув стакан, я в два глотка опустошил содержимое, после чего глубоко вздохнул. Коньяк. Горло сразу обожгло, а под ребрами засосало. Коньяк я не переваривал, но отказываться было неприлично. Слесарь служил, потом сидел несколько раз. Его нрав знали не только в Чертовке, но и далеко за пределами сектора.

– Слушай, – начал я, надеясь на доброе расположение духа моего начальника. – Мне бы еще деньги за сегодняшнюю рыбу.

– За рыбу в следующий раз.

– Но мне нужно сегодня. Я никуда не денусь, ты меня знаешь.

– В следующий раз.

– Но может сговоримся? Я ж тебе портрет такой написал, неужели ты меня не выручишь.

– Портрет был хорош. Правда. Но ты знаешь правила. В следующий раз, Моне.

Правила были просты: каждый пришлый получает оплату за работу, которую выполнил в прошлый раз. Так это гарантировало не прекращающийся поток рабочей силы.

– Слушай, старик, вали-ка ты отсюда по добру, – обратился ко мне один из собутыльников Слесаря. По его интонации я понял, что спор обойдется мне дорого.

Не получилось. Будь Слесарь один, возможно, я бы и смог его убедить. Но в компании друзей он был непоколебим, а все его внимание занимали карты и чебуреки. В мой стакан еще раз плеснули коньяка, после чего указали на дверь. Я сбросил куртку, которую мне выдали в начале дня, и надел свою. Она была влажной, зато чистой. В ней я походил на обычного трудягу в конце смены, а не на бездомного.

У выхода меня ждали.

– Моне, ты ведь собираешься заглянуть к Магистру?

Высокий щуплый мужчинка схватил меня за шиворот и поволок в соседнее здание – на склад. Там среди нескончаемых рядов из ящиков, наполненных продовольствием, меня ждал мой кредитор свободы, мой хозяин, тот, кто разрешал мне спать в переходе метро, попрошайничать в этом секторе и появляться на рынке, чтобы заработать.

Магистр расположился за одиноким столом. Прямо как в бандитских картинах. Не хватало только лампы и бутылки с дорогим алкоголем для полноты образа. Я рухнул на стул возле него и поспешил вынуть из кармана купюры. Часть я успел спрятать, засунув в трусы, когда переодевался, – на что-то мне ведь нужно было существовать.

– Это все, что есть.

Магистр забрал деньги и записал сумму в тетрадь.

– Этого мало, Моне! Две базы, две, а не одна. Слышишь, бездарь! Где тебя вообще носило последнюю неделю? Опять бухал, небось.

Он сорвался, словно я нарушил важнейший уговор. Хотя так мой поступок Магистр и расценивал. Он был в высшей степени перфекционистом и терпеть не мог, когда что-то шло не по плану. Я был уверен, что задолжал ему одну базовую. Но, как оказалось, память сыграла со мной злую шутку.

– Бухал, значит, вместо того чтобы работать?

– Нерв защемило, не мог разогнуться. Ну и я, того…

– Того. Нерв б… у него защемило. Если не принесешь бабки к понедельнику, я тебя на счетчик поставлю. Слышишь? Хочешь на счетчик?

На счетчик не хотел никто. Если Магистр включал счетчик, можно было прощаться со свободной жизнью. Твой долг увеличивался в несколько раз всего за неделю. И я даже не знал, как подсчитать сумму. Правил не было. Сегодня ты должен одну базу, завтра – полторы, послезавтра две, а на четвертый день – не три, а четыре. Порой казалось, что Магистр сочинял правила на ходу. Либо он просто не умел считать и ляпал цифры от балды. В любом случае вернуть такой долг было невозможно, поэтому либо приходилось отрабатывать в Черташинке на объектах Магистра, становясь «рукой помощи», либо пробовать сбежать.

Правда, тех, кто сбегал, обычно отлавливали и возвращали. В городе таких Черташинок и секторов было много, и каждым из них заведовал свой Магистр. Магистры между собой связь держали и, если замечали сбежавшего, «палили» должника и доносили о нем. Как итог, беглец возвращался на отработку к своему Магистру, но с возросшим долгом и сроком службы.

– Так хочешь на счетчик? – повторил Магистр.

– Наверное, хочет. Чего ж молчит-то тогда? – помощник начальника рассмеялся и стал подзадоривать меня.

– Конечно, не хочу. Я принесу все. В понедельник. Обязательно. Слышишь? Принесу.

Но Магистр меня уже не слушал. Убрав одну книгу учета, он переключился на другую, значительно толще. Я помялся еще немного возле его стола, а потом направился к выходу. У дверей Магистр меня окликнул.

– Тебя, кстати, Алексеевич разыскивает. Заезжал на той неделе. Говорит, заколебался тебя искать. Солидный такой, в костюме. Петушился перед бабами, пока меня ждал. Но я тебя не сдал, – и, постучав по столу карандашом, направил его в мою сторону: – Не принесешь бабки, расскажу ему, где ты ночуешь. Не знаю, что у вас там за терки, но сдам тебя и не пожалею.

Переборов желание возразить, я поспешил к выходу. Разговор с Магистром испортил мне настроение. Желание сбросить на его голову тяжелый камень снова захватило меня целиком. Да пошел он куда подальше со своим долгом! Пасусь в этом переходе, а плачу, как за парковку торгового центра, и только от Кофеварки хоть какие-то деньги получаю. Все же с карточками сейчас, мелочи в кармане не сыщешь. И где брать бабки на налог?

Распрощавшись с мужиками, я неспешно зашагал в сторону Тимирязевской. Я плелся дольше обычного, прежде чем увидел знакомый знак метрополитена. Завидев его, я прибавил шагу – мне не терпелось поскорее оказаться за генератором и уснуть. Но стоило ступить на лестницу, как до моих ушей донесся чей-то пронзительный смех. Исходил он именно из той части перехода, где я ночевал.

Наблюдая из-за угла за источником шума, я насчитал с дюжину человек. Все высокие, рослые, так громко гоготали, словно от этого зависел их авторитет. Как назло, они расположились рядом с моим генератором. Кто-то подпрыгивал на досках с колесиками, остальные, преимущественно парни, держали в руках жестяные банки и смеялись.

Идти к своему укрытию у них на глазах я не рискнул. Осенью я уже нарвался на схожую компанию, после чего несколько недель приходил в себя. Видимо, от избиения бездомного они испытывали особое удовольствие, какое не получали от бухла и таблеток. Беспомощным я себя не считал, но против целой банды предпринять ничего не мог. Тяжело вздохнув, я поплелся обратно.

Минуя вход в метро, я невольно задержал взгляд на охраннике по ту сторону двери. Он неспешно расхаживал вдоль турникетов, прихрамывая на одну ногу. Заметив, что я его разглядываю, он остановился. В его глазах читалась жалость. В ответ на мои мысли он лишь пожал плечами, словно говоря: «Прости, старик, но пустить не могу. Правила, ты ведь знаешь».

А я и не просился. Однажды я прокатился в метрошное депо, где провел ночь. Одна из худших ночей в моей жизни. Мало того что было холодно и не хватало кислорода, так на утро меня выдворили оттуда пинками.

На случай, когда я не мог переночевать за теплогенератором, у меня было припасено несколько запасных вариантов. Первым делом я проверил задний вход, ведущий на подземную парковку в одном из высотных офисных зданий. Но он был заперт. Ломиться через центральную проходную мне не хватило бы духа.

Вторая попытка увенчалась успехом. В начале зимы я приметил подъезд одной убогонькой хрущевки неподалеку. Дыра, ведущая в подвал, вырезанная специально для дворовых котов, со временем расширилась настолько, что в нее мог пролезть человек моего телосложения. Жильцы неоднократно жаловались в районное управление, но дыру так никто и не залатал, чему я был искренне рад.

Идя вдоль дома и высматривая нужный подъезд, я невольно заглядывал в окна. Меня распирало от интереса, как живут те, кто может в любую минуту окунуть ноги в теплую воду, для кого холодная и горячая пища была не вопросом благосклонности фортуны, а лишь выбора.

Я остановился перед одним из горящих окон. Шторы были задернуты не полностью, отчего я мог рассмотреть «содержимое». Кухня. Девочка лет десяти сидела за столом и, обхватив руками голову, читала книгу, скорее всего, учебник. И хоть в ее распоряжении имелось все электричество мира, она работала под тусклым светом торшера, который еле-еле освещал тетрадь и страницы книги. Остальная часть комнаты была погружена во мрак.

Зашла мать, невысокая полная женщина в выцветшем халате. Она поставила перед дочерью миску с супом, но та, качая головой, отодвинула ее. Женщина недовольно вскинула руки и убрала ужин в холодильник. Выдав порцию нотаций, она удалилась. Следом за ней поспешила и девочка.

И только тогда я осмелился сделать шаг в сторону и уткнуться лбом в холодную стену. Сердце бешено билось, а в животе все свернулось. По спине пробежали мурашки. В дикой природе городских джунглей под вечно осуждающим пристальным взором каждого, кто отличался от меня, но старался всячески напомнить, где мое место, и похвалиться своим, я и забыл, что такой мир возможен – мир теплых кухонь и несъеденных ужинов.

Внутри меня распирало желание проникнуть в квартиру, достать из холодильника тот суп, разогреть его, сесть в кресло в дальнем углу кухни и насладиться ужином. Почувствовать, пережевать жирные куски сала и выпить не менее жирную жижу.

Вдруг в комнате раздалось мельтешение. Вспомнив об оставленном учебнике, девочка возвратилась, спешно сложила вещи и снова удалилась. Свет торшера погас, и тропочущее чувство в животе утихло. Все возвратилось на свои места.

Я направился дальше, пока не нашел нужное место. Меня трясло от холода и сильно мутило от выпитого коньяка, но я все же догадался снять куртку и затолкал ее первой в дырку. После этого я сам просунулся в проем. Торчащие металлические прутья больно оцарапали плечи.

Оказавшись внутри, я наконец-то почувствовал тепло. Долго ища выключатель, я наконец-то нащупал его, и вскоре маленькая лампочка под потолком зажглась, залив помещение тусклым светом. Место, в котором я оказался, было тем самым подвалом, где я уже как-то ночевал. Возле одной из камеры с вещами жильца дома были составлена пара поддонов. Достаточно крепких и достаточно широких, чтобы я мог развалиться, вытянувшись во весь рост.

Сдвинув их к батарее, я набросал на деревянную поверхность найденные неподалеку тряпки, после чего взгромоздился на ложе. Даже на самом удобном и дорогом матрасе я бы не чувствовал себя лучше, чем в тот момент. Изнутри меня согревало пойло, а снаружи – батарея и куртка. Не замечая, как накатила дрема, впрочем, как и всегда, я уснул, успев погасить свет.

Глава 3

Часть 1. Глава 3

От лица Моне

21 января

Я повернулся на бок и предался чувству свободного падения. Мне снилось, что я падаю сквозь облака. Перед самым столкновением с землей я проснулся и распахнул глаза. Словно огнем, болью обдало правую часть лица. Падал я не только во сне, но и наяву. Я лежал на холодном полу рядом с поддонами. Всего полметра падения, но я ощущал боль так сильно, словно пролетел несколько этажей.

Я попытался подняться, но руки меня не слушались. То ли от удара, то ли от похмелья меня воротило. Хотелось спать, но стоило мне погрузиться в приятный полудрем, как у меня перехватило дыхание. Я повернулся на бок и сплюнул собравшуюся во рту рвоту.

Тяжело вздохнув я пожалел, что закусывал накануне. Накануне ли? Я не мог повернуться к дырке в стене подвала, чтобы понять, какое было время суток. Пролежав без счета времени, я почувствовал, как мне полегчало. Наконец-то собравшись с силами, я подтянулся и завалился на поддон.

Лежа на боку, я разглядел под собой темное пятно. На полу собралась лужица. Ощупав штаны, я убедился, что обмочился. Значит, водка, которую мы пили накануне, была паленой. Дерьмо. Меня крайне редко рвало по утрам, и еще реже я мог обмочиться во сне. Только если накануне пил дешевое пойло.

– Сукины дети! – мне хотелось найти Белицкого и Слесаря. Вместе с ними я отмечал расплату Магистру.

Следующий день после работы в Черташинке я провел в том же подвале, раздумывая, как раздобыть деньги для Магистра, попутно проверяя целостность замков камер хранения. Некоторые из них оказались незапертыми. Одна камера была набита закатками, другие – откровенным хламом, который я бы не смог вытащить на улицу. Но вот в одном из помещений я нашел две магнитолы. Я клятвенно пообещал, что, как только наступит весна и я найду работу, то возмещу хозяину квартиры 23 его утрату. Хотя я не сомневался, что он о ней и не вспомнит. Магнитолы я обнаружил случайно. Они вывалились из-за тумбы, которую я передвигал. Одно из устройств успело покрыться чем-то болотного цвета, за что товарищ Слесаря, занимающийся скупкой краденого, сбил стоимость чуть ли не вдвое. Но даже со сбитой ценой я сумел расплатиться с Магистром. Столь редкое в Черташинских кругах событие и стало причиной отмечания.

От голода заурчал живот. Накануне я не съел ничего существенного, лишь нарезку из колбасы и овощей, щедро принесенных Белицким. Сквозь прорезь в стене в подвал проникли солнечные лучи – был день, чему я обрадовался. Голос в голове предупреждал, что следовало выбраться из подвала и раздобыть еду.

Подтянувшись на трубе, я вылез на улицу. Благо у подъезда никого не было, и я остался незамеченным для жителей двора. Зачерпнув снега, я протер штаны в области паха. Еще раз зачерпнув снега, я умыл им лицо, после надел шапку и поплелся в сторону моего пристанища – Тимирязевской.

Дорогу, ведущую из муравейника домов и спортивных площадок, к улице, я нашел не сразу. Стараясь идти по тротуарам, дабы не мешать проезжающим машинам, я то и дело проверял, все ли вещи при мне – шапка была на голове, зажигалка и брелоки в кармане, а сигареты…проведя рукой по волосам я не обнаружил заначку. Когда я плохо себя чувствовал, то заранее клал одну сигарету за ухом, дабы не тратить время на рыскание в карманах, вскрытие пачки трясущимися руками и попытки выцепить сигарету из слипшегося ряда.

Покрутившись на месте, я заметил оранжевый фильтр в нескольких метрах от себя. Обрадовавшись, что не пришлось идти обратным путем и выискивать пропажу, я поднял сигарету и бережно протер. Слегка намокшая она заняла свое место у меня за ухом. Убедившись, что и остальные вещи надежно лежат у меня в карманах, я продолжил путь.

– Дорогу! – раздался призыв и тотчас мимо меня пронесся на самокате мужчина в ярко-салатовой накидке с кубоподобным рюкзаком. На несколько секунд он остановился на переходе, после чего не взирая на красный свет, ринулся пересекать дорожные полосы.

– Редкостный идиот, – пробормотал я и принялся наблюдать за тем, как гонщик достиг другой стороны улицы под ругань припарковавшихся неподалеку таксистов.

На светофоре рядом со мной остановился парень, на вид еще школьник. В руках он сжимал большую шаурму. От ее вида все внутри меня свернулось. Я не мог вспомнить, когда в последний раз ел что-то подобное. То ли летом, то ли осенью. Точно, осенью. Я тогда слонялся неподалеку от гимназии и заметил группку учеников, каждый из которых жевал шаурму на перерыве. Когда прозвучал звонок, они побросали недоеденную еду и убежали. Конечно, я не мог упустить такой улов.

От воспоминаний о той пирушке живот заурчал еще сильнее. Он не болел, как бывает во время голодовки, он предательски урчал. Тем временем молодой человек рядом со мной отряхнул руку от потекшего соуса и сбросил на землю несколько кусков курицы и салата. От такого расточительства у меня перехватило дыхание.

– Извиняюсь, вы можете быть аккуратнее?

Но он промолчал. Я повторил свой вопрос и только тогда заметил торчащие у него под патлами куски пластика – наушники. Он не слышал не только меня, но и весь окружающий мир. Хотелось схватить его за плечи и тряхануть. Да так, чтобы эти примочки повылетали из всех мест. Но вместо этого я легко коснулся его плеча.

– Да пошел ты, не трогай меня, – он отпрыгнул в бок, как ужаленный, и тут же набросился на меня.

Ошарашенный такой грубостью я не нашел слов, чтобы ответить. Меня поразило не то, что юноше принадлежал загрубевший голос взрослого мужчины, а то, с какой злостью и отвращением он отнесся ко мне. Будучи бездомным, ты привыкаешь, что мир смотрит на тебя, либо виновато отводя взгляд, либо высокомерно поджимая губы. Взгляд парня был полон отвращения – чувства, которое ты можешь долго игнорировать, но которое рано или поздно настигнет тебя.

– Ты кто такой, чтобы трогать меня? Ты знаешь, сколько стоит эта куртка? Ты в жизни столько в руках не держал. Что тебе нужно, денег? Да пошел ты, мразь. Пошел отсюда, я сказал!

Я опешил. Все, что я хотел, так это указать насколько расточительным было разбрасываться едой. Я даже не думал просить денег, ведь знал, что человеку с таким видом, какой был у меня, никто и не подумает подать. Алкаш с похмелья, да и только – вот что сказал бы каждый встречный. Я же хотел, чтобы юноша проявил уважение к еде и тому, кто ее приготовил.

Когда загорелся зеленый, парень рванул от меня через дорогу, словно от прокаженного. Будучи уже на другой стороне дороги, сквозь шум от автомобилей я расслышал, как он рассказывал по телефону о бомже, что набросился на него и чуть не стащил телефон.

Я усмехнулся и зашагал по направлению к своему укрытию. Стащил телефон, видите ли. Хамло и трус. Грубых людей я встречал часто, еще чаще я встречал равнодушных. Но встречались и те, кто относился ко мне со снисхождением. К примеру, Валя Кофеварка всегда угощал меня кофе. Как-то он объяснил, что цена напитка на самом деле копеечная, поэтому подарить мне чашечку горячего напитка ему не составляло труда. Жанна Сортирщица всегда старалась не замечать, когда я прошмыгивал по утрам в туалет. Слесарь, несмотря на доставляемые мной неприятности, всегда находил мне работу.

Был в моей жизни еще один благодетель – парнишка двенадцати-тринадцати лет, который по несколько раз в неделю заносил мне ссобойки из бутербродов с колбасой и сыром, которые он, видимо, не съедал в школе.

В раздумьях о благодетелях я добрел до своего пристанища – перехода у метро Тимирязевская. Спускаясь по лестнице, я словил на себе взгляд Кофеварки. Он рассчитывал девушку и потому ответил мне коротким кивком, заметь который покупатели бы и не подумали, что мы знакомы. Чтобы не мешать ему работать, я спустился по лестнице и облокотился на стену.

Голова все еще гудела, но я чувствовал себя значительно лучше. Правда, как часто случается, стоит тебе почувствовать облегчение, как сразу же возникнут другие проблемы. В противоположном конце перехода я заметил такого же, как я, неотесанного, с зарослями на лице и в грязной одежде. Он сидел на походном стуле с табличкой возле ног. Рядом с ней лежала шляпа, в которую проходящие бросали мелочь. Мою мелочь.

Немощь как рукой сняло. Я подорвался и в мгновение ока оказался возле незнакомца с табличкой. Вырвав ее, я схватил его за грудки и так сильно тряханул, что он повалился на пол.

– Ты еще кто такой? Это мой переход!

– Ишь чего! Не твой он!

Незнакомец оказался не из робкого десятка и, подорвавшись, со всей силы ударил меня по лицу. Правую щеку уже во второй раз за день обдало жгучей болью. Сцепившись, мы повалились на пол. Я взобрался ему на грудь и сильно сжал руки на шее. Он же своими длиннющими худыми руками обхватил мое лицо и принялся давить на глаза. Проходящие люди что-то кричали. Кто-то порывался вызвать полицию.

Я сдался первым и, отпустил противника. Мы оба тяжело дышали. Было видно, что и он бухал накануне. Опираясь о стену, я поднялся.

– Ну и что ты тут делаешь?

– Живу теперь. Меня сюда направили.

– Кто же?

– Начальник, – и прочитав на моем лице недоумение, добавил: – Магистр.

Я не верил своим ушам. Когда я возвратил долг Магистру, он пообещал, что решит мою проблему. В последнее время переход стал приносить денег все меньше, и часто мне не хватало не то чтобы на жизнь, но и на налог. Я был уверен, что Магистр снизит налог, но только не то, что он пошлет еще кого-то в мой переход.

– Ты Моне? – спросил пришлый.

Я кивнул.

– Я Виктор Павлович, но все зовут Баяном.

Он протянул руку, но я и бровью не повел. Внутри меня все еще кипела злоба к непрошеному гостю. И если бы я наверняка знал, что справлюсь с ним, тотчас повторил бы попытку задушить его.

– Меня предупреждали, что ты будешь нам не рад.

– Кому это нам?

– Мне и Косому. Он у другого выхода дежурит.

Не дослушав его, я заковылял к северной лестнице – той, что вела к автобусной остановке. Обычно с того места я и начинал свой рабочий день. И именно там, на ступеньках, расселся молодой парень в длинной телогрейке. Возле его ног стояла банка из-под кофе, а на глаза были надеты темные очки, подсказывающие, что у моего новоиспеченного соседа имелись проблемы со зрением. Я остановился вплотную к нему, задев банку.

– Чего встал? Пошел вон! – сразу отозвался новенький.

– Слушай меня внимательно, ублюдок. Я здесь главный. Я – Моне. Ясно тебе? – Стоило кому-то посягнуть на мою собственность, как ярость затуманивала разум. Скрепя зубами я выдавил из себя: – Я тут главный!

Проходящий мимо нас мужчина бросил в банку несколько монет. Когда тот удалился, парень в очках повернулся ко мне.

– Больше не главный. Магистр перевел нас сюда. Теперь мы будем втроем здесь, – он протянулся мне руку. – Я Сашка.

– Впервые слышу про тебя. Тот, другой товарищ, сказал, что здесь Косой слоняется. Про Сашку и слова не сказал.

– Я и есть Косой. Но зовут меня Сашка. Усек?

– Буду звать тебя Косым. Ты хоть и вправду косой?

В ответ он приподнял очки. Один его глаз смотрел в упор на меня, а другой – вбок. У меня закралось подозрение, что покосившийся глаз был еще и слепым, но я промолчал.

– Говоришь, ты Моне? Магистр предупреждал, что ты будешь бычить. Но сказал: если тебе что-то не понравится, ты можешь поискать себе другое место. Он говорит, что ты перестал приносить деньги. Карманишь? Смотри, если карманишь, мы ведь сдадим. Мы-то с Павлом умеем деньги зарабатывать. Уже познакомился с ним? Он у другого выхода. Хороший дядька. Будем вместе следить за тобой. Пристально. И все рассказывать начальнику, ясно?

Я молчал. Мне хотелось отправиться в Черташинку и порвать Магистра в клочья. Но нельзя было. Некоторых за одни лишь слова недовольства в адрес Магистра могли изгнать, что уж говорить про рукоприкладство.

Бросив ругательства в сторону Косого, я вернулся к Кофеварке. Парнишка уже освободился и, когда я подошел, протянул мне большой стакан с кофе.

– Как тебе запах? – на его лице застыло выражение, когда человек сделал что-то выдающееся и ждал одобрения.

– Я не чувствую.

– Нос заложен что ли?

– Вроде того.

Обоняние снова отшибло. Белицкий грозился записать меня к знакомому терапевту, но в день записи он оказался на сутках за то, что помогал Тетиве, нашему общему знакомому, глушить горе от расставания со своей пассией.

– Вкусное пойло.

На вкус кофе был хорош, но я был настолько голоден, что опустошил стакан, толком и не заметив этого.

– Давно не ел? – Предположил Кофеварка и протянул два пирожка.

Надкусив один, я почувствовал повидло. От сладкого зубы тотчас обдало болью.

– Спасибо, дорогой. Дай Бог тебе здоровья.

В ответ Валя дежурно улыбнулся и вернулся к своим делам. Я знал таких, как он, помогающих не по зову сердца, а чтобы спалось крепче. Чем мог, тем и помог. Помог едой – славно. День хотя бы, но от голода старик-беспризорник не умрет. Искренности в таких поступках было мало, но я был рад всем причинам, по которым мне доставались еда или деньги.

– Не в обиду, но ты можешь отойти хотя бы на пару метров? Уж слишком твой парфюм ощущаетсяы, если ты понимаешь меня.

Я чертыхнулся и отошел. Из-за проблем с носом я не чуял собственного запаха. На самом деле я никогда его не чуял. Да и не понимал, чем я мог не угодить нежным носам жилищеобеспеченных. Куртка точно была чистая – с неделю назад я стирал ее у Слесаря. Разве что штаны могли пахнуть. Неужто ли запах так отдавал?

– А что за новенькие здесь? Вы размножаетесь быстрее кроликов, – поинтересовался Валя. – Я видел одного из них, слепого. Бедный парень, моего возраста.

Я схаркнул и отвернулся. Говорить о новичках я не хотел. И уж тем более не хотел разделять восхищение недугом Косого. Все они были лгунами не меньше моего. Только их легенды были жалостливыми.

За года проведенные на улице каких только историй я не встречал. Стариков с онемевшими руками, но отлично поднимающихся за податью. Певцов, имеющих и крышу, и семьи. Женщин с грудными детьми, которых передавали между собой, как рабочий инвентарь. Видел я и тех, кто был навсегда потерян для общества, и в первую очередь – для себя. Нередко я встречал их где-нибудь среди мусорных баков с посиневшими губами и застывшим отражением неба в стеклянных глазах.

Проигнорировав вопрос, я направился к товарищу, которого чуть ранее пытался задушить. К этому моменту он расчехлил баян, и переход заполнила музыка. Играл он паршиво, но для проходящих мимо людей этого было достаточно.

Больше всего я не любил музыкантов. Да-да, те, кто скрашивает прохожим время пребывания в переходах, загребали денег больше остальных. Хотя их-то и музыкантами нельзя было назвать. Исполнители, не больше. Дай любому идиоту гитару, покажи аккорды и бой, и через несколько дней он будет называть себя музыкантом. Хотя сам-то ни одного куплета не сочинил.

В молодости я играл на гитаре и фортепиано. Тетка заперла меня в музыкальную школу в надежде, что я стану, как и ее рано ушедший муж, известным исполнителем и смогу ее содержать. Не сложилось: в школе меня вытерпели всего три года, после чего выгнали за прогулы. Тогда тетка определила меня в художественную школу и вплоть до последнего дня обучения в ней следила за моей успеваемостью и посещением, водя чуть ли не за руку на занятия даже на последних курсах.

По моим меркам талантливые музыканты, от чьей игры перехватывало дух, встречались редко. На Тимирязевской и в Черташинском секторе они не водились, отчего, если мне хотелось послушать живую музыку, я ездил в Цветной – сектор, соседствующий с Черташинским, – где уличные музыканты давали концерты в жилых дворах и переходах.

– Чертовы исполнители, – сплюнул я и потащился прочь от перехода обратно к дому, где ночевал. Часто к мусоркам выносили ненужную одежду. Авось кто-то и штаны вынесет.

Я крепко спал, когда меня схватили за ногу. Я дернулся и подскочил. Место за теплогенератором было ограничено, и вряд ли кто-то мог протиснуться туда, помимо меня.

– Вылезай! Вылезай, не смей спать! Вылезай, или мы задвинем эту будку и раздавим тебя! – донеслось из-за генератора.

Протиснувшись между ним и стеной, я оказался в переходе. Разбудившими меня были Баян и Косой. Они казались чем-то рассержены. Возле ног Баяна лежал музыкальный инструмент и аккуратно сложенные таблички.

– Бухие что ли? Ночь ведь.

– Мы не бухаем. Пора делиться местом.

– Давай сюда плед и двинься.

Я не сразу понял, о чем они говорили.

– Спать теперь мы будем по очереди. Чередуем ночи. Одну – ты, другую – я, третью – Сашка. Вчера здесь спал ты. Сегодня – один из нас. Ты, как старожила, можешь выбрать, чья сегодня очередь.

– Я вот что выберу. Вы возьмете свои манатки и к черту пойдете отсюда. Это мое место, и спать здесь буду только я.

Я сплюнул и стал забираться обратно. Но Баян крепко вцепился мне в руку и потянул на себя. Я не удержался и рухнул на колени.

– Старик, кажется, ты не понял. Как раньше, тут ничего не будет. Теперь мы втроем оприходуем это место, а значит, и делим на троих все, даже место за будкой. Тебе ясно? Должно быть ясно.

Я постарался подняться, но Косой толкнул меня обратно. Тогда я выждал, пока мои недруги отвлекутся, и запрыгнул на спину молодого и принялся колотить его. Я бил так сильно, словно зверь, защищающий свою территорию. В каждый удар я вкладывал всю силу, чтобы после него мне не пришлось наносить еще один. Я надеялся, что Косой потеряет сознание, перестанет сопротивляться, но он продолжал махать руками перед моим лицом, иногда задевая меня.

Мы боролись, пока я не ощутил резкую, сильную боль в затылке. В глазах все поплыло, и я свалился на бок. Я не потерял сознание, но и не мог пошевелиться. Баян ударил меня чем-то тяжелым, пока я был занят его товарищем.

Не церемонясь, они обрушили на меня шквал ударов. В какой-то момент все погрузилось в темноту, а когда я открыл глаза, вокруг было все так же темно. Только со временем глаза привыкли, и я смог разглядеть вокруг себя деревья, лавки и раскинутые ветви голых кустов. Видимо, закончив, они вынесли меня в сквер неподалеку от Тимирязевской.

Правильно. Оставь меня в переходе, я бы точно добрался до них, или, что хуже, кто-то мог вызвать милицию. А вот чего уж точно новеньким не хотелось, так это знакомства с ментами. Магистр всегда говорил, что последнее, до чего мы должны доводить междоусобные разборки, так это до появления товарищей в форме.

– Не первый раз, дружок, не первый раз, – прохрипел я и оставив попытки подняться, опустился обратно на лавочку.

Глава 4

Часть 1. Глава 4

От лица Моне

31 января

Из перехода меня все же выдворили. Баян и Косой так славно работали, что за следующую неделю мне в шапку если и бросали что-то, то на пачку сигарет не собиралось. Вся прибыль утекала в карманы новеньких. Я обратился к Магистру с просьбой перевести меня в другое место, но свободных мест не было. Можно было отправиться в свободное плавание – таскаться по другим секторам и районам в поисках случайной удачи.

Так я и поступил. Толку от пребывания в переходе я не видел – денег в шапке не прибавлялось, в отличие от долга Магистру – он увеличивался с каждым проведенным в переходе днем. Не уплати я налог вовремя, попал бы на счетчик, а там, считай, и жизнь закончится. Правда, именно так в ментовку я и угодил.

Накануне я с Белицким вынесли из магазина пузырь финки и раскатали его на двоих тем же вечером. Спать я отправился под мост недалеко от Черташинки. Я усердно пытался вспомнить, как добрался до него и добрался ли.

Рядом со мной в аквариуме² сидели двое. Один был одет вполне опрятно: костюм, пальто, в руках он теребил подол шляпы. Другой по внешнему виду походил на меня. Он облокотился о стену и тяжело дышал, уткнувшись взглядом в потолок. Его ломало – это было видно невооруженным взглядом. Его руки от запястья до локтя, а выше увидеть мне не удалось из-за рукавов рубашки, были покрыты синяками.

Меня пробрала дрожь, и я сплюнул. Водка – одно дело, но о наркоте я никогда не задумывался. В молодости мне довелось поработать в социальной службе, где я насмотрелся на тех, кто глотал, нюхал и кололся. Как-то раз мы приехали на вызов: под забором обеспокоенной жительницы частного сектора лежал мужчина без сознания. К моменту, когда мы прибыли, он был уже мертв. Раздев его, мы обнаружили, что руки и ноги были полностью покрыты синяками – следами от уколов. То событие так сильно отпечаталось в моей памяти, что в каком бы я ни прибывал беспамятстве, никогда не согласился бы заглушить боль своего социального положения чем-то сильнее 60%-ной огненной воды.

И хоть о вреде наркоты знали все, тем не менее в моих кругах она была не менее распространена, чем алкоголь. Ханка, сольветы, кислота и другие препараты. Откуда мои «сородичи» находили деньги на дурь, я гадал, но никогда не задавался этим вопросом всерьез.

– Не знаешь, долго я здесь? – Голос осип. Я едва различил собственные слова.

Товарищ не сразу ответил, но, когда все же смог связать слова в предложение, объяснил, что я уже находился в камере, когда его привезли. Дежурные говорили что-то про украденный телефон и напуганную молодую девушку.

Я улегся на скамейку и закрыл глаза. Только этого мне не хватало! Не мог же я кого-то ограбить. Или мог? Что я делал после того, как дошел до моста? Дошел ли я до него? Кажется, в тот момент Белицкий еще был со мной. А может, он тоже здесь? В другой камере или уже на допросе.

– Друг, не знаешь, тут есть еще кто-то? – Окликнул я соседа.

Он закачал головой.

– Кажись мы трое и все.

Я хотел задать еще один вопрос, но нас прервал подошедший дежурный. Худощавый парень в форме жестом подозвал меня к себе. В руках у него был баллончик. Как только я приблизился, он распылил содержимое в мою сторону. Я закрыл глаза и боязливо взвизгнул, хоть боли и не почувствовал. Не последовала она и позже. Вместо этого я учуял аромат ванили, которая стала наполнять помещение. Боязливо подняв взгляд на дежурного, я стал рассматривать предмет у него в руках. То, что я принял за перцовый баллончик на деле оказался освежителем воздуха.

– Чтобы пах прилично. Твоя очередь.

Мы прошли по длинному коридору. Сквозь окно в одном из открытых кабинетов я заметил темнеющее небо. По моим подсчетам, прошло меньше суток, как я оказался в отделении.

– Шагай! – подгонял меня дежурный. Возле нужной двери он еще раз обдал меня из освежителя.

В помещении, куда меня привели, не было окон, а низкие потолки вызывали чувство клаустрофобии. В центре кабинета стояло два стола. За одним из них сидел низкорослый беловолосый мужчина в форме. По погонам я узнал его звание – старший лейтенант.

– Чем ты его? – обратился он к дежурному.

– Освежителем. Чтобы не пах.

– Как раз теперь он и пахнет. Сними с него это все.

Старлей демонстративно отвернулся. Схватив кипу бумаг, он замахал, пытаясь отогнать запах. Его помощник стянул с меня куртку и кофту и унес их куда-то. Мы остались вдвоем. Вынув из папки протоколы, мужчина с погонами на плечах принялся неспешно заполнять пустые поля, походу уточняя мои данные. После каждого вопроса он плотно сжимал губы и надувал щеки. Когда бумаги были исписаны, он представился и принялся расспрашивать меня.

– Есть постоянное место жительства?

Я закачал головой.

– Бездомничаете, значит? Нехорошо. Гражданство?

Я назвал.

– Паспорт?

Ответа не последовало. Какой уж там паспорт. Несколько лет назад я переходил дорогу, когда на меня наехал бугай на такой большой машине, что ее можно было спутать с танком. Хотя, возможно, танком та тачка и была. Пересекал дорогу я в положенном месте, но владелец машины начал сыпать обвинениями, что я выскочил из ниоткуда и помял ему боковое зеркало. Тогда-то я и видел свой паспорт последний раз. Менты принимать заявление от меня не стали, сославшись, что я мог его где-то потерять или пробухать. А чтобы восстановить документ, требовалось так много бумаг, что я махнул рукой на все это дело. До сих пор ли мой паспорт у того бугая, я не знал, да и меня мало волновала его судьба. Возможно, на мне уже висело несколько кредитов или его продали какому-нибудь гастарбайтеру. Но разве это имело значение?

Делится подробностями я не стал и ответил старлею, что паспорт безвозвратно утерян. Тогда он достал бланк, быстро заполнил его и передал мне на роспись. В заголовке значилось «Согласие на проверку данных».

– К какому сектору относишься?

– К Черташинскому.

По вопросу старлея я сразу понял, что он был в курсе дел. Ходила молва, что Магистр был на короткой ноге с ментами. Кто-то поговаривал, что начальник нашего сектора и сам в прошлом носил погоны, пока не занялся бизнесом.

– Свои как зовут?

– Моне.

Старлей черканул мое имя в листе, после чего достал телефон и сфотографировал меня. Удивительное время: и телефон, и плеер, и фотокамера – все в кармане.

– Можешь объяснить, что делал на Уманской?

Я закачал головой. Уманская была в противоположной стороне от моста, куда я направлялся. Как я мог там оказаться, мне было сложно даже представить. Я постарался напрячь память, но все было как в тумане. Алкоголь вытеснил воспоминания, оставив место вызывающей волнение пустоте.

– Пока мы будем выяснять, кто ты, посидишь в камере. Скоро принесут чай. В туалет – по расписанию. Пойдешь сейчас или в следующий заход?

Меня поразила вежливость, с которой старлей общался со мной. За годы, проведенные под крышей из звезд, я повидал много представителей власти, и всех их объединяло одно – нездоровая тяга к унижению таких, как я. Один раз у меня на глазах сильно избили женщину, да так, что у нее остановилось сердце. А приведя ее в сознание, служивые отвезли ее к реке и выкинули. Еще один раз на меня и Белицкого повесили взлом с проникновением в магазин. Хотя на самом деле я нечаянно рухнул на дверь, выбив стекло из рамы. Тогда я отсидел шесть месяцев, Белицкий – четыре. А совсем недавно, до того, как я нашел укромное место за теплогенератором, меня и группу товарищей, с которыми мы ночевали в одном из заброшенных домов на отшибе города, полночи гоняли патрульные из одного конца здания в другой просто смеха ради. Если кто-то падал, ему помогали подняться дубинками и твердыми носками сапог.

– Когда пойдешь в сортир? – старлей повторил вопрос.

– Сейчас. Благодарствую.

Подходя к двери камеры я заметил, как по коридору в сторону кабинета, где я давал показания, прошел знакомый мне человек. То был Болт – один из помощников Слесаря. Занимался он тем, что патрулировал улицы, собирал дань и смотрел, чтобы никто не посягал на чужие точки. Болт и ему подобные знали наш сектор так хорошо, как никто другой. Им были известны все точки обитания бездомных, и каждого они знали в лицо. Удача, которая никогда не была моей спутницей, наконец-то мне улыбнулась.

– Болт! Эй, Болт! Это я, Моне. Передай Слесарю, что я здесь. Передай ему. Пусть вытащит меня. Слышишь! Это я, Моне!

Я не знал, разглядел ли меня Болт, но услышал уж точно: он обернулся и даже успел бросить взгляд в мю сторону прежде, чем я скрылся в камере.

– Кому ты кричал? Адвокату? – ко мне пододвинулся опрятно одетый мужчина.

– Вроде того.

– Он вытащит тебя?

– Буду надеяться.

Мужчина оглядел меня с ног до головы, а потом протянул руку.

– Игорь.

– Моне, – я крепко сжал его руку.

В его сдержанной улыбке неожиданно для себя я уловил неподдельную искренность. Он принялся расспрашивать про адвоката, а я рассказывать про сектора, про Магистра, про Слесаря и Болта и про многое другое.

– То есть городские районы поделены на сектора, которые мы обычно называем микрорайонами.

– Верно.

– И этот сектор – Черташинский, потому что находится вокруг Черташинского рынка?

– Да. Чертовка – его сердце.

– А ты раньше жил в подземке на Тимирязевской?

– Так. Это почти на границе сектора.

– Удивительно. Я столько раз там проходил и никогда тебя не замечал.

– Нас многие не замечают. Для большинства мы не существуем. Обратить на нас внимание – значит, признать, что мы есть, что мы – проблема, которая существует, несмотря на старания тех, кто стоит выше нас, разобраться с ситуацией. Хотя разве они разбираются, помогают? Вот Магистр помогает.

– Магистр – это хозяин сектора?

– Он его глава. У нас нет хозяина, мы свободные люди.

– Но вы должны платить ему за возможность попрошайничать.

– Мы не попрошайничаем. Мы показываем, что нам нужна помощь, и те, кто может помочь, помогают. Только так.

– Но вы платите этому Магистру за возможность… демонстрировать свою нужду в помощи. Так?

– Да, это сродни налога. И все зависит от места, от твоей деятельности, от твоего физического состояния. Есть те, кто работает без налогов. К примеру, баба Яля – ей почти под восемьдесят – последние сорок лет провела на одном пятачке в Черташинке, возле котельной. И она не платит налоги, разве что помогает с готовкой, когда нужно.

– Но ты платишь?

– Уже нет, я больше не промышляю в секторе. Я платил, как и многие, базовую в неделю. Я не умею играть на инструменте, руки и ноги у меня на месте, да и я ничего не продаю.

– А что бы ты мог продавать?

– Те же цветы. Знаешь, сколько денег эти бабки заколачивают на сорняках? Страшно суммы называть. И потому-то у них налоги выше моего.

– Ты теперь не платишь, потому что покинул район?

– Сектор, – я поправил товарища. – Нет, просто я больше не живу на Тимирязевской. Мне никто не запрещает жить в секторе. Но просить деньги или ночевать в местах, где работают другие, я не могу.

– И где ты теперь будешь ночевать?

Я пожал плечами.

– Там да сям. В секторе много мест, о которых никто не знает и где можно перекантоваться. Особенно эти места выручают в непогоду. Правда признаюсь, что без денег сложно. Иногда ведь хочется чего-то вкусного.

– Но ты не можешь попрошайничать, прости, просить деньги без разрешения вашего главного?

– Вроде того. Можно втихую работать где-нибудь во дворах или на отшибе, где почти не бывает людей Магистра. Но в многолюдных местах – нет. Если меня заметят за работой и у меня не будет разрешения Магистра, могут и пришить.

– Серьезно? Пришить?

– Да. Для Магистра это бизнес. Он следит, чтобы район мирно существовал. А чтобы он существовал мирно, нужно, чтобы все соблюдали правила: просить деньги там, где разрешено, спать в тех местах, за которые платят и не чинить беспредел.

– Но как он умудряется за вами следить?

– У него есть помощники. Есть Слесарь – отличный мужик. Он руководит работой на рынке. Есть еще товарищи вроде Болта – они почти всегда в городе, помогают, кому нужно, проверяют новичков и старожил, собирают дань, успокаивают дебоширов и даже из ментовки могут вытащить.

– А тебя вытащат?

– Я не знаю. Я ведь больше не плачу налог.

– И не будешь?

– Нет. Меня выжили из моего перехода. Теперь я снова свободная птица.

– А если податься в другой район?

– Сектор! Что же, я думал об этом, это не запрещено. Но другие сектора я плохо знаю. В тех, что ближе к центру города, жить легче, но и народ там сволочной. Поэтому я стараюсь оставаться здесь. Тем более всегда можно оказаться в Надпочечнике.

– А что это?

– Надпочечник? Один из худших секторов города. Скорее даже секторов, да-да, целый ряд секторов, почти район.

То было правдой. О Надпочечнике ходили самые разные байки, большинство из которых не имело ничего общего с действительностью, но одна была правдивой – бездомные в Надпочечнике заканчивали плохо.

Несколько лет назад бездомные из Надпочечника стали массово пропадать, а позже их тела находили в других секторах, на окраинах или вовсе за чертой города. Господа с медицинскими дипломами из соответствующих инстанций вначале не придавали этому значения, пока не сопоставили факты: у найденных отсутствовали внутренние органы. У кого-то вырезали почки, у кого-то поджелудочную. Чаще всего недоставало почек. Отчего сектор и получил свое название.

Репортеры быстро разнюхали, в чем дело, и превратили новость о мертвых бездомных в сенсацию про маньяка. На деле все обстояло не так прозаично: те, кто задолжал местному Магистру, отправлялись на хирургический стол. А учитывая, как легко люди в Надпочечнике попадали в должники, подпольный хирургический кабинет превратился в настоящий конвейер, где бездомных разбирали на запчасти.

Через некоторое время хирургию прикрыли, кого-то посадили, кто-то погиб при задержании. Магистр вышел сухим из воды и стал вести свой бизнес с меньшим размахом. История напоминала сюжет дешевого хоррора, и потому о ней вскоре забыли даже репортеры, нарывшие ее. Не забыли только те, кто жил на улицах сектора. Бездомных в Надпочечнике стало меньше – остались лишь те, кто был уверен в своих способностях приспосабливаться. И наркоманы.

Наркотиков в Надпочечнике хватало. Не самого высокого качества, но достаточно, чтобы заткнуть ноющую боль. Именно те, кто употреблял, в конечном счете и становились расходным материалом в хирургии Магистра. Мне всегда казалось, что ценны органы только здоровых людей. Как выяснилось, и самый пропащий из нас чего-то да стоил.

Местные власти не раз пытались вычистить район, но раз за разом терпели неудачу. У чиновников вечно не хватало денег, зато их всегда хватало у Магистра, с чьей легкой руки кормились местные главы социальных служб, депутаты, их любовницы, жены и дети от первых браков.

– А есть еще Ватикан, – встрял в разговор третий обитатель нашей камеры. До того он молча слушал мои рассказы.

– Ватикан? – переспросил прилично одетый сокамерник.

– Не обращай внимания. Ватикан – байки.

– Не байки. Говорю тебе, я там был.

– Конечно. Ты был в свободном городке из палаток и шалашей, где все живут в мире и согласии, поют песни и на обед всегда получают горячий суп?

– Ты сейчас хиппи описал, – он прокашлялся, а после наклонился к нам и прошептал, – я же был в Ватикане. Он находится далеко за Черташинским сектором, почти на отшибе города. Там немного палаток, всего одна, но большая, на сотню человек. Туда часто приезжают врачи и социальные службы. К попавшим туда относятся по-человечески, помогают с документами и медицинскими осмотрами и даже находят родственников.

Я поднялся. Было тошно слушать про вымышленный лагерь, который, даже не будь вымыслом, несомненно, был бы спален дотла людьми вроде Магистра из Надпочечника. Никому такая инициатива не была нужна: ни мученикам, ни главам других секторов.

– Уважаемый, если выберешься раньше меня, загляни на Черташинский рынок, спроси Слесаря и передай ему следующее: Моне сожалеет и хочет вернуться, сейчас он в аквариуме, – я обратился к опрятно одетому господину.

К вечеру его выпустили, оставив меня в камере наедине с наркоманом. Разговор у нас не клеился, мой сосед почти все время спал, изредка издавая протяжные стоны, сигнализирующие об охватившей его дурноте.

На следующее утро меня отвели в кабинет, где я был днем ранее. Там меня ждали старлей и пара молодых человек. Девушка морщилась, всем своим видом демонстрируя отвращение к этому месту. Казалось, что ее роскошные белоснежные волосы теряли свой блеск с каждой проведенной в помещении минутой. Рядом с ней стоял рослый мужчина, ее хахаль, усердно печатавший что-то в телефоне. Когда я зашел, он подскочил и махнул в мою сторону рукой.

– Этот?

Блондинка внимательно всмотрелась мне в лицо, а после закачала головой. Старлей приблизился и протянул лист бумаги, вверху которого было написано «Заявление».

– Узнаешь эту девушку?

Я закачал головой.

– Точно? В том же месте и в то же время, когда ты находился под мостом, у Игнатовской Елены был украден телефон марки «Эйпл». В золотом чехле. На сто двадцать восемь гигабайт.

– На двести пятьдесят шесть, – поправил мужчина, – четырнадцатая модель.

Я молча их слушал, не понимая и половины сказанного. У меня-то и телефона не было, так что их разговор казался мне чем-то заумным. Зато чувство, что мне шьют дело, было до боли знакомым.

– Посмотри на него. Присмотрись хорошо. Он это? – парень не унимался. Видимо, он хотел поскорее найти виновного и вернуться к своим важным делам.

– Говорю же, что нет. Тот был рыжим.

– Но, может, ты обозналась? Там ведь было темно!

– Нет, милый, на него падал свет от фонаря, и я видела его ухо. Оно было как бы… ну такое…

Она не могла подобрать слова, чтобы описать увиденного человека. Благо я мог. Я знал, что сдавать товарища – последнее дело, но встал вопрос: я или он. И я ни на миг не задумался.

Ван Гог был отличным мужиком, который отличался умением оказываться там, где не следует. Минувшим летом мы часто проникали в музеи. Ван Гог любил шататься по выставкам, прикидываясь не бездомным, а потрепанным жизнью представителем интеллектуальной городской прослойки. Так он описывал себя, когда кто-то придирался к нашему внешнему виду. Он отличался не только удивительными познаниями в живописи и искусстве, но и невероятным чувством стиля, как описал его корреспондент какой-то районной газетенки, узнав о жизни бездомного. После выхода статьи, где восхваляли острый ум и эрудированность Ван Гога, он стал местной знаменитостью. Ровно до того момента, пока не понял, что никому из читателей на самом деле до него не было дела. Получив свою порцию внимания и славы, он так и остался жить на улице, ходить на выставки, демонстрировать свою эрудированность, и пил. А когда он пил, то превращался из Ван Гога в обыкновенного Григория, способного учинить мордобой, насмехаться над чужим горем и ограбить одинокую девушку.

– Ухо будто только что сварено и запечено под сырной коркой, – выдал я и принялся описывать товарища во всех подробностях, которые только сумел вспомнить.

Они уставились на меня. Первым отреагировал старлей.

– Знаешь его?

– Рыжий. Левое ухо травмировано. Еще у него отсутствует фаланга на мизинце не помню какой руки. Мы зовем его Ван Гогом. Он работает у Старослесарской, недалеко от рынка.

– Я это проверю.

Мужчина с погонами записал информацию в блокнот и распорядился отвести меня обратно в камеру.

– Это точно не он? – услышал я брошенные вслед слова, горящего желанием поскорее найти виновника, мужчина-заявитель. Его голос звучал раздосадованным.

К вечеру за мной еще раз зашел дежурный и отвел в кабинет, где ранее проходил допрос. Мне вернули куртку и свитер, а на выходе вручили бумажку, где указывалось, что ко мне не имелось никаких претензий.

– Будешь писать заявление на поиск паспорта? – в дверях меня остановил старлей.

Я закачал головой.

– Ну смотри. Возьмут в следующий раз, могут и вовсе депортировать. В Мордовию ту же.

Но меня это не волновало. Что по себе означал этот кусок бумажки в бордовом переплете? Разве он говорил, кем я являлся? Глупость какая. Тридцать два листка, которыми-то и жопу не подотрешь, диктовали, кто ты, сколько тебе лет и какой ты национальности. Я был свободным человеком от рождения, и мне не был нужен ни паспорт, ни что-либо другое, подтверждающее это.

Глава 5

Часть 1. Глава 5

От лица Моне

20 февраля

Я сидел на вершине горы во дворе, где раньше располагалась социальная столовая. Недавно на ее месте открылся магазин секонд-хенда, но каких-то кардинальных изменений я не заметил. Что раньше счастливые бездомные выстраивались вдоль здания в надежде утолить голод, что сейчас очередь была наполнена людьми, также голодными и нетерпеливыми, разве что не из-за продуктов, а неуемного желания выглядеть лучше, чем стоящий впереди очереди сосед.

Рядом со мной сидел Белицкий. После того как я избежал ареста, мы виделись чаще обычного. Словно, старались наверстать упущенные встречи и разговоры. Один раз мы искали новую ночлежку, в другой – собирали бутылки и таскались по приемным пунктам. На этот раз Белицкий нашел почти не тронутый противень запеканки, который решил разделить со мной.

Я вынес из ближайшего магазина хлеб и ложки, и мы принялись уплетать за обе щеки, очевидно, посланный нам свыше ужин. Запеканка вызвала у меня приятные воспоминания о детстве. В детском саду, куда мать отводила меня крайне редко, чаще отдавая предпочтение пыльной кладовке, к завтраку всегда готовили запеканку с изюмом. Теперь же, когда я вырос, остались только воспоминания, вызванные случайной находкой.

– Какое расточительство.

Белицкий показал на окна дома, перед которым мы сидели. Вершина горы была на одном уровне с верхним этажом, благодаря чему нам открывалось все, что происходило в квартирах с незашторенными окнами. Я надел очки и рассмотрел «содержимое» одного из жилищ: девушка стряхивала на оконный отлив хлебные крошки и горбушки.

– Ни один человек не жрет столько хлеба, сколько голуби, – увиденное явно разозлило Белицкого.

Я не стал ничего отвечать, и проглотил большой кусок запеканки. Темнота быстро опускалась, и квартиры дома стал заполнять свет – символ домашнего уюта и тепла. Заметив высокую женщину в одном из окон, я принялся разглядывать ее.

Она явно не принадлежала этому месту. То, как она держала спину, ее строгие черты лица, взгляд – все это говорило о том, что ее место было где-то в центре города, там, где потолки достигают четырехметровой высоты, где на первых этажах зданий располагаются выставочные залы с редкими экспонатами.

Однозначно, она жила не здесь, не в этом секторе и даже не в этом районе, где серости было больше, чем в остальных вместе взятых. Грусть, застывшая в ее глазах, была вызвана чем-то, что никогда не волновало местных в меру их недальновидности и убогости. Жителей хрущевки глодали коммунальные проблемы, шумные соседи, задержки зарплат и неопределенность, вызванная очередным переносом капитального ремонта здания. Ее же мысли были заняты чем-то более значительным.

Раньше я встречал подобных ей женщин, когда обитал в центре города. Такие ходят по магазинам обязательно в компании подруг и с рослыми мужчинами за спиной. Они не знают проблем с дешевыми окнами, которые не держат тепло зимой, а их детей одевают в опрятную одежку с самого дня рождения. Такие женщины вечно носят в сумочках умные книги, содержимое которых не только пересказать нельзя, но и чье название порой становится испытанием для дикции.

Она принадлежала не этому месту. Такая красота не могла пробиться сквозь лишенный жизненного солнечного света асфальт Черташинского сектора и не могла вырасти под выхлопами дешевых автомобилей, заполняющих местные дворы.

– Женщина невероятной красоты, – едва слышно выдохнул я слова и тотчас пожалел о признании.

– Эта? Ее мужик изменяет ей с бабой из той квартиры.

Белицкий показал на окно с москитной сеткой вместо форточки двумя этажами ниже. Свет там тоже горел, но из-за задернутых штор я не мог разглядеть происходящего внутри. От злости я так сильно сжал пластмассовую ложку, что она треснула.

– С чего ты решил, что ее муж изменяет?

– Я здесь часто бываю. И многое знаю про здешних жильцов. Люблю сидеть и наблюдать за тем, как протекают их жизни. Лучше любого кино. Вот на первом этаже живет хитрый дед. Видимо, притворяется, что не может ходить, раз соседи таскают ему еду. Но как-то раз я застал его на прогулке. И хочу сказать тебе, что уж слишком шустро он передвигал своими двумя. Над ним живут монашки – они всегда рано идут ко сну. А вот там целая семья музыкантов. Отец и две дочери, девочки точно играют. Одна – на фортепиано, другая – на виолончели. Сюда выходят окна их зала, так я часто вижу, как девочки репетируют. И когда у младшей что-то не получается, она ссорится с сестрой. Ну а над ними живет та баба, с которой муж Виолетты и изменяет.

– Ее зовут Виолетта?

– Нет, конечно, нет. Это я так ее зову, у каждого ведь должно быть имя. Так проще за ними наблюдать. Так они мне кажутся не такими уж и незнакомцами. Я ведь только наблюдаю. Слышать, что там происходит, я не могу. Хотя было бы интересно и послушать.

– Ну с чего ты решил, что ей изменяет муж?

– Видел как-то раз, как они трахались. Видимо, совсем не стеснялись, раз шторами окна не закрыли. Мерзкое, скажу тебе, было зрелище.

Ответить мне было нечего. Внутри меня боролись противоречивые чувства. Хотелось сорваться с места и рассказать Виолетте, какой подлец ее муж. И в то же время хотелось найти изменщика и проломить ему череп, чтобы он ни разу больше не посмотрел на чужую женщину. Ни разу.

– Я тебе, наверное, не рассказывал, но, когда я жил в собственной квартире, я смог завоевать каждую женщину в том подъезде, – Белицкий запрокинул голову и ударился в воспоминания. – Конечно, были и те, кому здоровье не позволяло со мной возлечь. Немощь всех нас ждет. Но дамочки, что были в форме, не избежали моей страсти.

Белицкий отличался невероятной эрудированностью и тошнотворной способностью описывать то, что в обычном разговоре вызвало бы восхищение или возбуждение. От рассказов моего товарища хотелось заткнуть уши.

– Знаешь, что самое главное в покорении женского сердца? Главное – не бояться. Все они хотят быть завоеванными, особенно те, чьи мужья не такие, как мы, – заурядные, нудные, ханжи. Ты ведь понимаешь? Вот сколько женщин я встречал страстных, ненасытных, чьи мужики лучше бы и вовсе не рождались, ведь грешили самым чудовищным образом – не давали этим прекрасным бутонам раскрыться. А я давал. Помогал им по мере своих возможностей. Но обстоятельства так сложились, что мне пришлось съехать. Непреодолимые обстоятельства.

Непреодолимые обстоятельства имели сорокоградусную крепость и невысокую цену. Они же стоили моему другу квартиры и отношений с детьми.

Но тыкать лишний раз Белицкого в его же неправоту мне не хотелось, отчего я молча кивал в знак согласия. Я продолжал наблюдать за Виолеттой, разглядывая ее черты лица. Ее отрешенность и боль, запечатленная на лице, покорили меня и бесповоротно влюбили в молодую женщину. Повторяя контуры ее тела своим взглядом, я старался не моргать. Мне хотелось запомнить каждую деталь в ее внешности, ведь интуиция мне подсказывала, что больше лицезреть ее мне не посчастливится.

– Смотри. Спектакль! – И все же Белицкий меня отвлек.

Белицкий показал на угловую квартиру последнего этажа. Незадернутые шторы открыли нам разворачивающуюся в квартире драму: муж в трусах и тельняшке живо жестикулировал над скорчившейся перед ним женщиной. Рот мужчины настолько широко раскрывался, словно все известные ему слова разом решили вырваться из глотки наружу. Сквозь приоткрытое окно до нас доносились крики, свидетельствующие, что в одной из местных семей что-то не заладилось. Впрочем, как и у многих в этом секторе.

– Спорим, она ему не ответит? – предположил Белицкий.

– Не буду. Смотри, какая она запуганная.

Я еще раз бросил взгляд на окно Виолетты, но прекрасной девушки в нем уже не было. Тогда я поджал губы и вернулся к наблюдению за происходящим в угловой квартире последнего этажа. Мужчина продолжал кричать, даже не делая перерывов на то, чтобы вобрать в легкие воздух. Прищурившись, я попытался разглядеть женщину, но не успел. Она вдруг вскочила, распахнула окно и с неразборчивым криком швырнула на улицу миску. Упав, та разбилась в дребезги, а находившаяся в ней похлебка растеклась по асфальту. Не закрыв окна, женщина убежала из кухни.

– Какое расточительство!

Шоу закончилось, а мы с Белицким, пораженные, поочередно переводили взгляд с окна квартиры на осколки на асфальте. Мысли, лихорадочно вертевшиеся в наших голове, были о растекшейся еде.

Я был поражен тем, с какой легкостью человек срывал свою злость на том, что могло стать радостью для другого. Для меня, для Белицкого и для каждого нашего сородича, какой бы еда ни была, она всегда оставалась святой. Я не раз предлагал, приглашать в школы бездомных, чтобы те доносили до молодежи ценность еды.

Белицкий был поражен реакцией женщины. Он рассказал, что много раз наблюдал за их ссорами, и каждый раз женщина либо оставалась одна в слезах, а ее муж отправлялся пьянствовать к соседям, либо происходящее заканчивалось дракой, стоило лишь мужу выпить до ссоры. То, что женщина ответила ему, смогла выразить протест, хоть и в виде выброшенной из окна миски, стало настоящей неожиданностью для Белицкого.

– Черт с ними. Давай прогуляемся! – предложил Белицкий, когда впечатления от увиденного стали утехать.

Мы поплелись в сторону остановки. Белицкий ночевал в депо, куда он предложил и мне отправиться. Но я отказался. Конечно, спать за термогенератором я больше не мог, ведь переход принадлежал Косому и Баяну, но у меня оставалось еще несколько укромных мест, о которых Магистр не знал.

– Ты не пробовал еще раз с ним поговорить?

– С Магистром? Нет. Он ведь не стал помогать мне с ментами. Я видел там Болта и крикнул ему. Он ведь мог сообщить Магистру, а тот ментам, что я свой. Но никто мне не помог.

– То есть с Магистром теперь все, покончено?

– Кто ж его знает. Я больше не работаю на него, как раньше, не хочу попасть на счетчик. Эх, хорошее было время. Сидел целыми днями в переходе, было тепло, были деньги, один шкет ссобойки школьные оставлял – копченая колбаса и сыр. Да и люди подавали столько, что мог и в комнате жить. Веришь? В комнате! А теперь-то что? Теперь простому человеку в переходе не подашь. Нужно либо калекой быть, либо музыкантом. Хотя и им-то не всегда перепадет. Нынче все ходят с карточками. Мелочи нет в кармане, чтобы хорошему человеку помочь.

– Запутал ты меня, Моне. Но да черт с тобой.

Белицкий не так давно прописался на улице, отчего не успел познать всех «прелестей» свободной жизни. О Магистре мой друг был только наслышан и не стремился приобщаться к социальной программе уличных жителей.

Он вынул сигарету и закурил, после чего протянул мне пачку. Я вытянул сразу две сигареты. Одну засунул за ухо, другую подкурил и затянулся. Мне сразу полегчало. Зуд, раздавшийся по всему телу, не оставлял меня в покое последние несколько дней. Но стоило глотнуть свежего дыма, как стало лучше.

– Мужики, мужики! Моне, Белицкий! Мужики, здоро́во!

Размахивая руками, к нам направлялся Леонид. Леню мы звали просто – Тетива – за его худобу. Он был всего на несколько лет старше меня, но выглядел глубоким стариком. Впалые щеки, тонкие руки и сальные, рано поседевшие волосы создавали образ глубоко несчастного человека, коим Леня себя ни разу не считал. И на самом деле я никогда не встречал его в дурном расположении духа. Он всегда был приветлив, даже когда день не задавался с самого утра, что случалось у Тетивы частенько.

– Как работается тебе? – первым разговор завел Белицкий. – На приемке[1] сильно грузят?

– Так я ведь не на приемке уже как неделю.

– А где ты тогда пропадаешь?

– Меня ведь на гору перевели, – сохраняя ажиотаж ответил Тетива. Под горой он подразумевали городскую свалку. – Теперь там ошиваюсь. Сегодня выходной, вот решил по родным местам прогуляться.

– И как тебя туда занесло? Кого положил за место?

– Да никого я не трогал. Старый вахтер почил, а меня порекомендовали. Вот я и ошиваюсь теперь там. Работаю до седьмого пота, зато в тепле. Запомните, мужики, если уж совсем некуда деваться или с голоду помирать будете, дергайте на горку, найдете, чем заняться.

Я промолчал. На лице Белицкого можно было разглядеть недовольство. Уж кто-кто, а мой товарищ не понаслышке знал, что городская свалка – испытание, посильное далеко не каждому. По сравнению с руководством горки Магистры и местная власть в секторах были детьми. Нигде не умирало столько бездомных, как на свалке. Там не действовали обычные законы, отчего рисковать и соваться туда решались немногие.

«Да и живется там так себе: дышишь гарью весь день, если работаешь в перерабатывающей зоне. А если работаешь на сортировке на улице, то от холода скорее сдохнешь или от вони», – как-то описывал свой опыт Белицкий.

– А как твоя женщина, Леонид? Сдается, вы помирились? – спросил я, не заметив, как Белицкий за спиной товарища жестами показывал мне замолчать.

– Ай, Моне, гори оно все пламенем, – Тетива отмахнулся и широко улыбнулся, демонстрируя редкие зубы. – Разбежались.

Еще раз махнув рукой, Тетива сильно закашлял. Проходящая мимо нас девочка демонстративно зажала нос, на что я высунул язык и скривил рожу. Испугавшись, она прибавила шагу.

– Давай-ка мы пройдемся в аптеку, – предложил Белицкий Тетиве, и, подхватив его под руки, мы зашагали в сторону социальной аптеки.

Она располагалась на первом этаже обычного жилого дома, и возле ее входа образовалась очередь. Вначале мы стояли в стороне, пропуская людей вперед, – нам не хотелось чувствовать на затылках недовольные взгляды. Приближался конец рабочего дня, и мы, поспорив с двумя женщинами средних лет о том, можем ли мы в безобразном, по их меркам, внешнем виде входить в аптеку, все-таки оказались внутри помещения.

– Дорогуша, нам бы какое-нибудь бюджетное противовирусное, – Белицкий взял на себя ответственность объяснить, что требовалось. Тетива молча стоял в стороне, сам не зная, что его тревожило.

Женщина за прилавком стала показывать разные упаковки и описывать действия, содержащихся в них порошков. На заинтересовавшие его, Белицкий отвечал решительным кивком.

– И сколько они стоят?

Продавщица назвала цены, после посчитала скидку и наконец-то назвала сумму, которой у нас, несомненно не было. Лишь в тот момент мы принялись подсчитывать наши общие сбережения. Общими усилиями мы могли себе позволить парацетамол и пластинку противовирусного.

– Ну что поделать. И этим вылечусь. Спасибо, друзья, – выйдя из аптеки, Тетива раскланялся в знак благодарности. Его сбережений не хватило бы и на пластырь.

Подул сильный ветер, отчего мы прибавили шагу. Но не успели мы отойти и нескольких метров, как нас окликнули.

– Уважаемые, вы забыли, – к нам приблизился рослый мужчина в дорогой кожаной куртке. Всунув Титеве в руку бумажный пакет с названием аптеки на лицевой стороне, он по-приятельски хлопнул его по плечу. – Не болейте.

Не дав возможности поблагодарить себя, мужчина скрылся так же быстро, как и появился. Нам оставалось лишь бросить ему вслед слова благодарности, да чуть позже попытаться вспомнить лицо, которого ни я, ни мои товарищи не успели разглядеть.

– Вот это свезло, товарищи! – Тетива сиял. Казалось, что мимолетного проявления доброты было достаточно, чтобы он выздоровел. И то было правдой. Нередко я становился свидетелем того, как добродетель, пусть и редкая, спонтанная, вызванная причиной, неведомой мне и моим товарищам, оказывалась куда эффективнее, чем самое дорогое лекарство. В такие моменты, пусть и не надолго, я начинал верить, что люди, как вид, еще не безнадежно пропали.

Внутри пакетика лежали спреи для носа и для горла, пачка дорогих противовирусных таблеток и пластинка с антибиотиками. Чека внутри не было.

– Радуйся, что чека нет. Ты бы лекарства сдал обратно, а деньги пробухал. А так вылечишься, – Белицкий похлопал его по спине. – Знаешь, тебе нужно кипятком разжиться. Поехали со мной в депо, у меня там укромное местечко.

– А ты, Моне, поедешь? – обратился ко мне Тетива, все еще радуясь неожиданной удаче.

Я покачал головой.

– Мне и здесь хорошо. У меня свое нагретое место. А ты поезжай, тебе не помешает выпить чего-то горячего.

И вскоре Белицкий с Тетивой уехали. Я же еще некоторое время простоял на остановке, куря и наблюдая за косившимися на меня пассажирами. Чего сто́ят лица людей, когда они видят, что бездомный или просто плохо одетый человек готовится зайти с ними в транспорт! Презрение читается так же четко, как и надежда, что этот вызывающий стыд за окружающий мир господин не сядет в транспорт, не будет их соседом, что ему просто нравится стоять на остановке. Без какой-либо причины.

Когда от сигареты остался лишь сжеванный фильтр, я точным движением руки отправил окурок в урну. И следом же мой взгляд остановился на картонной коробке на которую окурок приземлился. Потянув за края, я вытянул коробку с большой надписью «Торт». Обгрызенные куски десерта лежали внутри вперемешку с бутербродами и мясной нарезкой. Видимо, кто-то собрал остатки с праздничного стола, но, вместо того чтобы поставить их возле урны, сунул внутрь.

Отбросив размышления, я покрепче сжал коробку и направился в сторону дома, в подвале которого ночевал. Я не мог поверить в происходящее и не хотел раньше времени предаваться радости от находки. Но увиденное четко стояло перед глазами: торт, бутерброды, мясная нарезка. Я остановился, не в силах сдерживаться, и еще раз открыл коробку. Убедившись, что все было на месте, я издал протяжный радостный визг. Радость и вправду переполняла меня. Жаль, что Белицкий и Титва уехали. Так бы мы разделили находку на троих.

Еда в урнах была делом привычным. Летом особенно часто можно было найти недоеденные фрукты или помятые овощи. В начале января – остатки с праздничных столов. Будь я обычным гражданином, живи все так же в квартире, в окружении коммунальной тишины, я никогда не попробовал бы рыбные деликатесы, экзотические фрукты и диковинные десерты… Было то, правда, в Центре, и не раз меня выворачивало после таких находок, зато какой был вкусы! От воспоминаний рот наполнился слюной.

В Черташинке и прилегающих к нему секторах зачастую люди жили бедно – это можно было понять по надписям на выброшенных упаковках. На каждой второй встречались этикетки вроде: «1 + 1 = 3», «На 25 % больше», «100 граммов в подарок». Люди покупали на скидках не только еду – экономили, как могли. Упаковки из-под самого дешевого молока, яиц С2, бюджетного обезжиренного творога. Потому в этом секторе еда в мусорках хоть и не была редкостью, на деле не была съедобной. Шкурки, редкие обрезки… Я не жаловался, ведь эти самые шкурки и обрезки не раз спасали меня от голодной смерти.

Добравшись до подвала, я аккуратно просунул коробку вниз, следом бросил куртку и наконец-то спустился сам. Теперь я старался прикрывать дыру в решетке деревянной доской, аккуратно вставляя ее между прутьями. Так снаружи могло показаться, что дыра заделана. Жильцам дома это внушало спокойствие, и они меньше обращали внимание на вход в мое укрытие. Правда, удача не всегда была на моей стороне. Как-то раз я несколько часов не мог выбраться из подвала, так как возле дыры собрались жильцы и обсуждали, что ее уже давно пора залатать, дабы никто не лазил внутрь. Все время, что длилось их собрание меня не покидало чувство страха, что они решат спуститься в подвал и обнаружат меня.

Поддоны я пододвинул прямо к трубам, греющим слабо, но все же дарящим столь нужное мне тепло. Сняв обувь и куртку, я забросил их сушиться на трубу рядом с пледом. Как-то ночью я пробрался в переход на Тимирязевской и стащил у Косого плед. Правильнее было сказать, вернул свой. А еще через несколько дней прямо среди белого дня вытащил пенопласт, который служил лежаком, и также перенес его в подвал.

Удобно расположившись и накинув на плечи плед, я открыл коробку. Два больших куска торта так и манили меня. Коржи были еще мягкими, значит, им было не больше пары дней. Два бутерброда с ветчиной и один с сыром. Двенадцать отдельных ломтиков сыра, восемь ломтиков копченой колбасы и шесть долек помидора. Закончив, я пересчитал все еще раз.

Помидор, бутерброды, сыр и копченую колбасу я замотал в пленку и отложил на следующий день. Торт мог испортиться раньше других продуктов, поэтому первым делом я разобрался с ним. Прекрасный сладкий торт! От обильного количества сахара у меня заболели зубы, но я был рад этой боли. Я уже и не помнил, когда в последний раз зубы болели не от кариеса или камней. Боль была невыносимой, но вскоре прошла, а вкус десерта остался. Прикрыв глаза, я представлял торт целиком. Интересно, чем он был покрыт сверху? Если он был из местного гастронома, то, скорее всего, овсяной крошкой. Однозначно овсяной крошкой.

Разделавшись с тортом, я ощутил сытость – редкое чувство, но бутерброды с ветчиной все же уплел. Ах, как жаль, что Белицкого не было со мной. Я хотел было поехать за ним и разделить находку, но автобусы уже не ходили. Темнота накрыла сектор. Поворочав руками и ногами, я убедился, что и при всем желании с трудом бы вылез наружу – ноги ныли от усталости. В последнее время онемение волновало меня все сильнее. Нередко я просыпался и обнаруживал, что не чувствовал ничего ниже пояса. Могло пройти несколько часов, прежде чем чувствительность возвращалась. Белицкий настоял, чтобы я наведался к его знакомому терапевту, однако после упоминания дорогостоящего обследования, я ринулся прочь из кабинета врача.

Погасив свет, я стал укладываться. Из-за трубы я вынул пакет, набитый тряпками, и подложил его под голову вместо подушки. Сверху я укрылся курткой и пледом. Но как бы я тщательно ни готовился к ночевке, холодный ветер все равно настигал меня. Часто после таких ночей я просыпался с воспалившимся где-нибудь нервом или больной шеей.

Лежа на поддонах и разглядывая в темноте очертания трубы, я невольно вспомнил свою первую ночь, когда оказался на улице без денег и без ключей от собственного жилья. В то время я снимал комнату в другом районе города и толком не знал, что он находился на стыке сразу трех секторов. Сначала я снимал целых две комнаты: в одной я организовал мастерскую, в другой спал. И пил. Хозяин нередко замечал, что я делал слишком большие перерывы на пьянство, вместо того чтобы работать. На самом деле я делал перерывы на то, чтобы поработать. Пил тогда я часто и с размахом и выпивал в разы больше, чем следовало.

Алкоголь то меня и привел на улицу. Белицкому, да и другим товарищам я рассказывал, что меня споили, украли работы и оставили без денег, отчего хозяин квартиры меня и выставил. Хотелось бы и мне в это поверить. По правде, я бухал, пока не выяснилось, что не могу изобразить на холсте ничего мало-мальски стоящего. И вот мои картины перестали покупать. Сначала из-за самих рисунков. Сложно рисовать что-либо, когда твои руки безостановочно трясутся. Позже их перестали принимать, потому что пустые холсты ничего не стоят. Деньги закончились в одночасье. Пропивая последние, я убеждал себя в том, что, когда у меня не станет чем платить за пойло, я возьмусь за работу.

– Ничто не должно меня отвлекать от работы, – повторил я вслух старую мантру.

Даже сейчас, по прошествии многих лет, я смеялся, вспоминая свои аргументы. Разумеется, за работу я не взялся, а принялся искать деньги на похмелье, которые нашел в комнате хозяина. Ох и сильный же был тогда скандал. Он немедленно потребовал плату, а когда ее не нашлось, выгнал меня. Каким же я был дураком, нужно было платить наперед.

Ту ночь, первую без крыши, я провел на вокзале, как и последующие. Через несколько дней, когда я успел заложить все ценное в ломбарде, я оказался в приюте – меня определил туда неравнодушный сотрудник социальной службы, заметивший мое затянувшееся пребывание на вокзале.

Несколько месяцев я прожил за счет анонимных меценатов, после чего приют закрылся и снова оказался на улице. Тогда я встретил других бездомных, которые показали несколько укромных мест, где можно было ночевать. Именно когда на двери приюта повесили замок я впервые и по-настоящему задумался о будущем. До того я убеждал себя, что все нормализуется: деньги появятся сами собой и я смогу вернуться в квартиру.

Когда же деньги нашлись, выяснилось, что прошло достаточно времени, чтобы хозяин списал меня со счетов и сдал мои комнаты паршивым студентам. Мои вещи он вынес на помойку. Конечно, к тому моменту от них не осталось ни следа. Дорогие краски, кисти и холсты – нашедший их человек, даже не знающий настоящей ценности, несомненно, счел бы дорогими и забрал, чтобы продать на ближайшем рынке-барахолке или преподнести кому-нибудь в качестве подарка. Стоили они немалых денег.

Тогда, безвозвратно оказавшись на улице, я испытал страх, какого не испытывал никогда прежде. Было страшно всегда. Когда я стоял в переходе и просил милостыню, страшно было засыпать под мостом, укрывшись картонками. Страшно было впервые в карманах выносить из магазина еду. Первые ночи, если я засыпал трезвым, то просыпался от малейшего шороха.

Постепенно страх миновал. Улетучился с пониманием, что никому нет дела до меня. Никому нет дела, пока ты не подходишь и не обращаешься за помощью, пока ты не занимаешь чье-то место в переходе или не укладываешься спать на чужой картон. Замечали меня лишь те, с кем я вел схожий образ жизни. Остальным, кто внушал мне страх, я не был интересен. А те, кого я раньше не замечал, стали занимать все больше моего внимания.

Страха не стало, хотя иногда я предавался переживаниям. Его не стало, но не потому, что мир вокруг меня оказался не таким угрожающим, как я думал. Просто этому миру я не был интересен настолько, что он не хотел тратить на меня даже чувство, которого у него было в избытке.

Глава 6

Часть 1. Глава 6

От лица Моне

26 февраля

Новый день начался с дождя. И хоть на календаре значился февраль, я уже вовсю ощущал весну: снег превратился в лужи, а солнце, светившее в морозные дни, скрылось за полотном серых туч. Я не любил приближающийся март, не любил весну с ее дождями, которые так романтизировали классики литературы. Для меня весна была временем промокших ног, влажности и простуды. Я болел часто, всегда тяжело и обязательно весной.

Подвал, где я провел последние ночи, был полон сыростью, отчего дышать с каждым днем становилось тяжелее. Заложило нос, и вскоре я начал задыхаться – не удаленные в детстве аденоиды дали о себе знать. Вскоре проявились и первые симптомы болезни, после которых я обычно слегал на несколько недель: першило в глотке, нос был заложен, и глаза слезились.

Проглотив остатки еды, я принялся наблюдать за происходящим на улице через дыру: снег растаял, превратив раскинувшийся перед подъездом цветник в болото. Возле подъезда мелькнул красный рюкзак с черными полосками – его владелец, мальчишка-шестиклассник, направлялся в школу. Он спешил, а значит, было почти восемь утра.

Нужно было выбираться. Я снял с трубы одежду и натянул на себя. Куртка хоть и нагрелась, все же оставалась влажной, отчего по спине пробежали мурашки. На ноги я надел сразу две пары носков – все, что у меня было. У одной пары были стерты пятки, у другой – дырки под мизинцами. Зашить их было плевым делом, но у меня не было ни ниток, ни иглы. Стоило попросить их у Белицкого – у него всегда находились нужные мелочи. Поверх носков я натянул целлофановые пакеты, а после настала очередь ботинок.

Подошва левого была вся в трещинах, отчего вода с легкостью просачивалась внутрь. У другого дела обстояли лучше, разве что на пятке зияла дырка, которую я оставил по неосторожности, наступив на штырь. Дырку я кое-как залатал смолой и жвачками. Все держалось на соплях, впрочем, как и я сам.

К открытию рынка я успел впритык. Чем раньше приходишь, тем больше шансов найти работу. Если приходишь до открытия, то велики шансы найти работу по плечу.

Белицкого нигде не было видно, и, решив не дожидаться его, я направился к Слесарю. Как всегда, второй человек на рынке был приветливо хмур. Сторговавшись о цене, он отправил меня в рыбный сектор. Я же просился в мясной, где после работы была вероятность поживиться чем-то существенным. На рыбе ловить было нечего.

Я оставил куртку в стирке и, надев рабочую гимнастерку, зашагал в сторону крытых павильонов. Спустя несколько минут звуки дождя стихли, их заполнили грохот от передвигающейся техники, да гул рабочих голосов. Кто-то из моих коллег закурил и едкий запах сразу ударил в нос, преодолевая симптомы простуды. В другом конце зала мелькнули знакомые лица – два брата из Калининграда, которые были назначены со мной в одну смену. Эти двое рослых, широкоплечих мужчины оказались в городе еще в конце девяностых. Тогда прогорев на торговле валютой, они угодили в места не столь приятных. Среди моих знакомых было много тех, кто ютился. В камерах размерами четыре метра на четыре. Нередко, оказываясь на свободе, они оставались без всего, чем дорожили – недвижимости и друзей. Такая участь ждала и братьев. Покуда они мотали срок, родственники разделили их квартиру и вычеркнули неблагополучных родственников из записных книжек. Младший из них сокрушался, что, выйдя не волю они оказались в совершенно незнакомом мире, приспособиться к которому им так и не удалось.

Свое место они нашли на Черташинском рынке, где последние восемь лет трудились без выходных. Откладывая все, что зарабатывали, они мечтали вернуться в родной город с капиталом, чтобы начать бизнес. Но в историю про накопления я не верил – уж слишком опухшие у них были рожи. Такие, как они, чаще всего трудились в Черташинке непосредственно на Магистра за еду, ночлег и минимальную плату.

Братьям я не верил, хотя и восхищался их стремлением начать новую жизнь. Тех, кто жил на рынке и хотел перемен, было мало. Задница в тепле, брюхо всегда набито, а водки и курева хватало вдоволь. Так зачем дергаться в неизвестность, думали они. Я и сам так прожил с год, пока не освободилось место в приюте. Но после закрытия приюта, Магистр обратно меня не принял – попасть на такое место было сложнее, чем получить социальную помощь от государства. Потому я согласился на единственное свободное место – переход на Тимирязевской.

Братья из Калининграда жить на улице отказывались. Говорили, что сложно найти место, где можно было ютиться вдвоем. К тому же у старшего было никудышное здоровье, отчего уличная жизнь обернулась бы для него кончиной. Зато работать они любили и умели. Настоящие труженики.

Я же работать не любил. Поэтому при первой возможности сбегал на перекур, оставляя братьям самые тяжелые ящики. Так и пролетело время до обеда. На обед хозяйка павильона угостила нас хлебом с салом и налила каждому по большой кружке горячего чая. Пока шла работа, я чувствовал себя хорошо, но стоило остановиться на перерыв, как я разразился хриплым кашлем. Следом голову обдало сильной болью.

– Так работать дальше нельзя, – заметил один из братьев и удалился. Когда он вернулся, то в руках держал обезболивающее. Продавщица принесла растворенный в кипятке противовирусный порошок. Приговаривая, что больные работники ей не нужны, она проследила за тем, чтобы я опустошил содержимое кружки.

Отказываться от предложения передохнуть я не стал, но почувствовав себя лучше сразу к работе. Чувство безграничного уважения, которое заслужили мои товарищи, не позволило бы мне отлынивать от работы дольше необходимого. Любой другой на их месте мог потребовать, чтобы хозяйка павильона пометила в расписке, что я отработал не полный день, но братья проследили, чтобы отметки у нас совпадали.

Когда все ящики были разгружены, старший из братьев предложил мне отметить важное для него событие. Повод я не расслышал, но согласился. Они жили на рынке, и потому нам бы не пришлось мерзнуть на улице под порывами холодного ветра.

Выпить мне хотелось, но желание получить расчет у Слесаря пересилило. Слесарь, правда, не был настроен расставаться с деньгами. Он недовольно изучил расписку, которую передала хозяйка рыбного павильона, после чего полез в кассу и отсчитал несколько купюр.

– Доволен?

Я не был силен в математике, но в выданной суммы не было и половины полагающегося мне.

– А почему так мало?

– А я разве должен тебе больше?

Хозяйка павильона обещала в два раза больше, чем он мне выдал. И за прошлую работу Слесарь должен был мне столько же. Я начал подсчитывать вслух, но он сразу же меня перебил.

– Во-первых, раз ты больше не платишь за переход, то десятую долю отдаешь мне. Налог на работу. Далее: ты угодил в ментовку, минус за это. Минус за химчистку: отстирывать твое говно нам не в радость. Еще за коньяк. Ты на той неделе бухал с нами, но не скидывался. Если ищешь благотворительность – иди в церковь. А здесь за все нужно платить.

Я стоял, раскрыв рот от того, как лихо меня оставляют без штанов. Налог на работу был выдумкой Слесаря, не более того. Магистр на это добро не давал. Из ментовки меня они даже не подумали вытаскивать – я освободился только благодаря тому, что сдал вора. А за стирку он взимал плату больше, чем любая городская прачечная.

– Но этого мало. Мне не хватит.

– Всей стране не хватает. Ты лучше не наглей. Алексеевич к нам довольно часто по твою душу заезжает. Хочешь, я расскажу ему, где тебя найти?

Я промолчал.

– То-то. Все, Моне, иди на хрен, от тебя ужасно разит.

Слесарь махнул рукой, показывая, что разговор закончен. Внутри меня закипала злоба, хотелось со всего маха врезать ему, выхватить из кассы деньги и убежать. Выпей я с братьями-калининградцами до того, как состоялся этот разговор, возможно, я бы и рискнул. Но я был трезв, и страх перевесил злость.

Стянув гимнастерку, я швырнул ее на диван, забрал куртку из стирки и направился к ждущим меня братьям.

– Входи-входи, – приветливо вскинул руки один из хозяев помещения.

Братья пригласили меня в свою коморку – небольшую комнату в пристройке у строительного магазина, где было тепло и сухо. На импровизированном столе из коробок они расставили два пузыря, консервы, хлеб и пакет с мандаринами – настоящий пир, который я не заслужил, но которому был безгранично рад.

– Давай, давай, тебе нужно согреться, – младший из братьев протянул мне пластиковый стакан, заполненный на четверть.

Чокнувшись стаканом, я опрокинул содержимое в рот. Лучше чувствовать себя я не стал, потому надеялся, что водка поможет выбить простуду. Пара стопок – и можно будет возвращаться в подвал.

Но парой стопок мы, конечно, не ограничились. Младший из братьев принялся рассказывать истории из жизни и вскоре я бросил счет времени. Спешить мне было некуда. Я наслаждался отдыхом, алкоголем и гостеприимной компанией.

– За родину, за родные места, – произнес старший брат и опрокинул в себя очередную рюмку.

– Моне, вот сам-то ты откуда? Где твой родной город?

– Отсюда. Я родился, вырос и обнищал в этом городе.

– Бедный, бедный Моне, – закачал головой изрядно выпивший младший из братьев, – всю жизнь и в одном городе. Я бы свихнулся.

– И не устал ты от такой жизни?

Я пожал плечами. Мне нравился мой родной город. Я успел пожить и в собственной комфортной квартире, и в съемной халупе, и на улице. Многие мои собратья по несчастью были родом из провинциальных городов, и в столицу их тянула мечта о лучшей жизни. Но они были бедняками у себя, в родных городах, и оставались такими же бедными здесь – разницы я не замечал.

Мой знакомый Тетива объяснял нежелание возвращаться домой стыдом, мол, там, где прошла его молодость, все будет напоминать о нереализованных планах. Глупость, с которой я никак не мог согласиться. Несколько моих товарищей, приехавших в город за лучшей жизнью и оказавшихся на улице, если и набирались храбрости истолковать, почему не возвращались домой, то объясняли это тем, что никто их там не ждет. Одинокие люди, принявшие свое изгнание, сами решали, где проживать его. И чаще всего их выбор падал на крупные города, где шансы поживиться чем-то и сыскать чью-то благодарность были выше, чем в родных, мелких городах.

– Давайте выпьем за то, чтобы все мы нашли тот самый дом, который заслуживаем, – предложил я и поднял стопку.

– Отличный тост. За свое место! – поддержали меня братья.

Пить мы закончили лишь через несколько часов после того, как рынок опустел, а за окном стемнело. Старший из братьев спал, похрюкивая. Младший, чьи истории никак не заканчивались, предложил мне остаться у них и после моих неубедительных отказов постелил матрас на полу. Возражения не принимались, а я не рьяно-то и отказывался – мне совершенно не хотелось тащиться через весь сектор в сырой, холодный подвал. Поэтому я устроился на матрасе на полу и уткнулся взглядом в потолок.

Казалось, что вот-вот и алкоголь лишит меня чувств, но чем дольше я не мог сомкнуть глаз, тем отчетливее понимал, что уснуть мне не удастся. Я лежал и смотрел в пошарпанный деревянный потолок. Тишину нарушали лишь завывающий ветер да храп одного из братьев. Я старался не отвлекаться на окружающее, но мысли все равно сводились к одному вопросу: «Что дальше?»

Разговоры о родных местах и попытках обрести свое место под небом всколыхнули воспоминания, которым давно не было места в моей голове.

Сдавшись в попытках уснуть, я наконец-то поднялся. Хотелось прогуляться. Свежий воздух не раз помогал мне уснуть. К тому моменту братья уже давно спали, потому я старался лишний раз не шуметь. Аккуратно переставляя ноги, я пробрался к батарее и снял с нее сохнувшую обувь.

В какой-то момент застолья младший из братьев, искусно орудуя строительным клеем и смолой, залатал трещины на подошвах моей обуви. Я хотел выразить благодарность, но ничего, кроме банальных тостов о здоровье, так и не смог из себя выдавить.

Вытаскивая обувь, я заметил за батареей жестяную банку, перемотанную изолентой. Когда-то она служила для хранения кофе, сейчас же ее предназначение, однозначно, изменилось. В памяти всплыли слова братьев о том, что они откладывали все, что зарабатывали, ради возвращения на родину. Любопытство взяло верх и следующий момент я вскрыл крышку о торчащий из стены гвоздь. Не мешкая я сунул руку внутрь, сжал ладонь и почувствовал, как хрустнули бумажки – деньги. Их было много, десятки скрученных купюр разного номинала. Братья не врали: они собирали деньги в надежде однажды вернуться домой.

Один из братьев громко чихнул, отчего мое сердце вдруг остановилось, а после забилось с невиданной силой.

Выждав время, я перемешал содержимое банки. Денег было так много, что, возьми я несколько купюр, братья и не заметили бы. Парой больше, парой меньше. Они за день зарабатывали столько, сколько я и за неделю не сумел бы.

Встряхнув головой, я закрыл банку и засунул ее обратно за батарею. Не снимая ботинок, я вернулся на матрас и накрылся пледом. Чувство стыда за мысли, царящие в голове, вдруг захлестнуло меня. Меньше всего я хотел предавать тех, кто отнесся ко мне с заботой. Потому повернувшись на бок я постарался думать, о чем угодно, кроме денег в жестяной банке.

Я закрыл глаза, но сон никак не наступал. Ни о чем не думать давалось с трудом. Перед глазами раз за разом всплывала банка с деньгами. Мысленно я принялся подсчитывать, сколько там могло быть денег. И каждый раз я сбивался. Но почему они держат свои накопления в месте, куда мог зайти любой прохожий? Любой прохожий, верно! Ведь любой мог бы забрать эти деньги, и на меня они точно не подумали бы. Вытащить одну купюру. Эх, я бы на нее жил неделю. Курева и апельсинов купил бы. И с Белицким поделился бы. Разумеется, поделился бы.

Перевернувшись на живот, я взглянул на банку, чей выпирающий из-под батареи край блестел под светом от уличного фонаря. Шторами окна братья не задергивали. После я перевел взгляд на хозяев помещения. Братья все так же спали, не подозревая, какая напряженная борьба шла между совестью и жадностью внутри их гостя. Но к тому моменту, как я закончил рассматривать хозяев пристройки, борьба уже была окончена.

Я поднялся, окончательно убедившись, что тело отказывалось подчиняться желанию заснуть, пересек комнату и выхватил банку. Вскрыв ее таким же способом, как и в прошлый раз, я вынул горсть купюр и засунул их в карман. Я не считал, но заочно знал, что вынул больше, чем планировал. Выдохнув, я потряс банку еще раз. Казалось, что содержимое ее ничуть не уменьшилось. Тогда я сунул руку еще раз и достал столько же. Вынутого было достаточно, чтобы компенсировать недополученные от Слесаря деньги. Аккуратно закрыв банку, я поставил ее на место и, протиснувшись меж двумя кроватями, оказался у выхода. В дверях я окинул взглядом ветхую пристройку и приютивших меня братьев, после чего вышел за порог и дал деру. В груди предательски кололо.

Я бежал что было мочи. Фонари еще горели, а значит, не было и одиннадцати, и на рынок еще не пришли ночные сторожа, которые тотчас поняли бы, что к чему, и повели бы меня к Слесарю, а то и хуже – к Магистру. Высечь, побить, сломать руку – за воровство в Черташинке наказывали по-разному, но всегда болезненно для провинившегося.

Но разве я был вором? Вором был Слесарь, он был виновным в том, что братья лишились своих денег. Однозначно он. Отдай он мне деньги, мои честно заработанные деньги, я и не осмелился бы лезть в банку с накоплениями братьев из Калининграда. Точно-точно, я бы даже и не подумал о том, чтобы взять их деньги. Но раз они работали на Магистра и Слесаря, значит, их деньги были деньгами Магистра и Слесаря, а значит, я вернул себе то, что принадлежало мне. Чуть больше, да. Но я пообещал себе, что непременно когда-нибудь отплачу братьям добром.

Знакомые дома появились на горизонте совсем скоро. Заглянув по пути в «бомж» – круглосуточный магазин неподалеку от моего подвала – я купил хлеб-кирпич и патрон водки.

– Мы закрываемся, надо раньше приходить, – недовольно пробормотал продавец, принимаю у меня деньги.

Наконец-то оказавшись в подвале, я забаррикадировал дыру в стене, и принялся продумывать план отступления на случай, если меня обнаружат. Я размышлял, пил и ел, и так сильно увлекся этим, что не заметил, как закимарил.

Проснувшись на следующее утро, я ощутил последствия выпитого алкоголя. Я часто просыпался с раскалывающейся головой, но до того утра не представлял, насколько дурно мог себя чувствовать. Тело отказывалось слушаться. Мои попытки подняться увенчались успехом далеко не с первой попытки. Во сне я свалился на холодный пол, где провел достаточно времени, чтобы простуда усилилась.

Выпив остатки водки и закусив ее хлебом, я ждал, когда мне полегчает. Простуда не отступала, как и немощь, но в какой-то момент я почувствовал, что проснулся. Холод бодрил. В подвале было все так же сыро. Фанера, которой я закрыл дырку, поддалась сильному ветру и отвалилась.

Пошарив по карманам, я вынул смятые купюры. Случившееся не было сном. Работа в Черташинке, братья-калининградцы, банка из-под кофе, ночной забег через сектор… До меня стало доходить то, что я наделал и кого обманул. Несомненно, братья, как только заметят мое отсутствие, решат проверить заначку, а обнаружив недостачу, доложат Слесарю. Тот же пустит на мои поиски кого-нибудь из Болтов.

Белицкий! Несомненно, в первую очередь, не найдя меня, они отыщут его, а он уже выдаст им мою конуру. Нужно было найти его первым и просить помочь убраться из сектора. Превозмогая слабость я поднялся на ноги.

– Отчего ж хорошее место!

Я осмотрел подвал, который, возможно, видел в последний раз. Отличное место. Я мог отсыпаться здесь и чувствовать себя человеком, не то, что мои братья, живущие под мостами и в переходах.

Сняв замок со знакомой камеры, я достал из нее военный рюкзак-мешок и набил его всем, что могло оказаться полезным в будущем. Обыскав камеру еще раз, я обнаружил складной нож и набор вилок. Они легли на дно рюкзака. Следом я запихнул банку с закатками, несколько строительных перчаток и изоленту. Я не знал, где эти находки смогут мне пригодиться, но брал с расчетом, что рано или поздно они на что-то, да и сгодятся.

Возле подъезда проходило очередное собрание жильцов, поэтому мне пришлось выжидать, покуда они разойдутся. Время тянулось предательски долго. Когда наконец-то от собравшихся не осталось и следа, я просунул рюкзак наружу, подтянулся на трубе, и выполз на улицу. Возле дома никого не было. Решив не испытывать удачу, я не стал мешкать и устремился прочь в сторону автобусного вокзала. Нельзя было терять времени.

На вокзале, больше напоминающем разросшуюся остановку, было многолюдно. Люди то уезжали, то приезжали. Поскольку накануне я выстирал куртку, а штаны мои в меру своего цвета всегда выглядели опрятно, благодаря чему я не казался бездомным. Воспользовавшись этим я решил испытать удачу и купил билет на автобус в пригородный поселок.

Белицкий сидел недалеко от касс. Возле его ног лежала шапка, в которую проходящие мимо люди изредка что-то да бросали. Выглядел мой друг крайне скверно. Видно, накануне выпивал не только я. Он облокотил голову о стену, прислонившись лбом к холодному водоспуску, и закатил глаза, отчего казалось, что его одолевало вовсе не похмелье, а припадок. Пнув товарища ногой, я обратил его внимание на себя. Белицкий прищурился, несколько раз тяжело вздохнул и, узнав в возвышающемся над ним прохожем меня, протянул руку. Она сильно тряслась.

– Плохо выглядишь.

– Ты тоже.

Я помог товарищу подняться на ноги. Белицкий достал из пакета полуторалитровую бутылку. Этикетка была оборвана, но догадаться о содержимом не составило труда. Крышка легко поддалась моим усилиям и в следующий момент пиво приятно остудило глотку.

– О, Моне, Моне, тебе нужно валить отсюда, срочно!

– Ты уже в курсе вчерашнего, да? Быстро же слухи поползли. Я, собственно, за этим и явился. Я хочу уехать. Для начала в деревню, а там, гляди, может, и в другой город переберусь. Подальше ото всех, и в первую очередь от Магистра со Слесарем.

– При чем здесь Магистр и Слесарь? Я не про них говорю, – в голосе Белицкого я услышал неподдельный страх. – Алексеевич здесь. Ужасное совпадение!

Повторять дважды мне не требовалось. Спохватившись, я нацепил рюкзак и стал выискивать свой автобус. Как назло, до его отправления оставалось больше двух часов. Тогда я принялся высматривать хоть что-то, немедленно отбывающее в моем направлении. Обшарпанный автобус серого цвета городских линий мне подходил. Его конечная точка была в противоположном конце города, откуда я мог добраться до деревни на электричке.

– Моне, дорогой Моне! – кто-то окликнул меня.

Я знал, кому принадлежал этот низкий сипловатый голос, но все же обернулся на его зов и встретился взглядом с его обладателем, словно говоря: «Да, это я, и я здесь». Высокий, шире меня в несколько раз, Алексеевич казался темной тучей на горизонте ясного неба.

Он приближался. Автобус тоже. Десять метров до старого знакомого, восемь – до автобуса. Семь метров до Алексеевича, шесть – до автобуса. Автобус завернул на платформу и почти остановился у нашей остановки. Четыре метра до Алексеевича, два – до передних дверей автобуса. Неожиданно бездушная машина издала нехарактерный для нее звук и встала.

Прежде чем я успел что-либо понять, мой старый приятель настиг меня. Приплющенное лицо, которое я бы хотел навсегда забыть, было всего в нескольких сантиметрах от моего. Его руки обвили меня за плечи и напрягшись, потащили прочь от остановки.

– Ну и куда ты собрался-то? – Прошипел Алексеевич. – Я заколебался тебя искать. Пора возвращать долги.

И только когда мы миновали толпу, я сообразил, как следовало поступить. Сбросив его руку, я круто развернулся и рванул вперед. Но, не преодолев и нескольких метров, столкнулся с чем-то, что сшибло меня с ног. В голове помутнело, а под затылком я почувствовал разливающееся тепло.

– Да что ты делаешь?

Я попытался открыть глаза, но четкость пропала, отчего передо мной мелькали одни лишь силуэты. Они возвышались надо мной, собравшись в полукруг. Одна из теней стояла ко мне ближе других.

– Ублюдок, беспризорный. Ты будешь за это платить? Да, ты, ты. Ты мне заплатишь. Я теперь не смогу бомбить, не смогу работать. Знаешь это слово? Я приношу пользу обществу, слышишь меня, – тень, которой принадлежал голос, так сильно кричала, что мертвый мог бы услышать. – Слышишь, тварь? А ты что делаешь? Жрешь мои деньги, жрешь налоги, которые я плачу. Жрешь социальные пособия. Тварь. Слышишь меня? Или ты уже сдох? Лучше так!

Я попытался разглядеть, что наделал, чем вызвал гнев этого человека, но в глазах все плыло, а голова сильно кружилась. Почувствовав под собой что-то твердое, я понял, что лежал на земле. Однозначно на земле. Я протянул руку, но кто-то прижал ее ко мне и не дал подняться.

– Лежи, слышишь? – кажется, это был Белицкий.

За голосом помощи я слышал разрывающего глотку недовольного человека. Он продолжал сыпать проклятиями в мой адрес. Чем же я ему так не угодил? Что я сделал, за что заслужил той участи, которую он мне желал, и которая давно уже меня настигла?

Что-то влажное я ощутил на щеках. Я плакал. Плакал от отчаяния, ведь не понимал, в чем я виноват. Плакал оттого, что совершил прошлой ночью, от подлости, которую причинил хорошим людям. Плакал, ведь мне было страшно. Только понять, чем я был напуган, я никак не мог.

Глава 7

Часть 2. Глава 1

От лица Белицкого

25 марта

У ручья было многолюдно. По вечерам здесь собирались те, кому не были доступны блага цивилизации: стиральные машины и прачечные. Первое – в меру отсутствия у здешнего контингента жилья, второе – в меру отсутствия денег. Пробежавшись глазами, я насчитал с две дюжины человек – с каждым разом нас становилось все больше.

Раньше, когда я жил на противоположном берегу реки, мне был знаком каждый обыватель. Я был своим. С местными я рыбачил, по вечерам помогал стирать женщинам, а ночью охранял прокат катамаранов. С того времени утекло много воды: старых обитателей разогнали, а новые знакомились неохотно. Рыбаки здесь больше не появлялись. Вода испортилась настолько, что ни один живой организм не смог бы в ней выжить. Да и прокат катамаранов со временем закрылся – летом над рекой разносился запах гнили, что отпугивало желающих прокатиться.

Возле моста, облокотившись о выступ, стояла старуха – распорядительница стирки. На ней были надеты толстая телогрейка и высокие валенки. За последние недели стало заметно теплее, но женщина была одета так же, как и в декабре, когда ударили сильные морозы, и в январе, когда снег засыпал улицы города, и в феврале, когда полоска на термометре поползла вверх. Одна одежда на все поры года – явный признак человека, носящего все пожитки с собой. Omnia mea mecum porto³.

– Большой или малый? – спросила она, имея в виду тазик.

– Малый. Обойдусь малым.

– Занимай за Василисой, – она указала на женщину в длинной юбке и пуховике, отстирывающей цветные платки.

Покопавшись в сумке, старуха вынула кусок хозяйственного мыла и отдала его мне. Я порылся в карманах и в ответ протянул ей несколько смятых купюр. Но она их не приняла, объяснив тем, что мыло ей досталось задаром. В высшей степени благородная женщина старалась помочь всем, хотя и сама нуждалась в помощи.

– Видел такую? – она приподняла длинные ручки сумки.

– «ИКЕА»? Да, у меня когда-то была такая. Потрясающая вещь. Где достала?

– На рынке, где ж еще.

– Может, поменяемся? У меня есть рецепты на «Коплавикс» и «Возапростан».

– Нет, дружок. На что мне химия? – она рассмеялась. – Сумка полезнее будет. А теперь ступай, мы скоро сворачиваемся.

Я еще раз поблагодарил старуху и отправился к женщине в пуховике – Василисе. Заметив меня, она широко улыбнулась и показала на небольшую горсть платков, давая понять, что ждать своей очереди мне осталось недолго.

Пока она стирала, я рассмотрел ее, наслаждаясь той бережливостью, с которой женщина относилась к своим вещам. Ее руки покраснели от ледяной воды, но она все равно точными, аккуратными движениями сводила с хрупкой ткани въевшиеся пятна. В отличие от многих, Василиса не выглядела как бездомная. Она могла бы запросто сойти за малоимущую. На юбке не осталось места, где не было бы заплаток, но в то же время она была чистой и отутюженной. На пуховике, который пусть и был мужским и смотрелся на ней нелепо, не было ни одного пятнышка, ни развода от грязи. Как и лицо Василисы: кожа была чистой, без нарывов или покраснений, а изо рта пахло приятной свежестью.

Василиса была одной из немногих, кого я знал из прошлой жизни. Мы встречались редко, но каждый раз она приветливо улыбалась и жестами показывала: «О, ты еще жив! Потрясающе! В чем секрет?» Несмотря на кричащую бедность ее одежды, Василиса излучала уют. Стоило ей зашевелить пальцами, как мне становилось спокойнее, словно она не складывала жесты в слова, а играла на невидимой флейте, способной заворожить любого.

Василиса была глухонемой, но не от рождения. В ответ на расспросы о причине недуга, она загадочно пожимала плечами и показывала «врачи». Бабы судачили, что она утопила свою дочь и последовавший нервный срыв послужил причиной болезни. Другие трепались, будто ее мать пыталась сделать аборт, но неудачно.

Моя подруга знала, какие сплетни о ней ходили, но не придавала им значения. Также старался и я, хотя каждый раз преисполнялся злобой, слыша очередные сплетни. Вокруг меня собрались люди со сложными судьбами, которым можно было лишь сопереживать. Но почему-то вместо поддержки они старались принизить своих собратьев по доле, словно это могло облегчить их собственное положение.

Будучи интеллигентной женщиной, Василиса редко вступала в споры, не прерывала чужие разговоры, да и не держала ни на кого зла. Так, когда я показывал руками не те жесты, она не перебивала, давая высказаться. Меня Василиса понимала, даже когда я не мог выразить то, что хотел сказать, – она неплохо читала по губам, и, если я рассказывал что-то эмоциональное, вкладывая в это свои переживания, она их разделяла. Просто клала свою руку на мою и с пониманием улыбалась. Неповторимое, неподражаемое умение изъясняться молча.

Закончив стирку, она протянула мне тазик и доску, а сама принялась расправлять платки. Зачерпнув в реке воду, я вывалил из рюкзака штаны и принялся намыливать пятна.

«Сейчас бы машинку. Руки болят», – показала она жестами.

В ответ я зашевелил пальцами, пытаясь изобразить, о чем думал. Василиса рассмеялась. Она выставила вперед указательный палец и повторила мой жест с некоторыми отличиями – правильно показав стиральную машину.

– Верно, – я закивал.

– Где ты пропадал? – поинтересовалась она.

– Там да сям. Пару дней был в Черташинке, искал друга, – я старался объясняться жестами, дополняя шевелением губами. Но Василиса и так меня прекрасно понимала.

– Твой друг-художник все еще не нашелся?

Я покачал головой. Последний раз я видел Моне на автобусной остановке меньше месяца назад. Тогда он попал под автобус, и появившийся Алексеевич увез его в больницу. Помочь ему порывался и я, но я выглядел скверно: был с похмелья, в рваных штанах и старом грязном свитере. Заявись мы вдвоем в больницу, нас бы не стали принимать. Другое дело отказать Алексеевичу в строгом отпаренном пальто, тройке и дорогой клетчатой рубахе. Такого денди приняли бы и в самой роскошной клинике, приведи он хоть ораву бездомных.

После того случая Моне я не встречал, хотя и обошел все места, где он ночевал, обитал и трудился и где мы периодически встречались. Зашел я и на рынок, но там он не появлялся. Братья-рабочие из Калининграда рассказали, что кто-то с именем великого художника переночевал у них, после чего пропал без следа. Старший из них был крайне зол и пожелал Моне всех «благ».

«Попробуй спросить у главного на рынке», – посоветовала Василиса.

Я пытался, но его было не застать. Лучший способ встретиться с Магистром – задолжать ему. Но для этого нужно было устроиться на работу через его помощника, которого в последнее время тоже было не застать на месте.

Пока мы безмолвно общались, среди наших соседей началось подозрительное шевеление. По двое-трое они покидали место стирки, оставляя старухе у моста тазики. Та принялась поспешно складывать их один в один, намереваясь дать деру.

– Менты! – крикнул кто-то, и причина сразу прояснилась.

– Тихо! Может, они и не сюда идут.

– Сюда, сегодня ведь цыгане с нами. Валим!

– Смотри, сколько их. И вон там еще несколько на подходе.

На противоположном берегу я разглядел знакомые темно-синие куртки. Этот оттенок, едва отличимый от черного, я мог узнать из миллиона других. Каждый из нас узнал бы. Граждане в форме приближались к речке небольшими группами по несколько человек. Чаще всего патрульные ходили по двое-трое. А такая большая группа означала, что им предстоит «работать» с толпой правонарушителей. Очевидными правонарушителями здесь были мы.

Иногда мы привлекали внимание служителей закона. Чаще всего они наведывались по жалобам жильцов, реже – по зову службы. Во время стирок всегда находился кто-то из близлежащих домов, кому мы не угождали одним лишь пребыванием в этом секторе. Другим же могла мешать наша развешанная на веревках во дворах одежда.

Гражданам в синих куртках мы не докучали. Между нами действовало негласное соглашение: на территории сквера на лавках никто не спит, не буянит и не бухает. До тех пор, пока соглашение соблюдалось, нас не трогали. Но если в отделение поступал звонок, в таком случае они были вынуждены разгонять собрания и кого-то показательно, в назидание остальным отправлять на сутки.

Рядом с нами уже успели собраться и дать деру семьи цыган – каждый из них взвалил на себя по сумке и направился в Бахтало – сектор, где преимущественно жили цыгане. Жившие там цыгане не любили, когда к ним кто-либо заглядывал без повода, но, тем не менее, активно проникали в чужие сектора, пользуясь их благами: Черташинским рынком для торговли, гаражами в Цветном для ночлега, речкой между двумя секторами для стирки. Цыган мало кто любил, несмотря на их миролюбивый характер: они никого не трогали, часто даже радовали, устраивая громкие гулянки, они приглашали всех желающих присоединиться. Из чужих районов цыган выгоняли то милиция, то местные дружины бездомных, но, несмотря на это, они всегда возвращались.

«Служивые или люди Магистра?» – спросила Василиса. Я пожал плечами и показал, что не могу разобрать. Тогда она изобразила «один черт» и принялась помогать мне собирать вещи.

Часто, отбирая хлеб у милиции, с речки нас выгоняли люди Магистра из Цветного сектора, который выступал категорически против не только цыган, но и нашего предприятия на речке. В то время как пользование прачечной хозяина сектора обходилось чуть ли не в целый день работы, на реке ценой стирки было хозяйственное мыло от старухи-распорядительницы.

И неважно, на берегу какого сектора ты стираешь: со стороны Цветного или Черташинки. Оба Магистра сошлись на том, что подобные инициативы следует пресекать на корню. А иначе они перерастут в беспорядки. В глазах общества и самих себя они выполняли гражданский долг по поддержанию спокойствия в вверенных им секторах. На деле же они загоняли желающих постирать вещи на свои рынки и эксплуатировали.

Сигнал к отступлению волной пронесся среди нас. Я передал весть дальше и стал собираться: выжал одежду и убрал ее в сумку. Воду я вылил обратно в реку и отнес тазик старухе. Она уже упаковала большую часть в свободную сумку и ждала, пока ей сдадут оставшийся инвентарь.

– Могу ли я помочь? – меньше всего мне следовало беспокоиться за нее, но доброта, с которой эта старушка отнеслась ко всем нам, не позволила бросить ее на произвол судьбы. – Я помогу донести, так что не спорьте! – я старался, чтобы мои слова звучали уверенно. Но этого не требовалось – старуха была рада помощи.

Собрав с десяток тазиков один в один и перевязав их веревками, я подозвал Василису, и втроем мы направились прочь от реки. Оглядываясь через плечо, я заметил, как наших «коллег» остановили и стали допытывать. Позже некоторых увели на другой берег, в Черташинку.

Вскоре мы оставили позади жилые дома и вышли к гаражам. Раньше на их месте находилось цветочное поле, в честь чего сектор и получил свое название – Цветной. Правда, несколько лет назад поле расчистили и развернули на нем большую стройку в попытках возвести бизнес-центр. Но во время строительства что-то постоянно случалось: то кран рухнет, то захоронения найдут. Позже районное управление издало указ, что строить здания на том месте небезопасно, и передало землю под гаражи какому-то кооперативу.

– Нам сюда, – старуха подвела нас к дырке в заборе – проходу на территорию гаражей.

К тому времени уже успело стемнеть, но фонари все не зажигались, что помогло нам остаться незаметными. Пройдя два ряда, мы остановились у двери гаража 611.

– Только не рассказывайте никому об этом месте. Мне-то и самой здесь нельзя находиться, не хочется, чтобы кто-то узнал.

Я перевел сказанное Василисе, и она клятвенно заверила, что будет молчать до самого гроба. Женщины рассмеялись, поняв абсурдность ситуации. Тотчас к обещанию присоединился и я.

Старуха вынула из кармана связку ключей и, всем весом навалившись на дверь, вставила ключ и с усилием провернула его в замке. Раздался звук работающего механизма.

Отворив дверь настолько, чтобы мы могли протиснуться, она пропустила нас вперед, а после пролезла и сама. Оказавшись внутри, она попросила меня говорить предельно тихо, чтобы охранник во время обхода нас не услышал.

– Располагайтесь. Я сейчас поставлю чайник, согреемся, – старуха оставила сумки у входа и включила торшер. Помещение залил тусклый свет. После чего распорядительница стирки вынула тряпку и заткнула ей скважины в двери, чтобы снаружи никто не увидел пробивающийся свет.

Внутри гараж был переделан под жилую комнату. Диван, раскладушка, круглый столик с аккуратно составленной на нем посудой. В углу стояли телевизор и неисправная бытовая техника. На стенах висели ковры, а под потолком были протянуты веревки.

– Это гараж моей племянницы. Ее муж не знает, что я здесь бываю. Поэтому я стараюсь всегда, когда ухожу, прибирать за собой и быть готовой к тому, что больше сюда не вернусь.

– Он против вашего присутствия? – спросила Василиса, а я перевел.

Но старуха только отмахнулась и принялась рассказывать о своей квартире, в которой жила ее племянница с семьей. Она так сильно ударилась в воспоминания о молодости, что чуть не забыла, о чем хотела нам поведать.

– Квартира раньше принадлежала мне. Но я по глупости сделала дарственную на Сашеньку, она же в обмен должна была ухаживать за мной, пока я не помру. Она-то девочка хорошая, но глупая. Привела своего хахаля. Мерзкий тип, провинциальный, знаете ли. А потом у них детки появились, и меня попросили уйти.

От негодования Василиса стукнула кулаком по столу. «Мерзавцы», – изобразила она, и я перевел.

– Да-да, мерзавцы, но я тоже хорошая. Не подумала. Потом только мне объяснили, что нужно было договор заключать. Так бы они смотрели меня не хуже, чем британскую королеву. А так я здесь.

Достав из-под подушки несколько пачек сухих макарон, она разломила их и бросила в глубокую миску, залила кипятком до краев и накрыла дощечкой, на которой принялась резать помидоры и ливерку. Выждав несколько минут, она добавила их в миску, перемешала и еще раз накрыла дощечкой. Добавив в чайник воду, она включила его греться во второй раз и приготовила чашки, куда насыпала чай. Чашек было всего две, и мы с Василисой договорились, что будем пить по очереди. Я вынул из рюкзака начатую пачку сухарей и поставил на стол рядом с готовящейся лапшой.

– Давно вы здесь живете? – поинтересовалась Василиса, я перевел.

– Чуть меньше года. До того я жила у них на даче, но, когда наступило лето, они меня выдворили. Племянница дала ключи от гаража. Сказала, что мужик ее ремонт сделал и теперь здесь можно жить, – старуха залила в чашки кипяток, после чего сняла с миски доску и перемешала макароны. – Тоже мне ремонт. Пока был жив дядька ее, здесь была настоящая мастерская. А теперь-то что? Держат хлам, который никак на дачу не завезут. А инструменты с краской куда подевали-то, а? То-то, продал ее хахаль, небось. Дорогие ведь были.

Еще раз перемешав макароны, она достала приборы. Василисе я уступил вилку, а сам довольствовался чайной ложкой. Тарелок или другой посуды у старухи не нашлось, поэтому мы передавали миску с макаронами по кругу. В животе приятно заурчало. За последние несколько дней я съел лишь пару сухарей да чебурек, которым меня угостили возле автомойки в Цветном, где я искал работу. Работу я не нашел, зато хозяин закусочной посоветовал мне заглянуть на кладбище, где недавно умер его знакомый, трудившийся дворником.

– Вы можете развесить свою одежду здесь, – когда мы доели, старуха помогла нам развесить постиранную одежду на веревках над обогревателем. – Я включаю его на пару часов, чтобы гараж нагрелся. Думаю, ваши вещи успеют подсохнуть. Вешайте.

Я помог Василисе развесить одежду, а свои штаны зацепил за выступ из стены возле обогревателя. После чего мы стали укладываться спать. Старуха старалась покидать гараж рано утром, до того как в соседских помещениях, переоборудованных под мастерские, начинался рабочий день.

Мне досталось место на раскладушке, а старуха вместе с Василисой улеглись на диване. Укутавшись в плед и подложив под голову валик, я задумался о предстоящем дне. Нужно было наведаться на кладбище, авось и работенка мне найдется. Еще стоило заглянуть в Черташинку на рынок, еще раз расспросить про Моне и попробовать съездить на север города, где, как талдычили мужики, открылся приют.

– Старуха, ты спишь?

– Нет.

– На севере, говорят, новый приют открыли. Слышала что-нибудь про это?

– Он не новый, старый, просто отремонтирован. Ватикан. Была я там как-то раз, покормить покормят, но в ночлежке мест нет.

Я задумался. Об этом месте мне когда-то рассказывал Моне. Мой друг был скептически настроен по отношению к нему, полагая, что его удобства выдуманы, а сам он ничем не отличается от известных нам клоповников.

– Я слышал, что это палаточный лагерь на окраине города, куда каждый день подвозят еду и от постояльцев не отходят врачи, – прервав молчание, я снова обратился к старухе.

– Эх… Белицкий, ты вроде бы умный мужик, но веришь в такую глупость. Ну, где ты видел палаточные лагеря в наше-то время, в нашем-то городе? Лучше спи!

И, последовав ее совету, я выбросил из головы беспокойные мысли и вскоре уснул.

Глава 8

Часть 2. Глава 2

От лица Белицкого

2 апреля

Работа на кладбище и вправду нашлась. Мне вручили метлу, телогрейку и авансом выдали дневную оплату, чтобы я мог купить себе обед. Небольшое военное кладбище с каплицей, одной из самых старых в городе. Меня приняли так, словно ждали долгое время.

Отец Илья, настоятель прихода, не стал допытываться о моем прошлом. Однако его интересовало, пью ли я и есть ли мне где ночевать. На оба вопроса я ответил отрицательно. И если первому священник был рад, то второе его озадачило. Он пообещал поинтересоваться у местных волонтеров о месте в приюте для меня. Я, конечно, раскланялся в благодарностях, но на многое не рассчитывал.

Территория кладбища оказалась небольшой, все тропинки я мог расчистить за несколько часов, а убираться в самом храме от меня не требовали – церковная матушка следила за помещением и не подпускала посторонних к наведению порядка внутри. Заметив, что таблички с именами на некоторых могилках покрылись слоем грязи, я, вооружившись тряпкой, стал приводить их в порядок. Мне было некуда спешить, отчего я старался не пропускать ни одного пятнышка, даже, если справиться с ним казалось невозможным.

Освободившись к обеденной мессе, я принялся слоняться по очищенным от мусора тропинкам. Предполагалось, что я буду наводить порядок до обеда, после чего мог заниматься своими делами. Да вот только дел-то не было.

На обед я получил пакет с фруктами от одного из прихожан. Меня удивило, что люди, отправляясь туда, где нельзя есть, все же несли еду с собой. Я позабыл тонкости христианского богослужения и, в частности, то, что до мессы запрещалось кушать. Отчего люди и брали с собой что-то, чтобы утолить голод по выходе из храма.

Постепенно мое удивление убавлялось. Каждый раз, как я встречал этого человека, во мне все сильнее крепло осознание, что он привык подкармливать местных трудяг. Удивительно, но, когда он пропал, перестал посещать храм, я никак не мог вспомнить его лицо. В моей памяти осталось то, как выглядели кисти его рук. Необычное обручальное кольцо, потрескавшаяся между пальцами кожа, опухшие суставы… Но вот лицо! Лицо я не мог вспомнить, как бы ни старался.

В первый же день, расправившись с работой, я отправился гулять по вычищенным тропинкам кладбища. Во все стороны от церквушки, стоявшей почти в самом его центре, раскинулись могилы, пошатнувшиеся и редко посещаемые.

Разглядывая надписи и даты на них, невольно я принялся подсчитывать возраст погибших. Одному едва исполнилось девятнадцать, другой умер стариком. Я насчитал с дюжину могил с одинаковыми датами смерти. Какая вопиющая скупость судьбы – забрать у человека самое дорогое и в ответ не удосужиться подарить свою, ни с кем не делимую дату по правую сторону от тире.

Вынув из кармана платок, я протер надгробие. Ни цветов, ни других признаков того, что могилы навещали, там не было. Только редкая для начала весны листва да опавшие с деревьев ветви.

Вдалеке, почти у самой ограды, я заметил чей-то силуэт и направился к нему. Порыскав в карманах, я вынул очки – подарок Моне – с прямоугольными стеклами и тонкими металлическими дужками. У нас была одинаковая степень близорукости.

По мере того как я приближался, силуэт приобретал очертания человека. Мужчина средних лет, в пальто с высоким воротом и перекинутой через плечо сумкой присел в нескольких метрах от могилы двух братьев, погибших с разницей в один день, и целился через объектив фотокамеры прямо на надгробие.

Видимо, услышав меня, он поднял руку. Не в силах объяснить себе, почему я послушал человека, которого видел впервые, я замер, боясь шелохнуться. Словно от следующего моего движения могло рассыпаться то хрупкое невидимое чудо, которое пытался уловить фотограф.

И лишь за миг до щелчка я разглядел его цель – на плите приютились два воробья. Они замерли так же, как и фотограф, уставившись на него. В клюве одного из них был зажат кусок хлеба. Второй стоял неподвижно, готовый в случае чего перенять ношу. Между ними было метров пять-шесть, но от того, как они смотрели друг на друга – человек и воробьи, – казалось, что расстояние не превышает и тех миллиметров, которым равнялась толщина линз, собранных в объективе. Раздался щелчок, воробьи, не отпуская добычу запорхали крыльями, уносясь прочь. Еще некоторое время мужчина сидел неподвижно напротив надгробия, после чего выпрямился во весь рост, убрал в сумку фотоаппарат и повернулся ко мне.

– Спасибо, что не стали нас тревожить.

– Вы успели их снять?

– Да. Хотя порой лучше дать памяти запечатлеть момент. Просто насладиться им и запомнить.

Я постарался сделать вид, что заумные высказывания незнакомца были мне интересны, и закивал в знак согласия.

– Вы наш новый сторож?

– Дворник. Я убираю вокруг храма. Владимир. Но все меня зовут по фамилии – Белицкий.

– Я Алан. И все зовут меня по имени. Приятно познакомиться.

Он протянул мне руку. Инстинктивно я дернулся, чтобы протянуть в ответ свою, но сразу же одернул ее. Украдкой я бросил взгляд на грязные ладони в перчатках без пальцев. Грязь была везде: под ногтями, в складках кожи, даже на запястьях, которые прикрывали манжеты куртки. Перчатки не защитили от проникающей всюду грязи. Такие руки не годились для пожатия.

Но Алан, заметив, как я засмущался, схватил мою повисшую руку и крепко сжал ее. Он держал ее еще несколько секунд, отчего я наполнился уверенностью и сильно сжал ее в ответ.

– Мне очень-очень приятно познакомиться с вами! Я делаю фотовыставку для нашей церкви и, пока жду отца Илью, решил прогуляться. Как видно, не зря.

Мое смущение не прошло, но мне было приятно. Я почувствовал себя значимым. Словно я был наравне с этим человеком в пальто с высоким воротом и сумкой, перекинутой через плечо.

– Отец Илья уже закончил. Я видел его возле входа.

– Тогда я поспешу.

Мужчина убрал камеру в чехол и направился в сторону церкви. Спохватившись, что он сейчас уйдет, я окликнул его.

– Может, у вас найдется какая-то мелочь? Жрать охота и курить, – я старался быть честным и, когда доводилось просить у людей деньги, всегда старался говорить прямо, для чего они мне нужны. На кофе, значит, на кофе. На похмелиться, значит, на похмелиться. Глупо и по-юношески наивно, но именно честность оставалась тем немногим, что я еще не успел растратить.

Алан покачал головой и ответил отрицательно. Тогда я пожал плечами и вернулся к тому месту, где оставил метлу. Фотограф еще постоял какое-то время, наблюдая за мной, отчего мне стало неловко, после чего зашагал прочь.

Вскоре начал покрапывать дождь. Я снял грязные перчатки и подставил руки, надеясь вымыть их. Но тех жалких капель, что послало мне небо, не хватило, и я лишь размазал грязь по и так нечистым ладоням.

– Дурень! – я злился за произнесенные слова.

Жрать охота и курить. Глупо, как же глупо. Нужно было остановиться на жрачке. Он-то весь такой опрятный, в чистеньком пальтишке, и на туфлях его ни одного пятнышка, хотя стоял, как и я, в грязи перед могилами.

И вдруг я сообразил, что он направился к отцу Илье. Ну конечно, он все ему расскажет! Расскажет, как новый дворник выпрашивает деньги. А отец Илья удивится и ответит, что утром выдал мне аванс. Дурак, какой же я дурак! Теперь и с кладбища погонят, и про приют можно будет забыть.

Оставив метлу возле деревянной пристройки, я направился к задней калитке. Я решил, что, пока мог, нужно было дать деру. Авось сказанное забудется. Погуляю пару дней и вернусь, чтобы начать все с чистого листа.

– Владимир, постойте.

Оглянувшись через плечо, я увидел приближающихся ко мне Алана и отца Илью. Отступать было поздно, и все, что мне оставалось, – достойно ответить за свой позорный поступок. Может, найдется место в другом приходе. Дворники ведь везде нужны.

– Я хотел поблагодарить вас за работу. Вы хорошо потрудились. Приходите, пожалуйста, каждый день к девяти, – священник похлопал меня по плечу. Чувство приближающейся беды стало отступать. – Я узнал про приют. На следующей неделе они смогут принять вас. У них, конечно, много внутренних правил и ограничений, но это лучше, чем спать под звездами.

– И во сне под звездами есть свои преимущества.

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Вам будет где переждать эту неделю? Пустить вас в церковь, увы, не могу, не положено.

– Я недавно нашел укромный уголок. Как раз несколько ночей смогу провести там.

Я соврал. Никакого укромного уголка у меня не было, но священник и так сделал для меня многое, отчего мне не хотелось отягощать его еще сильнее. Подумаешь, неделю провести на улице. Бывало, что целые месяцы я проводил под открытым небом, а тут всего несколько дней.

Распрощавшись на этом, отец Илья покинул меня. Следом за ним ушел и Алан, но прежде он сунул мне в руку пакет. Я и опомниться не успел, как он оказался на другом конце кладбища и был таков. Отказов этот мужчина явно принимать не привык и поводов старался не давать.

Решив найти укромный уголок, чтобы изучить содержимое пакета, я направился к выходу, но у ворот столкнулся с матушкой – той, что не пускала никого убираться внутри церкви.

– Как ваш первый день? Как вам наша церковь?

– Вполне богоугодна, – я хотел поскорее убраться, но старуха подхватила меня под руку и повела вдоль ограды.

– Вы знаете, нашим покровителем считается святой Игнатий Богоносец. Он был учеником самого Иоанна Богослова. Бедный Игнатий был растерзан дикими зверями на арене. Как, впрочем, и многие святые мученики.

Иногда я вспоминал Бога. Обычно это случалось, когда я не ощущал пальцев после морозных ночей, или оказывался в отделениях милиции, или голодал. Периодически Бог проявлял себя в моей жизни, обычно через других людей. Но я так сильно злился на него за то, каким образом сложилась моя жизнь, что в обычное время предпочитал критику веры, чем поиски ее свидетельств.

Старуха тем временем продолжала рассказывать о святых мучениках, о которых знала. Рассматривая ее морщинистое лицо и дряхлые руки, которые, к удивлению, каждый день дочиста вымывали каменный пол церкви, я убедился, что о святых и их жизни она знала многое.

Свободной от ее объятия рукой, в которой я сжимал пакет с продуктами, я стал почесывать себя по ноге. Прислонив к ней пакет, я попытался отгадать форму упаковки, чтобы понять, что находится внутри. Так я «нащупал» бутылку кефира или молока, поверх которой лежал что-то мягкое. Любопытство раздирало меня изнутри.

– Я извиняюсь, но мне нужно идти, – воспользовавшись тем, что старуха запнулась, я раскланялся и понесся прочь от нее и нескончаемых историй о святых мучениках.

Перейдя с шага на бег, я вскоре оказался у границы сектора. До реки, где стирались люди, оставался один двор, и я решил остановиться внутри него. Прохожих почти не было, и потому, не боясь, что мне кто-то помещает, я расположился на скамейке возле детской горки. Поставив пакет перед собой, я принялся аккуратно опускать его края, словно содержимое, лишившись целлофановой оболочки, могло рассыпаться и исчезнуть.

Буханка хлеба, головка сыра, палка колбасы, кефир в полулитровой картонной коробке, такое же молоко, несколько сырков, пара яблок и апельсинов и с десяток пакетиков кофе. Хранить все это мне было негде. Так что в первую очередь нужно было съесть то, что могло испортиться. Молоко, кефир и сырки. Завязав пакет на узел, я подвязал его на ремень под курткой. Так все было при мне, а руки оставались свободными.

Остановившись возле магазина неподалеку, я выловил нескольких студентов и попросил их купить мне стакан кипятка. Они сначала отказывались, брезгливо обходя меня стороной, но потом один из них возвратился и сунул мне сложенные пополам деньги.

– Купи сам, – пробормотал он и поспешил нагнать друзей.

Бросив ему вслед взгляд благодарности, я принялся наблюдать через окно за тем, как уменьшается очередь. Когда все присутствующие в магазине покупатели расплатились, я вошел внутрь. Продавщица в буфете была явно в хорошем расположении духа и не стала брать с меня платы. Она наполнила водой полулитровый пластмассовый стакан, который обычно использовали для пива или молочных коктейлей. Обернув его слоем салфеток и накрыв крышкой, она поставила стакан передо мной.

– Мы закрываемся через полчаса.

Расположившись за стойкой вдоль стены, я взялся за приготовление напитка. Разведя в кипятке порошковый кофе и сахар, я тщательно размешивал их, пока вода не наполнилась благородным привкусом горечи, а внутри меня растеклось тепло.

Наблюдая за тем, как буфетчица готовилась к закрытию, я отметил, что прошедший день был невероятно богатым на улов. Я нашел работу, мне светило место в приюте, меня дважды одарили едой и бесплатно угостили кипятком. Но самым ценным для меня в тот день оказались разговоры. За один день со мной разговаривало больше людей, чем за несколько минувших недель. Отец Илья, Алан и еще с десяток других, которые дежурно здоровались со мной как с работником церкви, и даже та занудная бабка с историями про мучеников.

Разговоры всегда были для меня важны. Без них я ощущал себя невидимкой. Словно меня не существовало для окружающего мира. Проходящие мимо обычно видят лохмотья бездомного, но не человека. Но стоило кому-то заговорить со мной или поддержать разговор, заведенный мной, как все менялось: настроение улучшалось, а внутри я наполнялся жизненной силой. Я всегда благодарил тех, кто подбрасывал мне деньжат или угощал едой. Но за тех, кто со мной разговаривал, я мог молиться искренне, от всего сердца. Ведь они делились со мной самым ценным, что имели, – временем, и самым ценным, что могли мне дать, – вниманием.

– Мы закрываемся, – продавщица указала на часы, стрелки которых приближались к восьми.

– Рано вы.

– Сегодня сокращенка.

Встав со стула, я убрал пустой стакан в пакет с едой и вышел на улицу.

– Тебе есть куда идти? – следом за мной вышла и буфетчица.

– Да, благодарствую, – я снова соврал.

– Хорошо. Нынче не стоит спать под открытым небом. Вот, держи, – она протянула мне прочную сетку, которые продавались в ее магазине по немыслимо завышенной цене, – с этим будет удобнее.

Я переложил еду и стакан из пакета в сетку. Ощупав ткань, я удивился ее прочности и удобству – длинные ручки позволяли повесить ее на плечи, что я и сделал. Еще один подарок. Порой, мне все-таки везло.

– Так и вправду удобнее. Потрясающий день.

И, улыбнувшись очередному подарку судьбы, я направился к гаражам, где неделю назад кантовался со старухой и Василисой. Но гараж был заперт, а на стук никто не ответил. Я прождал хозяйку помещения до девяти часов, после чего направился к реке. В такое время стирка должна была закончиться, но я надеялся попытать удачу.

Возле моста я нашел тазики, аккуратно составленные один в один, как делала старуха. Самой же хозяйки здесь видно не было. Пройдя вдоль реки от одного моста до другого, я не встретил никого, кто мог хотя бы намекнуть, где искать распорядительницу стирок. Тогда я свернул во дворы, где нередко после стирок сушилось белье. И в первом же дворе наткнулся на Василису. Вместе с незнакомой мне женщиной она сидела возле подъезда. На скамейке между ними стояли бутылка и пара пластмассовых стаканчиков.

– Отмечаете?

Собутыльница Василисы показала в мою строну, та повернулась и приветливо махнула рукой. Я опустился рядом с ней и вопросительно показал на стакан с алкоголем.

– Она не пьет, ни в какую, – встряла незнакомка, – вот и приходится самой. Ты-то будешь?

– Откажусь, благодарствую, – я закачал головой, после чего жестами спросил Василису про старуху.

Василиса тяжело вздохнула и стала объяснять, что старухе стало плохо и ее пришлось отвезти в больницу. Василиса была рядом с ней в тот момент, но люди, к которым она обращалась, проходили мимо, не желая помочь ей. Тогда к ним на выручку пришла Тамара, женщина, с которой я застал ее на скамейке. Тамара выцепила у кого-то мобильный телефон и вызвала скорую.

– В какой-то момент я подумала, что придется вызывать такси, так долго никто не соглашался дать позвонить, но позже попался добрый малый.

– Даже такси были готовы вызвать! И чем бы вы расплачивались?

– Да никто бы и не расплачивался, делать больше нечего, – отмахнулась Тамара.

– Известно что-нибудь о ее состоянии?

– В ее возрасте то, что она еще не протянула ноги, уже хорошее состояние. Советую тебе не думать о ней. Как Бог даст, так и будет.

Повернувшись к Василисе, я спросил, есть ли место, где она сможет переночевать. В ответ она объяснила, что Тамара жила в коммунальной квартире и пригласила ее погостить. Сразу же, как она сложила последние слова, Василиса стала расспрашивать новую подругу, не могла бы она принять и меня. Но мест не было.

Предвидя, что Василиса будет чувствовать себя виноватой, я жестами передал, что мне есть где заночевать, и чтобы она ни в коем случае за меня не переживала. Мы договорились на следующий день наведаться в больницу к старухе, после чего я решил, что пора выдвигаться.

Переночевать мне и вправду было где, хотя место это и находилось за тридевять земель. За несколько недель до случившегося я набрел на помещение для хранения шин на территории склада. Охранник там был всего один, и тот редко вылезал из своей конуры, отчего я смог незаметно пробраться в нужное мне место.

Внутри было тепло, хотя до меня и доносилось завывание ветра. Порывшись в карманах, я вынул зажигалку. На верхней части крышки было выгравировано «Zippo», а чуть ниже – надпись «Любимому отцу». Зажигалкой я пользовался почти двадцать лет, и она много раз служила мне источником света и тепла в холодные ночи. Запалив ее и поставив на полу, я принялся за ужин. Из буфета я прихватил несколько пластмассовых ножей и вилок. Про запас.

Когда с ужином было покончено, я принялся укладываться спать. Лежать на шинах было неудобно. Обычно после подобных ночевок следующие несколько дней ломило все тело. Но и спать на них было куда безопаснее, чем на голой земле. Подняв ворот куртки, я повязал поверх него шарф, шапку же я опустил ниже ушей, закрывая глаза, а штаны заправил глубоко в ботинки – я старался сделать все, чтобы ветру некуда было проникнуть. И часто такая подготовка оправдывала себя. Так же было и в этот раз.

Глава 9

Часть 2. Глава 3

От лица Белицкого

13 апреля.

Ожидать получения места в приюте пришлось дольше, чем мне пообещали, но я не расстраивался. Один из прихожан церкви пустил меня ночевать в вагончик на строительной площадке, где он трудился прорабом. В благодарность я старался лишний раз помочь мужикам с работой, правда, грыжа не давала поднять что-либо тяжелее сумки с инструментами.

В тоже время я продолжал трудиться на кладбище. Встречая меня за работой, преподобный Илья каждый раз обещал, что вот-вот, и меня примут в Ватикан – приют на севере города. В ответ я благодарил его, хотя мое нетерпение росло с каждым днем: мне хотелось не столько оказаться в окружении таких же бездомных, как и я, сколько перестать волноваться из-за ночлега.

Раньше я обожал усаживаться где-нибудь вместе с Моне и обсуждать проходящих мимо людей. Так, нередко ожидая, пока священник закончит мессу, я разглядывал людей, покидающих отделение банка напротив церкви. На стеклах здания были наклеены большие цифры – проценты по вкладам и кредитам.

Я мало что смыслил в кредитовании, но прекрасно помнил чувство долга. Некоторое время назад я был должен важным господам солидную сумму. Проигрался, хотя до того давал зарок, что больше никогда не возьму карты в руки. Меня вылавливали во дворах, избивали, требовали вернуть проигранное. Я менял сектора и районы обитания, но меня все равно находили.

Ужасное чувство. Просыпаться и засыпать с мыслью, что ты кому-то должен. Ощущать отсутствие свободы и каждый раз, отдавая часть долга, надеяться, что в следующий раз ты сможешь заплатить больше.

Наблюдая за выходящими из банка людьми, я на какое-то мгновение вспомнил то чувство несвободы, постоянной зависимости от другого человека. Но мой долг волшебным образом исчез – мужики, трясущие из меня деньги, вдруг отстали, перестали меня донимать, а стоило мне обратиться к ним за разъяснениями, как они отвечали: «Твой вопрос улажен». После этого я ходил счастливым некоторое время, пытаясь осознать неожиданно свалившуюся удачу. Но не всем так везло. Некоторые из знакомых мне игроков оставались без жилья, другие оказывались на закрытых строительных площадках.

Наблюдая за очередным покинувшим отделение кредитополучателем, всего на мгновение я ощутил себя в разы свободнее и счастливее, чем он. Всего мгновение, которого порой достаточно, чтобы поверить, что ты не обречен. Отвлекшись от внутренних переживаний, я еще раз всмотрелся в силуэт вышедшего из банка человека. Женщина высоко подняла шарф, однако я успел разглядеть ее лицо, которое тотчас узнал.

Отложив метлу, я перебежал дорогу и направился следом за ней. Со мной иногда случалось такое, что я мог узнать в прохожем знакомого, однако стоило приблизиться, как выяснялось, что я обознался. В другой раз я просто выбирал человека и следовал за ним по пятам, пока он не терялся в каком-нибудь высоком здании из стекла и бетона. Своеобразное развлечение для человека, в чьем распоряжении было все время жизни.

Женщина села в трамвай, следом в него запрыгнул и я. Я обошел ее спереди и, ухватившись за поручни, принялся разглядывать ее лицо, повернутое к стеклу. Словно почувствовав, что за ней кто-то следит, она приподняла шарф еще выше. Выйдя через несколько остановок, она скрылась в прилегающих к остановке дворах. Следом я бросился за ней. Место, где я оказался, было до боли мне знакомым – я много раз навещал жившую здесь дочь.

Пройдя двор, я остановился возле нужного подъезда. Возле него же, копошась в сумке, остановилась и женщина, за которой я следовал. Заметив меня, она уже сбиралась закричать, но, рассмотрев меня, ахнула и выронила ключи из рук.

– Папа?

– Здравствуй, Лиза.

Не торопясь, она подошла ко мне и принялась ощупывать мое лицо, словно руки могли ей точно ответить, ее ли отец стоял перед ней.

– Я бы паспорт показал, да найти его не могу, – заметив ее сомнение, я решил отшутиться.

– Изменился. Постарел.

– Ну не так уж и сильно, – я изобразил обиду от колкого замечания касательно своего возраста.

– Выпьешь чаю?

Я кивнул, и мы поднялись в квартиру.

Пока Лиза крутилась возле плиты, я рассмотрел ту часть квартиры, которую мог охватить мой взор. Свежий ремонт, но без излишеств: обои поклеены на совесть, откосы у окон сделаны аккуратно, и деревянный пол блестел от свежего слоя лака. Борис, Лизин муж, был прорабом – то, что ремонт был сделан качественно, не вызывало сомнений.

Под полками на гвоздиках висели семейные фотографии. Сняв одну из них, я положил перед собой и принялся рассматривать изображенных на ней людей. Между Лизой и Борисом в коляске сидела маленькая девочка. Она была чем-то недовольна, отчего подарила фотографу гримасу раздражения. Но даже в искаженном недовольством лице я смог узнать черты дочери. У Лизы были сильные женские гены, которые достались ей от матери и которые она подарила своему первенцу.

Сняв защелку с рамы, я вынул фотографию, сложил ее пополам и убрал в карман. Лиза заметила мои телодвижения, но промолчала. Ей польстило, что я решил сохранить что-то на память о ее семье.

Когда обед был готов, Лиза поставила передо мной миску с гречкой вперемешку с печенкой и яйцом и наконец-то села напротив меня – наши взгляды встретились. Мы оба старались не моргать, словно играли в детскую игру. В глазах дочери читались разочарование и вопросы, ответить на которые я не мог. Первым сдался я.

– Мы с Пашкой думали, что ты умер, – начала она, уловив вопрос, который я все не решался задать.

– С Пашкой, значит. Он-то всегда хотел скорее меня на тот свет спровадить, чтобы квартирку к рукам прибрать. Как отца проведать, так он занят, а как квартиру продать, так, небось, первым-то разговор и завел.

– Не говори так. Дело ведь не в деньгах.

– Ты ведь взрослая баба. Дело всегда в деньгах.

Повисло неловкое молчание.

– Ну как, много выручили за нее?

Лиза ничего не ответила.

– Много, значит. Да, детки, ничего не скажешь. Красиво отца без крыши оставили.

– Никто тебя не оставлял без крыши. Что ты городишь! Мы волновались за тебя, искали. Думаешь, если бы мы знали, где ты, то не нашли бы тебя? Паша целыми днями ездил по районам, заглядывал в каждый подвал, искал тебя, твоих дружков-алкашей. С неделю не спал!

– Ну сейчас-то он выспится, не сомневаюсь. Где он, кстати?

– В Швеции.

– В Швеции? Неужто настолько хорошо вы квартиру продали?

– Ну что ты! У него ведь сын на программиста учится, вот и Пашка с женой переехали.

– В Швецию?

– В Швецию. В Мальме, кажется.

Я почесал затылок. С сыном я не общался много лет, и потому не был в курсе его жизни. Последний раз я видел внука, когда тот был еще подростком. Узнав, что он уже настолько взрослый, что учится за границей, мне стало не по себе. Сколько же в таком случае мне лет?

– Где ты был все это время?

– Там да сям. На вахте какое-то время гнул спину. Был на комбинате. Потом с мужиками в деревне работали.

– Все это время?

– Так немного того времени и прошло.

– Тебя не было больше трех лет.

Я пожал плечами. Сказать в свою защиту мне было нечего. Многие дни были так похожи друг на друга – серостью переходов, в которых я сидел, одинаковым отблеском монет, которые мне бросали, вкусом чернил, которые мы пили, – что я и не заметил, как одна пора года сменяла другую. Мне-то казалось, что миновало всего несколько месяцев, от силы год.

Живя на улице и задаваясь вопросом, где переночевать и что съесть, я напрочь сбился с подсчета времени. Теперь, осознавая, что прошло несколько лет, как я видел дочь в последний раз, мне стали понятны удивление и возмущение, возникшие на ее лице, когда я завел разговор о квартире.

– Ладно, дочка. Спасибо за обед. Пойду я.

– Папа, погоди. Останься. Мы постелем тебе на диване, а после придумаем, что делать дальше.

– Дальше… Что уж дальше-то делать, если вы похоронили меня? Или ты думаешь, я не был на старой квартире, не узнал от соседей, как вы все провернули? Да вот только на кладбище я своей могилки-то не нашел. Неужто вы меня не хоронили? Кремировали и в стенку замуровали?

Повисла очередная неловкая пауза.

– Знаешь, дочка, я не сержусь. Не держу на тебя зла. Ведь все вы бабы дуры, это в вас от природы заложено. Знаю, что муженек твой и Пашка обработали тебя, задурили голову. На тебя я не сержусь, дура ты, да и все.

– Никто меня не обрабатывал. Ты сам ведь виноват. Если бы ты только не пил. Тогда бы ты и с мамой не развелся, и бед не было бы столько.

Я сильно хлопнул рукой по столу и вскочил на ноги.

– Не смей, соплячка! Не доросла ты еще, чтобы с отцом в таком тоне разговаривать.

Опрокинув от злости чашку, я задвинул табуретку под стол и направился в прихожую. Внутри меня закипала злоба, отчего я хотел поскорее оказаться на свежем воздухе. Лиза осталась на кухне. И только одевшись, я заметил, что все это время возле двери меня поджидал зять.

– Я провожу, – мужчина накинул куртку, но надевать ботинки не стал – остался в тапочках.

– Я и сам справлюсь.

– И все же.

Выйдя на лестничную площадку, зять вынул из кармана пачку сигарет и протянул ее мне. Одну сигарету я засунул за ухо, другую подкурил и затянулся.

– Ты в курсе, что у Лизы был инсульт? – Мужчина говорил тихим ровным голосом, не выдавая раздражения, которое испытывал по отношению ко мне.

Я закачал головой.

– Она ведь молодая. Какой у нее может быть инсульт?

– Именно. Ей и сорока нет, а слегла с инсультом. И все из-за тебя, старик, – он затушил сигарету о перила и бросил окурок в банку-пепельницу. – Ты больше года квартиру не оплачивал, шлялся где-то, бухал, как всегда. Потом в карты задолжал. Если бы не Лиза и Пашка, квартиру забрали бы в счет уплаты долгов. Всю, целиком, а не какую-то часть. Соображаешь? – Борис закурил вторую сигарету. – Ты не появлялся, и потому мы оформили тебя, как без вести пропавшим. Квартиру быстро продали, долго закрыли. Оставшиеся деньги вложили в дачу.

Вынув кошелек, зятек протянул мне несколько аккуратно сложенных купюр.

– Никто от тебя избавляться не хочет. Напротив, помочь хотим. Бухать, смотрю, бросил, работаешь. Сначала на даче поселим тебя, потом сообразим что-нибудь в городе. Настаивать не буду, но раз Лизе это важно, значит, и мне важно. Ферштейн?

– Чего? – я не сразу распознал вопрос.

– В смысле все тебе понятно?

Не найдя, что ответить, я убрал деньги в карман.

– Намек я понял. Не глуп. Мешать дочери не буду. Сыну-то уж и подавно, раз он уехал. Дочку-то заметил у церкви, и поговорить захотелось. Всего-то.

Зять принялся говорить что-то мне вслед, но я его уже не слушал. Внутри меня закипала жгучая обида. Но кому она была адресована, я не решался сказать.

Через несколько дней меня заселили в Ватикан. Приют представлял из себя одну большую сплошную палатку цвета хаки с многочисленными окнами из полиэтилена и прозрачными вставками в крыше. Внутри она была разделена на кухню, жилую зону, зону отдыха и купальню.

Миловидная девушка возраста Лизы вызвалась провести мне экскурсию, показывая, где готовят кушать и где отдыхают. Мне выдали комплект белья и одеяло толщиной, не отличающейся от пододеяльника. Сами кровати были двухъярусные. На первые этажи обычно селили стариков и инвалидов. Последних здесь было много, так что мне досталось место на втором этаже. Как признался сосед, мне повезло с койкой – все пружины были на месте, что считалось удачей.

Туалеты находились на улице. На фоне кричащей нищеты нашего барака, как его называли постояльцы, туалеты смотрелись вычурно и неуместно. Синие, абсолютно новые. Дерьмо из них вывозили раз в два дня. Девушка, проводящая экскурсию, пояснила, что приют недавно попал под городскую программу облагораживания зеленых зон, отчего Ватикану выделили современные экотуалеты и организовали своевременный забор накопившихся отходов.

– То есть ветер палатку продувает, отчего ночью лучше надевать на себя все, что есть, зато сортиры у нас экологические и новые. Вот так смех! – подытожил Вася, мой сосед по койке.

Сгрузив вещи на кровать, я направился в столовую. В животе, как всегда, урчало от голода, и я был бы рад даже кочерыжке от капусты. Дверь, которой в этом месте служила подвешенная под потолок целлофановая шторка, была задернута – обед еще готовился.

Сидящий неподалеку старик показал на часы и изобразил пальцами 30. Показав, что я его понимаю, я облокотился о столб и стал разглядывать жителей. Гул стоял такой, словно на рынке: все что-то обсуждали, о чем-то спорили. Но стоило прислушаться, как я распознал знакомый сиплый голос.

– …И я такой рванул прочь оттуда! Эти двое только мои пятки сверкающие и видели. А вот еще история. Как-то раз меня пригласили жить в дом к местному чинуше, его детям нужен был учитель рисования, каким я и являлся в то время. Трудился хозяин то ли в экономической комиссии, то ли в ревизии. В общем, чина он был небольшого, однако служебный дом все же имел. А к дому что обычно прилагается? Верно, баба, и часто красивая, – рассказчик прервался, позволив слушающим его соседям вдоволь посмеяться, после чего продолжил. – И вот когда наш многоуважаемый вождь, так я его называл про себя, уезжал на работу, стоило только воротам закрыться, как его женушка уже набрасывалась на меня. Длился наш роман несколько месяцев. И вот как-то раз он вызвался меня отвезти на вокзал – мне тогда нужно было проведать матушку в селе. И по дороге, не стыдясь своего чина и нашей разницы в положениях, стал спрашивать у меня совета, мол, как найти подход к жене. У нее, видите ли, пропал интерес к нему. Представляете, этот рогоносец спросил совета у меня! Все бы ничего, если бы через месяц он не застукал нас прямо в спальне. Мы напрочь забыли о времени и опомнились, когда он уже поднимался по лестнице. Минутой больше, и мы бы успели одеться и даже разойтись по соседним комнатам, но, видимо, судьба устала терпеть мои выходки.

– Но как ты остался цел?

– Хотел бы я сказать, что все было просто. Но будь это так, я бы эту историю и не рассказывал. Меня бросили в багажник, предварительно поколотив. Ехали мы долго, по отвратительной дороге, я чувствовал каждую кочку. Мне повезло, и я смог выковырять из внутренней обшивки гвоздь и им разрезать веревку, которой меня обмотали. Им же я вскрыл багажник и выпрыгнул посреди дороги. Какое-то время я пролежал у канавы, выжидая, пока машина отъедет, а после рванул в сторону леса.

– Просто сбежал? Быть того не может!

– Всего-то!

– Всего-то? Если бы все закончилось на этом, история не была бы достаточно интересной, чтобы я ее вам рассказывал. Слушайте дальше! – рассказчик раскашлялся, после чего продолжил. – Когда стемнело, я уже оказался в лесу. В густом, темном, без единого признака человека, хоть неподалеку находился жилой сектор. Я брел между деревьями, все сильнее углубляясь внутрь, пока окончательно не заблудился. Было так холодно, что звук стучащих зубов разносился по всему лесу и мог запросто отпугнуть дичь. Правда, именно дичь-то меня и спасла. Вдруг я услышал копошение среди деревьев и услышал топот – кабаны.

– Кабаны? Быть не может!

– И я так подумал. Но позже мне попалась заметка в газете, что в том лесу охотники вырезали целый кабаний клан. В общем, я услышал топот и ринулся бежать прочь сломя голову. Я бежал и бежал, пока не увидел впереди себя дорогу. А выскочив на нее, тут же наткнулся на чью-то машину. Благо она ехала не на полной скорости. Видимо, только тронулась, отчего лишь откинула меня на несколько метров. Не буду описывать, как я себя чувствовал, – врагу не пожелаешь такого, но в сознании я был. Ровно настолько, чтобы увидеть, что сбившее меня авто было точь-в-точь как то, в багажнике которого меня везли несколькими часами ранее. Опущу описание гремучей смеси страха и разочарования и, забегая вперед, скажу, что подручные моего бывшего нанимателя меня не узнали и благородно отвезли в городскую больничку. И даже дали денег, чтобы я не заявлял на них. Представляете?

Притаившись за одной из кроватей, я слушал до боли знакомую историю. Я слышал ее с десяток раз, и каждый раз неприятности, в которых оказывался герой рассказа, становились все невероятнее.

Когда рассказчик замолчал, давая понять, что продолжения не будет, слушатели вернулись к своим делам, отчего койки вокруг поредели. Я пододвинулся к предмету всеобщего восхищения и, выждав, похлопал его по плечу.

– Здравствуй, Моне. И не наскучило тебе эти байки рассказывать?

Лицо старого друга расплылось в улыбке, после чего он поднялся и крепко меня обнял.

Глава 10

Часть 2. Глава 4.

От лица Белицкого

18 апреля.

Покончив с обедом и прихватив за компанию Моне, я отправился в город. Лариса, повариха, попросила нас купить кое-какие продукты, которыми вскоре были набиты наши рюкзаки. Решив воспользоваться хорошей погодой, мы пошли вдоль главной улицы района, пока не оказались в знакомом нам секторе недалеко от Черташинского рынка. Двор, где мы в последний раз уплетали найденный мною противень с запеканкой, ничуть не изменился.

Вместе с Моне я снова сидел на вершине холма напротив старой хрущевки и сквозь незадернутые окна квартир наблюдал за жителями серой коробки. Моне старался отыскать взглядом Виолетту – женщину невероятной красоты, которую он приметил в прошлый наш визит. И хотя нам следовало поскорее вернуться в Ватикан, я не торопил друга, терпеливо ожидая, пока он сдастся.

– Пойдем отсюда, – он вдруг поднялся и стал спускаться с горки.

Я последовал за ним.

– Как давно ты в Ватикане? – почти всю дорогу до хрущевки я рассказывал Моне о своей жизни в последние месяцы. О том, как встретил дочь, о работе на кладбище, о ночлеге в гаражах и многом другом, что, казалось, напрочь забыл, но, когда дошло дело до обмена историями, неожиданно вспомнил.

– С неделю. Я искал, где переночевать, и случайно оказался в собачьей будке.

– В собачьей будке?

– Клянусь тебе, она была настолько большой, что я спутал ее с сараем. Представь себе, просыпаюсь я оттого, что лицо мне облизывает здоровенный мастиф.

– И он тебя не загрыз?

– Мне повезло, я наткнулся на особенного мастифа. Он не отличался грозностью и всю ночь жался ко мне, а утром, когда я вылез, прыгал вокруг меня, словно мы давние знакомые. Видимо, искал ласку.

Моне остановился, чтобы одолжить у прохожего сигарету. Протянув одну мне, еще две он засунул себе за ухо, после чего вытянул у счастливчика четвертую сигарету. Я достал зажигалку и подкурил сначала его сигарету, потом свою.

– После того как я выбрался из будки, сразу наткнулся на хозяина здорового дома, на территории которого я ночевал. Дядька оказался душевный и направил меня в Ватикан. Он является одним из спонсоров нашего приюта.

– У Ватикана есть спонсоры?

– Конечно. Представь себе, как бы существовал приют на сотню человек без чьей-либо помощи.

– Разве государство не помогает?

– А ты видел наши модные сортиры?

Я кивнул.

– Вот и вся их помощь. И на том спасибо. Если бы не наши покровители, палатку давно бы снесли, а место отдали бы под какой торговый центр или что похуже.

Мне нечего было сказать. Я был в Ватикане от силы несколько часов, так что не мог судить о положении дел. Поэтому я решил довериться Моне.

– Куда ты подевался после того, как мы встретились на вокзале?

– На вокзале?

– Да, на автобусном вокзале, месяца два назад. Ты примчался через утро после того, как мы ели запеканку, помнишь? Ты собирался уехать за город. А потом на тебя налетел Алексеевич и ты голову разбил. Скорая ведь тогда приехала. Меня не пустили поехать с тобой, а Алексеевич даже не обратил на меня внимания.

Моне почесал затылок, словно вспоминая что-то очень далекое, настолько, что могло показаться, будто это произошло за много лет до нашего разговора.

– Знаешь, у меня ведь провал в памяти случился. Казалось, что я все вспомнил, но какие-то детали еще не встали на свои места. В любом случае я помню, как отдыхал в больнице, после чего меня забрал к себе Алексеевич.

– Долго ты у него жил?

– Достаточно, чтобы надоесть. Потому я и сбежал.

– Сбежал?

– Он кормил меня по расписанию, почти не выпускал из мастерской, заставлял работать. Такая жизнь для меня невыносима.

Я уткнулся в товарища взглядом, давая понять, что меня интересуют подробности.

– У меня ведь было все, что нужно. Краски чешские, кисти, листы, холсты. Кровать с мягкой подушкой тоже была. Подушка была настолько удобной, что за вторую такую я бы убил. От нее на утро шея не болит, она не мешает ворочаться, и, как я прочитал на этикетке, она помогает при остеохондрозе. На таких подушках спят люди из телика, я-то рекламу видел, и на экране в автобусе все выглядят такими довольными. Я всегда думал, что это фарс, вранье, но оказалось, что эти подушки и вправду волшебные. Я даже стал видеть сны. Представляешь?

Я все так же молчал, хотя и хотел прервать Моне, чей рассказ ушел в совершенно другое русло.

– Прости, я что-то заговорился. Об этой подушке я мог был говорить часами, хотя нет, даже целыми днями, – он выкинул потухшую сигарету и вернулся к рассказу. – Значит, мне было где спать и на чем спать. И одеяло, пусть и паршивое, но все же было, и жрачка была. Алексеевич либо сам привозил ее, либо отправлял кого-то. И геморрой мой вылечили, и для почек лекарства пил, и для сердца. В общем, заботились обо мне, но я был несчастен.

– Несчастен, отчего же? Неужто ли мало еды было? Или бухать не давали?

– Бухать мне и вправду не давали, но я нашел в мастерской заначку Алексеевича и, когда он не видел, выпивал. Правда, она вскоре закончилась, и пришлось бросить.

– Ты завязал?

– Я пытался рисовать и пытался бросить пить. Оба дела выходили паршиво. Стоило мне нарисовать что-то, как Алексеевич приезжал, ворчал по поводу качества, но картины все же забирал.

– А он тебе платил?

– Нет. Я, видите ли, должен был ему за что-то колоссальную сумму, вот и отрабатывал долг. Даже прогуляться меня не выпускал, боялся, что я сбегу.

– Так он тебя держал под замком где-то?

– Не где-то, а в мастерской, но толку от этого было мало, – и, заметив мой озадаченно-вопросительный взгляд, Моне пояснил: – Говорю же, у меня было все, что нужно: краски, постель, жрачка, но я был несчастен и потому рисовал паршиво. Комфорт расслабляет, а неволя убивает все чувства, кроме желания освободиться.

Остаток дороги Моне не прекращал говорить. Он поведал о том, как сбежал от Алексеевича через месяц пребывания и был таков. Как слонялся по району в поисках работы и снова оказался на Черташинке, где незадолго до своего заточения умудрился кого-то ограбить и где его по возвращении поколотили.

– Теперь, брат, в Черташинке мне нечего делать. Я в черном списке.

– Тебе это лично Магистр сказал?

– Нет. Но сказали, что он так передал.

– Может, мне стоит с ним поговорить?

– А кто ты такой, чтобы он стал тебя слушать?

Я пожал плечами. И вправду, кем я был, чтобы Магистр Черташинки слушал меня. Взглянув в лужу, где между листьями проступали отражения наших силуэтов, я рассмеялся.

Наконец-то выйдя на улицу, в конце которой располагался наш приют, Моне принялся рассказывать, как оказался в Надпочечнике – самом суровом секторе нашего района, да и всего города, недалеко от которого располагался Ватикан.

После того как Моне выдворили из Черташинки, он пытался прижиться в других секторах, но нигде не мог найти ни убежища, ни работы. Он пытался стоять в переходах и просить милостыню на остановках, но его отовсюду прогоняли. То другие бездомные, то хранители правопорядка. И с ночлегом было туго. Найти открытый подвал, какие были в Черташинке, Моне никак не мог – жилищно-коммунальные службы в других районах и секторах работали на славу, чему были рады домовладельцы и что разочаровывало свободный уличный народ. Все дыры в окнах подвалов были аккуратно залатаны, а замки в подвальных дверях были прочнее, чем в квартирных.

Скитаясь в поисках теплого места для ночлега, Моне оказался в Надпочечнике, где с ним приключилось то, что в народе называется «Бог уберег». Заночевав в поваленной телефонной будке, Моне проснулся от того, что его кто-то тянул за ноги. Стоило ему оказаться снаружи, как тащившие его бугаи тут же огрели его по голове чем-то тяжелым. В следующий раз он проснулся от удара о землю. С трудом он смог разглядеть стоящую рядом тачку, в которой его перевозили, и возвышающихся над ним мужчин. Двое, по-видимому, и вытянувшие его из будки яро спорили о чем-то с коллегами по цеху. Из их разговора Моне узнал, что будка, в которой он заночевал, находилась на пересечении двух «административных» зон, и оттого смотрящие за ней господа не могли решить, кому принадлежит Моне.

Моне вздрогнул и рассказал, что притворился спящим, выжидая нужный момент, который вскоре подвернулся. Бандиты сцепились, а Моне подскочил и дал деру.

– Я бежал так быстро, что, будь это соревнования, я бы обогнал и лучших спортсменов мира, и тех, кто на допинге, и мировой рекорд бы еще установил. Так я и оказался в частном секторе, а после – в будке мастифа.

Вдруг мой товарищ принялся икать, и все его тело задрожало – было заметно, что пережитое до сих пор вызывало у него страх. Больше никогда Моне не вспоминал эту историю, а если разговор заходил о Надпочечнике, то старался сменить тему или покидал обсуждающих.

Мы остановились возле ларька с выцветшей надписью «Продукты». Пока я выбирал сигареты, Моне купил шоколадку и спрятал ее во внутренний карман куртки так быстро, словно боялся, что я замечу.

Выбрав сигареты, я постучал по участку стекла, за которым стоял муляж бутылки портвейна. Последние недели пить мне не приходилось: то повода не было, то денег, то компании. С заселением в Ватикан и после встречи с Моне появились и повод, и компания, да и остатка от получки за работу на кладбище хватило бы на скромное застолье. Я взглядом показал на бутылку, но Моне будто бы и не заметил.

– Выпить-то охота. Если порыскать по карманам, то на чекушку и наскребем.

– Завязывай немедленно! – Моне вспылил, после чего осмотрел меня с ног до головы и махнул рукой. – Все забываю, что ты ошиваешься тут всего ничего. Запомни, в Ватикане пить нельзя. Если выпьешь, учует Лариса или Оксана, и тогда тебе несдобровать. На первый раз будет замечание и наряд на кухню, во второй раз тебя выставят вон.

– Оксана – это хозяйка Ватикана?

– Это глава социальной службы, что присматривает за нами.

– А Лариса – эта та баба с кухни?

– Для тебя она Лариса Сановна. Для меня – Лариса. Поверь, нюх у нее такой, что сможет сказать, сколько ты дней не мылся. Любой ищейке фору даст. Так что даже не вздумай прикасаться к алкашке!

Пройдя часть пути в размышлениях, я одернул товарища за рукав и спросил.

– А ты-то как держишься? Чай покрепче завариваешь?

Но Моне не ответил. Он лишь гордо вскинул голову и еще быстрее зашагал по направлению к приюту, словно там его ждало безотлагательное дело. Позже мужики в лагере рассказали, что Моне неровно дышал к поварихе. А как известно, любовь – сила, перед которой нет преград, даже таких, как запои.

Ужин подавался ровно в восемь, но в тот вечер посудомойка заболела и Лариса, наш повар, справлялась со всем одна, отчего подача блюд откладывалась. Моне и еще несколько постояльцев Ватикана вызвались помочь ей, но к тому времени все, что оставалось, – разложить порции по тарелкам и раздать.

На ужин подавали разваристую гречку с кусками мяса и луком. В прикуску каждому выдали по сметаннику и налили по большой кружке чая. Кто мог обойтись без десерта, принимался чуть ли не за столом обменивать его. Для меня сметанник был одной из любимых сладостей, и поэтому я не стал ни с кем меняться. Чаще всего еду меняли на сигареты.

Мы с Моне сели у самого выхода так, чтобы художник мог одним глазком наблюдать за происходящим на кухне.

– Лариса, потрясающий ужин! – окликнул он повариху, когда женщина попала в его поле зрения.

Лариса поблагодарила художника и, положив себе порцию, присела рядом с нами.

– Новенький, как тебе моя стряпня? Сойдет? – поинтересовалась она у меня.

– Конечно, сойдет, смотри, как уплетает! – не дал мне ответить Моне.

Решив не мешать им общаться, я молча принялся за ужин. Гречка напомнила мне недавний обед у дочери. Но разговор между Ларисой и Моне не заладился. Рядом с ними присел Аркадий – самый младший из нас, но уже потерявший нижний ряд зубов и часть верхнего. Я старался не расспрашивать его о больном, но Лариса пояснила мне, что большую часть зубов он утратил из-за уличных разборок, а оставшиеся съела цинга. Оттого еду для Аркадия Лариса измельчала в блендере и подавала в жидком виде.

В Ватикане свет выключали по расписанию в одиннадцать. Разговоры смолкли не сразу, и старосте палатки пришлось несколько раз шикнуть, чтобы любители поболтать улеглись. Вскоре единственное, что раздавалось по всей палатке, – похрапывания – местная мелодия, отличающаяся лишь исполнителями.

Мне досталось место на верхнем этаже двухэтажной кровати, о чем я ничуть не пожалел. Я был достаточно ловким, чтобы без труда взбираться по лестнице с редкими перекладинами. Отсутствие прямо над носом закрывающего обзор матраса позволяло мне наслаждаться столь важным для меня чувством свободы.

Я подтянул одеяло к подбородку и постарался сделать то, что не удавалось уже давно, – расслабиться. Заправленное в свежеотпаренный пододеяльник розового цвета одеяло согревало меня лучше, чем любая труба, к которой я мог прислоняться в подвалах. А мягкая подушка под шеей сначала показалась мне настолько чуждой, что я смог устроиться, лишь с дюжину раз перевернувшись с боку на бок.

Первыми расслабились ноги. Быть бездомным – значит, все время проводить на своих двоих, ища новое место, чтобы поесть, поспать или переждать плохую погоду. Изучая быт кочевых народов, достаточно высунуть голову в окно, найти взглядом такого, как я, и проследить за ним – вот лучшая наглядная иллюстрация. Современные кочевники в самом сердце оседлого мира.

Повернув голову, я постарался отыскать взглядом Моне, но в темноте я видел еще хуже, чем при свете дня, и вскоре сдался. Его кровать находилась неподалеку от моей, но, возвращаясь с ужина, я потерял его из виду.

Прямо надо мной, в крыше палатки, были сделаны несколько прозрачных вставок, сквозь которые внутрь проникал свет от одинокого фонаря, стоящего неподалеку. Фонарь работал плохо, с перебоями, отчего свет дрожал, раздражая глаза. Но стоило повернуться набок, как он пропадал из видимости.

И хотя свет меня раздражал, я продолжал лежать на спине, смотря на прозрачную вставку в крыше. Все это навеивало мне воспоминания из детства, когда я жил с родителями в доме с работающей всю ночь наружной подсветкой. Мои соседи спасались плотными шторами. Моя же мама была скупа, и потому я учился засыпать под раздражающий мерцающий свет.

Спустя почти сорок лет я снова пытался уснуть под раздражающий уличный свет. Я прикрыл глаза, но сквозь закрытые веки чувствовал падающий на меня отблеск, отчего внутри родилось приятное чувство, словно я был дома, окруженный уютом и заботой.

Так и не раскрыв глаза, я уснул.

Глава 11

Часть 3. Глава 1

От лица Моне.

5 июня.

По всей палатке разносился запах сирени. Кто-то нарвал громадную охапку в соседних с лагерем дворах и преподнес Ларисе. В ответ на широкий жест повариха лишь рассмеялась и распорядилась расставить сирень маленькими букетами по всему приюту. Так возле каждой кровати оказались бесплатные ароматизаторы.

– Если болит запястие, то следует приложить лопух.

– Нет. Лопух прикладывают при переломах. Если суставы ноют, то нужно крапиву использовать.

– Клин клином?

– Нет. Собираешь листья во время цветения, после чего измельчаешь и завариваешь кипятком. Три столовые ложки на два стакана.

– Ага, и водочкой все это дело запиваешь.

– Еще пижма хорошо помогает.

– При чем здесь пижама?

– Пижма, а не пижама, олух ты глухой.

– Впервые слышу.

– Высокий стебель и желтая шапка. Опять же заливаешь кипятком и пьешь, как чай. Главное в этом деле дать отвару настояться, но при этом следить за цветом воды. Если начнет быстро темнеть, то лучше процедить и сразу пить. Сразу, слышишь? Эй, Моне, ты меня слушаешь? Ай, что я здесь распинаюсь-то! Играем, не отвлекаемся!

Я слушал мужиков в пол уха. Запах сирени навеивал мне воспоминания о молодости. Когда я был юн и жил у тетки и не знал бед, как бытовых, так и душевных. Весной наша квартира всегда была заставлена вазами с сиренью, отчего из аромат напрочь стал ассоциироваться с уютом. Так и повелось, когда со мной случалось что-то хорошее, я чувствовал аромат сирени. Даже когда цветка не было поблизости.

– Моне, ты с нами?

Мы играли в «рыбу». Из последних шести сдач я вышел победителем. Василий, сосед Белицкого, бывший участковый инспектор, и Петр, в прошлом терапевт, – мои соперники – с каждым разом повышали ставки в надежде отыграться. Посреди кровати, которую мы использовали как поле, в кучу были сложены текущие ставки и мои прошлые выигрыши. Смятые купюры, запонки, пачка печенья, пачка сигарет и талоны на еду.

Василий бросил десятку червей, а я ловким движением пальцев вытянул из стопки валета. Следующей он бросил королеву, а я – шестерку. Я «скармливал» ему всю имеющуюся у меня мелочь, постепенно забирая его старшие карты. Вскоре у него остались карты номиналом от 6 до 10, а у меня все, что выше. Спустя пару сдач игра закончилась.

– Да пошло оно! – решив, что удача окончательно отвернулась от него, мой соперник удалился, попутно осыпая меня проклятиями.

Рассмеявшись, я повернулся к Петру и поинтересовался, не хочет ли он отыграться. Бывший врач какое-то время обдумывал мое предложение, но, не найдя, что поставить, отказался. Я же за просто так не играл – зачем растрачивать свой талант, когда на нем можно заработать?

Талоны на еду я сложил в кожаный кошелек, а его засунул в карман. Остальной улов я сгреб в пакет, перевязал его и убрал на нижнюю полку своего шкафчика. Через несколько дней я попрошу Белицкого вернуть товарищам талоны. Так я сохраню свой авторитет, а им не придется голодать.

Захватив блокнот и карандаши, я направился на кухню. Лариса и ее помощница были заняты приготовлением обеда. Раскрыв блокнот, я продемонстрировал повару ее портрет. В ответ она скромно улыбнулась.

—Ты бы мог преподавать рисование.

– В школе?

– Да хоть бы в школе. Учителя везде нужны, а у тебя, как я слышала, имеется профильное образование.

– Еще чего, в школе я буду учить. Вкалывать там целый день и за гроши? Нет уж, извольте, лучше я буду свои работы в переходах продавать.

– Сидит на шее у чужих людей, без крыши и в казенных штанах и все равно не соглашается на работу. Сколько собеседований ты уже провалил, Моне? Два, и только за эту неделю. Вот что ты за человек-то такой?

– Человек, у которого стало на одиннадцать талонов больше.

– И многих ты оставил без обедов?

– Только двоих, но им голодовка пойдет на пользу. Петр настолько разжирел, что его переселили на первый этаж, на второй ярус кровати без помощи он уже и не взбирается.

Я рассмеялся, но, уловив на себе укоризненный взгляд Ларисы, не разделяющей мой ажиотаж, отмахнулся.

– Да верну я все! Верну я им эти талоны, сдались они мне.

– Вот и славно.

Лариса высыпала в ведро картошку, заполнив его до самых краев, после чего села на табуретку и принялась очищать от кожуры так быстро, как ни один армейский повар. Пододвинув свободный стул поближе к ней, я, вооружившись ножом, стал соскребать кожуру.

– Старайся срезать тонким слоем.

– Это ты так благодаришь меня?

– Не высокого ты полета птица, Моне, чтобы я тебе спасибо говорила. Вот начистишь ведро, тогда и подумаю.

– Есть, мэм!

И, принявшись за чистку, я сразу же порезал палец. Да так глубоко, что рана заживала несколько недель, а когда прошла, оставила тонкий шрам. Забрав у меня нож, Лариса приказала не мешать ей работать. Я отошел и, облокотившись о столб-опору, принялся наблюдать за ее движениями. Она бы могла дать фору любому повару, в том числе и поварам-мужчинам. Лариса с легкостью поднимала тяжелые ящики, разгружала машины с продовольствием наравне с мужчинами и, в принципе, не чуралась работы, присущей сильному полу.

– Где твой друг? – спросила она, когда взгромоздила на конфорки две кастрюли. С усилием она открутила вентиль у газового баллона.

– Белицкий?

– А разве у тебя здесь еще другие друзья есть?

– Кажется, он сегодня на профориентации.

– Неизвестно, куда его могут направить?

– Неизвестно.

Профориентацией мы называли еженедельные встречи с волонтерами в центре занятости, где нам подыскивали работу по мере наших возможностей. Довольно часто волонтеры старались находить такие места, где работникам предусматривалось жилье. Работа находилась в самых разных местах, все зависело от навыков и опыта человека. Так, у моего первого соседа по кровати обнаружили права категории D и вскоре его устроили водителем. Правда, он недолго там продержался, встрял в драку, и тогда его устроили на кладбище, где, как он шутил, было много симпатичных участков для него. Вскоре ему выделили комнату в общежитии, и он покинул Ватикан.

Кого-то направляли на государственные стройки и заводы, других устраивали дворниками, вахтерами или продавцами. Лариса рассказывала, что когда она только оказалась в Ватикане, то застала мужчину, который в прошлом был преподавателем математики и даже имел ученую степень, но после попытки суицида получил волчий билет и не смог вернуться к преподаванию. Чудесным образом его удалось устроить на бесплатные курсы переквалификации, и через некоторое время он встал на стезю программирования, а еще позже устроился в крупную контору. Сначала его приняли стажером, после – на четверть ставки, а еще через некоторое время, когда руководители поняли, что перед ними не обладатель социальной квоты, а вполне сносный специалист, его взяли в штат на полный день.

Но не все истории заканчивались так радужно. Довольно часто бывшие ватикановцы, оказавшись в общежитиях, начинали пить и вскоре теряли рабочие места, а следом и крышу над головой. Оказавшись снова на улице, они редко обращались к волонтерам за помощью. А те, в свою очередь, не могли с ними связаться – сотовые, которые выделялись бывшим бездомным для поддержания связи, обычно сразу оказывались в ломбарде, стоило человеку вновь оказаться на улице.

Профориентации я не любил. Меня пытались подтолкнуть к чему-то, заставить работать, наладить свою жизнь, но для этого нужно было хотеть измениться. Я же просто плыл по течению. Я много раз пытался изменить свою жизнь, но каждый раз убеждался в том, что привычный большинству людей быт не для меня. На профориентации мне каждый раз находили работу, и на следующий день я приступал к обязанностям. И каждый раз, что-то не ладилось. Связанных с живописью вакансий в общественном центре не было, поэтому мне подыскивали такие халтуры, где образование не требовалось.

Один раз меня одели в салатовую форму и дали рюкзак квадратной формы для переноски продуктов. Я устроился пешим доставщиком еды и за каждую доставку получал приличную сумму от компании. Также мне выдали телефон без кнопок и с горем пополам научили им пользоваться. На экране телефона размером с ладонь красной пунктирной линией высвечивался мой маршрут от точки забора заказа до дома заказчика. В какой-то момент работа мне даже начала нравится, а ходить пешком я любил. И каждый раз, совершая доставку, я пытался отгадать, что находится внутри рюкзака. Но почти никогда не угадывал. Если я предполагал, что в пакете пирог, оказывалось, что я доставлял суши, предполагал, что доставляю пиццу, а оказывалось, что внутри хачапури. Правда, проработал я так недолго: однажды проголодавшись, я угостился чьим-то жареным картофелем, а заказчик заметил недостачу и нажаловался в службу доставки. В тот же день меня уволили, оставив без оплаты за несколько дней.

В другой раз я работал расклейщиком объявлений. Мне следовало клеить объявления везде, где только можно: на столбах, подъездах, остановках, специальных досках, – оконную рекламу, промофлаеры магазина мебели и даже объявления о сборе средств на лечение девочки от онкологии. Выгнали меня после того, как я отказался расклеивать объявления о микрокредитах – одной из причин моих бед. Выслушивать объяснения мой куратор не захотел и попросил больше не заявляться. Правда, за проделанную работу меня все же рассчитал.

Заработанные деньги оставались нашими личными, то есть в казну Ватикана нам в добровольно-принудительном порядке отдавать ничего не приходилось. В других филиалах-Ватиканах, как я слышал, пока ты живешь в лагере, то должен отдавать чуть ли не половину своего дохода, отчего организаторы были заинтересованы в том, чтобы постояльцы работали и подольше находились в их приюте.

В нашем же филиале гостей старались поскорее оформить на работу с жильем, чтобы взяться за следующую партию нуждающихся. Поэтому в среднем постояльцы нашей палатки дольше полутора-двух месяцев в приюте и не задерживались: нас подлечивали, кому могли, помогали с поиском родных, а после находили работу и жилье и отправляли в добрый путь. Однако про «выпускников» волонтеры не забывали и старались поддерживать с ними связь, приглашали на встречи, где с ними работали психологи и где бывшие бездомные делились опытом с теми, кто только встал на путь социализации.

Мне в Ватикане нравилось, и я не планировал его покидать. Покровителям Ватикана я запомнился настойчивым желанием помогать, и вскоре меня приметили для постоянной работы в самом приюте. Александр, бизнесмен и один из главных спонсоров Ватикана, даже нанял меня репетитором для своего сына – я старался превратить каракули пятилетнего чада в нечто толковое. Поначалу прогресса в наших занятий было мало, но в какой-то момент я заметил, что мальчик владел левой рукой так же хорошо, как и правой, отчего наши занятия рисованием сменились занятиями по развитию его способностей. И, надо признаться, со временем я даже проникся своим фрилансом, как Александр называл мою халтуру. После занятий меня всегда кормили, а то, что я не съедал, мне заворачивали с собой. Поэтому я часто возвращался в лагерь, пропуская обед, но зато сохраняя талон на еду.

Талоны на еду казались мне несусветной глупостью – можно было ведь просто записывать в тетрадь, кто взял свою порцию, а кто нет. Но руководство волонтерской службы решило вести строгий учет питания по талонам. Лариса также поддерживала эту идею – так ей было проще отчитываться по продуктам и остаткам. Для нас, постояльцев Ватикана, организаторы тоже видели преимущество в талонах – мы могли воспользоваться ими в других филиалах, находящихся в разных концах города. Понятное дело, что никто этим правом не пользовался, так как просто не мог оказаться в другом районе.

– А что с тобой, Лариса? Долго ты еще будешь с нами возиться?

– Тебе так не терпится от меня избавиться, Моне? Мне казалось, что я тебе нравлюсь.

Лариса мне и вправду нравилась. И как женщина, и как человек. Вначале она казалась высокомерной, снисходящей до помощи нам, постояльцам приюта, отчего я даже не здоровался с ней. Но стоило выяснить, что Ларисе довелось жить на улице, мое отношение к ней переменилось. Жалость, которую женщина испытывала к нам, была вызвана вовсе не ее положением, а тем, что она понимала нас, разделяла наши чувства. И работа, с которой она справлялась каждый день, была не ради денег, а чтобы хоть чем-то нам помочь.

В истории Ларисы не было невероятной драмы и череды неудач, кроме одной – неверного мужа. Всю жизнь Лариса посвятила работе, но, когда начался кризис, ресторан, где она трудилась, закрылся, а женщина оказалась на улице. Муж Ларисы, привыкший жить за ее счет, не стерпел ни потери работы, ни последующих провальных собеседований, ни длительную болезнь. Лариса слегла с пневмонией, и только скорая успела вовремя спасти ее от неминуемой гибели. Врачи выходили Ларису, но предупредили, что впредь ей стоит избегать болезней, следить за здоровьем и беречь себя от стрессов и потрясений. Но следующее испытание не заставило себя ждать. В день выписки женщина узнала, что ее муж выставил все ее вещи за порог и сменил замки – за двадцать лет совместной жизни они так и не расписались, отчего Лариса не могла претендовать даже на входной коврик в его квартире. Детей у них также не было – сколько бы они ни пытались завести ребенка, каждая попытка оканчивалась выкидышем, и вскоре Лариса и ее мужчина решили жить для себя.

Оказавшись на улице, Лариса пыталась устроиться работать хоть куда, но без прописки или регистрации ей везде отказывали. Воспользовавшись лазейками в законе, мужчина сумел выписать ее из квартиры в никуда, что обычно запрещалось. Принимать Ларису соглашались только на однодневные подработки, где платили через раз. Нередко работодатели обещали расплатиться на следующий после отработанной смены день, а с его наступлением делали вид, будто она никогда и не появлялась в их заведении. Волей случая и благодаря стечению обстоятельств Лариса наткнулась на ту же церковь, что и Белицкий, и ее настоятель смог добиться для женщины места в приюте, где требовался повар. Как любила вспоминать сама Лариса, она тотчас ощутила в этом месте тот уют, который не смогла найти ни в муже, ни в престижных ресторанах, где проработала до того.

– Мне и здесь хорошо. Соберу деньги и, может, сниму комнату где-нибудь неподалеку.

– И после бросишь нас? Кто же будет нам готовить такие вкусные драники?

– Ох, Моне, Моне, скорее это тебе найдут постоянную работу, и ты съедешь отсюда, чем я решусь покинуть Ватикан. Нравится мне здесь.

Лариса и работала в Ватикане, и жила. В нашем приюте, конечно, были женщины, но надолго они здесь не задерживались. Волонтеры находили им работу и жилье значительно быстрее, чем мужчинам. Постоянную работу и жилье. Мне, как и другим мужикам, работу находили уже не один раз, но мы надолго там не задерживались. Женщины же, в отличие от нас, если и покидали Ватикан, редко возвращались – они всячески старались начать новую жизнь. Когда Ватикан покидали такие, как я, другие его постояльцы делали ставки, через сколько ушедший снова окажется на улице.

– Моне, поможешь с разгрузкой?

Отложив тетрадь и карандаши, вслед за Ларисой я вышел на улицу. В проеме дверей я остановил Белицкого и пригласил за собой. Не разделяя моего ажиотажа, он оставил вещи и вскоре присоединился к нам.

В отличие от большинства постояльцев Ватикана, у Белицкого была работа – он трудился на военном кладбище при церкви. Конечно, ему предлагали и другие места работы и даже те, где предоставлялось жилье, но старик не соглашался. Он предпочитал трудиться до обеда, а после с прихожанами церкви ударяться в религиозные споры. И чем больше Белицкий участвовал в них, тем хмурее он становился и тем чаще я стал чуять от него запах алкоголя.

Придерживая друга за локоть, я отвел его в сторону и укоризненно посмотрел на него из-подо лба, как отец смотрит на провинившегося ребенка. Время, когда Белицкий был моим наставником, миновало. Казалось, что я повзрослел и стал серьезнее относиться и к своему жизненному уделу, в то время как Белицкий, напротив, стал относиться к происходящему легкомысленно и с нескрываемым наплевательством.

– Ты пил? Тебе ведь известно, что за такое могут выгнать. У тебя уже есть одно предупреждение. Ты ведь знаешь, что будет после второго.

– И плевать. Я им не скот, чтобы меня держали в загоне и диктовали правила. Отбой по расписанию, подъем по расписанию, жрачка по расписанию, а бухать и вовсе нельзя. А может, мне нужна чакушка для здоровья. Я-то выпиваю всего пятьдесят грамм. Знаешь, как плохо без них?

Я промолчал, ведь за всю свою жизнь не раз пытался бросить пить, и отчетливо помнил, с какими муками проходило отвыкание. Последние недели, которые я обходился без алкоголя, я принимал за чудо.

– Выпил я всего пятьдесят грамм. Пятьдесят грамм даже не считаются.

– Здесь считается каждая капля.

– Вот пусть те, кто так считает, мне это и скажут, а ты не сунься не в свои дела.

– Твои дела – мои дела.

– Да с каких это пор?

Я обомлел от такого вопроса. Я всегда считал Белицкого своим братом, ради которого я был готов на все. И он, в свою очередь, не раз демонстрировал такое же отношение ко мне.

– Мы с тобой просто два бездомных, которым посчастливилось встретиться. В любой другой жизни мы бы даже не заговорили друг с другом. Так что брось изображать из себя моего товарища.

И, не дав мне ничего ответить, Белицкий зашагал прочь и вскоре исчез за дверью нашей палатки, забыв, что я просил его помочь с разгрузкой машины. Меня поразило то, с какой злобой он произнес свою речь. Словно жизнь в очередной раз огрела его, и он, устав бороться, сдался, озлобился на окружающих, обижающих его людей. В тот же вечер я поделился своими переживаниями с Ларисой, и она пообещала узнать у волонтеров и кураторов лагеря, что произошло с моим лучшим другом.

– Моне, ты идешь или так и будешь дурака валять? – окликнул меня волонтер.

Встряхнув головой в надежде, что тревожные мысли поутихнут, я подошел к подъехавшей машине. Пока я переносил ящики в столовую, на территорию лагеря въехали еще две машины. На их дверях были наклеены специальные знаки и полоска с названием организации – передвижная волонтерская медицинская помощь. Они приезжали к нам в лагерь раз в неделю и проводили осмотр постояльцев, кому-то выписывали лекарства, а кого-то направляли на терапию в стационар. Они же помогали восстановить медицинские карточки. Из одной из машин вышла София – вторая после Ларисы моя любимица – врач-волонтер с красивыми кистями, которые она каждый раз прятала под латексом одноразовых перчаток. Когда я закончил помогать с продуктами, тут же оказался возле нее. Увидев меня, София озарилась улыбкой.

– Что Моне, как всегда, в первых рядах? И помочь кому-то первый, и сам за помощью первый.

– Стараюсь везде успеть.

– Как твоя спина? Пьешь таблетки, которые я выписала?

И пока она копалась в принадлежностях, я принялся рассказывать о своих болячках и том, что меня тревожило. Заполнив карточку, София завела меня в машину, протерла мне спину и сделала укол. После чего записала на больничном бланке названия лекарств и вручила мне.

– В прошлый раз были другие таблетки, – заметил я.

– В прошлый раз были лекарства по рецептам. Теперь мы не можем их выписывать.

– Почему же?

– Передвижные станции лишили особого статуса. Теперь мы мало чем отличаемся от обычных волонтеров из некоммерческих организаций.

– Все для людей.

– Если ты хочешь старые таблетки, тебе нужно записаться на прием к терапевту и невропатологу в поликлинику. Но то, что я выписала, тоже тебе поможет.

Убрав бумажку в нагрудный карман, я встал со скамьи и поблагодарил девушку.

– Эх, не здесь тебе нужно работать. У тебя ведь золотые руки, и баба ты толковая.

– Ну спасибо, хоть бабой назвал, в прошлый раз фельдшером обозвал.

– Не принимай близко к сердцу, я ведь любя.

– Моне, это признание? Если так, то я передам мужу, а он-то у меня ревнивый.

– Бросила бы ты своего мужика. Тот еще фрукт, – я сразу же замолчал, но было поздно. Слова уже сорвались с моего языка. – Извини. Не мое это дело.

– Именно, что не ваше, Григорий. Мы закончили. Следующий, пожалуйста.

Я понял, что ляпнул лишнее, то, чего не следовало, то, на что у меня не было права. Но я сказал это не со зла, а от доброго помысла. Это понимала и София, но сказанное задело ее, и она была вправе вести себя со мной холодно. Поблагодарив ее, я отошел в сторону.

Я всегда испытывал горечь, когда у хороших, достойных людей жизнь складывалась несчастно. Так было и у Софии. Как-то раз я подслушал, как она разговаривала по мобильному телефону с мужем. Динамик в ее телефоне работал настолько сильно, что я, да и несколько других волонтеров, слышали нескончаемый ряд ругательств и упреков в адрес Софии от ее снисходительного супруга. Снисходительность заключалась в принятии того, что жена предпочитала возиться с бомжами и алкашами, а не сопровождать его на вечерах и раутах. Муж Софии, как рассказали ее коллеги, был известным кардиологом, да и сама девушка подавала надежды, но предпочла помогать людям, что вызвало гнев супруга и непонимание их общих друзей и коллег.

Софию и я не понимал. Мне казалось чудным, что одаренный человек растрачивает себя на помощь нам, в то время как могла бы спасать жизни и блистать в лучах славы. И только когда София пропала из моей жизни, до меня дошло, что она спасала жизни, но не обладателей золотых карточек, а наши, и она грелась в лучах славы, но не от завистливых коллег, а от наших, полных искренней благодарности и восхищения.

Глава 12

Часть 3. Глава 2

От лица Моне.

7 июля

Жизнь в Ватикане не была подчинена какому-то строгому расписанию, но ежедневные «ритуалы» у местных жителей все же были. Так, обычно день начинался с того, что Авиамин – бывший слесарь – зачитывал молитвы и возносил хвалу Творцу с такой страстью и рвением, что его соседи неминуемо просыпались. Вскоре набожного христианина приучили на время молитвы выходить во двор лагеря, но его голос был столь громким, что мы и не заметили разницы с тем, когда он молился внутри приюта.

После пробуждения следовало посещение ванной комнаты. Душевых в палатке не было, лишь несколько умывальников с ограниченным запасом воды на человека. Мыться мы ходили в общественную баню № 23, расположенную неподалеку от нашего приюта. По четвергам администрация бани выделяла нам три часа, чтобы мы могли привести себя в порядок. Там же, в бане, нас стригли и помогали бриться.

Пара молодых парикмахеров занимались этим ради благотворительности и рекламы – с помощью благодетели они рассчитывали привлечь к себе общественное внимание. Внимание-то они привлекли, но не к себе, а к нам, и вскоре постоянные посетители бани подали коллективное прошение о запрете вшивым бездомным – то есть нам – мыться в общественных купальнях. Администрация долго передавала это письмо из одного кабинета в другой, оттягивая принятие решения, а после и вовсе потеряла его, таким образом решив спор в нашу пользу.

После умывания мы следовали в столовую, где чуть ли не хором хвалили Ларисину стряпню. Даже когда соли в ней было больше, чем следует, и уж тем более, когда каша оказывалась переваренной. К тому времени в Ватикан уже приезжали волонтеры из организации спонсоров нашего приюта. Они помогали тем, кто нуждался в помощи, одеться, умыться или поесть. И таких хватало. Мы – те, кто еще мог самостоятельно передвигаться и чувствовал себя вполне сносно, – старались помогать братьям нашим слабым, ведь видели, что волонтеры не справлялись.

После завтрака начиналась миграция. Одни отправлялись на работу, другие – на собеседования или профориентацию. Те, кому требовалась медицинская помощь, небольшими группами под руководством наших добродушных «надсмотрщиков» уезжали в больницы. Те, кто оставался в лагере, вроде меня, старались помогать по хозяйству: разгружать машины с продовольствием или чинить что-то из мебели.

Но утро того дня началось с шума, гама и чьего-то недовольства. Два волонтера не пускали внутрь Олега – новичка лагеря, одного взгляда на которого было достаточно, чтобы поставить диагноз – в стельку пьян. Это был его второй срыв, за которым следовало выселение. Выселения в Ватикане были событием редким, но все же случались. В таком случае волонтеры вызывали патрульных, паковали вещи и отправляли нарушителя отсыпаться в вытрезвитель. Стоило отдать должное нашим «вожатым», ведь провинившегося они не бросали, а перенаправляли в другой центр, где оказывали помощь алкоголикам. Представители этого центра раз в неделю приезжали к нам в лагерь и проводили собрания среди тех, кому требовалась помощь в борьбе с зависимостями.

Пока волонтеры на пару с местными мужиками скручивали Олега, рядом со мной возникла Лариса.

– Услышала чьи-то крики и заволновалась, чтобы виновником не оказался твой друг.

– Мои первые мысли были о нем же, – признался я.

– Чем ты занят после завтрака?

– До обеда я свободен, а после нужно съездить на профориентацию.

– Как поешь, подойди ко мне. Обсудим твоего друга.

За последний месяц Белицкий еще сильнее отдалился от меня и других постояльцев Ватикана. После завтрака мой друг уезжал на работу, где трудился вплоть до обеда. Обед он проводил в лагере, после чего снова пропадал и уже до самого вечера. На мои предложения составить ему компанию он отвечал отказом, а когда я все же уплетался за ним хвостом, то он молчал. Куда ходил Белицкий после дневной трапезы, я так и не выяснил и вскоре бросил эту затею.

В то же время меня радовало то, что пить Белицкий все-таки бросил. Точнее, мы заставили его прекратить. В один из дней я проследил за ним до самой церкви, где он работал дворником. Пообщавшись с настоятелем прихода, я убедил его следить за моим другом. Убедить его рассказать, что глодало моего товарища, мне не удалось.

– Ваш друг должен сам прийти к разговору. Если я или вы будете за него разговаривать, толку от этого не будет. – Подытожил священник.

Дождавшись, пока все закончат с завтраком и разбредутся по делам, я заглянул на кухню. Лариса показала на груду тарелок в тазиках. Без лишних слов я принялся за мытье, слушая рассказ женщины.

– У Белицкого нашлась дочь.

– Так ведь она всегда у него была!

– Ты дашь мне сказать или будешь перебивать? – Лариса не любила, когда ее обрывали, а я же, напротив, делал это так часто, что взял в привычку. – У Белицкого всегда была дочь, и сын есть, но лет двадцать назад наш друг забухал и, как видишь, до сих пор не останавливается. Стал шляться, где попало, в карты проигрывал солидные суммы. После умерла его жена, и он так проигрался, что пришлось продавать квартиру, а жил он тогда в центре. После продажи он перебрался в Черташинку, купил там двадцать квадратных метров. Но несколько лет назад он запил пуще обычного и проигрался кому-то. Отдавать долги он не стал и сбежал на улицу.

– То есть все это время у Белицкого была квартира?

– Была да всплыла. Когда коллекторы, которым передали его долг, заявились за квартирой, дети Белицкого юридически оформили его, как пропавшего, продали квартиру и рассчитались с долгом. Дети его искали, но он все не объявлялся, отчего они и сами поверили, что их отец помер, и поделили деньги, – переведя дух, Лариса продолжила: – И тут Белицкий возвращается. То ли протрезвел, то ли мозги встали на место. Что-то стрельнуло у него в голове, и он вспомнил о квартире и о детях. Но суть в том, что когда он вернулся в свою квартиру, где уже жили другие люди, то узнал, что считается мертвым. Точнее, пропавшим без вести. Вот он и ходит обиженный на детей и весь свет.

– То есть причина его поведения кроется в обиде? – я был поражен. – Я-то надумал себе, что он или умирает, или с его детьми что-то приключилось неладное. А тут какая ерунда. Тьфу!

– Для тебя ерунда, а для Белицкого причина обижаться на весь свет. И ладно бы он обижался, он ведь готов простить детей, хочет воссоединиться с ними, но сам не может сделать первый шаг.

– А они почему не пойдут ему навстречу?

– Сын-то за границей, а вот дочери он избегает. Та, кажется, хотела его забрать, но я подозреваю, что она не знает, где искать отца.

В какой-то момент мне стало стыдно за свое поведение. Наблюдая за Белицким, я раздражался пропорционально тому, как он отдалялся от меня. В какой-то момент я начал воспринимать его поведение не больше, чем капризы и в ответ стал игнорировать товарища. Глупец. И никудышный друг. Когда я пропал, он искал меня и волновался, а я же, замечая, что моему другу что-то не дает покоя, отмахнулся, не потрудившись вникнуть в суть проблемы.

– А как ты все это выяснила?

– Поговорила с его работодателем.

– Священником?

– Да, я была вполне убедительна.

– Мне-то он отказал.

– Моне, ты давно заглядывал в зеркало? Да от тебя даже заправский зэк поскорее захочет отделаться, ведь непонятно, что у тебя на уме. Ты бы причесался и привел себя в порядок. А теперь иди вон отсюда, меня дела ждут.

Указав мне на выход, Лариса жестом руки подозвала к себе Оксану, главу волонтерской службы. Они начали обсуждать продовольственные дела, отчего меня клонило в сон, и я ретировался с кухни. Уже возле своей кровати я обнаружил, что ненароком прихватил кухонные ножницы, и вернулся, чтобы вернуть их на место. Остановившись у занавески, отделяющей кухню от столовой и жилой части помещения, я услышал часть разговора. Подслушивать я не собирался, но диалог двух женщин все же привлек мое внимание.

– Лариса, придется что-то урезать. У тебя перерасход почти на четверть бюджета.

– Я и так урезала все, что могла.

– Давай смотреть, что еще можно убрать.

– Так нечего.

– Ну как же нечего? Вот хлеб остался.

– Оксана, как ты себе представляешь первое без хлеба? Меня мужики на куски порвут, если я им такое скажу.

– Хлеб убираем. Так, на каждого к чаю приходится по два пакетика сахара. Можно заменить пакетированный сахар и использовать при варке чая сразу килограммовые упаковки.

– Думаешь, четверть килограмма сахара в день спасут ситуацию?

После длительной паузы Оксана ответила:

– Нет, Лариса, не спасут. Я и не знаю, что делать. Нам каждый месяц урезают бюджет. Уже весь штат трудится за спасибо. Раньше хоть льготы были на коммуналку или какие-то копейки выдавали. Это место еще хорошо держится на фоне других филиалов. Боюсь, как бы людей не стали снова выселять.

– Так ведь дела хорошо идут. Я слышала, что нам бюджет должны увеличить к осени. Новые обогреватели закупят, ведь зимой говорили об этом.

– Какие уж тут обогреватели? Вряд ли будут. Во второй лагерь так и не привезли, а если им не поставили, то нам уж и подавно. В других филиалах дела в разы хуже обстоят. Раньше у нас квоты были, но, говорят, спонсоры поцапались с теми, с кем нельзя, и теперь их бизнес жмут.

– Так а при чем мы к их бизнесу? Нас же содержит благотворительный фонд.

– Ну где ты видела просто благотворительные фонды в нашей-то стране?

Слушать дальше я не стал. Оставив ножницы на тумбе возле, я направился к своей кровати. Взобравшись на верхний ярус, я проигнорировал предложение моего соседа перекинуться в картишки и задумался о своем положении и о месте, которое в тот момент называл домом.

«Не хочется отсюда уходить. Да и куда? В Черташинку мне дорога заказана. В других секторах меня никто не знает, а работы для таких, как я – без регистрации, считай что нет».

На следующий день в обед мы ждали гостей. Раз в месяц Ватикан навещал один из спонсоров нашего приюта. Всего их было трое: Вячеслав, заправляющий компьютерной фирмой и несколькими строительными, Александр, занимающийся поставками морепродуктов и строительством, и Филипп, чья семья занималась разработкой месторождений полезных ископаемых и также строительством. Все они были ушлыми дельцами, каждый из которых успел преступить закон и, в свою очередь, в качестве замаливания грехов помогал тем, кому не достались проценты от их налоговых отчислений по причине того, что отчисления никогда не проводились честно.

В тот раз мы ждали Вячеслава. Из троих меценатов-покровителей именно он мне нравился больше всего: такой же пухленький, как и я, но с аккуратной бородкой и всегда в спортивном костюме. Несмотря на то что я трудился у Александра, а попал в приют благодаря Филиппу, именно приезда Вячеслава я всегда ждал с охотой. Так, в прошлый раз он приобрел одну из моих картин, и на этот раз я подготовил для него несколько новых полотен в надежде разжиться деньгами на курево.

В ожидании гостя я вышел во двор. В привычном понимании наш двор таковым назвать было сложно. Обнесенный ржавой сеткой, он напоминал скорее загон. Посреди него стояло несколько металлических столов, некогда пригодных для игры в настольный теннис, и скамейки. Вдалеке на фоне разрухи виднелись новенькие переносные туалеты. А возле самого выхода с территории приюта пустовала собачья будка. Раньше, еще до моего появления, там жил Василек – овчарка, но, видимо, постоянное урезание бюджета, о котором говорила Оксана, привело к тому, что от услуг живого сторожа отказались. Животное заменили фонарем с датчиком движения, который в силу своей неисправности срабатывал без какой-либо причины, заливая ночью светом часть нашей палатки и будя тех, кто чутко спал.

Вскоре возле въезда на территорию двора показались две машины. Из одной вышел Вячеслав с помощником-водителем, а из другой – две молодые девушки, одна из которых держала в руках камеру.

Я одернул стоящего рядом соседа и отправил его предупредить Ларису и Оксану. Телевидение в нашем лагере было чем-то дивным. Неужто ли про нас решили снять сюжет? В тот момент я пожалел, что накануне отказался бриться.

– Вячеслав Глебович, добрый день. Как рады, что вы нас навестили.

– Ну что вы, Моне, для вас я ведь просто Слава, – обхватив меня за плечи, он повернулся к двум молодым девушкам. – Это, кстати, Моне, очень талантливый художник. Вот жду, когда он закончит серию натюрмортов, и будем организовывать выставку. Снимите меня с ним.

– Вообще-то я пишу портреты, – я попытался возразить, но замолчал, почувствовав, как сжалась рука мецената на моем плече.

Девушка с камерой сделал несколько снимков, а после, перевязав руку шлейкой от чехла, стала снимать видео. Вторая девушка принялась расспрашивать нашего покровителя о том, как существует Ватикан и другие филиалы приюта.

– Давайте я вам представлю наших сотрудников.

Вячеслав отпустил руку и, оставив меня у ворот, направился вглубь двора, приглашая девушек пройти, заглянуть в палатку.

– Эй, он назвал тебя Моне, верно?

Я не сразу обнаружил источник звука и, лишь опустив взгляд, заметил позади себя невысокого человека, едва достающего мне до пояса. На его шее висел такой же бейдж, как и у девушек, – еще один журналист. В руках он держал направленный на меня телефон.

– А может, стоило спросить разрешения, прежде чем снимать?

– А что так, не любишь камеры?

– Не люблю телефоны. Они излучают радиацию, и люди тупеют.

– Ну извини, старик, работа. Этим фифам ваш хозяин задницы будет вылизывать, они-то внутряк снимут, а меня здесь оставили.

Я не понимал, о чем говорил невысокий мужчина с бейджем, но старался не смотреть на устройство в его руках.

– Хотел бы я тоже иметь столько денег, чтобы в благотворительность вбухивать. А ты?

– Мне достаточно и того, что я и так имею. Мне и здесь хорошо.

– А по вашему двору так и не скажешь. Палатка вместо нормального здания, нет забора, сетка какая-то. Даже будка пустая.

Я ничего не ответил. Журналист начинал нравиться мне все меньше, и я хотел поскорее уйти от него.

– Да не беги ты так, я-то не успеваю.

– Можешь расспросить других постаяльцев, вон внутри полно народа.

– А зачем мне другие? Мне ты интересен. Давай знакомиться. Я Кирилл.

Он перегородил мне путь и протянул руку. Я слегка наклонился и протянул ему свою. Мы сели за стол, некогда пригодный для игр в теннис. Кирилл поставил телефон так, чтобы нас обоих, как он выразился, видели его фолловеры. Кто такие фолловеры, я не знал ни тогда, не узнал и потом. Позже Оксана, слушая мой рассказ, пояснила, что я был для него лишь новостным материалом, контентом, и что я зря потратил время и искренность. У Оксаны были две дочери – обе школьницы, отчего женщина разбиралась в труднопроизносимых словах и пыталась объяснить мне их значения. Но безуспешно.

– Ну как вам здесь живется, не тесно?

– Да нет вроде, места хватает всем.

– И нормально вас кормят?

– Нормально.

– Супом кормят?

– Каждый день.

– Ну а что вы еще едите?

– Да как и все, – я замялся, – по утрам кашу, яйца. На обед – харчо, его Лариса часто готовит. На ужин едим запеканку. Все как у людей.

– А хлеб есть?

– Хлеб? Хлеб всегда есть, – я соврал. Мне не нравился этот выскочка, который искал повод, чтобы прицепиться.

– Хлеб – это важно. А как спится? Не холодно?

– Не холодно.

– Ну а про хозяев ваших что можешь сказать? Вот про Вячеслава этого.

– Да нормальный он мужик. Помогает нам, поддерживает.

– Он всегда так одевается или только когда журналисты приезжают?

– Да не приезжают к нам журналисты. Вячеслав – хороший мужчина. Вот картину мою в прошлый раз купил, так я две недели курево импортное покупал.

– А обычно денег на сигареты не хватает? Все ясно.

– Да что тебе ясно-то? На сигареты всегда хватает, я две недели импортное-то курил.

Наше общение прервали вышедшие из палатки Вячеслав Глебович, журналистки, Лариса и волонтеры. Лариса, подхватив под руку одну из девушек и смотря в камеру, перечисляла, что требуется в лагерь, а Вячеслав, чье лицо багровело с каждым озвученным пунктом, торжественно обещал привезти все необходимое в ближайшие дни.

Вскоре девушки попрощались с собравшимися во дворе постояльцами и работниками Ватикана и покинули наш двор. С ними уехал и Кирилл, но перед отъездом он протянул мне карточку, на которой были написаны его имя и номер телефона. С нами остался лишь Вячеслав. Он принялся обсуждать что-то с Ларисой и группой волонтеров. Они долго спорили, после чего он направился к выходу, даже не попрощавшись со мной и остальными постояльцами. На его лице я заметил раздраженность и злость. Движимый любопытством, я рванул за Ларисой внутрь палатки.

– Что ты ему сказала?

– Что, вместо того чтобы к нам подселять людей, следует денег выделить.

– Он собирается подселить к нам людей?

– Да. Еще с дюжину планирует завезти на днях. А где мы их разместим, он не подумал. Прекрасно!

Пока мы с Ларисой обсуждали судьбу новеньких, к нам подошел Василий, бывший участковый, и пригласил выйти во двор. Запыхавшись, он говорил что-то про сюрприз. По пути мы гадали, какой подарок напоследок мог оставить наш щедрый меценат.

– У нас пополнение, – торжественно объявил Василий и указал в сторону въезда во двор.

Вращаясь вокруг себя, дергая лапами и визжа, нас ожидала дворняжка. Глаза моих товарищей тут же наполнились слезами умиления, а голова Ларисы – тревожными мыслями. Тяжело вздохнув, она принялась осматривать нового сторожа.

– Ну теперь-то мы точно помрем с голоду, – рассмеялась женщина и взяла щенка на руки.

Глава 13

Часть 3. Глава 3

От лица Моне.

21 июля

Я возвращался с очередной профориентации. На этот раз мне предложили место вахтера в общежитии, и я согласился. Сносная зарплата при пятнадцати рабочих днях в месяц. В том же общежитии мне обещали выделить и комнату, где я смог бы продолжить заняться живописью.

Вынув из кармана платок, я протер лоб и затылок. Солнце палило так сильно, что шея и открытая часть рук успели сгореть, пока я шел по улице. А прошло ведь меньше часа. Но, несмотря на дискомфорт, я был доволен. Впервые за долгое время передо мной вырисовывалась картина будущего, определенного и перспективного. Раньше я считал, что помру в какой-нибудь канаве от пьянства или замерзну насмерть от холода. Теперь же я мог с уверенностью сказать, чем займусь в следующие несколько дней и где окажусь через месяц.

Перспектива работы в общежитии загадочным образом подтолкнула меня двигаться дальше. Словно кто-то поднял рубильник и пустоту во мне заполнил яркий свет. Я не был религиозен, но Белицкий, который успел проникнуться христианскими ценностями за время работы при церкви, списал мое чудотворное перевоплощение на божественный промысел. Я же полагал, что из меня наконец-то выветрился весь спирт и я смог взглянуть на свою жизнь трезво – еще одну зиму на улице я бы не пережил.

Такие люди, как Оксана и София, которые помогли мне перебороть ломку и отказаться от алкоголя, заслуживали, чтобы им поставили памятники при жизни. Еще полгода назад я и представить не мог, что окажусь в такой ситуации – трезвый и что-то рисующий. Благодаря женщинам из Ватикана я снова взял в руки кисти. После того как нас наведали журналисты, Вячеслав прислал мне все необходимое для работы: холсты, кисти, краски. И потому, заканчивая помогать Ларисе с делами на кухне, я выходил во двор, вытягивал кого-то из соседей и начинал писать его портрет. Создать серию портретов самых видных «деятелей» Ватикана стало моей навязчивой идеей фикс.

Во дворе меня поджидали Василий, Петр и Белицкий. Они только возвратились с профориентации и ждали, пока Лариса закончит готовить ужин. Мы раскинули карты и принялись играть в дурня. За делом я рассказал своим соседям, что принял предложение о работе.

– В конце августа съеду из лагеря.

– Ну, Моне, ты и даешь! Кто же тогда нарисует мой портрет? – отшутился Вася и поправил свои рыжие усы.

– Не переживай, твой-то портрет я успею закончить.

– Ну смотри мне, а то придется Белицкому за тебя рисовать!

– Ну конечно, только если Петр будет моим натурщиком! – тут же отреагировал мой друг.

– Ну ты уже загнул! Чтобы Петр кому-то позировал – невиданно!

– Так! Попрошу меня не отвлекать. У меня, между прочим, два вальта. Сможешь отбить, Белицкий?

– А вот тебе дама и шестерка козырная. Так-то!

После того, как я и Лариса пообщались с начальником Белицкого, мой друг стал проводить больше времени в лагере. Он не стал приветливее, но принял на себя обязанности по лагерю, чему я был искренне рад. Я надеялся, что чем крепче будет его связь с Ватиканом, тем быстрее в нем проснется тот Белицкий, которого я когда-то узнал. И в тоже время я надеялся, что Лариса сможет найти ее дочь прежде, чем хандра снова одолеет моего друга.

– Эй, художник, тебя здесь ждут!

Меня окликнул один из постояльцев. Он казался недовольным и жестом призывал меня зайти внутрь. Сбросив карты и похлопав Белицкого по плечу, я зашел в палатку. Еще издалека я заметил знакомый силуэт.

Над моей кроватью возвышался Алексеевич. Он стоял ко мне спиной, но я знал, что на он улыбался от удовольствия. Непрошенный гость рассматривал картины, которые я не так давно закончил. В нескольких метрах от него я остановился. Меня охватило жгучее желание сбежать, дать деру. Я был ему должен, но не помнил за что и сколько. Провалы в памяти не лишили меня причины бояться этого человека. В то время, как я бы мечтал, чтобы белые пятна в воспоминаниях напрочь вычеркнули Алексеевича из моей истории. Наконец, переборов предательское жжение под ребрами, я собрался с духом и подошел к своему «благодетелю».

– Здравствуй, Моне.

– Здравствуй, Игнат.

– Отличные работы. Серию готовишь?

– Да. Как ты нашел меня?

– Увидел по телевизору репортаж из вашего приюта. Тебя, конечно, не узнать, весь такой… свежий, опрятный.

Алексеевич отложил портреты и принялся рассматривать пейзажные работы.

– Ты много рисуешь, как я посмотрю. Это хорошо. Многие успел продать?

– Они не для продажи.

– А зря. Я ведь именно за этим к тебе и наведался.

Я убрал портреты и зашел за кровать. Имея преграду между нами, я чувствовал себя под защитой.

– Не нужно так напрягаться. Я ведь с миром сюда приехал. Что было, то было. Ну подумаешь, сбежал ты из мастерской, учинив бардак и прихватив деньги из заначки. С кем не бывает. И черт с ним, что я до того выхаживал тебя, лечил, дал крышу над головой и мягкую постель. Черт с ним, с кем не бывает.

Алексеевич хитро улыбнулся и продолжил рассматривать картины. Мне нечего было ему возразить. Сказать, что он держал меня взаперти, было равносильно тому же, как расскажи я анекдот: он рассмеялся бы и припомнил, что я был ему должен.

– Ну что, портреты я заберу?

– Нет, они еще не готовы.

– Моне, Моне, я ведь не за бесплатно. Заплачу, не обижу.

– Говорю же, они не готовы.

Портреты и вправду были далеки от завершения. Во-первых, для полной серии не хватало портрета Ларисы, Оксаны, Софии, Белицкого и Сафрона – деда-музыканта, который виртуозно играл на балалайке. Во-вторых, я не закончил с фонами. Для каждого героя я подбирал цвета, с которыми он у меня ассоциировался. Оксана и София – белый, цвет надежды. Лариса – буро-красный, от чувств, которыми наполнялось мое сердце. Белицкий – темно-желтый, цвет, вызывающий ассоциации с приключениями, которые мы вместе переживали.

– Тогда возьму эту пару пейзажных. Заплачу, как обычно, и даже забуду про неотработанный долг. За портреты, когда они будут готовы, дам больше, только нужно, чтобы ты рассказал мне про каждого героя. Что за человек, его история. Смекаешь?

Я кивнул головой, но не смекал. На кой черт Алексеевич на протяжении многих лет скупал мои работы, платя приличные деньги, я не мог понять. Белицкий как-то предположил, что он их удачно перепродает, но это звучало настолько абсурдно, что я лишь рассмеялся.

Алексеевич отдал деньги и забрал картины. Он аккуратно упаковал их в бумагу, а поверх перевязал веревками. Пока он был занят упаковкой, я пересчитал вырученную сумму и сделал вид, что все было в порядке – к своему несчастью я не знал, что было «заплачу как обычно» в понимании Алексеевича.

– Я провожу. – Меньше всего мне хотелось проводить со старым знакомым лишнее время. Но чем быстрее он покинет территорию лагеря, тем скорее я смогу вздохнуть полной грудью.

Недалеко от входа стоял черный Mercedes. Я совершенно не разбирался в машинах, но по внешнему виду мог сказать, что она стоила и тысячи моих картин.

– Выдался удачный год, знаешь ли, – заметив мое замешательство, Алексеевич поспешил пояснить.

Я все никак не мог объяснить себе чудотворное преображение Алексеевича. Еще пять лет назад он был пьющим грузчиком в Черташинке с неоконченным художественным техникумом. Пока однажды не пропал, а вернувшись выбритым, опрятно одетым, трезвым, стал скупать мои картины.

– И долго ты будешь здесь жить? – поинтересовался он.

– До осени. С сентября заселяюсь в общежитие.

– Это хорошо. А то что это такое – палатка на отшибе. Как вы вообще здесь выживаете?

– Коллективно.

Не распознав сарказма, Алексеевич принялся расспрашивать меня о жизни в приюте. В конце он черканул на бумажке свой телефон и засунул ее мне в карман. У меня же сотового не было, и, соответственно, позвонить мне он не мог. Пообещав, что он наведается снова ближе к сентябрю, Алексеевич убрал картины на задние сиденья.

– Огня. – Скомандовал он и вытянул из кармана пачку сигарет. Я протянул зажигалку ему под нос, после чего перенял пачку. Одну сигарету я заложил за ухо, другую засунул в нагрудный карман куртки. Курить не хотелось, потому я решил придержать сигареты на потом.

Делая долгие паузы, Алексеевич принялся рассказывать про персональные выставки и перспективы, которые открываются перед отечественными художниками. Он долго и монотонно говорил про ожидающий меня успех, прерываясь, чтобы напомнить – без его поддержи мои картины никогда не увидят света. Наконец, закончив распинаться, он швырнул окурок на землю, притоптал его и скрылся за темными стеклами автомобиля. Раздался скрип шин и дорогой автомобиль покинул непривычное ему заведение, оставив после себя клуб пыли.

Вырученные деньги я разделил поровну. Одну часть я отдал Ларисе, оставшееся – Оксане. Мне деньги были ни к чему, а женщины распорядились бы ими грамотно. Лариса обрадовалась неожиданной «премии» и пообещала потратить их на предстоящий день рождения Сафрона. Оксана же сначала отказывалась от помощи, как и полагает гордому человеку, но после недолгих уговоров взяла их и убрала в кошелек.

Я знал, что дела приюта с каждой неделей становились все хуже. Подслушав еще один разговор Ларисы и Оксаны, я выяснил, что меценаты, которые, как я полагал, и обеспечивали наше заведение, долгое время получали от государства субсидии для приюта. В обмен на них они должны были организовать пять точек по всему городу, облагородить участки и организовать работу волонтерских групп. На деле же было открыто только четыре приюта, и то один из них после визита Вячеслава закрылся. Волонтерская группа была в два раза меньше заявленной и долгое время не получала финансовой помощи. Облагораживание участков закончилось на дешевом заборе и старых столах для тенниса.

Как выразилась Оксана, приюты должны были стать символом надежды для тех, кому не посчастливилось в жизни, а стали самым настоящим гетто. Правда, с трудоустройством для гостей приюта покровители Ватикана справились хорошо, но вот только их ли это была заслуга или команды волонтеров – вопрос, на который отвечал каждый по мере своих соображений. Теперь же руководство города взялось за проверку траты средств, выделенных на наш приют. И пока Оксана надеялась, что кто-то сверху наведет порядок, Лариса молилась, чтобы ситуация не стала хуже.

Вечером следующего дня мы собрались на кухне, чтобы поздравить Сафрона. Ему исполнилось семьдесят. В честь праздника он весь вечер играл на балалайке, распевая частушки и рассказывая истории своей молодости.

– Эй, старик, расскажи лучше, как ты повстречал кабана.

– Кабана?

– Кабана, кабана. Который отцапал тебе полноги!

– Так то был не кабан, а медведь. Эх ты, запомнить не можешь, но слушай, раз просишь!

И расхохотавшись, старик принялся за сочинение на ходу новой байки про то, как он остался без ноги. Каждый раз он рассказывал историю, еще более захватывающую и полную небылиц, чем в прошлый раз. И каждый раз все понимали, что старик врал, но все равно ахали и охали и поддерживали его болтовню.

Именно в такие вечера, когда мы собирались ради празднества, а не обсуждения проблем лагеря, казалось, что мы не горсть бездомных, которым повезло укрыться на ветхом плоту посреди бушующего океана несчастий, а настоящая семья, которая собралась в своем собственном доме.

– Спасибо за угощения, – поблагодарила меня Лариса. С самого начала она сидела рядом со мной, что мне, конечно, льстило, ведь я знал, что за ней ухаживают и другие мужики. Те же Петр и Василий и дня не пропускали, чтобы не осыпать ее комплиментами.

Мне было приятно, что меня поблагодарили, что оценили мой жест. И еще более приятно было чувствовать руку Ларисы на своей. Мне хотелось сжать ее, но я боялся спугнуть момент. А когда решился, на место между нами опустился Белицкий.

– Зачем вы разговаривали с моей дочерью, Лариса?

– Мне показалось, что она заслуживает шанса встретиться с вами. – И после добавила: – Также мне показалось, что и вы заслуживаете, чтобы о вас позаботились. По-настоящему позаботились.

– А с чего вы решили, что мне это нужно?

– Это всем нужно, Белицкий. Не вы первый, кто отталкивает свою семью. – Лариса сделала паузу, поддерживая аплодисментами речь Сафрона. – Радуйтесь, что она у вас есть.

Белицкий ничего не ответил. Он пристально смотрел на женщину перед ним. В его глазах читалось призрение, но чем дольше он не отводил взгляда, тем отчетливее под слоем непреклонности и высокомерия виднелась благодарность.

Так не произнеся ничего, Белицкий удалился. А я придвинулся ближе к Ларисе.

– Он ведь хотел сказать спасибо?

– Не сомневайся в этом.

На следующий день Василия и Петра отправили на очередную профориентацию. Пообещав Оксане проследить, чтобы они не вляпались ни в какую передрягу, я последовал за ним. Детский приют, где требовались вахтеры, находился в другом конце города. Поэтому мы добирались туда с четырьмя пересадками, и в каждом автобусе, мы пристально смотрели за контролерами – Вася принципиально отказывался платить за проезд, а у Петра были пустые карманы, чтобы противиться товарищу.

– Легкая работа. – Предвкушал Петр.

Он и Василий искали такое место, где не нужно будет прикладывать много усилий. Меня же от места назначения нашего пути воротило. Даже будь мне нужна работа, я отказался бы от предложения – детские приюты, где я прожил несколько лет, вызывали во мне панику и вводили в ступор.

Двухэтажное здание бывшего детского сада было выкрашено в омерзительный фиолетовый цвет, а серый пошарпанный забор, обнесенный вокруг участка, вызывал чувство, которого у местных постояльцев было в избытке, – тоски.

Мы стояли возле заднего входа, выжидая, пока нас встретит директор и проведет по участку. Неподалеку на составленных поддонах сидели мальчишки на вид одиннадцати-двенадцати лет и курили, даже не прячась от взора воспитателей.

– Я закурил в шестнадцать, сразу как поступил в училище, – рассказал Василий. – Помню, еще сигареты попались крепкие, «Парашютист», кажется.

– А я помню такие! Их мало кто курил, для большинства они были слишком тяжелыми и потому быстро пропали из продажи. Помню-помню их. А еще были «Стюардесса» и «Интер» – самые дешевые, что я пробовал, – Петр настолько ударился в воспоминания, что пришел в себя, лишь когда сигарета в его руках догорела до фильтра и обожгла подушечку пальца.

– А «Шипку» помнишь? Тоже были отличные сигареты.

– Хватало отличных сигарет, не спорю. Помнится, болгарские были вполне приличными. А потом все рухнуло и пропали из продажи. Моне, а что ты курил, можешь вспомнить?

Я пожал плечами. Мне было не по себе: проведенные в детском доме годы навсегда оставили отпечаток в моей памяти. Место, где я никогда не ощущал аромат сирени. Я испытывал одновременно и страх перед давно минувшей жестокостью, и жалость к тем, кто жил в безобразно окрашенном здании.

Мальчишки, курящие неподалеку, напомнили мне двух братьев-близнецов, с которыми мне довелось жить в одной комнате. Они нередко сбегали из приюта в надежде найти своих родителей, отказавшихся от них еще в младенчестве. Но, как бы мальчики ни старались, воспитатели всегда находили их через несколько дней: на свалке, в заброшенных домах или отделениях милиции. Бездомных детей в мою молодость хватало. И что тогда, что сейчас происходящее вызывало у меня чувство досады за то, сколько хороших, чистых душ портилось из-за неумения одних людей брать ответственность за других.

Я подошел к курящим мальчишкам и протянул им горсть конфет с картинками внутри, заранее прихваченных у Ларисы. Мне хотелось сделать для них хоть что-то хорошее. Пацаны докурили и принялись разворачивать сладости. В миг их лица, не по возрасту взрослые, озарил детский ажиотаж и предвкушение удовольствия.

– Глядите! – гаркнул один из них и показал остальным цветную картинку, вынутую из-под обертки конфеты. На бумажке, с легкостью, умещающейся на детской ладони, были изображены дерущиеся собаки.

Остальные следом стали распаковывать свои, и вскоре площадку заполнили довольные возгласы.

Вдруг один из парней, с виду самый старший, поднял вверх указательный палец, призывая к вниманию. Он втянул ноздрями воздух и спросил:

– Чувствуете? – мы стояли под окнами столовой, и мальчишка указал пальцем на мельтешивших за окном поваров.

– Что-то вкусное готовится. Думаю, что пирог, – предположил его друг.

– Пицца. Однозначно баба Маша готовит свою фирменную пиццу. С помидорами, колбасой и оливками.

– И лук будет.

– Навряд ли, я его не чувствую.

– Да много ли ты можешь учуять, а?

– Уж побольше твоего!

И мальчишки завели спор, кто из них мог точнее определить запах. Я же, почувствовав себя лишним, вернулся к своим пацанам, к которым уже приближался директор приюта.

Глава 14

Часть 3. Глава 4

От лица Моне.

16 августа

В начале августа Белицкий бросил работу, стал просыпаться только к обеду, а порой целыми днями не выбирался из-под одеяла. Оксана грозила ему выселением, если он не начнет посещать профориентации.

С наступлением последнего летнего месяца к бездельникам в приюте стали относиться строже. Дважды прогулял профориентацию – тебя выставляют. Устроил драку – опять же могли выставить. Воровство, нарушение режима, порча имущества – эти и другие нарушения наказывались одинаково строго. В приюте критически не хватало мест – это ощущали все гости приюта. После закрытия еще одного филиала, ищущих укрытие заметно прибавилось. Каждый день Оксана и другие волонтеры с прискорбием отказывали ищущим укрытие бездомным. Поэтому волонтеры старались как можно скорее определить постояльцев на работу и подыскать им жилье. Если человеку находили работу и жилье, то его в тот же день просили съехать, чтобы следующий в очереди мог занять его место.

Я должен был заселиться в общежитие лишь в сентябре, но мне позволили остаться в Ватикане с условием, что я буду помогать в быту. Белицкого, после того как он бросил работу на кладбище, пытались устроить в автобусное депо, но он дважды не приходил на собеседование. С замиранием сердца и опасением я ждал, когда Оксана объявит, что ее терпение иссякло, и укажет Белицкому на выход. Причину апатии он не называл, что еще больше подливало масла в огонь.

– Где его дочь? Пусть забирает его! – наконец-то не выдержала Оксана.

– Она с семьей уехала в санаторий, через пару дней вернется и сразу же к нам заглянет.

– Я даю ему три дня. Слышишь меня, Моне, три дня. У меня на каждое место по два желающих. По два добросовестных, мечтающих изменить свою жизнь человека. Они ночуют на улице и голодают, пока этот бездельник отлеживает бока.

Усилиями Ларисы Белицкий все же встретился с дочерью и после долгих уговоров, согласился переехать к ней. Именно Лариса взялась за опеку моего товарища.

– Хорошо, что Оксана стояла вдалеке от него.

– А то что?

– Могла учуять алкоголь и сегодня же выставить его. Я утром забрала у него бутылку чернил – она на треть была пустой.

– У меня нет слов. Благо пара дней – и он будет жить с дочерью. Уж она-то ему спуску не даст.

– Но он не хочет.

– Он не хочет?

– Не хочет. С дочерью он чувствует себя словно под домашним арестом. Белицкий ведь свободная душа, ему не привыкать находиться под чьим-то надзором и жить по распорядку. Меня-то это и волнует, чтобы ему не стало хуже.

– Будь он единственной нашей проблемой, жилось бы легче.

За готовкой мы часто обсуждали неблагополучных жителей Ватикана. Белицкий не был единственным проблемным постояльцем. К примеру, дед Миша любил стаскивать со свалок разный хлам и прятать его под своей кроватью. Однажды, не заметив того, он притащил в приют крысу. Крыса же, в свою очередь, испугала Василия, и он набросился на деда Мишу. Завязалась драка, и обоим вынесли предупреждение. Правда, через несколько дней дед Миша притащил телогрейку, полную клопов, и его выставили. Со слов Ларисы, на дезинфекцию потратили недельный бюджет для столовой. Оксана была в ярости.

Заселить бездомных в приют и накормить было самой легкой частью работы волонтеров. И даже медицинская помощь не вызывала столько сложностей, сколько отучивание от вредных привычек: алкоголя, брани, воровства, предрассудков. Волонтеры старались работать с нами, очеловечить, чтобы мы не отличались от обычных членов общества, как не раз высказывалась Оксана.

Но сложнее всего волонтерам давалось наше нежелание меняться. Порой складывалось впечатление, что изменить нашу жизнь, подлечить нас и помочь прожить чуть больше отведенного волонтеры хотели сильнее, чем мы сами. Часто так и было. Многие, кого я застал в Ватикане, так привыкли к вольной жизни или смирились с ней, что нередко сбегали из приюта. Конечно, были и те, кто устал от бродяжничества и вовсю старался измениться. К последним со временем стал относить себя и я.

– Хорошо, что крыса далеко не убежала. Могла ведь и на кухню пробраться.

– Могла. А представь, что было бы с нами, занеси Миша тараканов!

– Закрыли бы?

– Тотчас.

Лариса хотела что-то еще сказать, но ее прервал Петр. Мой сосед тяжело дыхал, жестом показывая на дверь.

– Бвцдс дстся!

– Что? Четче говори!

– Белицкий дерется! – отдышавшись, выговорил Петр.

Я тут же отложил нож и неочищенные овощи и поспешил в жилую часть палатки. И вправду: на полу недалеко от своей кровати сидел Белицкий и колотил лежащего под ним Василия. Схватив рукам подмышки, я сдернул товарища с недоумевающего Васи.

– Я взбирался на второй этаж, как он набросился на меня! Я ничего ему не сделал, честное слово!

– У него на подошве было дерьмо. Я много раз просил его вытирать ноги при входе.

– Черт, Белицкий, ты в своем уме? Ты ведь мог и убить его.

– И следовало бы! – мой друг попытался подняться, но я крепко сжимал руки.

Переселив Васю на мою кровать, я не без помощи других постояльцев вывел Белицкого на улицу и усадил на скамейку.

– Ты в своем уме? – я хотел начать разговор мягко, но злость переполняла меня.

– В своем. А ты?

– Я-то? Я-то в своем! Это ведь не я набрасываюсь на людей.

– По тебе и видно. Трешься на кухне, а на нас внимания не обращаешь.

Я пропустил сказанное мимо ушей. Мне хотелось вразумить товарища, привести его в себя и наконец-то понять, что творилось у него в голове. Но я никак не мог подобрать нужных слов. Вместо этого внутри меня разгоралось негодование, и вскоре я был полон злости. Настолько, что, не выдержав, сорвался.

– Да сколько-то можно, Вова? Неужели ты не видишь, что приют катится в тартарары? Здесь каждый пытается помочь этому месту продержаться еще день, еще неделю, а что делаешь ты? Нажираешься, буянишь. Слава богу, что Оксана этого не видела.

– О… Оксана этого не видела, какое чудо! Какую благодарность я должен испытывать по отношению к тебе, Моне, что ты прикрываешь меня, – принялся передразнивать меня Белицкий. – Ты ведь теперь важная птица, с Оксаной и Ларисой проводишь время, небось, принимаешь участие в важных решениях: кого выселить, кого принять. Небось, с ними-то и бабки пилишь? Что ты, дружок, не нужно делать такое удивленное лицо. Думаешь, я не знаю, что на приют выделяют бабки, которые до нас-то не доходят? Все об этом знают, и все говорят. Или почему, по-твоему, наши меценаты уже давно не появлялись? Потому что им дела шьют за расхищение. Вот и ты туда же. Сегодня – важный, а завтра будешь общаться с нами, словно впервые видишь.

– Я не хочу это слушать. Проветрись и с отбоем ложись спать.

– Раскомандовался! Думаешь, раз остальные тебя слушаются, то и я буду? Ишь чего, сопляк, захотел.

Он попробовал подняться, но я сильно надавил на его плечи, и он опустился обратно на лавочку.

– Что, хочешь ударить меня? Давай, да только я терпеть не стану, ушатаю тебя в два счета, ты меня знаешь!

Я застыл. Белицкий и вправду мог уделать меня. Несколько раз я становился свидетелем того, как он дрался: словно разъяренный медведь, он набрасывался на соперников и молотил что было мочи.

– Я не хочу тебя бить, и я не хочу с тобой ссориться. Мы ведь должны быть вместе. Поодиночке мы долго не продержимся. Вспомни Захара Кривого, Ваню Лучинкова, Кирилла Косого, – я перечислял наших знакомых бездомных, которые умерли, живя на улице. – Их не стало потому, что они держались поодиночке. Неужели ты не понимаешь, что людям, там, за этим забором, глубоко плевать на таких, как мы? Единственные, кто понимает нас, не стыдится и готов помочь, здесь, в этой палатке. Их нужно уважать, им нужно помогать.

Переведя дух, Белицкий ответил.

– Как ты заговорил! Какие эпитеты! Смотрите, Моне стал на человека похож. Не бухает больше, такой важный весь. А вспомни, каким ты был еще полгода назад. В собственной блевотине валялся.

Я ответил молчание. По прошествии каждого дня я благодарил Оксану и Ларису, с помощью которых нашел силы бросил пить. Я стал себя лучше чувствовать, изо рта у меня не пахло, а по утрам я просыпался бодрым.

– Или ты уже позабыл, кто тебя пригрел и помог, когда ты оказался на улице, а? Кто с тобой нянчился, кто научил тебя выживать? Я, все это был я. И теперь ты смеешь мне читать нотации? Да это ведь я тебя от ментовки столько раз отмазывал, это я тебя в Черташинку устроил, это я тебя от Алексеевича пытался уберечь!

– Думаешь, я этого не помню? – на этот раз взорвался я. – Да я не помню, чтобы хоть кому-то был так благодарен в своей жизни, как тебе. Поэтому я и переживаю за тебя. Черт тебя побери, мы ведь уже почти одной ногой в могиле, так почему мне приходится с тобой возиться, словно ты ребенок?

– Так не возись!

– И не буду!

Развернувшись, я рванул прочь из лагеря. Меньше всего мне хотелось видеть Белицкого – живое свидетельство моей неудачи. Я слонялся по дворам, пересекая один сектор за другим, пока не вышел на границу с Черташинской. Я был зол, раздосадован и подавлен. Мне казалось, что, помогая постояльцам наравне с Ларисой и Оксаной, я делаю их жизнь лучше. Но, как оказалось, пока я помогал незнакомцам, я упустил из виду лучшего и, пожалуй, единственного друга.

В лагерь я возвратился уже после отбоя. Игнат – волонтер, ночевавший с нами, застал сцену ссоры с Белицким и потому с пониманием отнесся к моему опозданию. Стараясь не шуметь, я пробрался к кровати, где раньше спал Вася. Его я переселил на свое место, чтобы он лишний раз не сталкивался с Белицким. И только лежа на его месте, я осознал, что ярусом ниже спит мой товарищ, мой брат по нелегкой доле.

Я хотел было повернуться на бок и посмотреть, спит ли Белицкий, но вместо этого сложил руки на груди и впервые за много лет принялся читать молитвы. Ни «Отче наш», ни «Радуйся Мария» я никак не мог вспомнить, отчего сочинял тексты молитв на ходу. И мне хотелось верить, что там, наверху, моя искренность зачтется.

Следующим утром нас наведали медики – София, водитель и еще один молодой хлопец. Два врача на сотню человек. Я с восхищением наблюдал за тем, как они самозабвенно переходили от одного постояльца к другому, мерили температуру, слушали легкие, осматривали кожу, выдавали лекарства. Без их ухода болезни, тревожившие нас, развивались бы и, быть может, свели кого-то в могилу раньше положенного.

Так, мужику через два ряда от меня вылечили стригущий лишай, а у Василию помогли справиться с глистами. Конечно, одними осмотрами дело не ограничивалось, и с подачи Софии тех, кому требовался кабинетный осмотр или сдача анализов, принимали в поликлиники неподалеку.

– Угостишь сигаретой? – пока врачи обследовали постояльцев, я занялся водителем.

– Держи, но только одну!

– Обижаешь, Паша. Ну когда я тебя обворовывал?

Водитель Паша знал мою привычку брать сразу несколько сигарет – про запас. Я аккуратно вытянул сигарету и следом еще одну. Паша скривил лицо, но протестовать не стал. Я же довольно убрал первую за ухо, а другую подпалил и принялся вдыхать дым.

– Выглядят дорого, – я по достоинству оценил сигарету.

– Племянник подарил.

– А я-то подумал, что врачам начали платить по-божески.

– Скорее уж вам пособия начнут выплачивать, чем нам поднимут зарплату. Крутишь баранку, крутишь, а денег все так же не хватает. Уже задумываюсь в такси пойти работать. Там и деньги каждый день можно получать, да и не паришься с графиком работы.

– Я-то слышал, что в скорой прилично платят. Особенно водителям.

– Так мы-то и не скорая, Моне. Мы ведь медицинская ячейка в волонтерской организации.

– И что, совсем не платят?

– Считай, что нет.

– Так зачем ты этим занимаешься?

– Слишком умный, значит, да? – огрызнулся водитель. – Иди давай и не суй нос в чужие дела.

Решив больше не докучать водителю с расспросами, я поковылял к лавочке, где обычно читал книги. Врачи осматривали меня в последнюю очередь, и потому следующие несколько часов, пока они были заняты другими постояльцами, я мог уделить время любимому занятию. Рисовать мне не хотелось, а вот почитать хорошую историю всегда было в радость. Я держал в руках книгу по кулинарии. В ней рассказывалось о великих мастерах и шефах, а также приводились их советы и некоторые рецепты. За время прибывания в Ватикане я проникся кулинарией. То ли моя натура требовала новых способов изливаний творческих начал, то ли Лариса мне нравилась сильнее, чем я мог представить.

– Как себя чувствует великий Моне?

Где-то через час ко мне подошла София и принялась осматривать мои плечи и спину. В середине июля меня настигла крапивница, но благодаря лекарствам следы от нее почти сошли на нет, а не дающий уснуть зуд унялся.

– Выглядит лучше.

– И вправду. Осталось всего лишь решить вопрос с легкими, печенью, желудком и дыханием.

– Для начала ты можешь бросить курить.

– Для начала мой доктор может посоветовать мне что-то действенное.

София рассмеялась и, достав стетоскоп, принялась слушать мои легкие. Ничего нового она мне не сказала, но посоветовала пить настой из ромашки и шалфея. Я решил не спорить, ведь мы оба понимали, что действенные лекарства были мне не по карману, а дешевыми вылечиться я бы не смог.

– Как дела дома? – спросил я.

– Неплохо, благодарю.

– С мужем наладили отношения?

Я снова лез не в свое дело, но любопытство было моей главной слабостью. Меня всегда интересовали подробности личной жизни других людей, даже если меня они никак не касались. А бестактность свою я объяснял социальным положением.

– Ох, Моне, какой же вы…бдительный, – София выдавила из себя улыбку, но на вопрос не ответила.

Каждый раз, когда девушка появлялась в лагере я с восхищением наблюдал за ней. И в тоже время я вспоминал ее мужа, который не разделял стремление супруги помогать бездомным. Стоит признаться, будь я женат, то тоже не разделил бы порывов своей суженой трудиться волонтером. Но я был на своем месте, а муж Софии – на своем. И такой расклад всех устраивал.

– Вот что я тебе скажу. Если твой мужик не понимает тебя спустя несколько лет брака, то не стоит пытаться вразумить его. Только нервы потратишь. Но вот если ты продолжишь гнуть свою линию, не стараясь доказать ему что-либо, а просто будешь выполнять работу ради себя, то он рано или поздно сдастся. И тут уже он либо примет тебя, либо освободит от своего присутствия.

София еще раз посмотрела на меня и одарила той же дежурной вежливой улыбкой, которую использовала, когда не хотела грубить собеседнику. Так и не ответив мне, она перешла к следующему постояльцу.

После обеда к Ватикану подъехала грузовая машина. Внутри меня ждали мужики из другого филиала. Вместе с ними раз в неделю я ездил на ферму в ближайшую к городу деревню, где вместе мы помогали по хозяйству в обмен на продовольствие.

– Как-то поздновато едем в этот раз! – заметил я, когда мы уже тряслись по разбитой дороге. Благо ехать было недолго.

– Позвонили с фермы, сказали, что сегодня мы им не нужны. В понедельник, если сможем, подъедем. У них прорвало трубы, хлев затопило. Им сейчас не до нас.

– Тогда за чем мы едем?

– За провизией.

Деревня, где находилась ферма, была частично заброшенной. Старики умирали, а молодежь при первой же возможности уезжала в город, чья тень уже вовсю падала на деревенские крыши.

Как-то раз я ввязался в обсуждение с заведующим фермы о возможности заселения пустых домов. Он направил меня к председателю колхоза, а тот принялся рассказывать, сколько документов потребуется. Да так жестикулировал, ругался и долго приводил названия постановлений необходимых, чтобы заселить дома, где на протяжении десятка лет никто не появлялся, что у меня отпало какое-либо желание впредь возвращаться к вопросу про жилье в деревне.

– Так мы же починим, приведем в божеский вид эти домики, на ферме трудиться будем, свое хозяйство разведем, – объяснял я тогда председателю, – и вам хорошо – деревня возродится, и нам хорошо – будет крыша над головой.

– Уважаемый, я все понимаю, но у меня есть правила. Тем более не факт, что хозяева однажды не вернутся. Я прекрасно понимаю, что владельцы половины этих домов и не подозревают об их существовании. Городские-то возиться с доставшимся от дедов наследством не хотят. Мы бы и за бесплатно отдали их вам, но правила есть правила.

В другой раз с председателем пыталась договориться Оксана, но результат был тот же. Все, чем он смог нам помочь, – посоветовал обратиться в районный комитет, что глава волонтерской службы и сделала. Но также безрезультатно. Дальше приемной ее никто не пустил. И все, что нам оставалось, – ездить на ферму, работать да получать за это оплату провизией.

Когда же мы приехали, то застали хлев частично затопленным. В то время как пастухи перегоняли скот, две доярки пытались справиться с непредвиденным потопом. Водосточные сливы были забиты, отчего вода поднялась выше щиколоток. Заведующий фермы, матерящийся, как и полагается деревенскому мужику с нелегкой долей, наблюдал за происходящим со стороны, не решаясь помочь ни дояркам, ни пастухам.

– Городские приехали, – приветствовал он нас. – Ну наконец-то! Смотрите, что они учинили. Смотрите, во что они превратили мой хлев! Ах, я пропал! Ладно, ладно, хватайте жрачку и поезжайте обратно. Сегодня вы нам не нужны.

Мы быстро погрузили мешки с едой в машину, но возвращаться в город не спешили. Хоть провизию мы и отрабатывали, бросить людей, которые относились к нам с добротой, мы не могли. Позвонив в приют и предупредив, что мы задержимся, я и остальные мужики направились на помощь дояркам.

Из деревни я вернулся обессиленный, грязный и голодный. Все, чего мне хотелось, – взобраться на второй ярус кровати и, накрывшись одеялом, уснуть. Но, переборов лень, я отправился умываться – грязь так сильно въелась в кожу, что я провел с полчаса, приводя себя в порядок. На ужин, правда, сил уже не осталось. Заметив мое изнеможенное состояние, Лариса принесла поек к кровати, где я спал.

Пиала риса вперемешку с кусочками курицы, булка с корицей и кисель. Расположившись на первом ярусе, на кровати Белицкого, я принялся кушать, попутно рассказывая Ларисе о работе в деревне. Уже разделавшись с ужином, я заметил, что хозяина кровати, на которой я сидел, не было на месте. Вопросом про Белицкого я вызвал у нее нескрываемое замешательство.

– Ох, Моне, я думала, ты слышал. Он уже уехал.

– Как это уехал? Его ведь только завтра должны были забрать.

– Да, но его дочка сегодня вернулась в город и решила сразу же забрать отца. Они очень быстро собрались и уехали. И знаешь, – Лариса запнулась, подбирая нужные слова, – по нему было видно, что он доволен. Я думаю, скоро он привыкнет к дочери и его жизнь наладится.

Мне нечего было ответить. Я был опустошен и физически, и морально. Не было сил даже злиться на друга, с которым мы преодолели множество трудностей и который, покидая меня навсегда, даже не удосужился попрощаться.

Разделавшись с пайком, я поблагодарил Ларису и взобрался на свой ярус. Я был зол! Я был так зол, что мне хотелось сорваться с места, отыскать Белицкого и высказать ему все, что я о нем думал. Высказать, насколько я разочарован и обижен, что после всего, через что мы прошли вместе, он уехал, не попрощавшись. Интуиция подсказывала мне, что больше мы не увидимся.

Перевернувшись на спину, я почувствовал что-то твердое, упирающееся в области лопаток. Приподнявшись, я нащупал зажигалку, которую не заметил, когда ложился. Зажигалка принадлежала Белицкому, он считал ее своим самым драгоценным сокровищем и ни за что в жизни не расстался бы с ней. На прилагающейся к зажигалке записке было написано одно слово, которое прояснило все и от прочтения которого мне стало в разы лучше:

«Спасибо».

Злость испарилась, словно ее и не было. Ее место заняла грусть от осознания, что наше с Белицким приключение закончилось. Словно Том Сойер и Гекльберри Финн, мы пережили невероятное приключение и разошлись каждый своей дорогой. Перечитав единственное слово в записке по буквам, я прикрыл глаза и, отдаваясь приятным воспоминаниям о наших уличных приключениях, уснул.

Глава 15

Часть 3. Глава 5

От лица Моне.

25 августа

По воскресным вечерам мы собирались в зале – помещении между столовой и спальной зоной, где смотрели по единственному телевизору историческую викторину. Ведущий задавал вопрос, и, пока между приглашенными в студию актерами, изображающими знатоков, разгорался спор, мы успевали не только назвать верный ответ, но и горячо обсудить его.

– Нормально жилось тогда. И работы хватало, и возможности были.

– Ну и какие тогда были возможности? Пулю схлопотать в переулке?

– Зато все знали: есть проблемы – мужики на районе порешают. А что твои коллеги в погонах могли решить, а?

– Многое!

– Да ни хрена они не могли решить. И сейчас не могут. Потому-то и живем так, как живем, – нище и впроголодь.

Я держался в стороне от подобных разговоров, хотя мне и хотелось вступиться и поставить на место зазнаек, защищающих насилие и 90-е. Я никогда не был поклонником блатной романтики, хотя за плечами имел две отсидки: за взлом с проникновением и за хулиганство с сопротивлением при аресте.

В ногах у меня лежал Богатырь – пес, которого нам подарил Вячеслав, один из меценатов. За полтора месяца он успел подрасти и привыкнуть к нам. Обычно псина ночевала на улице, исполняя роль сторожа. Но за окном лил дождь, а его будку нещадно затапливало, отчего мы и решили пустить пса внутрь, пока не приведем его жилище в порядок. Правда, браться за ремонт будки никто не спешил.

– Да замолчите вы, губернатор ведь выступает! – прервал спорящих Вася.

– Тоже мне нашел кого слушать! – возразил ему Петр.

– Я сказал молчать! Дай батюшку послушать!

Батюшку, как его звал Вася, мы слушали часто и так же часто вспоминали его слова о предстоящих временах благополучия и социальных возможностей. Оставалось дожидаться победы над коррупцией и остальным миром.

– Нынче тяжелые времена. Слышать об этом – полдела, сложнее принимать это и поступать соответствующе. И что же значит соответствующе? Затянуть пояса, перестать разбрасываться деньгами? Что же, верно. Но я считаю, что в такое время, как сейчас, важно не забывать о помощи тем, кому повезло меньше. Важно протягивать руку помощи и не формальным рублем, а поступками. Надеюсь, многие разделяют мои убеждения, ведь если вы помогаете в малом, то вам в ответ помогут в большом.

Последняя фраза особенно завела моих товарищей. Они взорвались гоготом и принялись обсуждать губернатора и то, как сложно ему живется в раздумьях о таких, как мы. Один только Петр молча наблюдал за происходящим, смотря на всех из-подо лба, давая понять, что категорически не согласен с услышанным и той хвалой, которую его сожители адресовали автору речи.

– А ты что думаешь по этому поводу? – прошептала мне Лариса.

– Я-то, – и прежде, чем ответить, издал тяжелый вздох, – кажись и сыт, и спать есть где, но разве это жизнь? Сегодня у меня есть жилье, а завтра и его могут отнять. Сегодня я набиваю брюхо, а завтра голодным урчанием буду тракторы заглушать, и ничего с этим не поделать. Понимаешь?

Как раз-таки Лариса меня прекрасно понимала.

– Бюджет опять урезали. Так что на этой неделе обеды будут без мяса. Снова щи да пюре.

– И на том спасибо. Тем, кто живет за этими стенами, такой пир лишь сниться может.

– Как бы он нам не начал сниться.

Пессимистичное настроение Ларисы насторожило меня.

– Урезали бюджет на продовольствие – это еще полбеды. Волонтеры больше не получают оплату. Теперь если кто нам и будет помогать, то закоренелые альтруисты. К сожалению, их энтузиазма надолго не хватает. Тем более осень стучится в двери. Еще какое-то время они с нами провозятся, а после бросят. И я не могу их винить.

– Думаешь, все этим и закончится?

– Все всегда этим и заканчивается. Они там, – она указала пальцем сначала на телевизор, а потом вверх, – а мы здесь, радуемся подачкам и пытаемся выжить. Толку нам помогать? Мы ведь все алкаши, пропащие люди.

– И воры.

– И наркоманы.

– Все мы.

– До единого!

Я рассмеялся и крепко сжал руку Ларисы, давая понять, что мы все преодолеем. В ответ она сжала мою, и на какое-то мгновение мы оба поверили, что наши жизни и вправду могут стать лучше. На какое-то время я уловил аромат сирени.

Утром к нам прибыла группа из другого филиала. Один из гостей передвигался в инвалидном кресле. Новенькие остановились у ворот и долго рассматривали табличку с названием, прежде чем переступили порог. Оксана, прибывшая после них, сообщила, что еще один филиал Ватикана официально закрылся – его жителей выселили, а постройку огородила строительная техника для демонтажа. Некоторых постояльцев направили в единственный оставшийся филиала – наш, а те, кому мест не нашлось, решили искать пристанище самостоятельно.

– Организация, спонсирующая наш приют, закрыта, а ее учредителей – Вячеслава, Александра и Филиппа – будут судить за хищения и неуплату налогов. Все-таки субсидии от государства для приюта они оставляли себе, а нам доставались лишь крохи, – объяснила Оксана, – представьте, каким был бы Ватикан, трать на нас положенные деньги.

– Но почему это выяснилось только сейчас? Ватикан ведь столько лет существует, и никто не проверял ни нас, ни спонсоров, – Лариса была поражена до глубины души.

– Когда ты ссоришься с теми, с кем нельзя ссориться, проблемы сами находят виновных. Видим, наших покровителей таким образом решили поставить на место. Из подробностей я знаю лишь то, что сообщили мне адвокаты.

– И что теперь будет с нами? – поинтересовалась Лариса.

– Ничего. Живите здесь, пока можно, а мы в это время будем искать, куда вас переселить. Всех не получится, поэтому придется выбирать.

– И как?

– Ай, Лариса, спроси что полегче. Знала бы я сама.

Прибывших гостей селить было некуда, и потому мы принялись составлять кровати вместе, превращая одноместные кровати в трехместные. Посередине пустое место между составленными кроватями мы затыкали пледами, а вместо подушек использовали набитые полотенцами наволочки. Так же поступали и со вторыми этажами. Воспользовавшись ситуацией, я перебрался ближе к Ларисе.

К вечеру в Ватикан прибыло еще с десяток человек, не нашедших места в других приютах бывших жильцов филиала № 2, отчего у постояльцев нашего филиала обострились приступы голода и предрассудков. Провизия закончилась сразу же – некоторым не хватило порций за ужином. А едва ужившиеся разношерстные характеры местных ватикановцев не выдержали хаотичных привычек пришлых переселенцев. Так в первые же несколько часов мы с Петром уняли несколько драк: одну, вызванную дележом койки, другие две – непреодолимым желанием быть правым.

После ужина из моего поля зрения пропала Оксана. Еще днем она пыталась решить вопрос с поставкой еды на следующие дни и пробиться в местную администрацию, чтобы узнать о дальнейшей судьбе приюта. Мы так и не выяснили, ответили ли Оксане что-либо, но вечером найти ее никто не мог. Не появилась она и на следующий день. На звонки Ларисы она ответила так же, как и на ее обращения районная администрация – молчанием. Те, кто мог сложить два и два, понимали, что исчезновение главы волонтеров – дурной знак. Те же, кому не требовалось совершать сложное математическое действие, чтобы разобраться в происходящем, осознавали, что дни оставшегося филиала Ватикана были сочтены.

Ночью, лежа рядом с Ларисой, я никак не мог заснуть. Впервые за много лет я чувствовал тепло женского тела. Волнение захватило меня, и я не знал, как вести себя, как начать разговор, – спать не хотелось нам обоим. Я боялся шелохнуться, словно мне было не за пятьдесят, а четырнадцать и я проводил ночи не в приюте для бездомных, а пионерском лагере.

– Вчера мы с девками смотрели фильм про конец света, – первой молчание нарушила Лариса.

– Со всякими там роботами?

– Да нет же. В фильме к земле приближался метеорит и людям объявили, что у них осталось несколько дней до столкновения. Главный герой и героиня отправились искать первую любовь мужчины, но в ходе приключения прониклись теплотой друг к другу и решили провести конец света вместе.

– Как-то не верится. Я бы на их месте занялся чем-то другим, но точно не поиском того, с кем меня когда-то на время свела жизнь.

– Знаешь, Моне, – Лариса пропустила сказанную мною глупость мимо ушей, – мне почему-то кажется, что мы прямо как в том фильме. Вот-вот и нашему миру настанет конец. Но знаешь, как и та героиня, я нашла с кем его встретить. И безумно этому рада.

Я ничего не ответил. Выслушав соседку, я пытался понять, сделала она мне комплимент или призналась в своих чувствах. Но, не решив столь простой ребус, я прикинулся спящим, хотя еще долго не мог сомкнуть глаз.

Первой уснула Лариса. А я все так же лежал, уткнувшись взглядом в сетку из металлических пружин второго яруса кровати, и вслушивался в дыхание женщины. С каждым ее вдохом и выдохом мне становилось спокойнее. Я решил не думать о сказанном Ларисой, хотя мне и льстило, что для нее я был кем-то большим, чем очередным бездомным, кому она выдавала паек по три раза на день.

Вскоре под ритмичное сопение Ларисы уснул и я. Но вместо умиротворительных мотивов мое воображение наполнилось тревожными картинами закрытия Ватикана и холодной, голодной зимы.

Весь следующий день Лариса провела в разговорах с представителями волонтерских организаций, пытаясь выбить нам хоть какую-то помощь. Словно биржевой брокер, она переключалась с одного телефона на другой, без конца набирая номера из записной книжки. И, несмотря на то что положительный ответ она получила лишь в одном месте, уважение всех постояльцев нашего приюта женщина заслужила. К вечеру нам прислали несколько коробок сухпайка, пакеты с творогом и упаковки с конфетами.

Оставшиеся два волонтера – Игнат и Марина – занимались тем, что должна была делать покинувшая нас Оксана, – искали готовые принять нас приюты. И, в отличие от Ларисы, удача улыбалась им шире. К концу дня они смогли договориться с тремя приютами – двумя при церквях и с одним частным. Тем же вечером наша палатка опустела вдове. Дышать стало свободнее, и мы смогли раздвинуть кровати обратно.

Вечером, когда в моей помощи больше никто не нуждался, я направился на вокзал, где сел на поезд до деревни, в которой мы раньше получали продукты. Прошлый мой разговор с председателем колхоза закончился отказом. Но на этот раз ничего другого, кроме готовности пойти нам навстречу, я не был готов услышать.

– Мужики будут бесплатно работать у тебя на ферме. Бесплатно! Просто закрой глаза на то, что в пустых хатах будет кто-то жить. Всего до весны. Весной они помогут с посевом и съедут. Ну куда они сейчас отправятся, когда осень на дворе?

– Ну а электричество-то как? Они небось жечь его будут, счета сразу хозяевам в городе придут, и они проведать заедут.

– Провода и перекинуть можно. А на крайний случай баллоны газовые поставим, печи топить будем, а чтобы ненароком не начали свет палить, так и вовсе отключишь им доступ.

Председатель долго сомневался, попутно совещаясь со своим заместителем – супругой. Авантюра казалась сумасбродной с самого первого моего обращения. Однако, аерспектива заиметь с два десятка бесплатных рабочих пар рук все-таки перевесила риски.

– Зимой на ферме будут работать?

– Будут. Только кормить их надо.

– Накормим. И чтобы без пьянок!

– Кто выпьет, того гони в шею.

– Баб не возьму. Завози только мужиков, полтора-два десятка. Мне, ясен день, столько не нужно, н я их по соседним фермам распихаю.

– Завтра же будут здесь.

– И крепких. Инвалидов и рухляти мне тут ни к чему.

– Будут богатыри.

– Ну смотри мне, Моне, коль подведет один из них, всех выгоню.

На том мы и сошлись. Ночевать я остался у председателя. К тому времени, как мы договорились, уже перевалило за полночь. Мне постелили на веранде, чтобы утром я смог уехать с первым же поездом. Вторую ночь подряд я не мог заснуть. Только на сей раз причина бессонницы внушала мне веру в будущее.

Когда я вернулся в город, то узнал, что еще несколько постояльцев смогли пристроить на стройку – им обещали горячие обеды, место в вагончиках для сна и минимальную зарплату. Вначале среди ватикановцев начались нешуточные споры, кому следовало соглашаться на предложение со стройки. Каждый горел желанием и считал себя достойным шанса на лучшую жизнь. Когда выяснилось, что для работы требовались документы, которые были далеко не у всех постояльцев, вопрос разрешился сам собой. Хотя волонтерская организация и помогала нам с восстановлением паспортов, не все успели получить их на руки.

– Как тебе удалось уговорить деревенских принять нас? – Лариса переживала во время моего отсутствия, но, увидев меня и услышав новости, с которыми я вернулся, отмела все тревожащие ее мысли.

– Предложил то, от чего он никак не смог отказаться. Работников.

– А разве у него не хватает местных работяг?

– Бесплатных – нет.

– Бесплатных? – переспросила Лариса.

– Не самое выгодное условие. Но их будут кормить, и у них будет крыша над головой. А к весне они смогут либо договориться о новых условиях, либо поискать счастье где-нибудь в другом месте.

– Звучит не так уж и плохо.

– Главное, чтобы мужики не бухали, а иначе все пропадет.

– Он берет только мужчин?

Я кивнул. Без них и тех, кого отобрали для работы на стройке, в Ватикане оставалось чуть больше десятка человек. К концу дня наш лагерь покинула еще пара – их забрали родственники, с которыми смогли связаться Игнат и Марина. Родня оставшихся постояльцев либо, успели вычеркнуть их из своей жизни, либо и вовсе отсутствовали.

Чувствуя, что происходит что-то неладное, Богатырь подолгу всматривался в мои глаза, после чего поджимал лапы и опускал голову мне на колени. В связи с освободившимися местами мы выделили псу отдельную кровать, но посреди ночи он подкрался к моей и лег у меня в ногах.

– А с ним-то что будет? – спросила Лариса.

– Я не знаю. Может, в деревню его отдам. Я ведь скоро в общежитие заселяюсь, а там с животными строго – нельзя, и хоть разбейся, но ничего не поделаешь.

– Жалко. Но ты правильно поступаешь. Тебе нужно в общаге задержаться подольше.

– Задержусь. Хотя и не знаю, как я буду жить там, пока остальные будут здесь.

– Что-нибудь да придумаем. Ведь не первый день на улице.

Признаться, что меня мало волновали оставшиеся ватикановцы, я не мог. Единственной, чья судьба занимала мои мысли, была Лариса. Я знал о ее многочисленных болезнях, по большей части благодаря волонтерам-медикам и Оксане и знал, что зиму на улице она не перенесет.

Следующим утром Лариса, Игнат и Марина принялись за очередной обзвон приютов и домов для пенсионеров. Кому-то из наших постояльцев было за шестьдесят, поэтому их можно было пробовать устроить в учреждения для стариков.

У Игната были знакомые в нескольких учреждениях, и он смог договориться о нескольких временных местах. Рассказывая о домах для престарелых, он заверял тех, кому предстояло туда переселиться, что через месяц их не выставят. В худшем случае их переведут в другое учреждение, но на улице они уж точно не окажутся. Последнее не было правдой.

На обед у нас были макароны быстрого приготовления и остатки печенья. В банке из-под заварки чая оставалась горсть трав, поэтому мы пили кипяток, отдающий запахом малины и мяты. Обед должен был повторить завтрак, но в какой-то момент Лариса обнаружила, что в приюте отключили электричество. Она в очередной раз вспомнила фильм про неминуемый конец света из-за столкновения с метеоритом. Наш же метеорит приблизился к нам настолько близко, что мы могли его почувствовать.

В конце дня метеорит все же столкнулся с нашей «планетой». В виде грозного, все уничтожающего гостя из холодных глубин космоса к нам заявился маленький мужчинка с блестящей лысиной и остатками волос на висках. Остановившись у самого входа, он вынул платок и протер свои и так натертые до блеска туфли. Всем своим видом он пытался продемонстрировать, насколько ему было противно находиться в обществе не подобных ему людей.

Он долго зачитывал документ, упоминая словосочетания «самовозведенное строение» и «незаконное проживание», но, заметив наши ничего не понимающие лица, перевел суть документа на понятный нам язык:

– Ваше заведение закрыто. Будьте так добры его покинуть. Техника для сноса приедет к одиннадцати утра.

Глава 16

Часть 3. Глава 6

От лица Моне.

2 сентября

Техника для сноса приехала раньше обещанного – уже к девяти утра возле нашей палатки разносились голоса рабочих и недовольство прораба. Ранний прием застал многих жителей Ватикана не готовыми к выселению. Вещи не были собраны, завтрак не доеден, а кто-то и вовсе еще спал. Оставшиеся ватикановцы, среди которых был и я, казалось, до последнего надеялись, что вот-вот заявится Оксана или кто-то из волонтерской организации и объявит о том, что мы остаемся. Однако никого, кроме низкорослого недовольного мужчинки на горизонте, не было видно. Размахивая бумажками, он грозился вызвать милицию, если мы тотчас не покинем занимаемый дом.

Дом. Как точно это слово характеризовало ту унылую палатку, которую строители готовились снести. В ее стенах, вечно продуваемых, я обрел людей, которых мог назвать семьей. То ли сентиментальность, то ли страх неизвестности заставили меня проникнуться теплыми чувствами и испытать благодарность за проведенные внутри Ватикана месяцы. Тяжелее всего покидать Ватикан давалось Ларисе. Отдавая себя по кусочку этому месту, она и не заметила, как стала его частью – не только как постоялец, но и как незаменимая часть его организма. Невидимыми духовными нитями жизнь связала ее с этим местом. И обрывая каждую из этих нитей, снося здание, строители губили женщину, о чем не знали ни они, ни она сама.

Собравшись у выхода, я пересчитал присутствующих. Нас было всего шестеро, и поголовный подсчет не требовался, однако, называя имя каждого, кто остался со мной, я лишний раз напоминал себе, что был не один.

Еще вечером нас было в разы больше. Тем утром я проводил часть жильцов на станцию, откуда им предстояло добраться в деревню. Богатыря я отправил с группой. Передав поводок самому ответственному из уезжающих, я рванул прочь со станции, сдерживаясь, чтобы не обернуться. Я знал, что, если обернусь, то увижу полные печали и непонимания глаза пса. Я решил, что лучше ему думать обо мне как о предателе, чем о хозяине, который не способен позаботиться о вверенном ему подопечном. После возвращения я обнаружил, что еще несколько человек покинули нас. И, как позже выяснилось, ретировавшись, они прихватили с собой остатки запасов еды с кухни и различную утварь: столовые приборы, чьи-то зарядные устройства от мобильников и прочую мелочь, которая в повседневной жизни не представляла ценности, но на улице тотчас превращалась через обменную кассу какого-нибудь ломбарда в паек.

Помимо меня и Ларисы, возле Ватикана остались Василий – бывший участковый, Петр – бывший терапевт, Виктор – заядлый спорщик, ничего не рассказывающий о своем прошлом фанат «Спартака», и Вениамин – прикованный к инвалидной коляске бывший заведующий рынка.

– Маленький человек никак не уймется, – заметила Лариса, – кажется, что мы изрядно испытали его терпение. Давайте уже выдвигаться.

Мои наручные часы показывали полдень. Задержавшись настолько, насколько позволило бездействие нетерпеливо ждущего нашего выселения чиновника, мы собрали все, что смогли, и были готовы к тому, чтобы покинуть Ватикан.

Еще раз окинув палатку взглядом, я первым вышел на улицу и направился к выходу. У калитки стояла пустая будка Богатыря. «Небось, ее первой уберут», – подумал я.

Однако тем же вечером наша группа вернулась в Ватикан. Лариса забыла в лагере что-то бесценное, отчего нам пришлось маршировать через несколько районов обратно к палатке, которая, к нашему удивлению, стояла не тронутой, а пригнанная для сноса техника даже не сдвинулась с места. Решив воспользоваться удачей, Лариса, Василий, Петр, Виктор и Вениамин остались на ночь в палатке. Я же отправился в общежитие, куда успел заселиться после обеда. Моя первая смена вахтера пришлась на ту же ночь, отчего я не мог составить компанию товарищам, но зато смог сгрузить их вещи в свою комнату.

Моя комната – всего восемь квадратных метров, где едва поместились кровать, стол и узкий шкаф. Некогда чулан без окон был переделан и отдан под нужды вахтера. Мой сменщик был местным, отчего я мог жить в комнате не только в свои смены. Директор общежития, строгий полноватый мужчина с пышной шевелюрой, выдал мне ключи и провел элементарный инструктаж: жильцов впускать только по пропуску, гостей записывать, двери закрывать ровно в полночь и открывать в пять утра.

Той же ночью я отправился изучать общежитие, ища укромные уголки для своих друзей. Первым делом я проверил чердак и коморки, отведенные под чуланы, располагающиеся в начале каждого из двенадцати этажей. Все они были забиты, а чердак как таковой отсутствовал. Люк на последнем этаже вел сразу на крышу. На вторую ночь я проверил подвал. Он был полностью заставлен строительными материалами, стремянками и прочими инструментами. Пригласив Василия, вдвоем мы расчистили место так, что внешне все оставалось на своих местах, но при этом появилось пространство, где можно было расположить пятерых человек.

Следующие две ночи дежурил мой сменщик, отчего я не мог хозяйничать в подвале. Все это время мои друзья жили в палатке, к сносу которой строители никак не приступали. Присущая многим строительным процедурам нерасторопность играла нам только на руку. Лишь спустя неделю машины зашевелились и в течение пары часов сравняли наш дом с землей, оставив торчащими из земли несколько балок. Но к тому времени Лариса, Василий, Петр, Виктор и Вениамин обживались в подвале, куда накануне сноса я успел их переселить. Спать на холодном полу им не пришлось – пригодились захваченные из Ватикана матрасы. Однако серьезной проблемой стала пыль от строительных материалов и сырость от ветхости здания. Лариса, чувствующая себя неважно еще до переселения, и вовсе размякла и спустя несколько дней жизни в общежитии заболела.

Помимо того, давила на моих друзей и необходимость по двое суток не выбираться из подвала во время дежурств моего сменщика. Справлять нужду в ведро и сутками сидеть в темноте – я завидовал стойкости живших в подвале беженцев, но в то же время понимал, что подвал был в разы лучше улицы, где найти ночлег становилось все сложнее из-за наплыва бездомных. Приюты массово закрывались из-за многочисленных судов над организациями-попечителями, отчего число бездомных заметно увеличилось.

«Масштабная война с коррупцией», «Скажем „нет“ хищению субсидий» – эти и другие громкие заголовки красовались во главе многочисленных статей про борьбу с частными организациями, поддерживающие приюты для бездомных. Во всех историях мораль была такова: попечитель приюта получал деньги от государства, большую часть растрачивал, а на оставшиеся содержал учреждение. Те же газеты обещали, что в скором времени свои двери распахнут новые приюты, в руководстве которых будут стоять проверенные люди. Однако ни людей, ни новых приютов не предвиделось. На заборе бывшего Ватикана вскоре появился паспорт готовящегося к строительству объекта – жилого комплекса.

В свои дежурства по утрам я выпускал ватикановцев из подвала, и тогда они проводили день в городе в поисках работы. Когда поиски заканчивались, чаще всего отказами, они пытались пристроить Вениамина в приют для инвалидов, но отсутствие документов играло против него.

– Мой отец рассказывал, что во время войны его семью так же прятали в подвалах, – делился старик в коляске. – Других наших родственников расстреляли еще до войны, а тем, кому удалось пережить тридцатые, не посчастливилось при фашистах. Евреи, знаете ли… Нам всегда не везло. Но ладно, дело было тогда, а сейчас-то мирное время, но я, как и мой отец, прячусь в подвале от посторонних глаз, словно прокаженный.

– Вениамин, все это временная мера. Мы что-нибудь придумаем, и тогда вам не придется глотать пыль и спать, прислушиваясь к малейшему шороху.

– И что же ты придумаешь, Моне? Переселишь нас на чердак, которого нет? Или позволишь нам наконец-то включить свет, который выключен, чтобы не выдать наше присутствие? – огрызнулся старик. – Лучше бы дали мне помереть. И вам хлопот меньше, и с меня достаточно мук.

Я хотел хоть как-нибудь обнадежить старика, но как назло не мог ничего придумать – мои мысли были заняты Ларисой и ее ухудшающимся состоянием. На оставшиеся деньги я купил лекарства, и на какое-то время ей стало лучше, но вскоре она снова захандрила. Не понимая, отчего ей становилось хуже, я принялся расспрашивать ее про перенесенные в детстве болезни и все, что ее тревожило, пытаясь найти причину болезни.

– Моне, все дело в этом месте. Мы-то, мужики, нормально продержимся здесь. Но она как-никак женщина, и ей нужны условия получше, – Вениамин принялся объяснить мне, казалось бы, простую истину. – Узнай про свободные комнаты в вашем общежитии. Если твоих денег не будет хватать, мы ведь можем помочь, мы что-то да собираем, пока шляемся по городу.

Ларису я переселил в свою комнату тем же днем. Мы отработали сигнальные стуки по двери, чтобы в случае чего она могла спрятаться под кровать. Я же постелил матрас на полу, где и спал, уступив женщине свою кровать.

В то время как Лариса всячески старалась казаться бодрой и жизнерадостной, я чувствовал ее тревогу и апатию. На мои вопросы, что ее тревожило, она отвечала односложно, не признаваясь в причине. Вскоре вернулась и температура, а кашель стал звучать все хуже. Антибиотики, на которые я потратил аванс и занятые у сменщика в счет будущей зарплаты деньги, не помогли.

Решив, что только нормальная комната и прием терапевта смогут привести ее в чувства, я стал искать карточку с номером Алексеевича. Проклиная себя с каждой минутой поисков все сильнее, я так и не нашел ее. Тогда я наведался в его мастерскую, где и сам когда-то работал, но она оказалась пустой. Единственным выходом оставалось отправиться в Черташинку, где мой покровитель так часто любил бывать.

В Чертовке за время моего отсутствия изменилось мало что: Магистр стал богаче, его люди наглее, а обычные работяги беднее. Встретившие меня на входе охранники долго вспоминали, кем я был, и только после упоминания прошлых заслуг пустили внутрь.

Первым делом я направился в рыбный крытый рынок. Выцепив знакомых продавщиц, я принялся расспрашивать про дела и то, в каком настроении был Магистр. Девки тотчас рассказали, что работы на рынке стало меньше, отчего выросла конкуренция и снизились зарплаты. Владельцам павильонов это пошло только на пользу, и они принялись нещадно эксплуатировать местных работяг. Последние же попытались хоть как-то отстоять свои права и даже попробовать организовать профсоюз.

– Но их быстро выставили и набрали новеньких. Моне, здесь столько зэков трудится. Ты себе представить не можешь, – прошептала, словно боясь, что нас подслушают, одна из продавщиц.

– Кто-то говорит, что Магистра выбрали главой еще одного сектора. Сектора ведь сейчас активно объединяют. Еще чуть-чуть, и будут делиться ровно по районам. Глобализация, знаешь ли.

– Вот почему Магистра и не видно рынке.

– Он здесь не бывает? – я удивился.

– Может, и бывает, но мы его больше не видим. Раньше-то заглядывал, прогуливался, здоровался с нами.

Распрощавшись с дамами, я направился прямиком к главному помощнику Магистра – Слесарю. Его я нашел там же, где и до заселения в Ватикан, в прокуренной коморке. Он ничуть не изменился, разве стал еще более нелюдимым.

– Значит, ты слонялся по приютам. И как, нравится на дареных хлебах жить?

– Меня устраивало.

– Так а чего больше не в приюте своем? Поперли?

– Закрылся.

– Эх, знакомое дело. Я ведь когда-то и сам помогал таким, как ты. Знаешь ли, после армии ввязался помогать бездомным, работал на Востоке, был ночным сторожем в одной ночлежке. Было так, что даже зарплату целиком жертвовал, пока не выяснилось, что директор подачками набивал свои карманы. Что тогда, что сейчас – ничего не меняется.

Я молча слушал болтовню Слесаря, стараясь не вникать в его монолог. Чушь, которую заместитель Магистра нес с умным видом, вызывала у меня отвращение, отчего я решил дать ему выговориться, прежде чем просить о помощи.

– Все эти программы помощи бездомным – давно распиленный котел. Там есть свои Магистры, есть свои Слесари и есть свои Моне. Кто-то имеет кусок побольше, а кто-то довольствуется крошками. Смекаешь? Небось, смекаешь. Дотации и субсидии, выделяемые приютам, идут не напрямую в фонд, а на счет организации, спонсирующей благотворительный фонд. Неудивительно, что до фонда доходят малые части выделяемых средств. Именно поэтому вместо десяти волонтеров в приюте трудятся двое-трое. Вместо здания из кирпича строятся коробки из блоков, а порой и вовсе возводятся шатры, как в твоем случае. Скажешь, что я неправ?

Я промолчал, ведь как раз в последнем Слесарь и был прав. Система социальной помощи пережевала меня и моих товарищей и выплюнула, обогатив наших покровителей. Признаваться в этом мне не хотелось, отчего я промолчал. Мне нужен был номер Алексеевича, и, если ради него мне пришлось бы слушать болтовню Слесаря, я готов был слушать ее до самого утра.

– Тебе не рады здесь, ты ведь знаешь? – едва закончив разглагольствовать про то, как устроен мир приютов, он перешел к моему возвращению на рынок.

– Знаю.

– Но все равно заявился.

– Такой уж я.

– И зачем тебе Алексеевич?

– По делам.

– Небось, денег должен тебе.

– Скорее я ему должен.

– Ты и здесь многим должен. Не хочешь рассчитаться?

– Алексеевичу я должен не деньги.

Слесарь задумался: он наигранно корчил рожицы, изображая то глубокую задумчивость, то неожиданное прояснение мыслей. Я много раз видел такое, и каждый раз от меня требовалось одно – умолять. Слесарь это любил.

– Пожалуйста, – я старался говорить с почтением, какое никогда не испытывал по отношению ни к Магистру, ни к самому Слесарю, – вспомни, где он бывает.

Слесарь выдержал долгую паузу, после чего сослался на братьев-калининградцев, которые нередко помогали Алексеевичу в его студии. Услышав, к кому мне предстоит обратиться, меня аж передернуло. Именно у них в начале года я украл часть заначки, и хоть после этого они меня нашли и поколотили, я был уверен, что помогать мне они не станут. Но желание спасти Ларису пересилило страх встречи с теми, кому я все еще оставался должен.

– Час от часу нелегче!

Поблагодарив Слесаря, я направился к коморке братьев. Они все так же жили в небольшой пристройке к крытому рынку. С силой постучав в дверь, я отошел на несколько шагов на случай, если разговор не заладится и придется уносить ноги. Но ответа не последовало. Я постучал еще несколько раз, и, только когда собирался уходить, до меня донеслись едва слышные вздохи. На свой страх и риск я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Один из братьев, младший из них, сидел перед самодельным столиком и напивался. Пустая бутылка из-под чернил свидетельствовала о том, что застолье длилось продолжительное время. Он тяжело вздохнул, прежде чем опрокинуть стакан.

Закрыв за собой дверь, я прошел внутрь. Труженик заметил меня, только когда я коснулся его плеча. Калининградец окинул меня взглядом с ног до головы, после чего махнул рукой, приглашая сесть. Приглашение я принял.

– Будешь? – и, не дождавшись моего ответа, он налил в стакан напиток и пододвинул его ко мне.

Сделав пару глотков, я поставил стакан на место. В очередной раз тяжело вздохнув, он выпил остатки. Достав из-под столика упаковку нарезанного хлеба, он вытянул зубами горбушку и укусил ее.

– Кем будешь? – своим вопросом калининградец подтвердил мою догадку, что меня он не помнил.

– Слесарь послал по делу.

– Какому?

– Мне нужно Алексеевичу передать вещи.

– Так почему он тебя к Алексеевичу и не послал?

– Адрес забыл, вот сказал, что ты можешь его напомнить.

После продолжительной паузы калининградец еще раз откусил хлеб и, наполнив стакан, пододвинул его ко мне.

– А мне-то откуда знать?

– Ну ведь ты у него работаешь.

– Допустим.

Нежелание говорить я воспринял как сигнал – отпив, я вернул стакан к хозяину.

– Вот мне и нужно адрес узнать.

– Если бы я его помнил, – калининградец наполнил стакан и убрал бутылку под стол, – за центральным детским парком. Там рядом с цветочным магазином. Алексеевич нас обычно на машине завозит, так что адрес не скажу.

Этого мне было достаточно. Прилегающую к центральному парку территорию я знал, так что найти новую студию Алексеевича я смог бы тем же вечером.

– Эй, будь братом, купи нольпятку и «Винстн», – заметив, что я направился к выходу, изрядно набравшийся труженик протянул мне скомканную купюру, – сам я уже не дойду.

Зная, что буду испытывать чувство стыда за отказ, я взял деньги и вышел. Но стоило пройти пару метров, как меня кто-то схватил за руку и воротник и толкнул к стене. Это был старший брат.

– Смотрю, знакомая рожа из моей комнаты выходит. Ты не ты. Ты все-таки, – от грозной радости его лицо сияло. – Прошлого раза не хватило, решил еще раз огрести?

Разговором дело не ограничилось бы, решительность стоявшего напротив меня человека была видна невооруженным глазом. Он успел несколько раз ударить меня, прежде чем я вскинул перед ним руку с зажатыми деньгами. Он замер.

– Вот! Вот, я заработал и решил занести, – калининградец принял деньги, и я поднялся на ноги, – буду приносить с каждой получки, хочу все вернуть.

Старший из братьев был в замешательстве. В прошлый раз, когда мы встретились, разъяренные братья так сильно меня поколотили, что я едва очухался. В тот раз они не требовали денег, ведь заочно знали, что с меня не стрясут ни рубля – настолько я был нищим. Сейчас же я предлагал калининградцу исправить ошибку, и он был готов дать мне шанс.

Мы поговорили, и он проводил меня до выхода. Уже у самих ворот он похлопал меня по плечу и пообещал свернуть мне шею, если я обману его и не верну все до последней копейки из украденной суммы. Я пообещал не разочаровывать его.

И только он направился прочь, в сторону своего ветхого жилища, как я дал деру. Ведь калининградец не знал, что я расплатился с ним деньгами его же брата. Решив не рисковать и не искать студию Алексеевича тем же вечером, я вернулся в общежитие. Заявляться к Алексеевичу без подготовки было опасно – старший брат мог расспросить младшего и поджидать меня там.

Глава 17

Часть 3. Глава 7

От лица Моне.

22 сентября

В общежитии надолго я не задержался. В поисках помощи, я обратился к журналисту, навещавшему меня в Ватикане. Моя история заинтересовала его, но с обещанием помочь он не спешил. После моего звонка последовала пара дней тишины, после которой он без предупреждения заявился в общежитие и принялся расспрашивать директора о положении дел. О том, что вреда будет больше, чем пользы, я осознал в тот же момент, как журналист переступил порог общежития.

– Какие еще бездомным? В каком подвале? В нашем?! – вопль главы общежития был слышен даже за закрытыми дверьми.

Меня уволили тем же днем. Разумеется, я пытался объясниться, как и журналист, осознавший свою оплошность, пытался заступиться за меня, но мой работодатель был непреклонен. Предложение арендовать комнату в счет моей зарплаты директора общежития также не устроила. Единственное, в чем он пошел нам навстречу – позволил Вениамину переночевать в общежитии еще одну ночь. А на следующий день, вопреки всем ожиданиям пристроил его в дом ветеранов труда. Эта новость на мгновение разбавила непреодолимую печаль от того, что я снова оказался на улице. Не радоваться за Вениамина я не мог. Старик наконец-то получил достойный дом и уход.

Журналист исчез с нашего поля зрения также стремительно, как и появился. После нескольких попыток дозвониться до него, я бросил эту затею и выбросил карточку с указанным номером.

– Лучше бы я не находил его номер. Сделал только хуже, – сокрушался я. – Лучше бы не находил.

– Что уже корить себя. – Лариса не переносила бессмысленного самобичевания. – Теперь и нам стоит разжиться ночлегом.

Оказавшись на улице, я не знал, куда вести свою группу. Сильнее всего я переживал за Ларису – антибиотики подействовали, но в то же время я боялся, что с возвращением на улицу болезнь вернется. Выздоровление Ларисы избавляло меня от необходимости встречаться с Алексеевичем.

Первую ночь мы провели в старом здании троллейбусного депо. Сорвав табличку «закрыто для посторонних» мы с комфортом обосновались внутри бывшего кабинета администрации. Новое здание депо было построено, а старое все никак не решались снести.

– Ты погляди! – обратил внимание Петр на табличку возле входа.

На грязном куске дерева были указаны даты постройки здания, а ниже приводилась информация об исторической ценности объекта. Я не понаслышке знал, насколько затруднителен демонтажа таких зданий.

Наутро нас выставили дворники. Я переживал, как бы они не вызвали милицию, однако, напротив, они общались с нами вежливо, а один из них даже посоветовал место, где можно было укрыться. Возможно, нам на руку сыграл наш внешний вид – после жизни общежития мы выглядели опрятно и пахло от нас чистотой. Несмотря на то, что мои товарищи дневное время проводили в подвале общежития, ночью я помогал им умываться и приводить себя в порядок.

Укрытием, которое нам посоветовали, оказалось старое довоенное бомбоубежище. Находилось оно под горкой среди жилых дворов в соседнем от Черташики секторе. Вход в убежище был спрятан в таком же старом, как и само укрытие, сарае для хранения песка и прочего инвентаря бригады дворников. Прямо за дверью начинался туннель. Пройдя по нему несколько метров, мы оказались в просторном помещении, где смело мог разместиться десяток человек. В одной из стен был проход, ведший вглубь укрытия, однако, попробовав его изучить, я наткнулся на завалы, расчистить которые без специальных инструментов было невозможно. Расчищать их я и не рвался – «парадной», как мы назвали нашу комнатку, нам вполне хватало.

Матрасы мы расстелили на полу. Директор общежития не дал нам забрать их, но мой сменщик пошел нам на встречу и выставил их возле мусорных баков.

Пока я на пару с Василием перетаскивал матрасы, Петр обнаружил в другой части двора, где находилось наше убежище, водяную колонку, чему я был искренне рад. Лариса, не называя места, раздобыла большую упаковку свечей и разную домашнюю утварь: кружки, вилки, ложки, тарелки. А Виктор, пока каждый из нас был занят делом, изловчился и устроился на работу к рассказавшим нам про убежище дворникам. Он не собирался оставлять наш подземный лагерь, но через неделю все же покинул нас, обустроившись в гараже своего коллеги. Так нас осталось четверо.

– Вполне сносно, – бормотал под нос Петр, наводя порядок.

Я был поражен тому, как место, о котором знал простой дворник, осталось вне поля зрения местного Магистра. Первое время я засыпал с тревогой, что посреди ночи нас разбудят и выдворят. Но никто не появился, и страх постепенно затих. Петр, обладающий удивительной способностью находить на свалках целые ценные вещи, как-то затащил в наше убежище раскладушку, в другой раз – пуфик и несколько подушек. Конечно, состояние вещей было далеко не новое, у той же раскладушки пришлось выкручивать торчащие пружины, а в пуфике залатывать дыры. Но, приведя мебель в надлежащее состояние, жить в убежище стало чуточку радостнее.

Раскладушкой мы решили пользоваться по очереди, но я свою очередь каждый раз уступал Ларисе. Василий и Петр моему примеру не последовали, но никто их об этом и не просил, и уж тем более никто их не винил. Я мог понять их желание ощутить комфорт после времени, проведенного в подвале общежития. Через некоторое время у нас появился термос, который Василий подобрал на остановке. Термос, впрочем, как и все наши вещи, был старый, отчего тепло держал всего несколько часов. Но мы и тому были рады. Кипяток мы набирали в кафетерии неподалеку от укрытия. Лариса же исправно пополняла запас свечей – в парадной всегда было светло.

При свете свечей мы все и делали: готовили кушать, обсуждали проведенные дни, спорили о том, как поступать дальше. Занятий у нас было немного. Чаще всего мы обсуждали то, как улучшить нашу жизнь: где искать жилье, работу, как вылечить наши болезни. У меня и Ларисы были паспорта, благодаря чему наладить жизнь нам было проще, чем Петру и Василию. У них не было ни паспортов, ни каких-либо других документов.

Волонтеры успели подготовить запрос на восстановление документов для Василия, но не успели их забрать. Усложняло нам жизнь и отсутствие прописки. При выдаче паспорта в графу с пропиской следовало вписать адрес, за которым Василий был бы закреплен. Мне и другим счастливчикам под покровительством руководства Ватикана выдавали пустые паспорта, что в некотором роде нарушало закон. Василию же ввиду отсутствия не только адреса, но и поручителя паспорт выдать не могли.

У Петра дела обстояли еще сложнее: он не был гражданином страны и уже как два года жил здесь нелегально. Чтобы восстановить документы, ему следовало вернуться на родину и заниматься документами там. Но без паспорта он не мог пересечь границу, а сдайся он в отдел по делам иммигрантов, ему не только пришлось бы самому оплачивать возвращение на родину, но еще и платить непосильно большой штраф. Так он и жил на чужбине в надежде на лучшее будущее, которое, с его слов, должно было вот-вот наступить.

– Две дамы, пика и черва.

– Валет пик и десятка козырная.

– Как козырная? Она ведь у меня!

– Присмотрись, у тебя бубна.

– Черт! Всё эти свечи, ничего не разберешь.

– Есть что добросить?

– Нет. Ай, к черту, сдавай по новой!

С Василием я играл в дурня. Лариса уже мирно спала на раскладушке в дальнем углу, а Петр пытался читать газету под тусклым светом. Когда карты нам надоедали, мы играли в города, а когда и эта игра успевала наскучить, просто молчали, думая каждый о своем.

Как-то раз Петр принес бутылку вина, найденную там же, где он находил и все ценные для нашего убежища вещи. Отказ от ее распития стал испытанием для всех нас – от многочисленных вызовов и ежедневных неудач мы были подавлены, отчего предложение звучало еще заманчивее. Силу воли проявил Василий. Он взял бутылку, вышел на улицу и вылил ее содержимое, после чего уже опустошенную вручил ошарашенному Петру. Я был близок к тому, чтобы сорваться и выпить, и потому поступок Василия воспринял с облегчением. К тому моменту я не брал ни капли в рот уже много месяцев и не хотел сдаваться, но неудачи и усталость, давившие с каждым днем все сильнее, заставляли меня искать способ расслабиться.

В середине октября, когда наступила пора проливных дождей, выяснилось, что потолок, казалось бы, предназначенный для укрытия людей во время войны, был никудышным – вода лилась как из ведра. К счастью, Василий нашел сточную трубу. А еще он нашел полиэтиленовую пленку и, подвязав ее под потолком на столбах, направлял просачивающуюся воду прямо в слив.

Но стоило нам только обрадоваться, как возникла следующая проблема – возвратилась Ларисина болезнь. Непрекращающиеся дожди наполнили «парадную» сыростью, отчего Лариса ночами заходилась от кашля и каждое утро просыпалась с заложенным носом и больным горлом.

– Она не переживет зиму, – после очередного Ларисиного пробуждения с разрывающимся кашлем Петр вывел меня во двор и принялся делиться своими переживаниями.

– И что мы можем сделать? Денег нам едва хватает на еду.

– Почему бы ей не подыскать работу? Она хороший повар, даже без оформления ее запросто примут.

Лариса искала работу и даже несколько раз выходила на смены в шаурмичную, но каждый раз в конце смены, когда происходил расчет, хозяин показывал пустую кассу и обещал расплатиться на следующий день. Но и на следующий день оплаты не было. Спустя несколько смен Лариса отправилась искать работу в других местах. Но вскоре она заболела и слегла, отчего поиски прекратились.

– Чтобы найти работу, ей надо выздороветь.

– Но, чтобы выздороветь, ей нужно найти нормальный ночлег.

– А для этого, опять же, нужны деньги, а значит, работа.

И так мы оказались в тупике. Я перебивался редкими подработками на находящемся неподалеку от нас рынке: грузил ящики по утрам, а в конце дня помогал с разгрузкой ларьков. Того, что мне платили, едва хватало на каши и макароны быстрого приготовления. У нас не было холодильника, чтобы хранить продукты, отчего приходилось покупать лишь то, что мы могли сразу приготовить и съесть.

– Знаешь, ты мог бы тоже поискать работу, – высказал я замечание Петру. – Хватает ведь мест, где могут принять и без документов.

– Да-да, обязательно поищу что-нибудь. Но ты ведь знаешь, у меня сердце болит постоянно. Каждую ночь я просыпаюсь от болей.

В ответ я обычно молчал. Как-то раз я высказал недовольство, что Петр все свободное время просиживает в убежище вместо того, чтобы что-то предпринять. Мы так сильно спорили, что в какой-то момент ему подурнело. Он схватился за грудь и согнулся пополам. Только подоспевший Василий, у которого были лекарства, смог привести его в чувства. После того случая я старался не давить на Петра, но каждый раз, когда заходил разговор о деньгах, во мне вскипала злоба. Даже моя дорогая изнеможенная Лариса проводила целые дни в поисках работы. А Петр предпочитал прикрывать свою лень недугами.

– Ты бы мог ходить с Василием.

– Это небезопасно, у меня могут потребовать документы и тогда вышлют из страны, – ответил он.

Каждое утро Василий отправлялся на транспортную остановку, где околачивался весь день, выпрашивая у прохожих на еду. Большую часть дня ему отказывали, однако, чаще всего под конец «смены» ему попадался кто-то щедрый, благодаря кому мы утоляли ноющее чувство голода.

– Ты можешь просить возле церкви, – предложил я, прекрасно зная, что места у церкви были давно поделены местными бездомными.

– Моне, я тебя услышал и обещаю, что завтра же найду работу.

– Буду надеяться.

Но на следующий день Петр работу не нашел. Воспользовавшись тем, что настала его очередь спать на раскладушке, он провалялся на ней целый день. А когда я потрепал его по плечу, он указал на грудь и протяжно застонал. С его слов сердце снова не давало ему покоя. Я снова промолчал. Так же, как и на следующий день, когда он по неосторожности задел один из столбов, на котором была закреплена пленка, накапливающая воду, отчего конструкция рухнула, а содержимое вылилось пол. Пришлось проявить чудо изобретательности, чтобы починить ее и восстановить всю конструкцию. Уставший и голодный после работы, вместо отдыха я должен был исправлять очередную оплошность Петра. Я был настолько зол, что мне хотелось вышвырнуть его из убежища и не пускать обратно, пока он не появится с деньгами.

Заметив мое раздражение, Лариса предложила прогуляться. Вдалеке от нашего жилья я смог выговориться и поделился с ней всем, что меня глодало. Почти всем. Главное, что заставляло меня злиться и на Петра, и в целом на окружающий мир, была моя беспомощность, моя неспособность помочь Ларисе. Но рассказать ей об этом я не мог, ведь знал, что она лишь рассмеется и попросит относиться к ней с меньшей заботой. Это в Ларисе мне и нравилось – ее стержень. Даже с высокой температурой и ломящим телом она не просто старалась казаться сильной, она была такой на самом деле.

– Ты должен с пониманием относиться к Петру.

– Я ничего ему не должен. Он такой же, как и я, и ты, и Василий. Но только мы стараемся что-то делать, а он нет.

– Каждый поступает в меру своих сил. Может, сейчас он и слаб, но это не означает, что он бесполезен. Как-никак, он твой друг, и ты должен быть ему поддержкой, даже когда он заставляет тебя скрипеть зубами.

Я не считал Петра другом. Товарищем – да, но не другом. Единственным моим другом был Белицкий, с которым мы пережили столько, сколько выпадает не на одну жизнь. И пусть его не было рядом со мной, я не намеревался уступать его место кому-либо, даже Петру.

Ларисе я ответил кивком. Мне не хотелось вступать с ней в спор, ведь пытаться переубедить меня было делом пустым, а тратить на это свои силы и здоровье позволить Ларисе я не мог. Я пообещал себе, что буду относиться к Петру с нисхождением и пониманием его слабостей.

Но еще через несколько дней, видимо, почувствовав наше благосклонное отношение, Петр вызвал во мне такую злость, которую не вызывал никто за все годы, проведенные на улице.

Утром следующего дня Петр отправился к выходу из метро в соседнем секторе, где до самого вечера вымаливал подаяние. Вечером же, вместо того чтобы вернуться в убежище, он заглянул к старым товарищам, жившим неподалеку. И у них он не только оставил все заработанные деньги, но и умудрился напиться. А по возвращении разбудил всех нас и до самого утра вставал каждый час, чтобы протошниться. К утру он все же уснул, но мы, кто не смог сомкнуть глаз из-за его метаний, были разбитыми, не выспавшимися и не скрывали своего раздражения.

Утром, пока Петр спал, я высказал свое предложение Ларисе и Василию:

– Я не хочу, чтобы он и дальше жил с нами. Давайте найдем ему какое-то жилье, и пусть он съедет.

– Но без нас он пропадет! – возразила Лариса.

– А с ним мы пропадем. Сколько можно тащить на себе этот груз?

– Моне, но у него ведь сердце. Ты подумал о нем?

– Сердце не помешало ему вчера нажраться, как свинья. От него так несет, что я и сам вот-вот опьянею.

– Василий, а что ты скажешь? – обратилась Лариса к до того молчавшему Васе.

– Я предлагаю следующее. Выгнать его мы не можем, не по-христиански это. Но я могу брать его с собой и следить за тем, чтобы он не пил и занимался делом. От проблем это нас избавит точно, а то гляди еще и лишних денег принесет. Согласны?

– Я согласна, – тут же ответила Лариса. Ее умение давать второй, третий и даже десятый шанс человеку восхищало меня.

Я согласился и не пожалел. Приведя Петра в порядок, Василий стал брать его с собой каждый день. Когда же он начинал жаловаться на сердце, мы давали ему таблетки и все равно отправляли работать. Через полторы недели результат стал налицо: денег у нас прибавилось, отчего мы начали подумывать о съеме какой-нибудь комнатушки ближе к ноябрю.

А еще через неделю Василий вернулся один. Мы с Ларисой были во дворе, сидели на единственной в округе лавочке и пытались приклеить каблук к сапогу.

– Петр умер. Инфаркт.

В тот вечер мы не разговаривали. Каждый из нас был погружен в свои мысли. Лариса молилась за душу Петра, Василий ушел на прогулку, вернувшись только к полуночи, а я пытался вспомнить хоть что-то о почившем товарище. Но даже это у меня не получалось – в голове, словно на повторе, вертелась одна мысль. Это я его погубил, я и мое нежелание его услышать.

Петра кремировали. Из-за отсутствия документов его прах должны были захоронить на специальном участке кладбища, отведенном под неопознанных лиц. Василий сумел договориться, и мы забрали урну себе. Василий и Лариса отвезли ее на окраину города в сквер имени какого-то важного деятеля, которым восхищался Петр, и закапали там под старым кленом. Я с ними не поехал.

В начале ноября наше положение ухудшилось. Лариса сдалась болезни и не поднималась целыми днями. Василий пытался узнать о месте для нее в церкви, но помочь нам смогли лишь теплыми вещами. Да и у меня дела не заладились. С окончанием сезона рынок, где я трудился, стал работать всего пару дней в неделю. От моих услуг отказались сразу – продавцы должны были в первую очередь давать работу местным грузчикам.

Я пытался ходить с Василием просить милостыню или рыскать по мусорным бакам в поисках того, что можно было бы продать, но мои успехи всегда оставались плачевными. Со временем наша одежда износилась, да и сами мы стали выглядеть куда хуже, отчего жертвовали нам менее охотно. А того, что мы зарабатывали, не хватало не только на лекарства, но даже на еду.

– Еще неделю она не протянет, ты должен что-то сделать, – произнес Василий с осторожностью, зная, как я относился к критике и замечаниям.

Но я не мог на него злиться. Лариса была моей ответственностью, и злиться за ее состояние я должен был только на себя. Я знал, что от меня требовалось, и знал, что еще больше оттягивать встречу с Алексеевичем было невозможным.

Воспользовавшись наводкой младшего из братьев-калининградцев, я отправился к детскому парку. Но студии там не оказалось. К моему удивлению, по соседству с цветочным магазином находилась галерея современного искусства. Современное искусство – какой пшик, несуразная попытка неспособных создать что-либо достойное, выставить себя и свою рефлексию напоказ. Я так считал. Также когда-то считал и Алексеевич.

Войдя в помещение, я был уверен, что внутри обнаружу что-то, не представляющее из себя ничего эстетически значимого, но вызывающее интерес у безвкусно одетых дам в сопровождении толстосумов, страстно желающих продемонстрировать свою причастность к интеллектуальной прослойке общества. И каким же было мое удивление, когда среди десятка выставленных картин некоторые были моего авторства.

Я был настолько ошарашен, что не сразу заметил подошедшего ко мне вахтера.

– Выставка откроется только через час, вам следует подождать в фойе, – обратился он ко мне, но я был настолько поражен увиденным, что не услышал его слов.

Не веря своим глазам, я приблизился к одной из своих картин – женщине в ярком треугольном платье посреди толпы одинаково безвкусно одетых мужчин во фраках и цилиндрах. Возле картины висело ее название и описание:

«„Женщина в обстоятельствах“. Героиня картины – только что отсидевшая три с половиной года женщина. Она не пьет и не употребляет. Выйдя по УДО, она пытается начать жизнь с чистого листа, но отсидка мешает ей найти работу и вставляет палки в колеса при попытках вернуть ребенка. Со временем она возвращается к тому, чем занималась до тюрьмы, – проституции, по вечерам посещая вечерние курсы кройки и шитья».

Эту картину я написал еще весной в мастерской у Алексеевича после того, как он подобрал меня в автобусном депо. Вспомнить, что вдохновило меня на ее написание, я не мог, единственное, что точно было в моей памяти, – героиня сюжета имела реального прототипа.

Окинув взглядом зал, я насчитал еще несколько своих картин. Старика-пенсионера, жившего на хуторе, женщину-зэка, лишенную родительских прав, белого кролика и воспитанных братьев-депутатов. У каждой из этих картин была своя история, личная, переплетенная с моей. И каждая из этих историй теперь была выставлена на всеобщее обозрение и подписана фамилией Алексеевича.

Возле одной из работ я прочитал краткую биографию автора. Алкоголизм, развод, бродяжничество, торговля на рынках, случайный меценат, несколько названий моих ранних работ, ряд неизвестных мне работ, международные выставки – эти и другие фрагменты биографии автора постепенно складывались в единый пазл. Алексеевич использовал мои и, видимо, работы других художников, чтобы зарабатывать на жизнь после того, как оказался на улице. Его заметил состоятельный меценат, оборудовал ему студию, после чего принялся продвигать его картины за границу. Алексеевич же, в свою очередь, продолжил скупать мои картины и картины других художников, время от времени разбавляя серии своими работами. Вскоре его популярность убавилась, но он закрепился на том уровне, когда мог организовывать выставки самостоятельно и безбедно жить с продаж. Фрагменты его биографии, не указанные в кратком описании возле одной из работ, я дополнял теми событиями, что сам лицезрел, и фактами, которыми со мной делился Алексеевич.

Я был в смятении. Меня одновременно переполняли злость и гнев, потому что мои работы – некоторые куплены за гроши, а некоторые получены в качестве платы по долгам – Алексеевич выставлял под своим именем. И в то же время я испытывал радость успеха, которую не чувствовал уже много лет, – мои картины были выставлены в галерее и пользовались спросом.

– Любуешься? – незаметно ко мне подкрался хозяин выставки.

– Теперь-то мне понятно, куда ты девал мои работы и зачем они вообще были тебе нужны.

– Я рад, что тебе все стало понятно. Как же мне теперь полегчало, ты бы только знал.

Алексеевич даже не скрывал своего ухищрения. Казалось, что он гордился успехом, которого добился.

– Как ты нашел меня?

– Работники рынка, помогающие тебе, подсказали, где искать. Скажи, здесь есть хоть одна твоя работа?

– Даже не смей! – он оборвал меня на полуслове. – Все эти картины мои. За свои ты получал щедрое вознаграждение и помощь. Не будь меня, ты бы их все равно не продал. Возможно, ты бы их даже не написал. Не будь меня, Моне, ты бы скатился на то дно, где ты сейчас, значительно раньше. Так что поблагодари меня.

Поблагодарить его? За что? За присвоенную славу, за то, что под моими произведениями стаяла чужая фамилия? Или я должен был испытывать благодарность за возможность прославить мои произведения, хоть и без моих инициалов на них? Я чувствовал ту горечь беспомощности, которую испытывают родители, не способные дать своим детям лучшее. Со стороны Алексеевича все выглядело честно: за картины он платил, таким образом присваивая их.

И все же мне хотелось ударить его по морде. Но прежде, чем я замахнулся, Алексеевич вынул из кармана кошелек. Отсчитав несколько купюр, он засунул их мне в нагрудный карман. И только в этот момент я вспомнил, зачем искал его – ради денег на лекарство Ларисе.

– Давай так, ты сейчас остынешь и завтра наберешь меня, – вслед за деньгами он засунул в мой карман и визитку, – приходить сюда лишний раз не стоит. Публика, знаешь ли, не располагает к таким, как ты. Ты понимаешь ведь?

Алексеевич взял меня под руку и проводил к выходу. Захватив закрытую бутылку шампанского, он сунул ее мне в руки. Он все говорил и говорил: про постоянные выставки, про возможность выставляться под собственным именем, про гонорары за следующие работы и про многое другое, пока мы не оказались у дверей. Алексеевич крепко похлопал меня по плечу и подтолкнул к выходу. Обратившись к портье, он попросил никого не пускать до положенного часа.

– Ну и пошел ты, сукин сын. Больше ни одной моей картины, ни одной работы ты не увидишь, – выругался я и зашагал через парк.

И чем больше я говорил, тем сильнее заводился. Эта бездарь, возможно, ни разу в жизни не державший в руках кисть, наживалась за мой счет и счет таких же талантливых, как и я, художников. Хотелось найти их, хотелось рассказать о несправедливости, творящейся в галерее современного искусства рядом с цветочной лавкой напротив центрального детского парка.

Но кто бы мне поверил, кто стал бы слушать бездомного, чье единственное достижение заключалось в том, он не умер к своим годам? Алексеевич был прав: без него мои картины вряд ли бы увидели свет. Я это понимал, но злость, зависть и отчаяние от несправедливости не давали мне спокойно мыслить.

В размышлениях я не заметил, как несколько раз обогнул парк. Когда я наконец-то остановился, возле памятника писателю, в честь которого и был назван парк, то не обнаружил рядом ни души – осень оставила парк не только без посетителей аттракционов, но и без случайных прохожих. Не с кем было поговорить, не к кому было даже обратиться. Откупорив бутылку шампанского, я высоко поднял ее, будто чокнувшись с чьим-то невидимым бокалом.

– Здравствуй, дорогой, как же мне тебя не хватало, – произнес я едва слышно и сделал большой глоток.

Глава 18

Часть 3. Глава 8

От лица Моне.

10 ноября

Пробуждение далось мне с трудом. Повертев головой, я не сразу разглядел, где именно я оказался – деревья, тропинки с кустами вдоль них, едва заметный вдалеке водопад. Место напоминало городской парк, куда я отправился после встречи с Алекссевичем, но присмотревшись внимательнее я убедился, что был в совершенно другом месте.

Я попытался подняться с лавки, но ноги меня не слушались. Попытка спустить их на землю закончилась тем, что я рухнул на холодную плитку, больно ударившись локтем. В пояснице отдавало болью, а ниже нее я ничего не чувствовал. Старая проблема вернулась.

Растирая ноги, я обнаружил, что обмочился. Едкий запах ударил в нос, а темное пятно в районе паха подтверждало, что моя болезнь, о которой перед врачами я старался умалчивать, снова дала о себе знать. И хотя здравый смысл подсказывал, что дело было в алкоголе и ночью, проведенной в парке, я пытался убедить себя, что дело в пережитом накануне стрессе. Злость на Алексеевича закипала во мне по мере того, как волна боли усиливалась, захватывая все тело от поясницы до затылка.

Я несколько раз зажмурился, после чего растер лицо руками и полностью опустился на скамейку. В глаза «стреляли» звезды, а земля, казалось, нарочно уходила из-под ног. От боли в голове и животе мне хотелось закричать, что я, собственно, и сделал.

Боль. Только лежа на земле возле скамейки, я понял, что за время, проведенное в Ватикане, я ни разу не чувствовал ее. И вот она вернулась вместе с ощущением собственной никчемности и стыда. Стыд. Его я тоже отчетливо ощущал – чувство, притупившееся за время жизни в приюте. Стыдно было не за то, что я напился, а за повод. Насколько пустяковым он был в сравнении с тем, что я вернулся к старым порокам. Грязные волосы, откуда-то взявшийся синяк под глазом, вонючая одежда – за одну ночь я стал тем Моне, который еще в начале года бесцельно слонялся по секторам и бухал в Черташинке.

– Живой все-таки! Проснулся, – неподалеку от меня убирал опавшие листья дворник по виду всего на несколько лет меня старше, – ты бы чесал отсюда, я-то патрульных вызвал. Такого, как ты, в отделение сразу заберут, здесь тебе не ночлежка.

Дворник и дальше говорил про то, как ему надоели ночующие в парке пьянчуги и что когда-нибудь его терпение лопнет, и он перестанет помогать таким, как я. Я прикрыл глаза и попытался вспомнить, как оказался в парке.

Алексеевич! Я точно вышел от него с бутылкой шампанского, которую прикончил, пока прогуливался по детскому парку. После я свернул к центральному проспекту и оказался в районе кабаков. Вот где я напился и где точно провел время до закрытия, до раннего утра. Воспоминание о прошедшей ночи сопровождалось адской головной болью – чем больше я вспоминал, тем дурнее мне становилось. Видимо, после закрытия пивной я решил вернуться в укрытие, но, дойдя до этого парка, обессилел и прилег отдохнуть. Так я и уснул.

– Давай-ка я помогу тебе подняться и ты отправишься по своим делам, идет? – и, не дождавшись моего ответа, дворник подхватил меня под мышки и помог встать.

Я едва успел ухватиться за дерево, прежде чем рухнул на него. Чувствительность ног вернулась, но недостаточно, чтобы я смог самостоятельно держаться. Следующие полчаса, а может, и больше, я повторял попытки ходить, но то головокружение возвращало меня на землю, то сильные покалывания в ногах. Подняв валявшуюся неподалеку палку, я оперся на нее. О том, что мне когда-нибудь потребуется трость я и подумать не мог. Теперь же такая необходимость казалась мне необратимой.

– Где ближайшая аптека? – я знал, что мне нужно было вернуться к Ларисе и Василию, но прежде следовало привести себя в порядок.

Дворник махнул рукой в нужном направление, и продолжил причитать о пьяницах, которые поганили его любимый парк. Но я его уже не слушал.

Медленно тащась в указанном направлении, я одновременно испытывал и страх, что я могу лишиться ног, и стыд, за загул, который позволил себе накануне.

Купив аспирин, я сразу же опустошил четверть пачки. Пересчитывая сдачу меня снова захлестнуло чувство стыда. На этот раз за свое расточительство. Алексеевич дал мне достаточно, чтобы купить и Ларисе лекарства и еды в наш лагерь. После ночного загула у меня оставались деньги разве что на дешевые таблетки.

На протяжении всего обратного пути я думал, как объяснить Ларисе, почему, несмотря на встречу с Алексеевичем, я не могу позволить купить дорогие лекарства, чтобы облегчить ее состояние. Но, вернувшись в убежище, я обнаружил женщину со здоровым румянцем на лице – ей полегчало. Она сидела на лавочке и решала задачи из сборника судоку.

– Вот, – я протянул ей деньги, – я отыскал Алексеевича и раздобыл нам денег.

Не поднимая головы, она посмотрела на меня из-подо лба. В ее взгляде отчетливо читалось разочарование, причиной которой был я. Разочарование – худшее, что можно испытать от близкого человека. Когда в тебе разочаровываются, ты ничего не можешь сделать. Если ты обманул и тебя уличили во лжи, ты обещаешь больше не врать, если ты в пылу гнева обозвал товарища, то впредь стараешься проявлять больше уважения к нему, но если ты разочаровал кого-то, то, что бы ты ни предпринимал, исправиться невозможно. Невозможно стать другим человеком, ведь разочаровываются не в каком-то качестве, а в человеке в целом.

И Лариса была разочарована во мне. Моне, который отважно помогал товарищам по приюту, Моне, который брался за готовку, лишь бы понравиться повару, Моне, переживающий до боли в сердце за друга, вдруг оказался обыкновенным алкоголиком – кто бы не разочаровался?

– Знаю, что ты злишься, но нам нужно к врачу. Пока еще не поздно, надо попасть на прием, пусть тебя осмотрят и выпишут стоящие лекарства.

– Мне уже лучше, не стоит беспокоиться.

– То, что тебе лучше, еще не значит, что ты здорова. Мы не знаем, что с тобой и чем ты болеешь. Один мой товарищ проходил полсезона, слегка покашливая, пока не выяснилось, что у него пневмония. Спасти не удалось.

– Хватит! – оборвала она меня – Я бы и так пошла, не надо меня запугивать.

Лариса впервые повысила голос. Не понарошку, так она часто делала в Ватикане, а по-настоящему. Она все еще злилась, думал я в тот момент, но позже до меня дошло – она боялась, что ее болезнь могла быть серьезнее обычной простуды. Пока Лариса собиралась в поликлинику, Василий рассказал мне, что ночью она почти не спала – ждала меня.

Я переоделся в свежие штаны. Оставленные Петром вещи мы разделили между собой. Умыться было сложнее. Зеркала у нас не было, отчего мы использовали отражении окон ближайшего супермаркета.

На этот раз оно показало мне пухшее красное лицо, впалые глаза, исцарапанный лоб и синяки под глазами – я вспомнил, что, сцепившись с кем-то в пивной, получил несколько оплеух. От меня не пахло, но все равно что-то выдавало во мне бездомного. Косые взгляды прохожих на нас с Ларисой только подтверждали мои предположения – бедность не скроют ни новые портки, ни умытое лицо.

Я пытался завязать разговор, выяснить, как Лариса себя чувствует, но она игнорировала меня. Так же, как игнорировала осуждающие взгляды прохожих. Гордо запрокинув голову, она шагала вперед, словно провела ночь не в богом забытом бомбоубежище, а была особой из центрального района города, где жили чинуши и дорого одетые дамы. Она замечала каждый косой взгляд, брошенный в ее сторону, и старалась всем своим видом дать им отпор, показать, что она ни в чем не уступала окружающим.

Но, несмотря на боевое настроение и показную самоуверенность, в поликлинике Ларисе отказали.

– Ваша регистрация просрочена, а значит, вы не можете здесь обслуживаться, – объяснила медсестра в окне регистрации.

– Подождите, но у нее ведь есть паспорт, – вмешался я.

– И я очень рада, что у вашей супруги есть паспорт, но без регистрации она не может здесь обслуживаться. Продлите регистрацию и тогда приходите.

– Ну а где ей обслуживаться, если не здесь?

– По месту прописки, – медсестра пролистала пару страниц паспорта, – что-то я не вижу ее у вашей супруги.

– Он мне не супруг, – поправила медсестру Лариса.

– А мне какая разница? Без регистрации нельзя. Без прописки тем более. Не задерживайте очередь.

– Да подождет ваша очередь! Дайте ей попасть к врачу! – гаркнул я и стукнул кулаком о стойку. – Человек заболел. Неужели вы не понимаете, что ей может стать хуже? Вы готовы взять такой грех на душу? Вы готовы нести такую ответственность?

– Но правила… – испугано пискнула медсестра.

– Правила, правила. К черту их! Есть другие правила, государственные, – я затряс паспортом, – где говорится, что каждому гражданину нашей страны обещан медицинский уход в случае необходимости.

– Перерыв! – визгнув, девушка по ту стороны стойки регистрации выставила табличку с часами работы и задернула шторку.

Я был ошарашен трусостью, с которой медсестра сбежала от нас. Казалось, что мне влепили пощечину. Щеки налились красным от стыда. Настолько же я был наивен и сбит с толку. По неведомой мне причине я верил, что мой напор увенчается успехом, но на деле нас оставили за бортом.

– Вот же сука!

– Моне, пожалуйста, пойдем отсюда, – Лариса схватила меня за руку и потянула к выходу.

Но я остался стоять возле регистратуры. Ишь чего! Уйти мог кто-то другой, но я был настроен добиться своего – осмотра врача для Ларисы. Я несколько раз постучал по стеклу, прежде чем уже другая медсестра открыла шторку и выслушала меня.

– Мужчина, послушайте, без регистрации мы не можем принять ни вас, ни кого-либо другого. Сейчас все фиксируется в электронной базе, и при первой же проверке ревизоры увидят, что производилось обслуживание пациента без регистрации. За подобное даже главврача могут снять, – она говорила спокойным ровным голосом, отчего и я успокоился. – Осмотреть без регистрации мы также не можем, сейчас действует электронная очередь, и каждого пациента фиксирует система.

Я было открыл рот, чтобы возразить, но медсестра меня опередила.

– Нет, ничего мы придумать не можем и уж тем более не станем. Пожалуйста, покиньте здание, или вас выведут силой, – она показала на приближающегося охранника.

Поликлинику мы покинули. Во второй раз за день я чувствовал свою беспомощность. Мне было стыдно за себя, за то, что я не сумел помочь Ларисе. Я рухнул на лавочку и скрыл лицо руками. Я пытался справиться с головокружением и сообразить, как поступить дальше. Лариса села рядом и опустила голову мне на плечо. Она тяжело дышала, но ничего не произносила. Ее тактичность всегда меня поражала – любая другая дама на ее месте устроила бы истерику, обвиняя в неудаче меня и мою необязательность.

– Смотри, Моне, а не Оксана ли это? – вдруг вскрикнула Лариса и махнула рукой в сторону перехода.

Подняв голову, я прищурился и разглядел бывшую главу волонтерской службы Ватикана. Укутанная в поношенный плащ, она переходила дорогу, направляясь прямо к нам. Остановившись в паре метров от лавки, где мы сидели, она вынула сигарету и закурила. Какое-то время она смотрела прямо в нашу сторону, отчего мы ждали хоть какую-то реакцию, радостное приветствие или скромный кивок, но ничего не последовало. Она нас не замечала, хотя между нами не было и десяти метров. Тогда я взял инициативу в свои руки.

– Оксана, здравствуйте, – оказавшись рядом с женщиной, я перегородил ей дорогу и указал рукой на лавочку, – как ваши дела?

Узнав нас, бывший волонтер оробела, выронила сигарету и принялась поочередно смотреть то на меня, то на Ларису.

– Вы, вы?

– Мы, Оксана, мы. Не переживайте, мы не держим на вас зла.

– Я сделала для вас все, что могла.

– Мы знаем и, повторюсь, не держим на вас зла, – я старался быть дружелюбным, хотя обида за то, что она нас бросила в последние дни жизни в Ватикане, все еще сидела внутри меня.

– Оксана, нам нужна ваша помощь, – вступилась Лариса, – я ужасно себя чувствую. Горло, кашель, спать не могу. Болит все тело, в груди давит. Сначала казалось, что это простуда, но лекарства не помогают, а мне становится только хуже.

– А в поликлинику почему не обратитесь?

– Обратились, вот в эту. Но у меня нет прописки. Пустой паспорт, с таким не принимают.

– А по месту регистрации?

– Нет регистрации, пустой паспорт. Нам ведь в Ватикане обещали оформить регистрацию, но так ее и не сделали.

Оксана задумалась, а после вынула кошелек, отсчитала несколько купюр и протянула их Ларисе.

– Нам не нужны деньги, – сразу же возразила Лариса.

– А это не вам, отдадите их врачу после осмотра. У меня в этой поликлинике работает подружка. Я сейчас зайду и договорюсь, а вы ждите.

И не задерживаясь, Оксана нырнула в здание. Мы сели обратно на скамейку и принялись ждать. Я достал из кармана пачку сигарет и закурил одну. За ней последовало еще несколько. Лариса отказалась – она так громко кашляла, что прохожие оборачивались посмотреть.

Прошло несколько часов, прежде чем мы поняли, что Оксана не выйдет. Лариса положила деньги на скамейку, прижала их камнем и направилась в сторону остановки. Ее лицо не выражало никаких эмоций, но я знал, что именно так встречают поражение. Я рванул за ней, тайком прихватив оставленные деньги. Трамвай подошел через несколько минут, и вскоре мы ехали по направлению к убежищу.

– Она просто от нас откупилась, Моне, понимаешь?

Ларисе стало хуже. В последовавшие за неудачным визитом в поликлинику дни мы предприняли несколько попыток попасть в другие учреждения, но везде следовали отказы. Той ночь Лариса заходилась кашлем все сильнее и сильнее, а мы по очереди с Василием бегали к установленному неподалеку автомату с горячими напитками и приносили ей чай. Денег у нас не было, поэтому аппарат был вскрыт с первой же попытки.

– Вам нужно ехать в деревню и искать помощь там, – предложил Василий.

– Она не выдержит поездку в деревню. Через весь город до вокзала, потом на электричке и пешком через поле.

– Тогда тебе стоит самому отправиться в деревню и привести помощь сюда.

До невозможности простое предложение, о котором я и сам не подумал, вдруг стало казаться решением проблемы. Оставив Василию деньги на горячие напитки и лекарства, я рванул на вокзал, откуда держал путь в деревню.

Первым делом я нашел председателя фермы, с которым раньше договаривался о жилье для ватикановцев. Удивление от встречи вскоре сменилось хмурым выражением лица и неприятными новостями: некоторых моих товарищей ему пришлось выгнать за пьянство и дебоширство. Остальные хорошо себя зарекомендовали и прижились в деревне.

– Один даже жениться умудрился. На Динке, фельдшере нашем, представляешь? – делился новостями председатель, пока мы шли с фермы в деревню.

– Как раз фельдшера вашего я и ищу. Спасти мою бабу нужно.

И я рассказал, в чем дело. Рассказал про жизнь в общежитии, про то, как нас выгнали, про убежище и болезнь Ларисы. Рассказал я и про поликлинику, и то, как нас выставили. Председатель слушал все, покачивая головой.

– Так что же ты сразу ко мне не приехал? Поселили бы мы и твою бабу здесь.

– Но ты ведь только мужиков был готов взять.

– Так-то да, – председатель замялся, – но ты ведь мог ситуацию обрисовать. Перетерли, да и решили бы. Не человек я что ли?

Дальше спорить я не стал. Меня устраивало согласие председателя, а выяснять, кто кого не так понял, я не хотел. Не дай бог выяснялось бы еще, что виноват в непонимании был я.

Дину, деревенского фельдшера, тоже не пришлось уговаривать. Погрузившись в серую машину с красным крестом на двери, мы направились в город. К моему счастью, Дина часто бывала в городе и смогла понять по моему описанию, какой район и сектор следовало искать, – за время, проведенное в убежище, я так и не удосужился узнать его точный адрес.

– Как непрактично, – заметила женщина за рулем.

Когда мы приехали, Лариса спала и не сразу поняла, в чем дело и почему нам нужно уехать. Она совсем ослабла, отчего мы с Василием вынесли ее из убежища, держа под руки. Дина померила ей температуру, послушала ее грудь и дала лекарства. Рассмотрев упаковку, Василий отметил, что мы такие уже пробовали.

– У нее сильные шумы. Я отвезу ее в районную станцию, где ей сделают флюорографию.

– Мне можно поехать с вами? – спросил я.

– Ей лучше лежать, так что места в машине не останется. Поезжай сразу в деревню, сможешь заночевать в нашем доме, а утром уже все обсудим.

На том мы и сошлись. Я собрал кое-какие Ларисины вещи и положил их в багажник. Не теряя времени, Дина направила машину к выезду из города. Я же принялся собирать свои пожитки. Чувство неизбежного конца на время отступило, и я сумел вздохнуть полной грудью.

– Когда мы увидимся в следующий раз? – спросил Василий.

– Я не знаю, я ничего больше не знаю, – признался я.

Все мои мысли занимала Лариса и ее болезнь. Внутри меня грела надежда, что фельдшер сможет помочь ей выздороветь. Но в то же время беспокойство, нарастающее с каждым часом, не давало мне трезво мыслить. Пообещав Василию обязательно заглянуть с новостями, я забросил сумку на плечо и направился на вокзал. Уже второй раз за день я покупал билет до деревни. Узнав меня, продавщица как-то пошутила, но я пропустил сказанное мимо ушей.

Когда я оказался в деревне, Дина еще не вернулась. Она приехала лишь через несколько часов, когда солнце зашло за горизонт. Фельдшер не стала отвечать на мои многочисленные вопросы, а уложила Ларису в кровать и поставила капельницу. Время тянулось предательским медленно. Когда с делами было покончено, Дина вышла ко мне и сообщила:

– Она очень слаба. Ей нужен уход и лекарства.

– Лекарства будут. Я о ней позабочусь.

Дина ухмыльнулась. Даже я понимал, насколько неубедительны были мои слова. Живя в заброшенном бомбоубежище ни о каком надлежащем уходе нельзя было говорить.

– Но почему ее не оставили в больнице?

– В районной станции? Там нет стационара.

– И что тогда можно сделать?

– Завтра я позвоню в больницу и договорюсь, чтобы ее приняли.

– А сегодня это нельзя сделать?

– Сегодня уже все закрыто. Остается ждать до утра.

– Спасибо тебе.

– Я сейчас приготовлю ужин. Присоединяйся.

– Хорошо. А я могу посидеть с ней?

– С Ларисой? Ей надо поспать, так что не стоит ее тревожить. Когда я сниму капельницу, тогда и сможешь проведать ее.

За ужином мы почти не разговаривали. Все мои мысли занимала Лариса, отчего я прослушал рассказ бывшего ватикановца о жизни в деревне.

Наконец-то с капельницей было покончено и я мог войти в комнату, где постелили Ларисе. Я знал, что не справлюсь, увидь в ее взгляде разочарование, поэтому долго то сжимал, то разжимал ручку двери.

– Не мнись. Заходи! – Дина моя нерешительность казалось дикой. Она открыла комнату и подтолкнула меня внутрь.

Лариса лежала на просторной кровати, где могла разместиться целая семья. Ее лицо не выражало никаких эмоций, впервые за долгое время она казалась умиротворенной и отдохнувшей. В чистой одежде, которую ей одолжила Дина, Лариса наконец-то напоминала саму себя.

Лариса спала, и я не решился ее разбудить. Тихо опустившись в кресло рядом с ней я принялся разглядывать обстановку, в которой оказался. Я представлял, как те или иные предметы комнаты могли тут оказаться. Я воображал истории о контрафактах и о скупке ворованного, думал о процессе изготовления мебели собственными руками и о том, насколько скудным был дом, где оказались мы с Ларисой. Я думал о разных незначительных вещах, лишь бы не поддаться едва утихнувшим тревожным мыслям.

– Прости меня, – прошептал я, когда вспомнил о ночном загуле по кабакам и о спущенных на ветер деньгах.

Лариса проснулась посреди ночи. Я к тому времени задремал, но почувствовав, что кто-то сжимает мою руку, открыл глаза. Не поднимаясь с кровати, Лариса провела пальцами по костяшкам моих кистей. Поддавшись вперед, я наклонился и поцеловал ее в тыльную сторону руки.

– Ты разочарована во мне? – тихо прошептал я.

– Только за ту ночь, когда ты не пришел.

– Спасибо, что ты честна.

– Мне хотелось бы извиниться.

– Ты не должна извиняться.

Повисло неловкое молчание. Мне хотелось многое обсудить с Ларисой, но Дина предупредила, что ей следует спать и набираться сил. Поэтому я просто гладил ее по руке, давая понять, что все будет хорошо.

– Моне, – позвала она через некоторое время.

Я пододвинулся еще ближе.

– Спасибо тебе за все. Все эти люди в Ватикане, которым я готовила и за которыми ухаживала, не смогли мне подарить уверенность, что мои поступки не напрасны. А ты смог. Спасибо тебе за твою заботу, – и отдышавшись, Лариса добавила: – Ты помнишь наши вечера перед телевизором?

– Как мужики спорили про девянстые? Конечно.

– А Богатыря помнишь? Интересно, как он.

– Наш пес? Он ведь здесь, должен быть тут. Утром найду его. Обязательно найду.

– Обязательно, – дыхание ее стало тяжелее, – я пока посплю, можно?

– Конечно, спи, я побуду здесь, – я накрыл своей ладонью ее и чуть сжал.

Лариса снова погрузилась в сон, а следом задремал и я. Мне снился Ватикан, наши вечера перед телевизором. Во сне, который оказался воспоминанием, мы вместе с участниками телевизионной викторины отгадывали авторов зарубежных произведений – отличился Василий, оказавшийся ходячей энциклопедией. То была моя первая неделя в Ватикане, я не знал, как себя вести. Тогда-то Лариса впервые и взяла меня за руку в качестве поддержки, чтобы показать, что я не один и мне нечего бояться.

Проснувшись, я все так же держал руку Ларисы. Я чуть сжал ее, но ответа не последовало. Лариса так и не проснулась, тихо уйдя во сне. За окном поднялась метель – любимая погода повара из Ватикана.

– Так бывает. Кажется, что человек идет на поправку, но это лишь усилия перед последним вздохом, – пыталась объясниться Дина.

Похороны состоялись через два дня, но я на них не остался. До ватикановцев, живших в деревне, тотчас дошла весть, что их обожаемая кухарка лежит мертвой в доме фельдшера, и они собрались у крыльца, не пропуская меня. Они просили меня остаться, объясниться и произнести речь. Но разве я мог? Да и что бы я сказал? Смог бы я признаться, что моя нерасторопность привела к смерти дорогого всем нам человека? Решил бы я сознаться, что привези я Ларису в деревню раньше, возможно, спас бы ее? Смог бы я рассказать про то, как, имея деньги на лекарства, я напился?

Долгие годы я жил с верой, что человек внутри меня умер, оставив лишь жалкую оболочку, волновавшуюся о том, как выжить. Но, держа холодную руку Ларисы и осознавая, что она больше со мной не заговорит, я смог признаться самому себе – Моне наконец-то умер!

Глава 19

Часть 3. Глава 9

От лица Моне.

10 декабря

Я проснулся необычно рано – сквозь единственное целое окно можно было увидеть не спешащую отступать темноту ночи. Холод пронизывал тело, отчего все больные места – почки, колени, спина – заныли, напоминая о том, что я еще жив и что мне предстоит очередной день, полный борьбы и отстаивания права на жизнь.

Подтянувшись и спустив ноги с самодельной кровати, я принялся разминать тело: сначала ладони, после грудь, затем бока, плечи и ноги. Каждое утро я просыпался с онемевшими ногами, отчего «постельная гимнастика» стала обязательным утренним ритуалом. Почувствовав разливающееся по телу тепло, я, опираясь о трость поднялся и принялся сворачивать покрывало. Без самодельного костыля обходиться было сложно.

Кровать, на которой я спал, представляла собой три составленных друг к другу паллета, поверх которых были расстелены спрессованные картонные коробки. Первое время ими же я и накрывался, пока мой сосед не подсобил мне покрывало – тоненький плед, выторгованный им за бутылку водки и в такую же цену проданный мне.

Последние несколько ночей я провел в заброшенном здании недалеко от Черташинки. Название сектора, радушно приютившего меня, я не удосужился запомнить. Что-то подсказывало мне не привязываться к нему.

В животе сильно заурчало, и я согнулся пополам. Несмотря на скудность возможностей разнообразить свою жизнь, каждое утро я просыпался и гадал, чем же запомнится начало дня: скручивающим пополам тело голодом, отнимающимися ногами или мигренью на пару с тошнотой. Тем утром я в очередной раз прочувствовал значение слова «голод». Я не ел уже несколько дней, обходясь лишь водой, набранной в бесплатной колонке.

Почти все время с самого утра и вплоть до того, как гасли фонари, я проводил в подземном переходе в надежде, что кто-то подаст мне милостыню. Но редкие прохожие, крайне неохотно пользовавшиеся тем переходом, проходили мимо, стараясь поскорее покинуть злополучное место.

В отличие от перехода, где я трудился и спал прошлой зимой, на новом месте я существовал совершенно свободно. Мой переход был одним из немногих, где за работу не взимали плату. Правда, как судачили мужики из ночлежки, местному Магистру и вовсе не было дела до переходов и бездомных, обитавших на улице. Он прилично зарабатывал, содержа бригаду дворников и пункты сбора цветмета и макулатуры.

– Тише, тише, сегодня мы наедимся, – держась за живот, я ждал, пока боль отпустит, и я смогу выпрямиться.

Оплеснув лицо водой из бутылки, я принялся стирать с рук пометки, оставленные ручкой, – так я отсчитывал наступление субботы. Полагаться на память я не мог – однажды я пропустил субботу, отчего последовавшие дни были настолько невыносимыми, что я готовился к кончине.

По субботам группа волонтеров-поваров приезжала в сквер имени великого композитора, где устраивала раздачу бесплатных обедов. Несмотря на то, что раздача начиналась утром, и ее следовало бы называть раздачей завтраков, мероприятие растягиваясь до двух часов, когда завтраки становились обедами.

Другим источником пропитания для меня стал гастроном на первом этаже одного из зданий неподалеку. Продавщица по иронии с дорогим мне именем Лариса работала два дня через два. Из-за низкого зрения она не видела, что происходило в дальних углах зала, где стоял стенд с сухими завтраками. А камеры, на которые возлагалась слежка за порядком, не захватывали ту часть зала, где я промышлял. Поэтому, когда наступала смена Ларисы, я заходил за сигаретами, попутно прихватывая несколько пачек «Роллтона». Но последнюю неделю в магазине работала Ларисина сменщица, отчего я не мог проворачивать свою аферу. Как-то раз я рискнул удачей, но женщина за кассой заметила меня и подозвала охранника. Больше в ее смены я в магазин не совался.

От нечего делать я принялся расхаживать по заброшке, где ютился еще с десяток таких же бездомных и голодных, как и я. Здание, где мы ночевали, некогда было городским домом отдыха, но после распада Союза пришло в запустение. Все, на что оно годилось спустя десятилетия, – стать убежищем для таких же, как я, людей без крыши над головой, не желающих сгинуть и мечтающих прожить на один день дольше.

После смерти Ларисы я вернулся в город и еще некоторое время пробыл в убежище, где делил ночлег вместе с Василием. Но однажды посреди ночи покинул его – находиться в месте, напоминающим о дорогом человеке, было для меня невыносимо. Вскоре Вася также перебрался в другое укрытие – у местного управления все-таки дошли руки до наведения порядков.

Когда фонари погасли, а цвет небосклона стал чуть светлее, я вышел на улицу и направился в соседний с Черташинкой сектор. В сквер, где стал дожидаться волонтеров. Таких же ранних пташек, как и я, в сквере было предостаточно: одни хотели поскорее утолить голод, другие были сыты, но боялись пропустить очередь. Нередко порций на всех не хватало, и в таких случаях волонтеры возвращались с дополнительным пайком лишь к вечеру.

Сквер был окружен многочисленными высотками – недавно возведенными жилыми зданиями. Волей случая на следующий день после торжественной сдачи домов в эксплуатацию мне в руки попался список кодов от одного из подъездов. Нерасторопный почтальон выронил листик с цифрами, а я, ищущий в тот день, где бы отоспаться после пьянки, подобрал его. Первым делом я выучил наизусть комбинации цифр и даже хотел вернуть находку хозяину, но в конечном счете решил не рисковать и не полагаться на память, которая не раз меня подводила.

Правда, ночевать в тех подъездах мне не удалось – улечься там было негде, разве что на последнем этаже, возле выхода на крышу, или на первом, где обычно оставляли детские коляски. Но если мне и улыбалась удача устроиться так, чтобы от холодного каменного «матраса» не начинала болеть спина, меня обязательно со скандалами будили и выдворяли родители, отправляющие своих детей в сад. Не раз на меня вызывали милицию, после чего я оказывался в местном отделении, где никого не знал, но где меня уже запомнили и каждый раз обещали отправить на нары.

«От последнего я не отказался бы», – ответил я как-то раз участковому. Меня не беспокоили ни приближающиеся морозы, сулящие новые болезни, ни то, что я ходил вечно голодный и грязный. Нары, возможно, на какое-то время и защитили бы меня от нужды выживать, но точно не успокоили бы мою мятежную душу.

Я устал и с каждым днем ощущал это все сильнее. Жизнь в Ватикане и последовавшая работа в общежитии подарили мне комфорт и уют, которые я хоть и вспоминал, как великое благо, на деле же расслабили меня. Наконецы, когда я лишился места в приюте и поддержки Ларисы, я снова оказался вынужден каждый день решать одну и ту же проблему – поиск ночлега и еды.

И если с едой я мог положиться на субботних волонтеров и полуслепую продавщицу, то с жильем все обстояло иначе. Каждый день, покидая заброшку, я забирал вещи с собой, предполагая, что будущей ночью мое место будет занято. Неопределенность давила на меня так же сильно, как и обязательства по кредитам перед банковскими заемщиками. С тревожными мыслями я просыпался и с ними же проводил дни.

Волонтеры подъехали к десяти. Я и еще пара мужиков принялись помогать им раскладывать вещи. Мы установили в ряд несколько столов и транспарант с надписью «Бесплатные завтраки». Повар Дмитрий взгромоздил на один из столов чан с пловом, а на соседние – термосы с чаем. Две молодые девушки не старше двадцати лет распаковали ящики с одноразовой посудой и принялись за раздачу еды.

Я был одним из первых в очереди и уже через несколько минут сидел на привычной мне лавочке и вдыхал аромат плова. Живот еще раз заурчал, на этот раз от предвкушения. Но я не спешил накидываться на еду, я хотел как следует насладиться ароматом любимого блюда, прежде чем проглотить его. Именно проглотить. Кушать медленно у меня не получалось, хотя именно тщательное пережевывание помогало насытиться. И вскоре урчание в животе сменилось тяжестью – плохо прожеванная пища рухнула в желудок, вызывая стеснение и досаду.

– Давно не ел? – рядом со мной присел Дмитрий.

– Четвертый день был бы.

– А до этого что ел?

– Уже и не помню. Сухари какие-то да нарезку.

– Нарезка была закуской?

– Самой вкусной.

– Не пробовал бросить бухать?

– А как не бухать от такой жизни? – я рассмеялся. Вопрос волонтера показался мне глупым и заданным от незнания, насколько угнетающим может казаться жизнь на улице.

Дима тяжело вздохнул. Он взял мою тарелку и вскоре вернулся с добавкой – плова было даже больше, чем в первый раз. Я принялся благодарить, но мужчина меня тут же оборвал.

– Ешь, пока другие не заметили. Кто знает, когда в следующий раз тебе удастся покушать.

– В следующую субботу уж точно, – пережевывая плов, я принялся рассказывать, насколько важным для меня были эти завтраки, но Дима снова меня перебил.

– Не факт, что мы будем здесь в следующую субботу.

Я тут же напрягся. Неужели и эти добрые люди, к чьей помощи я успел привыкнуть, покинут меня?

– Денег не осталось. Гранд, на который мы работали, закончился, а новый нам не выделили. Говорят, что социальные программы сейчас урезают. Особенно после той истории с приютом на севере города.

– Ты про Ватикан?

– Да, про него. Там ведь столько денег разворовали, аж злость переполняет.

Я ничего не ответил. То, как ответственные за приют лица разворовывали выделяемые на его содержание деньги, в одночасье прославило Ватикан. Казалось бы, воруют везде, но журналисты так озлобились на покровителей приюта, что они стали живым примером, куда может завести непомерная алчность. Как жаль, что общественное мнение, порицающее меценатов-коррупционеров, ни разу не задумалось о людях, живших в Ватикане и оказавшихся на улице после его закрытия.

Поблагодарив Диму и девушек, помогающих ему, я выбросил тарелку в урну с пометкой «Для пластика» и зашагал прочь, смакуя аромат плова, оставшийся на губах. Пластмассовую вилку я вытер и спрятал в нагрудный карман – авось пригодится.

В обед я заглянул на рынок. Жизнь в Черташинке кипела, несмотря на происходящие изменения внутри администрации. Старый Магистр умер, и его помощник Слесарь занял место руководителя. В то же время внутри города начался передел территорий, отчего Черташинка объединилась с Цветным и еще двумя секторами, сохранив свое прежнее название.

Братья из Калининграда, которых я боялся застать, сразу же после смерти Магистра уехали на родину, наконец-то скопив капитал для начала новой жизни. Скорый отъезд после смерти руководителя рынка зародил в умах местных скептиков подозрения, что братья были причастны к кончине Магистра. Слесарь, который знал правду, никак не комментировал слухи, продолжая убеждать трудящихся в слабом здоровье своего предшественника.

Воспользовавшись тем, что в секторе установилась новая власть, я попробовал вернуться на старое место – в подземный переход возле метро Тимирязевская, но новый Магистр, помня мои старые выходки, отказал мне. Правда, позже он сжалился и договорился с коллегой из другого сектора, чтобы я трудился на его территории. Переходом, где мне выделили место, люди редко пользовались, смущаясь от царящего запаха мочи и не работающих лампочек. Но меня окружающая обстановка не отпугивала. Мне было где проводить дни, чему я и радовался.

Будь у меня возможность ночевать в переходе, я радовался бы еще сильнее. Не все переходы были приспособлены для ночлега. Мой был обычным туннелем под дорогой, без выемок и выступов, за которые можно было бы спрятаться. Устроиться на ночь в таком переходе гарантировало обострение болезней и простуду в кратчайшее время. Подходящим вариантом для ночлега служили витиеватые переходы с несколькими выходами. В таких обычно находились выступы и арки, за которыми можно было спрятаться от порывов ветра и вокруг которых можно было построить примитивное убежище.

Заглянув на рынок, я первым делом отыскал своих старых собутыльников – трудяг из крытой части рынка. Денис – низкий, но крепкий мужичок лет сорока с большим родимым пятном на всю щеку. Раньше у него была собственная мастерская на рынке, но в кризис он разорился, запил, а после развелся – остался без штанов за несколько месяцев, как любил описывать произошедшее он сам. И Илья – высокий худощавый мужчина с интеллигентной внешностью. Обычно он был молчалив, пока не напивался и не принимался травить байки про свою молодость: то однажды он работал в разведке, то другой раз помогал с организацией МММ, а как-то раз и вовсе пересек Россию от Смоленска до Владивостока автостопом за полтора месяца.

Я был им должен, но возвращать деньги не намеревался. Свой долг я надеялся вернуть, помогая переносить тяжелые ящики и разгружать машины. Спина ныла, но работа того стоила. В конце дня, когда мои товарищи распрощались с начальством, последовал заслуженный отдых. Мы заперлись в каморке, где раньше жили братья-калининградцы, и раскатали на троих пузырь водки. Денег у меня не было, и я вел себя, как и полагалось, нагло и бесцеремонно: разливал водку, обделяя собутыльников, закусывал чаще остальных и командовал, когда следовало сбегать за добавкой.

– Алексеевич – гнида та еще, – высказался товарищ с родинкой на щеке, – он, значит, нашел здесь какого-то художника, чьи работы продавал втридорога, представляешь?

– Я слышал, что одна его работа уходила чуть ли не за пять тысяч долларов!

– Пять? Я слышал про десять. Не каждая, конечно, но большинство.

– А бедолаге платил водкой и жрачкой. И это тянулось годами.

– Представляю, сколько этот жук заработал на бедном парне.

– Слесарь, тьфу, Магистр говорил, что Алексеевич дом под городом большой отгрохал на эти деньги. Мужики, слышали что-нибудь про это?

Я не встревал в их разговор. Мне было одновременно и смешно, и грустно слушать байки про себя и своего бывшего нанимателя. Алексеевич и вправду продавал мои картины дорого, но не все, а лишь те, которые я писал с душой, у которых была историй, отчего они и вызывали живой интерес у ценителей живописи. Те же картины, которые я написал, живя у Алексеевича в студии или которые я писал на заказ, томились у него под слоем пыли. Меня смешило, что моя история со стороны казалась настолько комичной, что ее драматизм из-за этого и вовсе не был заметен. Но в то же время правда заставляла мое сердце сжиматься – слава, по праву принадлежавшая мне, оказалась в руках обыкновенного дельца.

– Я бы не верил этим слухам. Говорят, что Алексеевич сильно болен и что его дурные поступки вернулись к нему стократно, – сказанное я придумал на ходу. Мне не хотелось поощрять слухи о человеке, который не был им должен ровным счетом ничего и распускать сплетни о котором мог лишь тот, кого он обидел.

– Я тоже слышал такое, – поддержал меня Илья, – но также я слышал и о его богатстве.

– Небось лечится-то он не здесь, а в Европе.

– А я слышал про Израиль.

– Израиль? Ну конечно, где еще такому дельцу лечиться.

Больше в разговор про Алексеевича я не встревал. Мне было тошно поддерживать откровенную ложь, и потому я выждал, пока мои товарищи заведут разговор о чем-то другом. Вскоре они начали вспоминать старого Магистра и то, как работалось при нем. И тут-то я вставил свои пять копеек, с радостью ругая старого главу сектора, припоминая то, как он бросил меня в ментовке и не раз завышал налог, когда мог пойти навстречу.

Ночевать я остался в подсобке. Пока мои собутыльники спали, я, стараясь им не мешать им, сгреб остатки закуски в целлофановый пакет и вышел на улицу. У выхода я задержался, окинул хибару взглядом и вспомнил, как выпивал в ней с братьями-калининградцами. Оба раза они помогали мне, а я в ответ предавал их.

Что-то подсказывало мне, что я еще пожалею о своем решении, но я вынул пакет с закуской и, приоткрыв дверь, бросил его к столу. Уже вечером, когда живот ныл то ли от голода, то ли от обострившегося гастрита, я вспомнил этот пакет и отругал себя за минутную слабость, за момент, когда инстинкт выживания уступил угрызению совести.

Морозы, как и полагается, ударили без предупреждения. Ночевать в заброшенном здании бывшего дома отдыха стало невозможно, и я принялся искать другое жилье. Тем более что прямо перед католическим Рождеством к заброшке, где я раньше ночевал, стянулась строительная техника, а следом и журналисты. В тот день я был неподалеку и наблюдал за происходящим со стороны.

Возле здания выступал кто-то из городского управления. Он обещал, что исторически важное сооружение не снесут, а реконструируют и через год введут в эксплуатацию как детский развивающий центр. Он торжественно заверил в искренности своих намерений журналистов и членов городской комиссии, название которой я не расслышал, но догадался, что ее деятельность заключалась в надзоре за сохранением исторических зданий и памятников. Скептически настроенных представителей комиссии беспокоила перспектива появления очередного торгового центра на памятном месте.

Но прошло несколько дней, здание сгорело. Ночью вспыхнул пожар, уничтоживший его с такой скоростью, с которой не работала ни одна демонтажная группа.

Произошедшее стало главной темой для обсуждения в следующую субботу – в ожидании завтрака мы перемыли косточки всем: от рабочих-демонтажников до правительства. Но завтраки так и не подвезли. Волонтеры не приехали, как не приехали и через неделю. Но я и еще несколько человек все равно продолжали приходить в сквер: мы надеялись, что повар Дмитрий и его молодые помощницы вернутся. Бесплатные завтраки объединяли нас не только пищей, здесь мы могли поговорить с себе подобными, не боясь осуждения и хамских отказов.

– Думаю, нет смысла ждать, расходимся, – предложил молодой парень с круглым лицом, усыпанным веснушками.

Именно он рассказал мне про завтраки, и он же в первый раз привел меня в сквер имени великого композитора. Его звали Витольд, но я про себя звал его Витьком. Ему не было и двадцати пяти, а он уже дважды лечился в наркологической клинике. После очередного срыва семья отвернулась от него – так он оказался на одном уровне со мной, имея за плечами шесть лет учебы в дорогом институте и солидное наследство.

– Будешь?

Витя протянул мне пачку «Лаки Страйка» – несмотря на то что жизнь переселила его на улицу, он все же не упускал возможности побаловать себя дорогим куревом. Я вытянул две сигареты, одну засунул за ухо, другую зажал зубами и подкурил.

– Красивая зажигалка, – оценил он подарок Белицкого.

– Подарок друга.

– И где он сейчас?

– В лучше месте.

– Да, все мы там будем. А без этих завтраков так еще скорее, – докурив, он через плечо забросил окурок в урну, – есть куда идти?

Я пожал плечами.

– Надо бы работу найти. Авось повезет и на ноги встанем, да, старик? Ну, бывай. Быть может, еще свидимся.

Но с Витей мы больше не встретились. Мне хотелось верить, что когда-нибудь он возьмется за ум, а его родные найдут в себе силы простить его слабости и дать еще один шанс. Мне же шанс на лучшую жизнь давать было некому. Помощи не предвиделось, и потому единственное, что мне оставалось, – искать ее самому, оббивая пороги социальных служб и спрашивать каждого, кто не шарахался в сторону от моего вида.

Глава 20

Часть 3. Глава 10

От лица Моне.

21 декабря

– Назовите полное имя.

– Лукьянович Григорий Игнатович.

– Полных лет?

– Пятьдесят семь.

– Гражданин этой страны?

– Этой.

– Где вы жили прежде?

– Последние несколько недель в переходе на 3-й Агроусадебной улице. До того в социальном приюте для малоимущих, потом в общежитии, но не долго.

– Прописка или регистрация имеются?

– У меня пустой паспорт.

– Паспорт – уже неплохо. Родственники в городе имеются?

– Нет, померли, кто был.

– Других родственников искать будем?

– Не думаю, что кто-то остался.

– Но вы не уверены.

– Не думаю, что кто-то остался, кого стоило бы искать.

– Ясно. Прочерк. Профильное образование?

– Художественно-технический техникум.

– Стаж работы?

– Официальный – пара лет, точно уже не вспомню.

– А неофициальный?

– Тем более не припомню. По специальности я мало трудился, частными заказами промышлял.

– То есть на минимальную пенсию вы не отработали.

– Вряд ли.

– Хронические болезни?

– Не знаю о таких, но довольно часто у меня болит вот здесь, под ребрами, и еще от холода бывает мочеиспускание. Непроизвольное. А также часто отнимаются ноги.

– Инвалидность имеется?

– Сплюньте. Бог уберег.

Я сидел напротив высокой женщиной в круглых очках и с толстой гулькой волос на голове. Социальный работник, заполняющий анкету, периодически поднимала взгляд на меня, после чего вписывала необходимое в пустые поля моей анкеты. Грязь под ногтями, мятая одежда, неприятный запах изо рта – эти и другие признаки навеивали мысль о том, что передо мной сидит такой же житель улиц, как и я. И лишь наличие ключей от квартиры, лежащих на полке позади нее, убеждало меня в обратном.

Вскоре после того, как субботние завтраки прекратились, я понял, что если ничего не предприму, то протяну ноги. Первым делом я наведался в городской социальный центр по делам бездомных. Обращаться сюда мне посоветовали еще в Ватикане. Правда, дальше вахты меня не пропустили, а вышедший ко мне дежурный, сообщил, что до православного Рождества комиссия новые заявки не рассматривает. На прощание он черканул на бумажке пару адресов, где можно было испытать удачу. В первом месте мне отказали, зато во втором пригласили зайти на следующий день.

У нужного здания я оказался еще за час до назначенного времени. Я хотел избежать даже малейшей возможности профукать шанс на койку и теплую пищу. Когда в замке заведения провернули ключ и двери открыли, я уже был наготове. Меня пригласили внутрь и приказали расположиться в фойе. Ждать мне пришлось вплоть до самого обеда. Каждый раз, проходя мимо меня, женщина с гулькой на голове бросала фразу про пятиминутное ожидание. В обед она пропала на целый час, а когда вернулась, с нисхождением в голосе пригласила меня зайти.

Первым делом она предложила мне заполнить анкету, где я тотчас напортачил. Руки дрожали и потому первый экземпляр отправился в урну. Во втором я неправильно указал паспортные данные. Третью попытку женщина с грязью под ногтями мне не предоставила и принялась самостоятельно заполнять бланк.

– Сейчас оба наших общежития переполнены, поселить вас мы не сможем. Но есть шанс получить место после праздников. В начале января откроется третий филиал, а в старых пройдет уплотнение. Райисполком обещал подвезти новые кровати, а пожилых постояльцев перевести в дома престарелых. Так что у вас есть все шансы вскоре заселиться.

– Но где же мне быть все это время? Настали морозы, и ночевать на улице я не могу, – я искренне не понимал, ради чего просидел целый день, выжидая своей очереди. Неужто, чтобы услышать очередной отказ?

– К сожалению, мы не можем помогать по первому же обращению, – женщина развела руками, – вам стоит обратиться чуть позже.

Чуть позже. Сейчас мы не можем помочь вам, обращайтесь чуть позже. Как же смешно звучали эти отговорки. Каждый человек, что в социальных центрах, что обычные прохожие, к кому я подходил, советовали мне обратиться к ним позже. Будто бы несколько дней или недель что-то изменили, будто отъевшись и отоспавшись за праздники, они решат начать новый год с решения моего пропитания и ночлега.

– Да, конечно, – я направился к выходу, даже не дослушав заранее отрепетированную речь работницы социальной службы.

С работой была похожая история. Несколько дней я трудился грузчиком на рынке, но спина незамедлительно дала о себе знать. Я свалился прямо во время смены. Приехавшая скорая вколола мне блокаду и пригрозила хозяину овощного ряда, нанявшему меня, что вызовет на него инспекцию, если их еще раз потревожат из-за меня.

Позже я пробовал устроиться расклейщиком объявлений. Мне выдали пятьсот бумажек, бутылку клея и перчатки и даже карту с помеченными домами, где следовало оставлять объявления. Но и эта затея не выгорела: в первый раз мне заплатили вполовину меньше обещанного, сославшись на то, что не все мои подъезды были обклеены. Только потом я заметил, как дворники срывали объявления в том числе и те, которые приклеивал я. Во второй раз я перепутал часть домой, и мне заплатили еще меньше. На третий раз контора, где я брал листовки, переехала, не оставив новый адрес и не рассчитав меня и еще дюжину таких же курьеров-расклейщиков. С нами в смене было два старшеклассника, они матерились сильнее всех. Один из них рассказал, что копил деньги на телефон и что на фирме ему задолжали за неделю работы. Я несильно-то и расстраивался, ведь в тот день работал медленно и обклеил лишь половину от положенных подъездов. Зато перчатки остались мне.

Многочисленные истории о новогоднем чуде, где герою-бедняку представлялся шанс начать жизнь с чистого листа, для меня так и остались не более чем красивыми историями, сочиненными писателями, стремящимися продать свои произведения крупным тиражом. Никто не спешил подарить мне ощущение надежды и заботы. Каждый, к кому я обращался, старался поскорее отделаться от меня и вернуться к своим заботам.

Через несколько дней удача все же улыбнулась, и я оказался на городской свалке. Не найдя, где переночевать, я уснул в пустом мусорном баке, рассчитывая, что мусоровоз его не тронет. Однако, именно от скрипа подъемного механизма я и проснулся. Я непременно погиб бы – я знал тех, чья жизнь обрывалась подобным образом. Но мне повезло. Рабочий, вовремя прервавший подъем бака, помог мне выбраться и вместо ожидаемого порицания предложил согреться чаем, а в конце рейса порекомендовал место работы.

О свалке ходило много баек, но все они сводились к одному – выживали там сильнейшие и хитрейшие. Те, кто стоял во главе пищевой цепи, жили не хуже, чем рядовые горожане, а порой и лучше. Они не возились в мусоре самолично, управляя десятками работников и контролируя перепродажу найденных вещей. Мой знакомый Титива, работавший в похожем месте, при каждой встрече рассказывал, как он выживал в месте, где, казалось бы, не может быть и намека на лучшую жизнь.

Водитель мусоровоза замолвил за меня словечко, и меня устроили на сортировку в первый цех. Работал я в кругу таких же бездомных, отчего на душе скребли кошки и хотелось выть от тоски – разговаривать было не о чем, да и не с кем. С другой стороны, у меня появилось место ночлега, чему я искренне радовался.

Свалка по своей структуре напоминала город в миниатюре. Она делилась на жилую и промышленную зону – ту часть, куда мусоровозы по несколько раз за день совершали «доставки» – так местные называли их прибытие. Жилой зоной была свободная от мусора территория, где круглосуточно горели костры в бочках, а старые машины использовались как укрытие для сна.

Спать в них было холодно, отчего местные предпочитали напиваться и укутываться в толстые телогрейки. Теплый комплект рабочей одежды мне выдали на второй день, когда я заявился на смену с осипшим голосом и поднявшейся температурой, – я выбрал для ночлега машину без отопительного костра под боком, из-за чего и замерз.

Промышленная территория делилась на несколько зон. В первых двух, где трудилась большая часть местного контингента, перебирался найденный мусор. Вонь стояла такая, что без ваты в носу работать было невыносимо. Мы осматривали найденный мусор, пока он проезжал мимо нас на конвейерной ленте. Старший по смене предупредил, что среди пакетов с мусором могут встречаться животные. Как пояснил старшина, особый всплеск выброшенных в пакетах животных приходился как раз-таки на зиму. Чем это было вызвано, ни он, ни его коллеги объяснить не могли.

– Как-то раз я нашел младенца. Я услышал тихое шипение, подумал, что снова попались котята. Но, раскрыв сверток тряпок, откуда доносились звуки, я обнаружил грудничка. Он едва шевелился и был слеп. Врачи, забравшие его, позже благодарили меня за бдительность, говорили, мол не заметь я его, то он неминуемо погиб бы в ближайшие дни, – делился очередной историей старшина смены. – Но врачи не понимали, что, если бы я его не заметил, он не дожил бы до следующего дня. Его бы расплющило в следующей зоне. Поэтому наша работа столь важна. Мы, считай, последняя инстанция между несправедливо выброшенными и тем светом.

За сортировочной зоной следовал компрессорный зал, где под тяжестью пресса мусор утрамбовывали прежде, чем отправить в печь. Работать в печном цехе было одновременно и комфортно, ведь ты находишься в тепле, и опасно для здоровья, ведь на протяжении дня дышишь сажей.

Трудившиеся у печей постоянно ходили с черными лицами. Они редко умывались – с водой на свалке было туго, а если и находили лишнюю воду для умывания, то предпочитали обменивать ее, чем тратить на себя, – на следующий день их лица все равно становились черными. К кочегаркам, как их называли другие рабочие касты, относились с пренебрежением.

Помимо них, на свалке, как и на любом другом предприятии, были и старожилы – бездомные, трудящиеся дольше всех. Часто именно они выступали в качестве блюстителей порядка, и единственный, кто имел на них хоть какое-то влияние, был местный Магистр.

– Хозяина тут уважают. Запомни, Моне, будешь соблюдать правила и будет тебе добро. Будешь буянить и никто с тобой церемониться не будут, – предупредил старшина смены и изобразил руками удушение.

Магистра на свалке называли Хозяином, отчего городской титул редко всплывал в разговорах. Хозяин и его банда контролировали все стороны жизни на свалке – от принятия на работу новичков до сбывания найденного на сортировке. Всякая ценная вещь, обнаруженная на переработке, сразу же показывалась дежурящим неподалеку людям Хозяина. Они, словно надсмотрщики, разгуливали вокруг конвейерной ленты, следя за тем, чтобы мы, простые работники, ничего не прикарманили.

Карманщики встречались на свалке редко. Несмотря на великий соблазн спрятать случайно найденные часы или дорогую сережку, каждый из работников перерабатывающего цеха помнил о суровом наказании. На свалке не действовали законы цивилизованного мира, за воровство могли запросто сломать руку и поколотить. Провинившегося в тот же день выгоняли, и часто в назидание другим, раздевая догола.

В первый же день, когда мне рассказали про суровые наказания, я поинтересовался летальными исходами, за что получил смешки в свой адрес.

– Мы ведь не в Средневековье, чтобы убивать кого-то. Да, смерти здесь случаются, но чаще по причинам, от нас никак не зависящим, – поделился один из помощников Хозяина. – Чья-то смерть – это всегда головная боль и общение с органами, видеть которых тут никто не желает. Так что запомни, Моне, решишь умереть, делай это, пожалуйста, не на территории свалки.

Но смерть не обошла меня стороной. Ночью после католического Рождества я проснулся от чьих-то криков. Неподалеку от бочки с костром, где я спал, на земле сцепились стразу трое местных – двое из моего цеха и еще один незнакомый мне бездомный.

Вместе с соседом я бросился их разнимать. Но к тому моменту, как мы оттащили моих коллег от незнакомца, тот был уже мертв. Снег у него под головой окрасился в красный цвет, и я, запустив руку к нему под волосы, почувствовал липкую жидкость. Пульса не было, и, хотя прибывший человек Хозяина свалки делал массаж сердца вплоть до приезда скорой, помочь бедолаге уже не смогли.

– Раньше жмуриков просто выбрасывали, и дело с концом, но как к нам стал ездить Благотворительный Крест и следить за порядком, так все стало сложнее, – объяснил все тот же человек Хозяина, что рассказал мне про наказания.

Умершего забрали к утру, а к обеду того же дня к нам приехали волонтеры. Какое же было мое удивление, когда среди прибывших врачей я заметил Софию – медсестру, ухаживающую за нами в Ватикане. И хотя лица я плохо запоминал, девушку «выдали» глаза цвета байкальского льда. Узнав меня, она широко улыбнулась и принялась расспрашивать про то, как я обустроился и как сложились судьбы других ватикановцев.

– Мне очень жаль, что я не смогла ничем вам помочь. Нас уволили из организации, но мне повезло, и я устроилась сюда. Обычно я работаю в центре, но сегодня меня попросили выйти в поле. Эх, Моне, как же я рада видеть тебя.

Я рассказал о последних днях в Ватикане, о том, как мы жили после закрытия и как умерла Лариса. В ответ София много говорила о несправедливости, о том, как сложно лечить уличные болезни и как несовершенна система здравоохранения. В ее глазах читалось чувство вины за оставленных в Ватикане бездомных.

Девушка все говорила и говорила, но я ее уже не слушал. Перед глазами возник образ Ларисы, лежащей в доме фельдшера. Красивые черты лица, ослабленная и умиротворенная, она словно знала, что вот-вот умрет, но все равно надеялась, что оклемается. Но так ли это было? К моему удивлению, ясность воспоминаний стала ухудшаться, вынуждая меня полагаться лишь на чувства, которые были обманчивы. В воздухе снова запахло сиренью.

На свалке я прожил недолго. Не прижился. С работой в перерабатывающем цеху я еще хоть как-то справлялся, но ночевать на улице, пусть и возле костров, было для меня губительно. Каждое утро я просыпался с чувством, что моя простуда лишь усиливалась, отчего на протяжении дня старался сбить симптомы теплым чаем и растворенным в кипятке противовоспалительным порошком. Но безуспешно. Я все чаще стал пользоваться тростью, ведь все чаще просыпался, не чувствуя ног.

– Привыкнешь! Тут все привыкают. Просто нужно дать организму адаптироваться, – настаивал начальник смены. Терять хорошего работника он не хотел.

Я попросил перевести меня работать к печам – работникам этого цеха разрешали спать внутри складского помещения, где было тепло. Радость, вызванная переводом в цех тем же днем, вскоре сменилась разочарованием и осознанием, что я променял шило на мыло. Работать внутри цеха было невыносимо: мало того, что я заходился от кашля, а сажа оказывалась везде, куда могла проникнуть, так еще и мои новые коллеги предпочитали бухать вместо работы. Работать за них по устоявшейся традиции должны были стажеры – такие же, как и я, новички. В первый день я согласился, ведь старожилы угостили меня самогоном и даже покормили, но на другой день я потребовал, чтобы они включились в работу вместе со мной. И не потому, что с похмелья во мне обострилось чувство справедливости, а из-за объемов, с которыми одним лишь стажерам справиться было непосильно.

Той же ночью меня вытянули на улицу и так отмудохали, что следующие несколько дней я отлеживался на улице в старой машине, пытаясь прийти в себя. Это напомнило мне знакомство с Баяном и Косым. Лишь благодаря подоспевшей помощи в виде Софии и других волонтеров я смог оклематься – меня отвезли в травмпункт, где мои раны зашили, а от других травм выписали лекарства.

– Вам следует обратиться в центр помощи бездомным, – напутствие от травмотолога звучало также дежурно, как и пожелания счастливых праздников от уличных торгашей.

Обратно на свалку я не вернулся. Я знал, что если сунусь туда еще раз, мои бывшие товарищи закончат то, что начали несколькими днями ранее. Волонтеры подарили мне в честь Нового года пару теплых валенок, но на этом их помощь закончилась, пристроить меня хоть куда-то им было не по силам.

Самому податься мне было некуда – прием в социальных центрах был отложен до православного Рождества, а других бесплатных столовых я не нашел. Голос в голове подсказывал мне отправиться в деревню, где я уже не раз находил помощь, но стоило мне только задуматься об этом, как перед глазами опять всплывал образ Ларисы, отчего в груди все сжималось.

С наступлением января дела мои лучше не стали. Несколько раз я пытался воровать, но меня каждый раз ловили за руку. Везло, что мне удавалось улизнуть до прибытия полиции. То ли удача мне стала изменять, то ли я растерял свои навыки. Иногда судьба мне благоволила и проходящие мимо люди подкидывали мелочь на пропитание. Тогда я с чистой совестью заглядывал с магазин, где ценники на продукты обозначались красной пометкой «Скидка», и покупал то, на что хватало сбережений.

Периодически я заглядывал на рынок и находил тех, к кому можно было пристроиться за выпивкой. Я старался выбирать компании, где ценили хорошие истории. Тогда я расплачивался за выпивку болтовней – историй в моем запасе было хоть отбавляй. Чего не сказать про деньги. Всего, что я собирал, едва хватало на пакетики с кашей быстрого приготовления. Когда удача улыбалась мне сильнее, я покупал обезболивающее – после драки на свалке я мучился от головной боли, которая никак не проходила. Лучшим лекарством от боли, как я выяснил на практике, была выпивка. Но ценой ей было онемение ног. Из двух зол приходилось выбирать меньшее.

Как-то раз в обмен на череду историй меня приняли в компанию трудяг, отмечающих неподалеку от Черташинки что-то важное. Водка и мясо в консервах казались мне настоящим пиром. О роскошном трехразовом питании в Ватикане я уже и забыл, как забыл и данном в приюте обещании не притрагиваться к напиткам крепче чая.

– История приключилась со мной лет тридцать назад, когда распался Союз и я решил попробовать свои силы в Польше. Я еще не знал, как туда выехать, но почему-то был уверен, что моя, еще светлая на тот момент голова придумает что-нибудь по ходу. И вот я собрал все сбережения, занял у кого только можно было и напросился к знакомым за компанию. За небольшую сумму они обещали перевезти меня через границу. Меня засунули в один ящик с продуктами. И, разумеется, пограничники меня обнаружили, подняли вой и принялись составлять протоколы. Я в тот момент, нужно признать, знатно принял на грудь. Знаете ли, ехать двенадцать часов с редкими остановками то еще удовольствие. И пока погранцы заполняли документы и бегали от одной будки к другой, вызывая нужных людей, я выскочил из грузовика, где меня оставили трезветь, и перебрался в соседний, уже прошедший все проверки. Внутри него я добрался до Варшавы. Правда, в городе я долго не задержался – работы там не нашлось, а борсетку с деньгами я оставил в фургоне, в котором ехал до границы. Я пошлялся по рынкам, насмотрелся на диковинные вещи, до появления которых у нас оставалось еще несколько лет, и решил, что пора возвращаться домой. Но возвратиться на родину я мог лишь тем способом, каким попал в Польшу, – тайно и в фуре. И представьте мое удивление, когда в кузове фуры, в которой мне предстояло пересечь границу, я нашел свою борсетку. Нетронутую, полную денег. А теперь представьте удивление пограничников, когда они обнаружили меня, но уже на обратном пути. Сейчас и не помню, хохотали они или ругались. Пришлось отдать все деньги, что имел, чтобы меня отпустили. Вернее, пустили домой.

История была невероятной и произошла вовсе не со мной, а со знакомым моего знакомого, отчего она могла и вовсе оказаться чьим-то вымыслом. Но товарищи, к кому я набивался в собутыльники, слушали меня, не смея перебивать, что я воспринял как добрый знак. Выпив сначала за мое благополучное возвращение на родину, а после за прекрасную историю, мы продолжили распивать без каких-либо тостов. И чем сильнее я напивался, тем легче мне становилось – головная боль притуплялась, как и боль сердечная.

Привычки, привитые за время жизни в Ватикане, окончательно забылись. Бог мне свидетель, я старался вести тот образ жизни, к которому меня приучили Оксана, София и другие волонтеры. Но реальность была жестока – оказавшись вне рамок работы волонтерских организаций, я не мог самостоятельно продержаться. Приютам и социальным центрам не было до меня дела, а те, кто все же обращал внимание, отказывали, ссылались на заполненные под завязку места.

Система социальной помощи пережевала меня и выбросила обратно на улицу, показав, что лучшая жизнь хоть и возможна, но для меня была недоступна. С новыми шрамами я должен был привыкать к знакомому образу жизни, на который у меня уже не было сил. Вопреки заверениям Ларисы о том, что я сильный, и некогда выраженному Белицким восхищению моей находчивости я оказался просто слабым человеком.

Глава 21

Часть 3. Глава 21

От лица Моне.

13 января

Я дремал. Ничуть не согревая, покрывалом мне служил флаг. Припомнить, откуда он взялся, я не мог. Несколько раз я просыпался, от того, что живот схватывало от резкой боли, – я снова голодал. Не доставляло удобства и коляска, в которой я сидел. Казалось, что изо всех созданных колясок мне досталась самая неудобная.

Мой дрем периодически прерывали прохожие. Вот и на этот раз я проснулся от громких голосов, раздававшихся у меня над ухом. Приоткрыв глаза, я сумел разглядеть юношу и девушку. Парень стоял в нескольких шагах от меня, о чем-то живо разглагольствовав и жестикулировал руками. Девушка неподалеку снимала его на телефон. В процессе они несколько раз обратили внимание на выбранное мною покрывало. В их разговоре всплывали такие слова, как «государственная символика», «аллюзия» и «социальное неравенство». Уж лучше бы они обсудили бесплатные завтраки и переполненные приюты.

Выбросив руку вперед, я схватил парня за рукав и сильно дернул. Испугавшись, он взвизгнул, как девчонка, и отскочил на безопасное от меня расстояние. Про себя я улыбнулся. То-то, впредь будет соблюдать личное пространство.

– Дай червонец, – прошипел я. Голос окончательно сел, отчего расслышать, что я говорил, можно было, лишь сильно прислушавшись.

Но парень услышал. Бросив в метре от меня скомканную купюру, он скомандовал своей пассии и зашагал прочь от меня. Прищурившись, я разглядел: они продолжали снимать меня с безопасного расстояния, так, чтобы на камеру не попали мои ругательства или, что хуже, просьбы о помощи. Хотя, продолжай они оставаться рядом со мной, я бы не смог быстро нагнать их – коляска, в которой я оказался, была стара, как я сам, отчего с трудом поддавалась моим усилиям.

Сразу после Нового года я оказался под хирургическим ножом. В очередной раз не найдя укрытия, я уснул на остановке. Лишь чудом, коим оказались неравнодушные жители близлежащих домов, меня доставили в больницу, где отогрели и привели в чувство. Ценой спасения стала ампутация одной ноги выше колена, вторую хирурги не тронули, но ее я почти не чувствовал.

С трудом подобрав оставленные деньги, я направил коляску к ближайшему ларьку с пирожками. По пути я едва пересилил желание потратить их на выпивку, понимая, что если поступлю так, то следующим утром уже не проснусь. Голод, обезвоживание, обессиление, ударившие морозы – многое угрожало мне, и с каждым днем у меня оставалось все меньше сил, чтобы справляться с напастями.

К моей удаче, ларек был открыт. Все пирожки были в одну цену, что только усложнило мой выбор. С печенкой, с ветчиной и сыром, с повидлом, с грибами, с картошкой, с рисом, с зеленью, с повидлом, с сыром – не в силах выбрать, я попросил продавщицу дать мне пять разных, на ее вкус.

– Только ублюдков не кормите, – продавщица указала в сторону одного из подъездов, – там сука ощенилась. Скоро должны приехать забрать щенков.

Бессердечная, подумал я. Вслух же я произнес что-то нечленораздельно и направился прямиком к дому. Там, на ступеньках лестницы, ведшей в подвал, лежала дворняжка, а пристроившиеся к ней щенки пытались сосать молоко. Сука умерла, а ее выводок еще не понял, что вскоре последует за ней, стоит лишь дождаться приезда санитарной службы.

Словно завороженный, я не мог оторвать взгляд от происходящего, напрочь забыв про голод. Прислушавшись к визгу, я разглядел за телом суки еще одного щенка – в разы крупнее тех, что я разглядел ранее. Он не был новорожденным, видимо, из предыдущего помета, или и вовсе случайно оказался на лестнице. Он визжал громче всех и пытался растолкать тело суки.

Послышались чьи-то голоса – возле ларька уже стояли санитары, которым продавщица давала указания. Ведомый секундным порывом, я протянул руку и вытянул крупного щенка, после чего, спрятав его под куртку. Послышались чьи-то тяжелые шаги и не теряя времени я принялся крутить колеса коляски. Прибывшие за щенками мужики кричали мне вслед вернуться, но я не останавливался, и вскоре крики смолкли.

Я остановился, лишь когда оказался на территории Черташинки. Ладони жгло, как если бы я схватился за раскаленную печь. Управлять коляской мне все еще давалось с трудом. Нередко после дня, проведенного в ней, ладони покрывались волдырями, а кожа между пальцами шелушилась.

Черташинка встретила меня нескончаемым гулом. Я остановился неподалеку от входа на рынок, расстегнул куртку и вынул щенка. Словно почувствовав миновавшую беду, он довольно тявкнул и заерзал на моих коленях.

– Там бы с тобой не церемонились, сегодня бы усыпили. Нет, дружок, ты предназначен для другого, ты еще должен пожить, – приговаривал я, поглаживая щенка.

Когда живот скрутило, я вспомнил про купленную еду. Разорвав пакет, я вцепился зубами в пирожок с капустой и принялся жадно жевать. Пирожок с ветчиной и сыром я отдал псу. Он долго принюхивался, а после с не меньшей жадностью, чем я, принялся обгрызать его по бокам. Второй пирожок он съел быстрее меня. Третий же мы разделили пополам.

Живот приятно заурчал, но я все равно был голоден. Пирожки лишь разожгли во мне аппетит. И я полагал, что в щенке тоже.

– Так мы с тобой долго не протянем. Тебя, дружок, нужно отдать в хорошие руки.

Я въехал на территорию рынка и направился к той зоне, где обитали свободные торговцы. Они платили аренду за сутки и торговали, чем хотели. Мне же аренду нечем было заплатить, отчего я встал неподалеку с картонкой, на которой написал: «Щенок, приносящий удачу».

Но щенка никто не забрал. Несколько прохожих останавливались, интересуясь родословной, но, слыша в ответ, что щенок уличный, тут же удалялись. Не раз подбегали дети и расспрашивали, как именно мой питомец приносил удачу. Я сочинял байку на ходу, увлекая их разговором, но подоспевшие родители уводили детей подальше от подозрительного деда. Мой вид делу никак не помогал – никто не хотел общаться с дурно пахнущим и неряшливо одетым чудаком.

– Прости, дружок, боятся ко мне подходить, – я виновато опустил голову и принялся гладить щенка, который, к моему удивлению, смирно просидел у меня на коленях все это время.

Когда поток людей стал редеть, я нагрянул к Магистру, чье бывшее позывное Слесарь таки вертелось у меня на языке. Он не был рад моему визиту и даже не выказал дежурного сочувствия моему состоянию, но подсказал, что владелец мастерской ремонтов телефонов мог проявить интерес к покупке щенка.

Владельца мастерской на месте не оказалось, но мужик из соседнего павильона позвонил ему и выяснил, что тот будет ближе к закрытию рынка, до которого оставалось недолго.

Решив никуда не уезжать, я остановился под навесом и принялся ждать. Щенок под курткой снова заерзал, напомнив, из-за кого я терпел морозные покалывания. И вдруг я расплакался. Понимая, что я не могу позаботиться самостоятельно даже о щенке, я хватило осознание, насколько жалким было мое существование. Осознание своего положения рано или поздно настигает каждого жителя улицы, и чаще всего в самый неподходящий момент.

Запрокинув голову, я лихорадочно пытался придумать оправдание своим неудачам. Содрогаясь от сильного кашля, я проклинал себя за то, что докатился до такого состояния. Проклинал и задавался вопросом, как жить дальше. Хотелось винить кого-то другого в своих бедах, хотелось сделать виноватым тетку, которая дурно на меня повлияла в детстве, хотелось свалить всю ответственность на Белицкого, оставившего меня. Но это не помогало. Я знал, кого следовало винить в том, как сложилась моя жизнь. Этому меня научила Лариса, никогда не бежавшая от ответственности. Вместо обвинений окружающих дорогая мне женщина обычно задавалась вопросами будущего. Она всегда искала неудобные ответы. Теперь же этими ответы искал и я. Где взять силы бороться, когда судьба, казалось бы, давшая возможность начать новую жизнь, жестоко, бескомпромиссно выбила почву из-под ног и вернула меня туда, где я и начинал, – на улицу.

С улицей была связана вся моя жизнь. Даже мои самые ранние воспоминания были связаны с нею. Когда моя мать, заядлая алкоголичка, была занята очередным «отчимом», меня часто выставляли за дверь, вынуждая слоняться без дела между трущобами, которые администрация города называла домами.

Отец бросил нас еще до моего рождения, предательски умерев. Он бы мог погибнуть геройской смертью подводника, коим он был до позорного увольнения со службы, но предпочел жизни вечное забвение через водку. Алкоголь стал бичом для обоих моих родителей – после очередной пьянки отца доставили в районную больницу с многочисленными переломами, где он и скончался. Зачинщиков драки не нашли, а виновными в его смерти мать выставила врачей, отлучившихся от новоприбывшего и проморгавших остановку сердца. Я же винил в смерти отца лишь его самого, скатившегося до такого образа жизни.

Казалось бы, алкоголь, сведший моего отца в могилу, а мать – на дно социальной лестницы, должен был стать моим заклятым врагом, презираемым и ненавидимым. Что таить, долгие годы так и было. После того как моя мать отправилась следом за отцом, я оказался в районном приюте – месте, казавшемся мне настоящим адом, полным суровых испытаний и людей, своим примером подтверждающих, что сгнить можно задолго до кончины.

Я не любил приют, не любил своих соседей, не любил воспитателей, не чуравшихся бить нас линейками. Ох, сколько несправедливых побоев, сколько незаслуженных наказаний я снес просто из-за косого взгляда или неверно подобранных слов. К своему удивлению, я не мог вспомнить ни лиц воспитателей, ни их имен, ничего, что хоть как-то навевало бы воспоминание о том, что они делали для меня. Одна лишь злоба оставалась во мне как напоминание о проведенных в приюте годах.

Вскоре меня забрала двоюродная сестра моего отца. Она не отличалась добротой и часто напоминала мне воспитателей из приюта, но, как бы то ни было, в ее пятикомнатной квартире, заставленной антиквариатом и произведениями искусства, я сумел найти то, чего у меня не было ни в родительском доме, ни в приюте, – уединение. Погрузившись в себя, я стал рисовать. Сначала, как и любой ребенок, каракули, а после стал изучать живопись и мастерски наловчился в том, чем хотел зарабатывать на жизнь.

К тому моменту, как моя тетушка умерла, оставив мне солидное наследство и заниженную самооценку, мне едва исполнилось двадцать пять. В богемной тусовке таких же жителей престижных центральных домов, полных художников, спекулянтов, содержанок, музыкантов и политиканов, я и получил свое прозвище Моне.

Я не чурался случайных связей, временам не замечая, как сменялись мои партнерши. Я заводил друзей и врагов, время от времени переставляя их местами, куролесил, словно молодость была вечной, а состояние, полученное в наследство, не имело конца.

Жизнь была прекрасна, пока не выяснились, что алкоголь, который был табу не только в наших с теткой разговорах, но и в моих помыслах, в одночасье оказался моим верным товарищем, без которого я не мог провести ни дня. Так я утратил волю. Вторым поворотным моментом стало знакомство с облигациями, в которые я вложил все свои сбережения, и даже те, что мне не принадлежали. Бумажки обесценились в тот же день, когда выпускающего их гражданина упрятали за решетку. Как и миллионы других вкладчиков, я остался с чемоданом ничего не стоящих банкнот с глупой рожей, изображенной на них. Так я утратил состояние.

Следующие пятнадцать лет протекли как один день: я пил, умничал, строил из себя искусствоведа, что-то рисовал, пытался открывать свету молодые дарования, прогорал, влезал в кредиты и очередные долги, пытался работать за границей и даже торговать китайским ширпотребом.

Казалось, что в какой-то момент я даже был женат и строил дом, но поклясться, что мне это не привиделось, я не мог. Я был точно уверен, что несколько лет мне верой и правдой служил бродячий пес, но, кроме приметного ошейника, не мог ничего вспомнить.

После распада Союза с работой стало хуже, а с наступлением нулевых ее и вовсе не стало, хотя газеты кричали об обратном. Я слонялся по выставкам в надежде продать хоть какие-то свои работы, довольствуясь редким заработком и срывая сроки немногочисленных заказов, которые мне давали коллеги по цеху. Я никогда не умел зарабатывать на искусстве. Все, что мне давалось хорошо, – рисовать и растрачивать. Еще и срывать сроки, отчего готовых со мной работать с каждым заказом становилось все меньше, пока не осталось никого.

К тому же я прожигал все, что зарабатывал, пока не стал прожигать больше, чем имел, и не упустил из своих рук квартиру. В тот день, когда я просох и понял, что произошло, моя тетушка перевернулась в гробу. А на следующий день мне стукнуло сорок пять. Молодость, казавшаяся вечной, вдруг сменилась подкрадывающейся старостью. Деньги, сколоченные на сомнительных аферах с валютой я намеревался пустить на открытие собственной галереи, но пустил на выпивку и еще более сомнительную аферу. Когда афера увенчалась успехом, мне показалось, что я нашел свое призвание, – я расслабился и потому проморгал момент, когда нужно было выходить из дела. Грянул очередной кризис, и я остался ни с чем – без денег я запил пуще прежнего. Где я находил собутыльников, готовых меня угостить? Этим вопросом я задавался в промежутках между пьянками. Только в окружении таких же, как я, мне не приходилось чувствовать угрызения совести за растраченный потенциал.

Наконец-то лишившись денег, я оказался в клинике. Один из моих давних товарищей оплатил лечение в стационаре, надеясь, что я воспользуюсь вторым шансом. Как жаль, что он не знал, что второй мой шанс уже давно сменился третьим, четвертым и даже восьмым. Наконец-то выписавшись, я запил пуще прежнего, что ранее мне казалось невозможным. Хозяин квартиры, где я снимал две комнаты, сначала ограничил мои владения до одной, заставив меня переоборудовать под мастерскую балкон, а после и вовсе выставил из дома. Причиной тому стала даже не задержанная за пару месяцев квартплата, а опустошенный мною хозяйский бар. Так я оказался на улице.

Многочисленные ночлежки, товарищи по улице, чьи лица сменяли друг друга, тюрьма, работа на шабашке, еще одна отсидка, попытка вернуться в общество и та комнатушка, которую я снимал несколько лет до знакомства с Белицким, скитания по секторам, встреча с Магистром, Чертовка, жизнь в приюте и снова улица, какие-то протесты, Алексеевич, попытка вернуться домой, Чертовка, электрогенератор в переходе, подвал в хрущевке, Чертовка, Алексеевич, Ватикан – эти и многие другие события моей жизни вперемешку проносились перед моими глазами.

Жизнь, одновременно преподносившая жестокие испытания наравне с удивительными возможностями, казалось, готовила меня к чему-то, где требовались выдержка и стойкость. К смерти Ларисы, к тому, что я снова окажусь на улице ни с чем, – поверить в это я не был способен. Мне казалось, что, пережив столько удивительных происшествий и бездарно растратив свои таланты, я был готов к чему-то по-настоящему важному, по-настоящему ценному для меня. Неужели этим чем-то, важным и ценным, был Ватикан, была семья, собранная под его крышей, которую я не удержал, не уберег? Мог ли я сделать больше для них, чем сделал, мог ли я спасти Ларису, мог ли я помочь Петру, Василию так же, как и Виктору с Вениамином? Ответа я не знал, но мне хотелось верить, что напрасным мое пребывание в Ватикане не было.

Щенок заскулил, и я принялся гладить его, пока он не успокоился. Он довольно тявкнул, и я прижался к нему еще сильнее. Тепло, передаваемое животному, многократно возвращалось мне. Только благодаря ему я все еще чувствовал свое тело, только благодаря его бьющемуся сердцу мороз, грозный слуга января, никак не мог остановить мое. В холодные дни не помогала и зажигалка Белицкого, пламенем от которой я пытался согреть ладони.

– Это ты искал меня? – из размышлений меня выдернул низкий голос, принадлежавший владельцу мастерской.

– Ты интересовался щенком?

– Допустим.

– Магистр велел передать тебе, – я указал на щенка.

– Дай посмотреть, – мужчина поднял щенка на руки и пристально осмотрел его морду. – Хороший. Как звать?

– А мне почем знать. Как назовешь, так и будут звать.

– Ну хорошо. Придумаем что-нибудь.

Я начал было катить коляску прочь, но владелец мастерской остановил меня. Открыв коморку, он предложил мне переждать поднявшийся ветер. Отказываться я не стал.

Внутри было тепло, хотя места было немного. Мастерская представляла собой переоборудованный строительный вагончик. Небольшая перегородка отделяла жилую часть, которую почти полностью занимала кровать, от рабочей зоны, заполненной принятыми в ремонт аппаратами.

– С женой расстался. Так теперь живу здесь, – объяснил владелец помещения.

– Изменила?

– Нет. Умерла.

Я ничего не ответил. Хотя по владельцу мастерской было видно, что он смирился с потерей, я решил избавить его от приевшихся его слуху извинений и соболезнований. Я молча продолжил осматривать помещение, ожидая угощения.

Вскоре передо мной стояли большая кружка с чаем и пакет с сушками. Размачивая десерт в напитке, я пытался продумать свой путь до перехода, где ночевал последнее время. Владелец мастерской, прикинув на телефонной карте маршрут, посоветовал номер автобуса, который мне подходил.

Больше мы не разговаривали. Хозяин помещения размышлял о том, как назвать щенка, я – о том, как добраться до остановки.

Перед выходом я незаметно от владельца мастерской, чье имя так и не удосужился спросить, вытянул из пакета с покупками чекушку водки. Выехав за пределы рынка и направившись к ближайшей остановке, я опустошил ее содержимое, хотя еще утром давал себе зарок держаться от таких напитков на пушечный выстрел.

И мне полегчало.

Автобус довез меня до железнодорожной остановки, коих в той части города было предостаточно. Не без помощи других пассажиров я покинул транспорт и стал прикидывать, как добраться до подземного перехода, где я ночевал. Предстояло пересечь муравейник домов и железнодорожные пути. Размышления давались мне с трудом, как вдруг я заметил знакомый силуэт, в котором не без труда узнал своего единственного друга. Радость, которая на мгновение показалась мне незнакомым чувством, захватила меня с головой.

– Белицкий!

Но он не повернулся. Переминаясь с ноги на ногу, он что-то искал в карманах куртки, а когда закончил, повернулся ко мне спиной.

– Белицкий! – я окликнул друга еще раз, но безрезультатно. Руки сжали колеса коляски и толкнули их вперед.

Белицкий, не слыша, как я его зову, стал медленно удаляться, готовясь вот-вот раствориться в ночной темноте. Я окликнул его несколько раз, но безрезультатно. Я принялся усерднее работать руками, вращая колеса. В какой-то момент колеса заскрипели, давая понять, что им, как и их хозяину, нужен отдых. Но я не сдавался. После закрытия Ватикана я так и не нашел способа связаться со старым другом. По единственному номеру телефона, оставленному в приюте, мне ответили, чтобы я не беспокоил Белицкого. Дети моего друга, по-видимому, решили оградить его от всего, что напоминало об уличной жизни. Потому увидеть его вживую казалось мне невероятной удачей.

Через двор я направился к арке, через арку – в другой двор, а когда пересек его – на улицу, на противоположной стороне которой удалялся знакомый силуэт. Белицкий спускался к железнодорожному переходу. Я же, воспользовавшись пандусом, ринулся его догонять, отставая все сильнее. Проклятая коляска угрожала сорваться, отчего я крепче сжимал перила. Притормаживая здоровой ногой, я благополучно спустился.

– Тоже мне облагораживание территорий! Разбиться можно! – не сдержался я.

Оказавшись внизу и переведя дух, я с прежним рвением закрутил колеса и вскоре въехал на платформу железнодорожной станции. Подул сильный ветер и мелкие льдинки предательски попали мне за шиворот.

Отвлекшись на непогоду, я упустил Белицкого из поля зрения. Он растворился, словно его и не было, словно он привиделся. Привиделся. И тут меня осенило. Ну конечно, мне показалось. С чего Белицкому быть здесь? С чего моему другу, который навсегда исчез из моей жизни, вновь в ней появляться? Тем более таким образом.

Переведя дух, я осмотрелся. Я остановился посреди платформы, перед железнодорожными путями, за которыми уже виднелся переход, мое ночное укрытие, единственное место, где я еще был кстати.

Сердце стучало так сильно, что его бы несомненно услышали посторонние, будь они рядом. Дав себе время перевести дух, я принялся вспоминать произошедшие утром и все последующие события. Каким насыщенным оказался этот день и каким безрезультатным. Я радовался за пристроенного щенка, но был готов расплакаться от несостоявшейся встречи с другом.

– Двигайся уже, решайся куда, – недовольно бросил прошедший рядом со мной мужчина, чей путь перегородила моя коляска. Он оказался на противоположной платформе и вскоре растворился в ночной темноте.

Сам того не осознавая, незнакомец подсказал мне, что делать дальше.

– И в правду нужно двигаться, – пробормотал я сам себе и вдруг рассмеялся. Я оказался ровно там, где и должен был быть – на перепутье. Двигаться ли мне вперед или наконец-то остановиться? Я еще раз осмотрелся по сторонам.

На соседней платформе остановилась девушка. Она лениво взглянула на меня, а после уткнулась в телефон. Помимо нас на обеих сторонах станции не было ни души. Я поднял руку и махнул ей, но мой жест остался незамеченным.

Что-то блеснуло вдалеке, и вечернюю тишину нарушило металлическое цоканье, сигнализирующее о прибытии поезда. Катнув колеса, я выехал на рельсы между двумя платформами, и остановился.

– Да, дивная будет ночка, – прошипел я и крепко вцепился в подлокотники коляски.

Эпилог

Бедно одетый старик в инвалидном кресле остановился посреди железнодорожного перехода. Он не двигался вперед, упустив из виду того, кто подтолкнул его заехать на переезд. Именно в тот момент, когда стоило развернуться и откатить коляску назад, он осмотрелся и с иронией отметил, что оказался именно в том месте, где и должен был быть, – на перепутье. Где он мог, несмотря на еще не выветрившийся из крови спирт, решить для себя: продолжить двигаться вперед или остаться на месте.

Раздался звонок, сигнализирующий о скором прибытии состава. Но, игнорируя источник шума, старик пристально рассматривал молодую девушку неподалеку. Она, наконец-то отвлекшись от переключения песен в телефоне, уставилась на чудака в коляске. Осознание, что старик и не думает двигаться дальше не сразу озарило ее. Поезд издал первый протяжный гудок.

Девушка со смартфоном несколько раз окликнула старика в коляске, но, не дождавшись ни ответа, ни реакции, бросилась к будке дежурного по станции. Старик лишь поджал губы да посильнее вжался в кресло. Идущий на полном ходу поезд, в чьем расписании остановок приближающаяся станция не значилась, дальним светом бил в лицо старику, призывая его сойти с путей. Раздалось еще несколько гудков. От набранной поездом скорости задрожали разбросанные по платформе бутылки.

Пройдет всего несколько мгновений, прежде чем девушка выбежит на платформу, подгоняя сонного сотрудника железной станции. Но к тому моменту поезд уже скроется вдали. Он беспрепятственно минует переход, на который девушка будет указывать и повторять про какого-то старика в коляске. Про старика, который точно смотрел на нее, в чьих глазах она успела прочитать любопытство перемешанное с решимостью доказать что-то. Про старика в коляске, от присутствия которого спустя несколько минут не осталось и следа.

Словно его здесь никогда и не было. Словно он оказался наконец там, где и должен быть. Там, где пахнет сиренью.