Kitabı oxu: «3. Сухой Док. Мировое Вымарывание»

Глава 1

Дан был почти слеп. Синдром Выжженной Роговицы, ставший проклятием последнего поколения обитателей высохших впадин, превратил его зрение в размытое, болезненное марево цвета палёной соляной корки, из года в год стирая последние остатки четкости, оставшиеся от юности. Дневной свет резал глаза даже сквозь плотные, затертые оргстекла защитных очков, вызывая тупую, пульсирующую боль в висках, от которой не спасали ни тень кабины, ни опущенные веки. Но Дан вел тяжелый пустынный крейсер по дну бывшей Бенгальской впадины не глазами.

Он чувствовал мир всем своим телом, привычно растворяясь в гуле огромной машины, будто становился ее продолжением, ее нервной системой. Потрескавшиеся пальцы, сжавшие шершавый стальной рычаг гидроусилителя, ощущали каждый скрежет и вибрацию многотонных катков. Под тонкой подошвой старых изношенных ботинок дрожала полка кабины, передавая сухую, надрывную работу многоцилиндрового дизельного блока, надрывавшегося в раскаленном отсеке за спиной, будто задыхающееся живое существо. Под многослойной броней эсминца с хрустом и треском рушилась омертвевшая солончаковая порода — веками слеживавшаяся смесь сухой соли, окаменевшего ила и костей давно вымерших морских тварей, чей прах теперь служил дорогой для машин.

Воздух внутри рубки был раскаленным и тяжелым, напитанным чадом выгоревшего солярового масла, нагретого металла и въедливой, повсеместной пыли, оседавшей на языке горьковатым, почти минеральным привкусом. В горле постоянно саднило, а губы давно покрылись глубокими, кровоточащими трещинами, которые приходилось запечатывать техническим парафином — процедура, которую Дан проделывал уже машинально, не задумываясь. В этом выжженном мире любая открытая влага превращалась в смертельную ошибку, и с этим знанием Дан жил столько, сколько себя помнил.

Крейсер медленно пробирался сквозь мертвый ландшафт. За бортом, в белом мареве, тянулись бесконечные титанические тени: покосившиеся, разъеденные коррозией остовы древних нефтедобывающих платформ, полузасыпанные солью руины подводных кабельных станций и гигантские, словно скелеты ископаемых ящеров, ржавые корпуса затонувших контейнеровозов. Всё это когда-то покоилось под километровой толщей океана, а теперь гнило на палящем солнце, превратившись в памятники погибшей цивилизации, мимо которых Дан проезжал столько раз, что давно перестал вглядываться в их размытые контуры.

Неожиданно Дан замер, сжав рычаги управления с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Спиной, через истертую дерматиновую обивку кресла и массивные стальные балки киля, он уловил глухой, ни на что не похожий толчок. Это не был привычный треск сухой соляной корки или привычный вибрационный отклик от удара о базальтовый валун. Это был плотный, тяжелый, упругий удар, отозвавшийся глубоким низкочастотным гулом в самом корпусе машины — ощущение настолько чуждое всему, что он знал о недрах этой мертвой земли, что на мгновение ему показалось, будто собственное тело его обмануло.

Плеск.

Дан затаил дыхание, боясь спугнуть это ощущение. На мгновение ему показалось, что выжженные нервы сыграли с ним злую шутку, но чуткий слух и телесная память пустынного проводника не могли ошибаться. Глубоко под стальными катками, под километрами спекшейся, мертвой соляной породы и базальтового основания, перемещалась жидкость. Она была живой, тяжелой, несожженной — плотный подземный поток, пробивающий себе дорогу в каменистых недрах, будто планета все еще хранила в себе то, что давно считалось уничтоженным.

Дан медленно перевел селектор передач в нейтральный, и тяжелый крейсер, тяжело вздохнув пневматикой тормозов, замер посреди ослепительно белой пустыни. Дизель продолжал ровно глушить окрестности низким глухим рыком, но Дан уже не слышал его. Он накренился вперед, прижал ладонь к обнаженному шпангоуту на стене кабины и закрыл глаза. Из глубины планетной коры снова донесся едва уловимый, но отчетливый отклик — мерный, пульсирующий ритм, напоминающий сердцебиение плененного гиганта, и Дан застыл так надолго, что дизель за спиной успел сбавить обороты, будто и сама машина затаила дыхание вместе с ним.

Глава 2

В «Сухом Доке №01» — гигантском, задыхающемся мегаполисе, возведенном прямо в ржавых, разъеденных солью доках бывшей военно-морской базы, — день всегда начинался с хрипа. Из ржавых раструбов эхолотов и репродукторов, закрепившихся на высотных металлических эстакадах, раздался сухой, резкий металлический треск. Этот звук ввинчивался в уши, заглушая визг стальных колес вагонеток и гул вентиляционных шахт, и каждое утро люди вздрагивали от него одинаково, сколько бы лет они здесь ни прожили.

— Внимание гражданам! — раскатывался над ярусами жесткий, обезличенный голос. — Министерство Белого Осадка вводит Постановление №404. Вводится обязательная инвентаризация физиологических потерь. Слёзы, пот, конденсат дыхания и выделительные жидкости подлежат сдаче в регенератор. Незарегистрированная влага квалифицируется как хищение ресурсов Государства.

Воздух в Нижнем Доке был пропитан запахом едкой извести, раскаленного железа и сухой пыли, от которой пересыхало в горле с первого же вдоха, будто легкие сами превращались в подобие тех же соляных корок, что покрывали окрестную пустыню. Люди, передвигавшиеся по сетчатым стальным переходам, напоминали тени: истощенные, с серыми, высушенными лицами, скрытыми под тяжелыми дыхательными масками-конденсаторами. На поясе у каждого висел опечатанный прозрачный мерник — инвентарный счетчик личной влаги. За некомплект капель грозила немедленная утилизация, и об этом напоминал каждый взгляд, брошенный украдкой на собственный счетчик.

Дан стоял в тени массивной опоры кран-балки, надвинув на глаза защитные очки с мутными линзами. Его кожа до сих пор хранила ощущение того подземного плеска, который он услышал во впадине, — странное, почти телесное послевкусие, будто в него самого просочилась капля того далекого моря, — но реальность «Сухого Дока» быстро возвращала к жестокой действительности.

Внезапно толпа на центральном ярусе качнулась и замерла. В узкий проход между бараками вышли патрульные Службы Осадка — фигуры в тяжелых прорезиненных комбинезонах и глухих шлемах с темными забралами. На груди каждого патрульного глухо урчал портативный вакуумный компрессор, тихо, но неотступно, как хищник, готовый к прыжку.

— Нецелевой расход! — рявкнул старший патрульный, указывая стеклянным жезлом в угол.

За кучей ржавых труб сжалась молодая женщина. В руках она судорожно сжимала высохшую тканевую куклу. Из её воспаленных, покрасневших глаз выкатились две чистые, прозрачные капли. В этом мире слезы были редчайшим преступлением — безудержной роскошью, которую власть карала беспощадно, и толпа вокруг непроизвольно расступилась, будто боясь, что чужое преступление окажется заразным.

Дан видел, как патрульные жестко зафиксировали её голову. Один из них сноровисто достал из подсумка гибкий прозрачный зонд с вакуумным наконечником. С сухим присосом они сняли с её щек драгоценные капли слез, тут же слив их в миниатюрную стеклянную пробирку. Патрульный аккуратно щелкнул крышкой, приклеил штрихкод и запечатал пробирку в инвентарный пенал — движение отработанное, будничное, как у человека, взвешивающего товар на рынке.

Женщина даже не кричала — у неё просто не осталось сил. Лишь её грудь судорожно вздымалась, выталкивая сухой, сиплый воздух.

— Физиологический хищник. Идентификатор 88-Д, — механически произнес патрульный, навешивая на её шею тяжелый металлический жетон с оранжевой надписью «Нецелевой расход». — Направить в сектор «Б» на химическую сушку.

Её потащили по железным ступеням. Ее ноги волочились по ржавому настилу, оставляя глухой, печальный звон. В «Сухом Доке» не было тюрем или виселиц. Неугодных отправили в регенерационные автоклавы, чтобы выпарить из их тел последние проценты органической воды, превратив останки в сухой строительный порошок.