Kitabı oxu: «Книга 11. Эшелон Смерти»

Книга 11. Эшелон Смерти
Глава 1. Нулевой километр. Обломки «Тишины»

Дизель бронедрезины №01, яростно набирая обороты, выплевывал в свинцовое морозное небо густые струи черного, мгновенно застывающего на лету мазутного дыма. Тяжелый металлический корпус содрогался от натуги: обледеневшие колесные пары со скрежетом срывали толстые наросты наледи со старых, заброшенных рельсов.

Сыщик стоял у узкой смотровой щели, плотно прижавшись лбом к ледяной броне. Сзади, далеко на горизонте, небо все еще полыхало грязно-багровым заревом; он не видел его глазами, но отчетливо чувствовал лопатками сквозь холодный металл. Подземной «Тишины» больше не существовало. Как не существовало и Дианы: её безумный, рафинированный триумф теперь окончательно остывал в темных расщелинах взорванного изолятора. Но эта тяжелая победа пахала гарью, соляркой, сгоревшим пластиком и запекшейся человеческой кровью.

— Курс — сороковой километр, — не оборачиваясь, хрипло произнес Сыщик. Его пальцы в протертых тактических перчатках едва слушались. — Нам нужно набрать максимальный ход до того, как смазка в буксах окончательно превратится в камень.

В углу тесной рубки, на узком железном рундуке, сидела Анна Рейн. Её бледное лицо, наполовину скрытое плотным шерстяным шарфом, казалось белым, как окружающая их мертвая тундра за броней. Глаза были плотно закрыты, а из-под наспех наложенной Лизой грубой марлевой повязки проступала тонкая, влажная бурая полоса. Она хранила молчание, но её тонкие пальцы судорожно сжимали холодный металлический поручень, улавливая каждой косточкой каждую микровибрацию разгоняющейся машины.

Лиза у разбитой приборной панели суетливо возилась с туго ходящими манометрами, а её дыхание вырывалось из груди густыми клубами горячего пара.

— Давление масла растет, но вся автоматика безнадежно сбоит! — бросила она через плечо, вытирая тыльной стороной ладони испачканный мазутом лоб.

Сыщик медленно закрыл глаза. Физическая реальность полярных сумерек внезапно начала двоиться. В правом полушарии его выжженного мозга, точно зловещая неоновая вывеска в абсолютной пустоте, ярко развернулась Глава 1 романа «Обыкновенное варварство». Едкие строчки Юраса Ницентова поплыли перед внутренним взором, накладываясь на мерный, отчаянный стук колес:

«Историческая вина не смывается дешевым покаянием, она смывается только полным, безжалостным демонтажем старого сознания...»

— Первая глава пошла, — тихо прошептал Сыщик, физически чувствуя, как ментальный текст начинает заглушать пронзительную боль от застарелого обморожения.

Матрица активировалась. Жесткий перегон начался.

Матрица «Обыкновенного варварства» разворачивалась в сознании Сыщика тугими, светящимися изнутри пластами текста. Каждое слово Ницентова, надежно выжженное в его памяти, ложилось поверх физической боли, как плотная, давящая хирургическая повязка. Лютый холод в минусовые двадцать девять градусов, со свистом пробивающийся сквозь микроскопические щели бронелистов, мгновенно перестал быть обычным физическим явлением: Сыщик по-прежнему фиксировал его датчиками кожи, но теперь это была лишь сухая строчка из аннотации к запрещенному роману. Его пальцы, намертво примерзающие к металлу, казались чужими, будто описанными кем-то в третьем лице. Текстовая матрица напрочь блокировала нервные рецепторы, превращая шок от пережитой бойни в ледяную, безупречно расчетливую пустоту.

— Масло стремительно густеет! — Лиза резким, сильным движением до упора крутанула тугой вентиль подачи топлива, и дрезина, глухо взвыв, дико дернулась вперед, выбивая искры. — Если температура упадет еще хотя бы на пару градусов, мы мертво встанем посреди открытого перегона!

Сыщик медленно повернул голову к ней. В его остекленевших глазах, тускло отражавших мертвый свет приборной панели, не было ни страха, ни животной паники — только бесконечные, бездушные столбцы чужого текста.

— Автоматика здесь больше ничего не решает, Лиза, — его голос прозвучал пугающе ровно, почти механически, как зуммер терминала. — Старый мир, который привык слепо полагаться на приборы, остался догорать в подвалах «Тишины». Ницентов прямо писал в первой главе: «Варварство начинается там, где человек перестает верить стрелке манометра и начинает безоговорочно верить только своей собственной руке на рычаге». Держи этот рычаг. Мы пройдем этот перегон исключительно вручную.

Анна на жестком рундуке тревожно шевельнулась. Она не видела ни Лизу, ни самого Сыщика, но её обострившийся до предела слух безошибочно уловил пугающую, холодную перемену в его интонации.

— Ты слишком глубоко впускаешь этот текст в себя, Сыщик, — тихо и предостерегающе произнесла Анна, поворачивая бледное лицо с повязкой на глазах в его сторону. — Помни главное: матрица — это всего лишь инструмент выживания, а не твой новый дом. Если ты окончательно замерзнешь внутри чужой чужой книги, кто тогда выведет нас на сороковом километре?

В этот момент бронедрезина №01 с оглушительным металлическим грохотом влетела в плотную полосу глухого полярного бурана. Видимость за узкой смотровой щелью упала практически до нуля, но Лиза, всем корпусом привалившись к броне, всё же различила впереди в слепой белой мгле очертания первого занесенного снегом путевого столба.

Глава 2. Глаза Анны Рейн

Бронедрезина №01 уверенно шла по обледенелой ветке «Бор — Терминал», дико содрогаясь всем своим клепаным стальным телом. Для Сыщика и Лизы внешний мир давно сузился до размеров тесной, промерзшей до звона кабины и узкой смотровой щели, за которой яростно бесновался слепой полярный буран. Для Анны Рейн этот мир умер и переродился заново.

Она сидела совершенно неподвижно, откинув затылок на холодный бронелист. Та кромешная тьма, в которую она окончательно погрузилась после мощного взрыва в недрах «Тишины» — вместе с ней навсегда погасли последние угасающие фиолетовые линии её некогда яркой синестезии, — теперь не казалась пустой. Она была обитаемой, плотной, пульсирующей и бесконечно агрессивной. Первые километры пути Анна безуспешно пыталась мысленно воссоздать привычные очертания предметов, но память о свете стремительно вымывалась из мозга ледяным, обжигающим воздухом.

Тогда она осознанно перестала сопротивляться и просто открыла свой абсолютный слух.

«Варварство — это вовсе не отсутствие культуры, это её тотальное упрощение до примитивных, первобытных инстинктов», — глухо и беззвучно транслировала в сознание Сыщика вторая глава упрямой ницентовской матрицы.

Но Анна в этот момент жила далеко вне текстовых матриц. Она жила в чистой, суровой физике звука.

Тесная кабина бронедрезины зазвучала для неё как сложный, многослойный, тревожный оркестр:

Низкий, утробный гул дизеля — пульс их общего хрупкого выживания. По его глухой вибрации спиной сквозь жесткую ткань куртки Анна тонко чувствовала, что в третьем цилиндре двигателя уже начинает нарастать опасная детонация.

Свист ветра в амбразурах — точный индикатор забортной скорости и плотности бурана. Этот звук то истончался до пронзительного мышиного писка, то внезапно переходил в тяжелый, глухой удар металлической волны о борт.

Ритмичный стук колесных пар — самый важный, ключевой элемент. Короткие, звонкие и жесткие удары уверенно говорили о чистом рельсе. Вязкие, приглушенные и глухие — о том, что дрезина с трудом режет колесами глубокий снежный перемет.

— Сыщик, — тихо и без паники позвала Анна. Её чистый голос, полностью лишенный прежних зрительных ориентиров, прозвучал непривычно звонко, без малейшей надрывной ноты.

Сыщик, чье лицо застыло в неподвижной каменной маске под тяжелым воздействием ментального щита, медленно повернулся на скрип её кожаной куртки. Его остекленевшие глаза всё еще продолжали сканировать невидимые строки Ницентова, но суровая реальность уже требовала немедленного ответа.

— Я здесь, Анна.

— Мы идем слишком тяжело и неправильно. Левый борт проседает на стыках рельсов чуть глубже, чем правый. Там либо опасная наледь на буксах, либо... — она на секунду замолчала, прислушиваясь к нарастающему, тонкому, едва различимому человеческому уху скрежету под самым полом кабины. — Либо тормозная колодка до конца не отошла. Она трется о бандаж колеса. От этого со страшной силой греется металл. Если ступицу поведет на таком диком морозе, мы мгновенно сойдем с рельсов.

Лиза, которая в этот момент суетливо проверяла обледеневшие температурные датчики, удивленно вскинула голову и резко перевела испуганный взгляд на тусклую контрольную панель. Приборы упорно молчали — их стрелки намертво замерзли в одном положении. Но, без раздумий доверившись абсолютной точности слов слепой девушки, Лиза зафиксировала страховочный рычаг ремнем, стремительно опустилась на корточки и прижалась ухом к холодному рифленому люку технологического отсека в полу.

Спустя секунду она резко выпрямилась — бледная, с крупными каплями холодного пота, которые мгновенно превращались в белый иней на её висках.

— Она абсолютно права. Левая колесная пара... тормозную колодку намертво заклинило льдом из-за резкого перепада температур и конденсата. Приборы сдохли, я бы даже не заметила этого, пока мы на полном ходу не слетели бы с насыпи!

Сыщик тяжело закрыл глаза, на одно мгновение полностью гася мерцающие строки назойливой матрицы. Суровая физическая реальность ворвалась в его сознание резким, жгучим уколом холода в онемевших пальцах.

— Нам ни в коем случае нельзя сбавлять ход, — глухо и жестко произнес он. — Впереди пятый километр и ответвление стрелки на Бокситы. Если мы сейчас потеряем скорость, мы просто намертво замерзнем на этих проклятых путях. Анна, ты сможешь вести нас вслепую, исключительно по звуку? Стать нашими надежными глазами для этой машины?

Анна Рейн медленно подняла дрожащую руку и легко коснулась плотной повязки на лице, словно проверяя, надежно ли заперто её утерянное прошлое. Затем её бледные губы тронула слабая, но абсолютно уверенная улыбка.

— Я прекрасно слышу эту дорогу, Сыщик. Я слышу её гораздо лучше, чем когда-либо в жизни видела. Брось свой тяжелый текст. Просто слушай меня.

В этот самый момент впереди, сквозь яростный вой метели и надсадный скрежет заклинившей тормозной колодки, послышался новый, глубокий, мерный и зловещий гул. До опасной развилки на Бокситы оставалось меньше километра.