Kitabı oxu: «Густав Флобер»

Şrift:

Густав Флобер родился в 1821 году в Руане. Когда он умер скоропостижно там не в 1880 году, европейская поэзия стояла уже не на той ступени развития, на которой он ее застал. Ни один художник не может желать себе большей славы по смерти. Его жизненный труд, ознаменовался прогрессом в истории романа.

Флобер был первоклассный писатель-прозаик, а в течение нескольких лет даже первый во Франции. Достоинства его, кал прозаика, обусловливались добросовестностью в художественном и литературном отношении, доходившею до крайних пределов… Он сделался великим художником благодаря тому, что не боялся труда ни в то время, когда готовился к своему поприщу, мы в то время, когда начал писать. Он собирал наблюдения и заметки с кропотливостью ученого и обрабатывал свой материал с увлечением истинного поклонника красоты форм. Он стал творцом новейшего романа благодаря своему самообладанию. Флобер решился воспроизводить только действительные психологические процессы, избегая всяких риторических украшений, патетических и драматических эффектов, которые нравится нам в ущерб истине.

Имя Флобера неразрывно связано с представлением о серьезном художнике и писателе со строгим взглядом на дело.

Он не был ученым, который бы совмещал в себе и поэта или сделался поэтом впоследствии; его поэтические труды зиждутся на усиленной и долгой подготовке. В сочинениях Флобера нет ничего юношески-игривого или веселого, ничего вызывающего смех или шутливого. Произведения его – плод медленно совершавшейся, поздней, зрелости таланта. Он выступил в роли писателя уже 35 лет от роду и до 59 написал всего семь произведений, несмотря на то, что все свое время посвящал литературе 1.

Натура Флобера была чисто непосредственная, хотя вовсе не простая. Оригинальность его состоит в том, что в его уме стеклись две литературные струи, образовавшие новый источник поэзии. В юности он ощутил в себе одновременно, или почти одновременно, два разных влечения, определивших собою его дальнейшую духовную деятельность.

Первая увлекшая его струя – это романтико-описательное направление, родоначальником которого был Шатобриан. Отличительная черта его – ярко-цветистая речь, пропитанная лиризмом, которая в первый. раз очаровала французов в «Atala» и «Les martyrs»;; а впоследствии в «Les orientale» и «Nôtre Dame de Paris» Виктора Гюго, – приобрела несравненно более силы в выражении и изображении. В юности Флобер, как и все поэты и не поэты, находился под лирическим настроением. Его лирические опыты, оставшиеся в рукописи, под влиянием тогдашнего направления французской поэзии, были цветистыми, меланхолическими гимнами красоте.

Второю струей, охватившею его, было то направление, которое характеризует, романы Бальзака, отличавшиеся необыкновенною чуткостию ко всяким недостаткам, страстною любовью к действительности и верностью наблюдения.

Эти обе струи сблизились с течением времени, слилась в одну, и получили новую окраску и новое название.

В молодости Флобер писал много патетических и описательных стихотворений в духе Виктора Гюго, Готье и Байрона. Но он вполне сознавал, что не может быть оригинальным в этой сфере и что на этом пути вообще это невозможно. Вот почему он оставил этот род литературы, не боясь прослыть бездарным и непроизводительным. Почти в то же время он трудился над опытами в противоположном направлении и назвал, одно из своих произведений комическою трагедией – «Коровья оспа». Но и этих опытов он не издал. От уверился в своей самобытности и выступил на литературное поприще только тогда, когда, благодаря Шатобриану и Бальзаку, выработал новую поэтическую ферму.

I

Даже и люди, мало читавшие или совсем ни читавшие Флобера, знают, что в 1856 году он наделал много шума своим романом «Madame Bovary» не только в Париже, но и в целой Европе. Против него был возбужден глупый процесс; прокурор обвинял писателя в безнравственном направлении, но присяжные оправдали его. Впрочем этим обстоятельством нельзя объяснить вполне того внимания, которое возбуждено было в обществе появлением нового самобытного таланта. Но как и все литературные опыты, открывающие собою новые пути, книга Флобера показалась странною, даже озадачила многих. Она резео противоречила прежнему направлению. Сравнивая это произведение с прежними, окрашивали себя: неужели это – поэзия? Некоторым она больше напоминала трактаты по анатомии и хирургии. Даже гораздо позднее, слышалось в литературных парижских кружках, оставшихся верными старому взгляду на поэзию: «Благодарим, за счастие быть скелетом г. Флобера!» Автора назвали крайним реалистом, находя в его романах один холодный, неумолимый анализ обыденной жизни, славным образом её печальной стороны.

На первый раз не заметили, что этот физиолог высказал объективное, чрезвычайно образное и характерное «миросозерцание, раскрывая совсем иной мир, чем мир романа.»

Публика, мало знакомая с литературою, не поняла, что характеристика провинциального быта с его невзгодами, жалкими заблуждениями и печальною смертью была написана слогом гладким как стекло и действовавшим на слух как музыкальная мелодии. В глубине произведения скрывался лирик, и порою читатель слышал пламенные речи.

В ту эпоху поколение, родившееся между 1820 и 1830 годами, заняло господствующее положение в литературе и заявляло себя строгим анализом, действительности. Новое поколение отвернулось от философского идеализма и романтизма; и бойко, размахивало ножом анализа.

В том же году, когда вышел в свет роман «Madame Bovary», Тэн в сочинении «Les philosophes franèais da XIX siècle», разбирал господствующее учение спиритуалистов. Он показал все ничтожество Кузена, как мыслителя, заявил не горячась, не нападая на романтиков, что Гюго и Ламартин – классики, которых молодежь будет читать скорее из любопытства, чем по сочувствию, так как они от неё столь же далеки, как Шекспир и Расин. Они – дивные и почтенные представители великой, но уже минувшей эпохи. А друг его Сарсэ немного позже поместил в Figaro статью, прославленную до небес Ванвилем, учеником великих романтиков, и жестоко осмеянную противниками. Вся суть её сводилась ж возгласам: «Вперед, друзья мои! Долой романтизм! Вольтер и нормальная школа!».

Иллюзия двойственна по своей сущности и потому вполне соответствует натуре Флобера. Призрак, помимо своего обманчивого свойства, прекрасен, – он обладает цветом и ароматом, питает дух и сообщает ему новые жизненные силы. Этой своею стороной он и пленил Флобера, поклонника красоты. Но далее – иллюзия пуста и ничтожна, часто нелепа, нередко просто смешна; и этою стороной она привлекала к себе Флобера-реалиста, человека, взор которого проникал в тайны душевной жизни и который любил разлагать все, созданное воображением, на простейшие элементы.

II

Но как Флобер стал таким, каким мы его видим уже в первых романах?

Отец его был знаменитый хирург в Руане, человек безукоризненно честный, добродушный и зажиточный. Он воспитывал сына с любовью и без принуждений. По сочинениям последнего заметно, что первым его приютом в жизни был дом врача. Он сам некоторое время изучал медицину, потом правоведение, но уже в школе с увлечением занимался литературой и на этом поприще сошелся с сверстником и другом, поэтом Луи Бульи. Он и остался другом его в течение всей жизни. Без сомнения, в изображение дружбы Фредерика и Делорье, в романе «L'éducation sentimentale», вошло много данных из жизни самого автора. Флобер, подобно Фредерику, приехал в Париж, 19-ти лет от роду, для занятий науками. Отец его купил загородный дох подле Руана, который потом по наследству перешел к нему. Он попеременно жил то в Руане, то в Париже, и в жизни его встречаются лишь два выдающихся события – путешествие на Восток, предпринятое им 30-ти лет от роду, потом другое – в северную Африку, перед окончанием романа «Саламбо». В Руане он любил заниматься науками и писать, в Париже он преимущественно искал развлечений. В молодости Флобер был усидчив в труде, а удовольствиям предавался страстно.

Темперамент Флобера гармонировал с его наружностью. Я видел его, правда, мельком. Но нельзя забыть этого Геркулеса с большими голубыми глазами, с румяным лицом, высоким лысым лбом и длинными усами, прикрывавшими большой рот и крупные челюсти. Он высоко держал голову, откинув ее немного назад, а живот слегка выдавался вперед. Он не любил ходить, но вообще любил быстрые движения, он размахивал руками, выкрикивал громовым голосом чудовищные парадоксы. Он был добродушен, как и все пылкия и сильные натуры. Его гнев, – говорит один из его друзей, – закипал и стихал как молочный суп.

Он возмужал в то время, когда французский романтизм процветал, и Флобер в школе испытал первые впечатления его. У него сохранились некоторые следы этого влияния не только в слоге и манере речи, напоминающей сердитый язык Теофиля Готье, когда он бранит буржуазию, но даже и в манере одеваться. Он любил носить большую шляпу с широкими полями, клетчатые брюки и сюртуки, плотно обхватывавшие талию; летом на родине ходил в широких штанах с белыми и красными полосками и в курточке, придававшей ему вид турка. Между его друзьями ходил анекдот, будто руанские буржуа, отправляясь гулять по воскресеньям, говорили детям: «Если будете вести себя хорошо, то увидите господина Флобера в его саду».

Л сказал, что главными событиями его жизни были два путешествия. Женщины не играли в ней той роли, как в жизни большей части писателей. Двадцати лет от роду он любил их как трубадур. В ту пору он нередко отправлялся за две мили только за тем, чтобы поцеловать в морду нью-фаундлендскую собаку, которую обыкновенно ласкала одна дама. Впоследствии в вопросе любви Флобер усвоил себе более грубые взгляды и приемы. Он любил анекдоты и рассказы в духе Рабле, а в сочинениях своих столь же холодно относился к эротическим иллюзиям, как и ко всяким другим. Но и в этой сфере, как и во многих остальных, в натуре Флобера заметна двойственность. Старый холостяк, страстный куритель табаку, сходившийся коротко лишь с мужчинами, он любил бывать только в том дамском обществе, где были красивые и не старые женщины. Очевидно, как по личному опыту, так и следуя общему убеждению, что особенное счастие редко дается людям, он держался того мнения, что для мужчины естественно и даже законно иметь в жизни лишь одну страсть, и то неудовлетворимую. Вполне гармонируют с этим слова, сказанные Флобером в последние годы его жизни. Это была шутка, но вместе с тем и горькая истина: «Бедные литературные труженики! Почему нам отказывают в том, что так легко дается другим? – У них есть сердце, а у нас – никогда и никак!.. Вот я повторяю вам еще раз, что я существо непонятое, последняя гризетка, единственный, оставшийся в живых, трубадур изо всего старого поколения их!»

Несмотря на все это, «непонятое существо» не обращалось к женщинам, чтобы быть понятым. Флобер боялся любви как напаси и бремени. За то дружба была его религией, и из друзей никто не стоял к нему ближе его первого, неизменного друга Булье.

Не знаю наверное, было ли талое время, когда независимые умы были в благоприятном настроении. Но эти оба юноши вышли на жизненное поприще в ту эпоху, когда буржуазия завоевала себе господствующее положение при Людовике-Филиппе и нашла свое поэтическое выражение частию в слабенькой, но честной пьесе «Ecole du bon sens», частию в комедиях Скриба. Время, которое им суждено было пережить, они находили ужасным. Романтизм пережил сам себя и выродился в каррикатуру. Считалось признаком хорошего тона прославлять здравый смысл и смеяться над поэзией. Вдохновение и страсть считались стихиями устарелыми и потому были смешны. Все, стоявшее выше посредственности, находили скучным. Оба юноши назвали эту эпоху эпохою медиократии, господства посредственностей. Они видели, как победоносная посредственность все увлекает за собою и уносит в вихре, подобно исполинскому мрачному смерчу.

Все это породило в них грустное настроение и глубокую серьезность, а вместе и презрение к людям, чувство духовного одиночества, а отсюда возникло стремление к творчеству в объективном роде, чуждом симпатии к человеку.

III

В силу подобного настроения, в более зрелом возрасте Флобер решился наконец выступить в роли писателя и написал роман «Мадам Бовари». От него веяло леденящим холодом, как будто писатель достал наконец истину со дна глубокого, холодного колодца, где она таилась, и теперь она стоить и мерзнет на своем подножии и разливает вокруг себя леденящий ужас бездны. Странная книга, в которой нет и следа сколько-нибудь теплого отношения к сюжету. Другие писатели изображали деревенскую и провинциальную глушь с грустью, с юмором, или хоть с некоторой идеализацией, что обыкновенно бывает следствием взгляда издалека. Флобер относился к ней без малейшего сочувствия и изображал ее лишенною всякого духовного содержания, какою она и была. Его сельские виды лишены поэзии, очерчены слегка, но вполне. В своем суровом творчестве он довольствуется тем, что набрасывает главные линии и краски, и этим вполне изображает стражу. Столь же мало питает он нежных чувств и к своему главному действующему лицу: странная черта поэта, тем более, что это действующее лицо – красивая молодая женщина, тоскующая, изнывающая от любви, полная чувственно-духовных стремлений. Ода ошибается, разочаровывается, губит других и сама гибнет, однако не падает ни разу ниже уровня окружающей среды. Все её мечты, все надежды и иллюзии, все наивные и греховные пожелания, волновавшие ее, были хладнокровно изучены автором и изображены им с легкой иронией. Едва ли есть хоть одна фаза в её существовании, когда бы она не казалась сну смешною, даже отталкивающею. Только так, где она умирает ужасною смертью, подавленная ирония совсем исчезла, но героиня и умирая не вызвала сострадания автора, хотя, правда, не возбудила и презрения.

По-видимому, автор остался совершенно холоден и при изображении ужасной картины смерти. Но это обманчивая внешность, как показывает отрывок из письма Флобера, помещенного в сочинении Тэна «De l'intelligence» (т. I, стр. 94): «Когда я писал сцену отравления Эммы Бовари, то сам ясно ощущал во рту вкус мышьяка, точно сам отравился, так что два дня у меня не варил желудок, а после приема пищи рвало». Душевный и телесный кризис, происшедший с самим автором, не заметен в романе только благодаря его полному самообладанию.

В целой книге не встречается ни одной личности, с которою бы автор имел что-нибудь общего или жизнь которой хоть мало-мальски радовала бы его. Личности все без исключения дюжинные, некрасивые, порочные или жалкия. На этой ступени они и остались. Например, молодая женщина, несмотря на свои опасные инстинкты, в порывах к прекрасному, в потребности идеалов и долго сохраняемой вере в романтизм любви, обнаруживает такие качества, которые при ином, более мягком, освещении могли бы облагородить ее даже при её заблуждениях. Чего бы не сделала из неё Жорж Занд? Но Флобер не хочет идти торными путями; он умышленно лишает всякой поэзии так-называемые очаровательные пороки. То же. самое должно сказать и про обманутого мужа. Несмотря на то, что он плох, как врач, и неуклюж, как человек, но своею добротою, терпением, честностью и уважением к Эмме при других условиях нот бы тронуть читателя. В минуту её смерти он. выражает искреннюю привязанность к ней, готовность на самопожертвование, и эти качества, при малейшем желании автора, внушили бы нам уважение к нему. Но автор не хочет этого, – из любви к правде он держит своих героев в той рамке, которую считает подходящею. У него муж Бовари с начала до конца человек добродушный, но без всяких достоинств, бездарный и жалкий.

В романе есть только одна несколько симпатичная личность – молодой аптекарский ученик, Жюстен, который втайне обожает Эмму. Был момент, когда после её смерти поэт чуть было не принялся идеализировать его. Все ушли, Жюстен подошел к её могиле; и тут «на могиле между елями стоит на коленях плачущий ребенок; грудь его, готовая разорваться от рыданий, издает стоны под бременем беспредельного горя, которое мягче лунного света и непроницаемее ночного мрака».

Удивительно, что эти строки написаны Флобером. Но вот что следует дальше: «Вдруг скрипнула дверь решетки. Вошел могильщик Лестибондуа; он пришел за забытым заступом. Он узнал Жюстена, когда последний перелезал обратно через стену, и теперь догадался, кто у него воровал картофель».

Это единственное место в подобном роде, оставшееся в моей памяти от первого чтения романа спустя десять лет. Это удивительное место. Оно проникнуто иронией, но невольной, не как у Гейне. Ирония здесь – глубокомыслие, плод деятельности всестороннего ума. Естественно, что Жюстен по смерти обожаемой женщины чувствует себя в грустном, даже поэтическом настроении. Но не менее естественно и то, что он прежде воровал картофель и что могильщик, путем гениальной догадки, видит оправдание своих подозрений в том обстоятельстве, что он перелезает через стену церковного двора. Но Флобер ставит рядом оба эти случая, обе эти стороны жизни, и это показывает в нем необыкновенную умственную силу и уменье владеть материалом, которые никогда не выражались так сознательно и в такой форме.

Художническая ирония и здесь объективна, но правдива и не случайна, только совсем иначе, чем у Мериме. Она лишь стереоскопический способ воззрения, рельефно изображающий действительность, скульптурно очерчивающий её формы.

Не удивительно, что в этом произведении ничего другого и не заметили кроме наблюдательности и верности действительному миру, вытекавшей из неё. Не будем говорить о том кратком периоде, когда люди недалекие считали Флобера безнравственным писателем. Взяло перевес другое воззрение, по которому он то, что называют реалистом. Он копирует ничтожное и существенное с одинаковою добросовестностью, но питает склонность ко всему обыкновенному и нравственно-отталкивающему. Все стоит у него на одном уровне, мощное, но суровое. Сторонники книги автора находили изложение его замечательным, недовольные же ею думали, что талант автора – фотографический, а не художественный. Ожидали или боялись, что он напишет новую «Мадам Бовари».

В этом стремлении к совершенству Флобер испытывал тяжкия муки. Это – муки рождения, знакомые каждому писателю; но его припадки были так мучительны, что он вскакивал и кричал, бранил себя глупцом, идиотом, и едва была побеждена одна трудность, как возникала новая. Он сидел за письменным столом как бы под влиянием магнетической силы, погруженный в безмолвную думу. Тургенев, его преданный и близкий друг, часто видавший его в таком положении, говорил, что трогательно видеть человека, столь нетерпеливого, терпеливо борющагося с языком.

Однажды он проработал целый день над одною страницей своего последнего романа, сходил обедать и, воротившись вечером, хотел развлечься в постели чтением этой страницы, но нашел ее плохою. Он вскочил с постели, несмотря на свои 50 лет, начал переделывать ее и проработал целую ночь то за столом, то в постели, так как было холодно.

Как он любил и вместе с тем проклинал язык! Не характеристично ли это, что в «Мадам Бовари» он только в одном месте, позабывшись, говорит от своего имени. Он досадует на то холодное равнодушие, о котором Рауль выслушивает любовное признание Эммы, очень простое, но искреннее и страстное. Автор восклицает с негодованием: «Как будто избыток чувств не высказывается порою в самых пошлых сравнениях, как будто кто-нибудь может точно определить меру своих потребностей, представлений или страданий! Ведь человеческий язык есть лопнувший сосуд, на котором мы разыгрываем наши мелодии, как бы акомпанируя медвежьей пляске, а между тех мы желаем растрогать ими звезды».

Такая жалоба в устах подобного человека служит мерою болезненных стремлений великого стилиста к художественному совершенству.

Если подобное стремление раз обнаружилось в области известного искусства, оно не заглохнет. Ни один посвещенный в искусство, писавший после Флобера и понявший его идеал писателя, не мог вполне добросовестно предъявлять менее строгия требования к самому себе, чем какие он предъявлял. Поэтому-то друзья Флобера – люди сочувствовавшие ему и ученики самые строгие и самобытные стилисты нашего века.

Сам Флобер в теории не был на стороне оригинальности слога. Он наивно верил в возможность одного идеального, вполне совершенного стиля. Он называл этот стиль, который старался выработать, совершенно безличным. А между тем он был не иным чем, как выражением его собственной личности, которой он не замечал в написанном.

Гюи де Мопассан осторожно заметил, что старую фразу: «Le style c'est l'homme» относительно его следует изменить так: «человек – это слог!» Он был, так сказать, олицетворенный слог. Для нас не лишено значения, что писатель, преимущественно перед всеми другими представлявший собою новое направление во французской литературе, далеко не был подражателем случайной действительности или фотографом, как обыкновенно выражались его порицатели, а наоборот – безукоризненным художником.

IV

Сам Флобер никогда ничего не рассказывал читателям про себя. То же молчание, как о частной жизни, хранил он и относительно своих художнических принципов. При таких условиях надобно испытать все доступные нам пути, могущие вести в его заповедные тайники. Одним из ближайших и лучших представляется основательное изучение произведений его близкого друга и собрата по искусству, Луи Булье. Оба друга, при поверхностном взгляде, кажутся нам людьми различными и разных дарований. Флобер составил эпоху во французской литературе, а Булье был второстепенный или даже третьестепенный писатель. Флобер был романист, Булье – лирик и драматург. Но эта разница не касается сути дела. Они любили друг друга, потому что были родственны по духу; не без уважительной причины посвятил Флобер свое первое произведение Булье, а последний ему все свои лучшие сочинения. При внимательном изучении обоих писателей оказывается много сходства между стихами Булье и прозою Флобера, и знакомство с первым проливает свет на более темные стороны деятельности величайшего из его друзей.

Одно из самых замечательных произведений Булье – это «Les fossiles», начинающееся великолепною картиной земли до потопа и первобытных животных. Затем рассказывается поэтически, но научным тоном, история образования и развития земли до появления первой человеческой пары. Произведение оканчивается вдохновенным видением человечества в будущем.

Мы встречаем ту же страсть к колоссальному и чудовищно-грандиозному и у автора «Саламбо». В стремлении Флобера вызвать на свет вымершие народности и религии мы замечаем ту же склонность в миру ископаемому, как и у Булье. Наконец, у него местами выражается ясно стремление, всюду господствующее у его друга, слить в одно целое науку с поэзией.

Флобер углублялся в изучение классических и семитических литератур, а Булье выучился по-китайски и обрабатывал китайские сюжеты в длинном ряде стихотворений. В подобных исследованиях и поэтических опытах, из них проистекавших, оба писателя искали спасения от своей эпохи, им ненавистной. Оба бессознательно шли по следам Гёте. Но оба они сверх того удовлетворяли этим одной и той же потребности: показать читателю относительное значение всех форм жизни, отнять у него гордыню прогресса, выражавшуюся фразою: «Как мы далеко ушли вперед!» – и внушить ему мысль, что наша культура, открытая и описанная спустя тысячелетие после нас, оказалась бы малым чем разумнее древней или чуждой нам.

Оба писателя старались воспроизвести первобытный мир в его исторической или неисторической непосредственности, без лишних новейших прикрас, и не отступали ни перед каким затруднением. Уже и по самой сути дела трудно изобразить допотопный мир с его странною растительностию и чудовищными животными. Но Булье вдобавок избегает терминов, имеющих связь с новейшими понятиями.

Он описывает птеродактилов, ихтиозавров и плезиозавров, мамонтов и мастодонтов, не называя их: Мы узнаем их лишь по фамилиям, походке, образу жизни. Подобным же образом Флобер в «Саламбо» воздерживался от всякого даже отдаленного намека на современный быт. Поет как, будто не знает его или забыл об его существовании. Тут объективность художника совпадает с объективностью ученого.

И в этом – главная задача обоих поэтов. Сознательно или бессознательно, они следовали новой идее отношения поэзии к науке. Они хотели внести и свой труд в общую сокровищницу, создать такую поэзию, которая бы опиралась вполне на научную основу.

Верхом честолюбия для Булье было, как известно, написать такую поэму, которая бы обнимала собою результаты новой науки и была бы для нашего времени тем, чем была для древнего мира удивительная поэма Лукреция «De rerum natura». Флобер тоже, по-видимому, лелеял подобную мечту. Но это желание у него выразилось определеннее, в силу его ненависти к человеческой глупости. Он выполнил его в отрицательном смысле и в двух разных формах: в сочинении «Искушение святого Литония», в котором он изображает все религии человечества и системы морали, как сумасбродные грезы пустынника, и в последней повести – «Бувар и Пекюшё». В ней бесчисленные заблуждения и ошибки двух молодых глупцов дают автору повод составить род энциклопедии изо всех областей знания, в которых они делали промахи. В «Искушении святого Антония» автор собственно создал трагедию человеческого ума. Здесь последний вполне и жалким образом обнаруживает свое сумасбродство; это тот же король Лир в пустыне.

В повести «Бувар и Пекюше» он рисует каррикатуры, наивное невежество, дилетантские ошибки во всех отраслях науки и техники в лице двух забавных товарищей. Произведение это посмертное; напечатана только первая часть его, да и то не совсем обработанная. Но в высшей степени характеристичен замысел Флобера – для полного изображения универсальной глупости прибавить еще вторую часть, в которой двое жалких невежд, начавшие и оканчивающие свою карьеру писцами, нападают на мысль – списать глупости всех известнейших писателей (не исключая и Флобера) и составить из этого один том.

Стало-быть, как у Флобера, так и у Булье было сильное побуждение к изложению в своих произведениях результатов новейшей науки. к ним вполне применимо то, что Флобер сказал про Булье: «основная идея и гениальная черта его ума – это своего рода натурализм, напоминающий эпоху Возрождения». Но Булье потратил свои силы на посредственные романтические драмы в традиционном духе; Флобер же ни в одном произведении не делал уступов преданию. Для подготовки к своим произведениям он предавался обширным научным занятиям. Поэтому только у него отношение между наукою и поэзией стало пружиной и главным интересом литературных трудов.

V

Флобер по крайней мере указал способ литературного труда, приближающийся к научному. Чтоб уяснить себе одну какую-либо сторону своего сюжета, он проводил по целым неделям в библиотеках, просматривал массы гравюр, дабы ознакомиться с костюмами прежнего поколения. Подготовляясь к «Саламбо», он прочел 98 томов древних и новых писателей, потом предпринял поездку в Тунис, желая изучить местность и памятники древнего Карфагена. Даже и для описания фантастических стран, как, например, в «Легенде о св. Юлиане», он посещал те местности, в которых надеялся увидать грезившиеся ему предметы.

Набросавши план сочинения, он подыскивал материалы для каждой главы отдельно; для каждой был свой портфель, мало-помалу наполнявшийся. Он просмотрел полное собрание «Шаривари» времен Людовика-Филиппа, чтобы найти остроты в духе той эпохи для представителя литературной богемы Юссоне в «L'éducation sentimentale». Он прочел не менее 107 сочинений, чтобы в повести «Бувар и Пекюше» написать 30 страниц о земледелии. Выписки, сделанные им для последнего произведения, в печати составили бы не менее пяти томов.

Очевидно, что среди этих подготовительных работ он иногда терял из виду свой роман и старался только расширить круг ученых занятий. Страсть к накоплению знаний была у него столь же сильна, как и страсть к выработке своего духовного содержания, или, вернее, последняя образовалась мало-помалу.

Если изучать произведения Флобера в хронологическом порядке, то мы все яснее и яснее будем видеть, как он постепенно перемещал центр тяжести из сферы поэтической в научную, или, другими словами, с почвы психической на историческую, техническую, вообще научную. При этом внешния подробности занимают слишком много места. Флобер постоянно рисковал сделаться скучным писателем и действительно более и более делался таким.

Он, по моему мнению, отправлялся от верной мысли, что поэт в наши дни не есть только автор книг пишущихся для развлечения, или maître de plaisir. Они полагал, что корабль поэта без научного балласта легко может опрокинуться, Но, мало-помалу идя далее в этом направлении, он был охвачен страстью – бороться с затруднениями. Ему захотелось передвигать большие тяжести, возить камни, и он мало-помалу нагрузил свой корабль такою массой громадных каменных глыб, что он слишком отяжелел, погрузился очень глубоко и пошел ко дну. Последняя его повесть не что иное как трудолюбиво составленный ряд извлечений из разных научных сочинений. Читать ее как поэтическое произведение почти не мыслимо. Оно любопытно лишь в психологическом отношении, как логическое и ясное выражение великой личности и плод ошибочного взгляда на искусство.

Стремление к изучению частностей внешнего быта вовсе не составляет оригинальной черты Флобера. Оно характеризует всю ту группу писателей, к которой он принадлежит. Оно проистекло из законного протеста против рационалистического воззрения на человека, как на отвлеченно-разумное существо, и детерминистского стремления нашего века объяснять духовную жизнь отдельной личности климатическими, народно-психологическими и физиологическими условиями. Это направление мы находим с разными оттенками у наиболее выдающихся современников, соотечественников Флобера, у его учителя и друга – Теофиля Готье, у Ренана, у Тэна, у братьев Гонкур. Как ни характерны эти люди, все они носят на себе этот общий им, чисто новейший, отпечаток. Кроме того почти все они отличаются другим, столь же новым, свойством: их литературные произведения – плод усиленного труда, в них скрытого. Иногда они производят пряно тяжелое впечатление излишним избытком содержания. Всех менее этим грешить Тэн, но и он не редко описывает предметы, не входящие в его райку. Готье, конечно, единственный из этих великих художников, у которого слова и образы выливаются, по-видимому, свободно, но и он очень редко выпускал из рук словарь и энциклопедию.

В повести «Простое сердце» Флобер в сущности рассказал историю старой награжденной служанки из романа «Мадам Бовари». Это – трогательная повесть об одной старой служанке, отслужившей свой век и брошенной, которая под-конец сосредоточивает вою свою сердечную любовь на попугае. Она всему дивится в попугае; в своей простоте она считает его подобием Св. Духа, в роде голубя на образе в сельской церкви, и мало-помалу в её сознании он заступает место Св. Духа. Птичка умирает, и она велит набить из неё чучелу. Но в час её смерти она является ей в исполинских размерах, берет ее на свои распростертые крылья и уносят в рай. Это – как бы глубоко-грустная пародия конца легенды. И тут, и там видение и иллюзия. Флобер, по-видимому, хочет сказать, что при слабости нашей природы и потребности в утешении, при близости конца и способности к обольщению призраками всякая кучка соломы хороша.

Эти три рассказа не имели никакого успеха. В них ученость сделала еще шаг вперед в ущерб жизни. Здесь уже нет почти никаких разговоров; рассказы скорее походят на сухой перечень содержания, чем на повествование. Заметно было, что поэт как бы пренебрегает созиданием поэтических образов. За то учености отведено слишком много места. Например, в легенде скрыта изумительная масса научных данных. Заметно, как много легенд прочел Флобер, чтобы так верно воспроизвести дух их. Но он не сделал попытки – сообщить читателю плоды этой учености. Не проложено ни малейшей тропинки в первобытный лес легендарного мира; он стоит крепко сросшись ветками и взор не проникает в чащу его. Рассказ как будто рассчитан не на обыкновенных современных читателей, а на читателей XIII века или специалистов.

VI

В 1874 году явилось, наконец, произведение Флобера, которое сам он считал своим главных трудом, над которым работал 20 лет и в котором всего ярче отразились все отличительные свойства его ума. Это произведение всех озадачило. Как только разнесся слух, что французский романист написал книгу «Искушения святого Антония», то девять десятых публики были уверены, что заглавие это следует понимать в шуточном или переносном смысле. Кто мог думать, что в этом сочинении самым серьезным тоном передается история искушений египетского пустынника!

На подобные попытки еще не решался вообще ни один романист, ни один поэт. Правда, Гете написал «Классическую Вальпургиеву ночь», Байрон во втором акте «Каина» дал образец обработки подробностей подобных картин, а Тургенев в своих «Призраках» мастерски разработал лишь отчасти сходный материал в весьма скромной рамке; но раньше еще не являлось драмы в семи отделениях, состоявшей из одного бесконечно-длинного монолога, которая, вернее, была точным изображением того, что в одну ужасную ночь совершилось в мозгу человека под влиянием галлюцинаций. И это произведение, хотя и неудачное, при воем своем тяжелом однообразии, поражает величием и отмечено печатью чисто нового времени – так, как не многие поэтические произведения во французской литературе.

Святой Антоний стоит на пороге своей хижины в Египте, на горе. Высокий крест водружен в землю, старая искривившаяся пальма склонилась над пропастью, Нил образует озеро у подошвы горы. Солнце садится. Пустынник утомлен после дня, проведенного в посте, труде и самоистязаниях. Он чувствует упадок душевных сил с наступлением сумерок. Дьявол, постоянно подстерегающий его, наводит на него сон, преисполненный соблазнительными сновидениями.

Прежде всего Антоний грустно мечтает о своем детстве, об Аммонарии, молодой девушке, которую он когда-то любил, и мало-по малу он начинает вздыхать и роптать. Он желал бы быть грамматиком или философом, сборщиком пошлин на мосту или богатым женатым купцом. Голоса, раздающиеся из мрака, сулят ему жен, груды золота, вкусные яства. Таково начало искушений – проявление животных наклонностей. Потом ему снится, что он – доверенное лицо у императора, первый министр его, особа всевластная. Он жестоко мстить своим врагам из среды отцов церкви и вдруг попадает на пир к Навуходоносору, где – горы яств и реки питий и зверь, украшенный драгоценными камнями, восседает на троне. И сам он делается Навуходоносором и в чаду пира чувствует потребность обратиться в животное. Он становится на четвереньки и мычит по-бычачьи. Оцарапавши руку о камень, он просыпается. Он бичует себя в наказание за это видение. Но перед ним является царица Савская во всем своем великолепии и соблазняет его. Она стоят, благоухая всеми, ароматами Востока; слова её звучать как дивно-чарующая музыка. В пылу вожделения Антоний протянул было к ней руки, но… овладевает собою и отталкивает ее. Царица со всей свитой исчезает. Тогда дьявол принимает образ его старого ученика Клариона, чтобы поколебать в нем веру.

Маленький, тщедушный Кларион указывает ему прежде всего на противоречия между Ветхим и Новым Заветом, потом на противоречия в Новом. И Кларион растет. А в уме Антония пробуждаются воспоминания о всех тех ересях, о которых он слышал и читал в Александрии и против которых успешно боролся некоторое время. Сотни и тысячи христианских сект, еретических учений, одно другого чудовищнее, – сами еретики кричат ему в уши. Каждый из них извергает перед ним свои сумасбродные фантазии. Перед читателем мелькает целый ряд человеческих глупостей и безумств. А Кларион все растет. За еретиками следуют боги равных религий в громадной процессии, начиная с отвратительных, уродливых каменных божеств и деревянных фетишей древнейших времен до кровавых божеств Востока и изящных богов Греции. Все они проходить мимо и каждый исчезает с жалобным воплем. Последним прыгает в бездну Крепитус, римский бог пищеварения.

VII

Я преберег в концу беседу об одном из видений Антония, потому что оно мне кажется самым замечательным и, без сомнения, происходило с самим автором. Все боги исчезли и путешествие по небесному пространству кончилось. Антоний видит на другом берегу Нила сфинкса, который протягивает ноги и ложится на брюхо. Потом, химера начинает прыгать вокруг него, бегает, лает, из ноздрей пышет пламя и она бьет по крыльям драконьим хвостом.

Что такое сфинкс? – Что иное, как не темная загадка, прикованная в земле, вечный вопрос, мудрствующая наука?

А что такое химера? – Что же больше, как не крылатое воображение, поражающее пространства и крыльями свояки касающееся звезд?

Сфинкс говорит: «Стой смирно, химера! Не беги там скоро, не летай так высоко, не лай так громко. Перестань дышать мне пламенем в лицо. Ведь, тебе не растопить моего гранита».

Химера отвечает: «Я тогда не остановлюсь. Тебе не поймать меня, страшный сфинкс!»

Химера скачет по переходам лабиринта, несется над морем, влетает в средину парящих облаков.

Сфинкс лежит неподвижно и чертит копями буквы на песке, обдумывает, рассчитывает, уставив неподвижные взоры на горизонт… А море катит валы, нива волнуется, караваны идут мимо, города разрушаются.

Он восклицает: – «Фантазия! Подними меня на твоих крыльях, избавь от смертельной тоски!»

А химера отвечает: «Ты – неведомый! Я влюблена в твои глаза; я кружусь около тебя, подобно пылкой гиене; обними меня, оплодотвори меня!»

Сфинкс поднимается. Но химера убегает, страшась быть раздавленною под тяжестью каменной массы.

«Невозможно!» – печально восклицает сфинкс и глубоко погружается в песок.

Я вижу в этой сцене последнюю исповедь Флобера, подавленный ропот его на бесплодность труда целой жизни – этого главного произведения в особенности. Сфинкс и химера, наука и поэзия у него; желали и искали друг друга постоянно, носились один вокруг другого с томлением и пылом, но оплодотворение поэзии наукой ему не удалось.

Нельзя сказать, чтоб основная мысль Флобера была безразсудна или неверна, – напротив, я убежден, что такова будущность поэзии. Ведь таково было её прошлое. Величайшие поэты: Эсхил, Дант, Шекспир и Гёте знали все существенное, что знали в их время, и вносили свои знания в поэзию. Но в наш век, когда новая наука пошла всюду новыми путями, труднее, чем когда-нибудь, овладеть ею. У Флобера не было непосредственной гармонии ума, которая облегчает трудности и примиряет резкия противоречия в мире идей.

«La tentation de Saint-Antoine» было едва замечено во Франции. Его встретили шутками. Поэту нужно было двадцать лет, чтоб его написать, а в двадцать месяцев у всех остряков составился такой отзыв: «Книга смертельно скучна. Как мог автор думать, что подобные вещи займут парижан!.. Нет, „Мадам Бовари“ – другое дело… Зачем он не повторился (как все плохие писатели), зачем не написал новых десяти „Мадам Бовари?“»

Он уехал в Круасси, заперся там на целые месяцы, глубоко оскорбленный, и снова принялся за работу. Он состарелся, смерть отняла у него друзей, старших летами, Жоржа Сандо, Теофила Готье, друзей юности и людей одного направления – Луи Булье, Фейдо, Жюля де-Гонкура и т. д. Он был одинок, болен, не мог почти ходить, не мог даже видеть, как другие ходят. Он обеднел: по доброте он доверил все состояние единственной племяннице, а муж её промотал его и Флоберу на закате дней приходилось печься о дневном пропитании. Под-конец он редко ездил в Париж, не выходил даже в сад, а ходил только взад и вперед из спальни в кабинет, чтобы сесть с аппетитом за свой одинокий обед.

Он умер в мае 1880 года и похоронен близ Руана. Похороны были малолюдны – лишь небольшая кучка друзей, приехавших из Парижа. Из Руана не было почти никого, – большинству жителей он был совсем неизвестен, а меньшинство, знавшее его, ненавидело, как писателя безнравственного и неверующего.

1.Вот эти романы: «Madame Bovary», «Salambo», «L'éducation sentimentale», «La tentation de Saint-Antoine», «Le Candidat», «Trois contes», «Bouvard et Pecuchèt».
4,0
1 reytinq

Janr və etiketlər

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
11 sentyabr 2017
Yazılma tarixi:
1882
Həcm:
50 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Public Domain
Yükləmə formatı: