Kitabı oxu: «Замятин. Мы. Перевод Азановского»
Предисловие от Автора
Дорогие читатели. Представляем вашему вниманию уникальный перевод знаменитого утопического романа Евгения Замятина "МЫ". Данный перевод выполнен с оригинального первого издания данной книги в США в 1923 году.
К сожалению, роман "Мы" Евгения Замятина не был опубликован в России при жизни автора. Впервые на родине автора он поступил в печать лишь на излете двадцатого столетия.
Автор данного перевода не только старается исправить историческую несправедливость и дать возможность российским читателям познакомится с великим романом в его, максимальной близкой оригиналу, форме, но и сделать это знакомство еще более приятным и захватывающим благодаря авторским сновскам переводчика и яркими иллюстрациями к данному произведению. Надеемся, что вы, наши "далекие инопланетные читатели" сердечно встретите данный переводческий труд.
Евгений Замятин. "МЫ" Предисловие
Отправляя эту книгу американской аудитории, переводчик хотел сказать пару слов.
Художественная и психологические составляющие новеллы слишком сложны, чтобы дискутировать о них в предисловии. Каким бы великим ни было искусство писателя и как бы ни глубока была его философия, восприятие его мастерства зависит от индивидуальных особенностей каждого читателя.
Однако есть другая сторона вопроса, которая заслуживает более внимательного изучения. Это, пожалуй, впервые за последние несколько десятилетий, когда русская книга, написанная русским писателем, вдохновленная русской действительностью, на русском языке, должна увидеть свет не в России, но за рубежом. И, к тому же, не на русском языке. В течении темных лет России, в “сороковых”, “шестидесятых”, “восьмидесятых” девятнадцатого столетия, много русских авторов столкнулись с реакцией и вынуждены были жить и творить за границей. Но их рукописи все равно предназначались, главным образом, русскому читателю. Множество новелл Тургенева были написаны во Франции. Герцен, Кропоткин и, даже одно время, Достоевский писали, находясь далеко от родной земли.
Эта книга написана писателем, жившим в России, любившим ее, и разделявшим ее страдания. Но данной рукописи не суждено было впервые появится в родной стране. Это трагедия в судьбе любого художника, когда он не может обращаться к родной аудитории. И в этом же историческая миссия Замятина как автора, не важно, на каком языке он писал. Его слог универсален, проникающий сквозь национальные границы в виде чистого национального искусства. Творчество истинного гения не должно умещаться в границах какой-то страны. Линкольн был больше чем простым американцем.
Сложно было бы найти более национальных писателей, чем Толстой и Достоевский, и в этом, возможно, причина универсальности их разума. Замятин не столь велик как люди, упомянутые выше, но он все же является носителем творческого таланта, сопоставимого по степени с их величием. “Мы” одно из наиболее ранних произведений писателя. В нем он поднимает один из самых насущных вопросов современности - сохранение уникальности и независимости. Сегодня наш мир зависит от движения огромных людских масс. Войны, революции, забастовки. Простому обывателю трудно в современном мире найти тихое укромное пристанище. Массы ежечасно призывают к промышленной и механической революциям. К увеличению числа, но не качества. Как в этих обстоятельствах поступать творческой и свободной личности?
Трагедия свободного духа в современных реалиях выражена на страницах “Мы”.
Проблема свободы личности это сегодня проблема не только России. Диктатура большевиков в России сродни коммерческой диктатуре на фабриках Форда.
Несколько слов о том, как Замятин доносит до читателя свои основные идеи. Основной его метод: “Смех сквозь слезы” - хорошо знаком нам по творчеству Гоголя. Формула данная продиктована глубокой любовью к человечеству, смешанной с сочувствием и ненавистью к факторам, обезличивающим сегодняшнего человека!
Читателю важно знать что-то и о самом Замятине. Он не любил говорить о себе. Но есть несколько его ответов на вопросы, заданные составителем данного перевода.
“Я вижу, вас интересует моя биография? Смею Вас разочаровать: Вам придется ограничиться лишь беглым осмотром, да закрытыми окнами. Я редко прошу кого-либо пройти внутрь. Если вам все же посчастливилось войти, вы увидите одинокого ребенка без друзей, лежащего на диване, читающего книжку. Или играющего на фортепиано произведения Шопена вместе со своей матерью.
За окном с цветами на подоконнике, прямо посреди двора, к столбу привязан маленький поросенок, вокруг него порхают куры.
Если вам интересны мои путешествия: это Лебедянь. Самая русская губерния - Тамбовская. О ней так много писали Толстой и Тургенев. Хронология? Конец восьмидесятых, начало девяностых (девятнадцатого века. Прим. переводчика). Потом Воронеж, гимназия. Скука и быстрые собаки на главной улице. Одна из них укусила меня за ногу! В то время я любил производить эксперименты над собой. После укуса собаки я решил проверить: заболею я бешенством или нет. Как я мог знать, когда придет время болеть бешенством (что-то около двух недель или более). Я испытал много разных чувств, но бешенством так и не заболел. Тем не менее, я успел уведомить директора гимназии, что я болен бешенством и что мне необходимо отправиться в Москву для вакцинации.
В гимназии я всегда получал пятерки по сочинениям, но никогда по математике. Возможно поэтому (из-за своего упрямства) я выбрал свою специальность: судостроительный факультет петербургского политеха.
Тринадцать лет назад, в месяц май, - тот май был особенный, потому что снег покрывал весенние цветы, я одновременно закончил мою дипломную работу и мою первую прозу. Проза была опубликована в “Образовании”.
Что еще вы хотите знать? Я начал писать короткие рассказы и публиковать их. Но за последние три года я не написал ничего, кроме “Ледорезы”, “Паровые двигатели” и “Теоретические исследования плавучих лопат”. Я был прикреплен к кафедре корабельной архитектуры, где и преподаю и по сей день.
Если я что-то и значу в русской литературе, то этому я целиком обязан Петербургской охранке.
В 1911-м сотрудники охранки выгнали меня из Петрограда и я был вынужден провести два года не в самом популярном месте. В Лахте. Там, во мгле белой зимней тишины и зеленой летней тишине, я начал моего “Провинциала”.
В годы войны (Первой мировой, примечание переводчика) я провел около двух лет в Англии, строя корабли и изучая руины старинных замков. Я слушал грохот немецких бомб, падавших вниз с их “Цепеллинов” и написал короткий роман “Островитяне”.
Я очень сожалею, что не стал свидетелем Февральской революции в России, и знаю только Октябрьскую. Именно в октябре, со спасательным кругом не теле и с выключенными огнями, проходя мимо немецких субмарин, я вернулся в Петроград.
Я никогда не любил, но однажды проснулся в постели и обнаружил, что женат уже десять лет.
Сегодня я пишу мало, потому что мои потребности к себе возросли многократно. Сейчас три новые главы в руках у издателя и ждут своей публикации. Это будет новая новелла “Мы”. Самое смешное и искреннее, что я написал. Много новых и интересных новелл я никогда не напишу. Они произошли со мной в моей жизни.
Замятин продолжал жить в России и жить вместе с Россией. Судьбой было уготовано, чтобы его новелла “Мы”, синтез русской революции, так и осталась неопубликованной на родине писателя.
Нью-Йорк. 1924
Евгений Замятин "МЫ" Запись первая. Анонс - Умные, мудрейшие из строк - Поэма
Это простая копия, слово в слово, копия сообщения, опубликованного сегодня в Государственной газете:
“Спустя 10 дней строительство Интеграла будет завершено. Близится исторический час, когда первый Интеграл взлетит в бескрайний космос, бескрайнюю Вселенную. Сто лет назад наши героические предки подчинили всю Землю власти Соединенного Государства. Еще много славных задач стоит перед нами сегодня - интеграция нерешенного космического уравнения с помощью стеклянного, электрического, огнедышащего Интеграла.
Ваша миссия - подчинить нашему благородному разуму существ, живущих на других планетах и, возможно, пребывающих еще в состоянии примитивной свободы. Если они не поймут, математически безупречное счастье, наш долг - заставить их быть счастливыми! Но прежде чем взяться за ружья - давайте испытаем силу наших слов.
Именем Благодетеля приказываем всем жителям Соединенного Государства следующее: “тот, кто чувствует себя способным, обязан писать трактаты, поэмы, оды и прочие сочинения о величии и красоте Соединенного Государства! Данные сочинения будут загружены в Интеграл в первую очередь.”
Долгой жизни Соединенному Государству! Долгой жизни числам! Долгой жизни Благодетелю!”
Я почувствовал, как загорелись мои щеки, когда я прочитал это. Интегрировать колоссальное универсальное уравнение! Выпрямить дикую кривую, выпрямить ее по касательной - по прямой линии. Ведь Соединенное Государство - это прямая, великая, божественная, точная, мудрейшая линия, мудрейшая из линий!
Я, И-530, строитель Интеграла. Я один из тысячи математиков Соединенного Государства. Моя ручка, привыкшая к цифрам, не в состоянии выразить ритм и созвучный слог. Но я постараюсь записать то, что вижу, то, что думаю, или, точнее, что думаем - МЫ! Да, мы, это то, что я думаю, и “Мы” должно стать заглавием моего сочинения. Но это станет лишь производной нашей жизни - нашей математической идеальной жизни в Соединенном Государстве. Если это так, не будет ли моя производная сама по себе поэмой, несмотря на мои ограничения? Будет. Я твердо в этом уверен.
Я почувствовал, как мои щеки горят, когда я писал это. Я почувствовал в себе нечто похожее на то, что чувствует женщина, которая впервые ощущает в себе биение крошечного существа. Это был я, и, в то же время, это был не я. И долгие месяцы мне придется писать мое творение своей жизнью, своей кровью, а потом с болью в сердце оторвать его, и положить к ногам Соединенного Государства. Да. Я готов, как каждый или почти каждый из нас. Я готов.
Запись два. Билет - Квадратная гармония - Х
Весна. Из-за Зеленой стены, из каких-то неведомых равнин, ветер принес желтоватый медовый аромат цветов. Губы стали сухими от этой сладкой пыли. Каждое мгновение хотелось хотелось облизать их своим языком. Почему-то все женщины, которых я сегодня встречал на улице (и мужчины, конечно же, тоже), сегодня имели сладковатые губы. Это почему-то раздражало мое логическое мышление и мешало ему. Но небо! Небо было голубым! Оно не было испорчено ни одной тучей (как примитивны были древние мыслители с их дурным вкусом, с их поэмами, зачастую вдохновленными грубыми скоплениями и движениями этого белого дыма).
Я люблю, я не ошибусь, если скажу, мы любим, только этот вид неба, стремительного, безоблачного неба. В подобные дни кажется, что вся Вселенная вылеплена из одного и того же вечного стекла, как и Зеленая стена, как наши дома. В такие дни можно увидеть всю глубину вещей. Увидеть их замечательные уравнения, даже в самых простых вещах. Вот пример: этим утром я был в порту, где Интеграл готовится к завершению. Я увидел там токарные станки: слепо, самоотверженно, качались шары регулятора, кривошипы вращались без перерыва с мерцающим блеском. Рабочая балка горделиво покачивала плечом, а механические зубила танцевали тарантеллу. Внезапно я ощутил всю мощь музыки, все ее превосходство, этот механический балет, сопровождаемый голубыми лучами солнца. Затем ко мне пришла мысль: почему это замечательно? Почему механический танец так прекрасен? Ответ ясен. Потому что это не было свободным движением. Потому что глубинный смысл танца в абсолютном, самозабвенном подчинении, в идеальной несвободе. Если это правда: что наши предки были свободны полностью, отдавали себя во власть радости (как то: религиозные праздники, военные парады), то это означает, что инстинкт к несвободе был особенной чертой рода человеческого еще в доисторические времена, и мы, в нашей сегодняшней действительности, мы только сознательное…
Это был сигнал к перерыву. Коммутатор щелкнул. Я поднял свои глаза. О-90, ну конечно! Через полминуты она будет здесь, чтобы взять меня с собой на прогулку.
Дорогая, любимая О…
Мне кажется, она полностью соответствует своему имени. Она примерно на десять сантиметров ниже, чем требует материнская норма. Тем не менее, она привлекательна во всем. Розовый овал ее губ прикрывается, встречая каждое мое слово. На ее запястье розовая, мягкая ямочка.
Обычно такая ямочка встречается у детей. Когда она вошла, логический механизм все еще работал в моей голове. Следуя его движению, я хотел рассказать ей о своей новой формуле, которая охватывает машины, танцоров и всех нас.
“Это прекрасно, не правда ли?” спросил я.
“Да… прекрасно. Весна” ответила она, застенчиво улыбаясь.
Вы слышали? Весна! Она заговорила о весне. Женщины!
Я сохранял молчание.
Мы пошли вниз по улице. Она была полна людей. В такие дни, когда погода настолько замечательна, час послеобеденного времени обычно посвящается прогулке.
Как обычно в это время, большая Музыкальная башня, во всю мощь своих труб, исполнила триумфальный марш. Гимн Соединенного Государства. Числа, сотни тысяч чисел, в ярко-голубой униформе (сейчас мы зовем ее просто “уни”) с золотыми значками на груди - государственный номер, выдаваемый каждому, мужчине и женщине шли медленно, по четыре единицы в ряд, сохраняя шаг. Я, мы, в своем ряду, были лишь одной из бесчисленных волн мощного потока. Слева от меня шагала О-90 (если бы кто-то из моих древних предков писал эти строки, он, вероятно, назвал бы ее забавным и примитивным словом “моя”). Справа от меня шагали два неизвестных мне числа, число-женщина и число-мужчина.
Над головой голубое небо, крошечные солнышки в каждом из наших нагрудных значков, наши лица не омрачены безумием мыслей. Лучи… Можете себе представить? Все вокруг кажется сделанным из какой-то забавной солнечной материи. И медный такт. Тра-та-та, тра-та-та… Топот ног по медным ступеням, сверкающим на солнце. И с каждым шагом мы поднимаемся все выше, в высь. И вот, как и сегодня утром, я вновь увидел, словно впервые, сверкающее стекло мостовой, священные параллели сверкающих зданий. Квадратную гармонию серо-голубых рядов чисел. И мне явственно показалось, что не было предыдущих поколений, но я сам, одержав победу над старым богом и над старой жизнью, создал все это. Я почувствовал себя башней. Я боялся пошевелить локтем, чтобы стены, купола и механизмы не развалились на куски.
И тут, внезапно, без предупреждения, рывок на столетие назад. Я вспомнил, (вероятно из-за ассоциации по контрасту) одну картину в музее. На ней были изображены улицы девятнадцатого века. На них - машины, сотни людей в разных цветных одеждах, колеса, животные, рекламные щиты, деревья, птицы. Нам объясняли, что это все когда-то на самом деле существовало.
Для меня это все казалось невероятным, абсурдным. Я даже потерял контроль над собой и стал громко смеяться. Смех, как-будто эхо моего собственного, раздался справа от меня. Я увидел ее белые зубы. Незнакомое женское лицо возникло передо мной.
“Я прошу прощения” сказала она “Но вы оглядываетесь вокруг, словно вдохновленный Бог на седьмой день творения. Вы также смотрите на меня, как-будто я создана вами. Это очень лестно”.
Все это было сказано без улыбки, даже с определенной степенью уважения (она, вероятно, могла знать, что я строитель Интеграла). Однако в ее глазах, в ее бровях, была некая загадка. Некое нерешенное уравнение, некий Икс. И я не мог его уловить. Найти для него арифметическое решение.
Я был несколько смущен. С затуманенным умом я постарался логически обосновать свой смех.
Было абсолютно ясно, что этот контраст - непреодолимая пропасть между сегодняшним днем и прошлым.
“Но почему непреодолимая?” (какие белые зубы!) “Через эту пропасть можно перекинуть мост. Представьте себе отряд барабанщиков. Ряды - все это было и раньше и следовательно…”
“Ах, да! Это же очевидно!” воскликнул я.
Это было удивительным пересечением мыслей.
Она произнесла это теми же словами, которыми я излагал свои мысли. Вы понимаете?
Наши мысли похожи!
Этому есть простое объяснение. Никто из нас не один, каждый один из нас! Мы все похожи.
“Вы уверены?”
Я обратил внимание на ее брови, поднимавшиеся к ее вискам своими заостренными концами. Словно острые кончики буквы Икс. Опять я растерялся, устремляясь глазами то вправо, то влево. Справа от меня - стройная резкая, как хлыст, упорно гибкая И-330 (только сейчас я разглядел ее номер). Слева - О, совершенно другая, сделанная из десятков кругов, с детской ямочкой на запястье. А в самом конце нашего стройного ряда - неизвестный номер. Дважды изогнутый, словно буква S.
Мы так отличаемся друг от друга.
Та, что справа от меня, И-330, по-видимому заметила мою растерянность. Потому как сказала со вздохом: “Да, увы!”
Я не исключил, что ее восклицание было вполне уместным. Но что-то особенное было в ее лице и ее голосе. С несвойственной для меня резкостью, я ответил:
“Почему “увы”? Наука не стоит на месте. Через пятьдесят или сто лет…”
“Даже носы будут…”
“Да, носы!” на этот раз я почти крикнул “Поскольку все равно есть повод для зависти. Вот мой нос - пуговицей, а у другого…”
“Пожалуй ваш нос вполне классический (как сказали бы в древние времена). А вот ваши руки. Нет, нет! Покажите мне ваши руки!”
Я ненавижу показывать свои руки другим. Они покрыты волосами. Глупый атавизм!
Я протянул вперед свои руки, сказав, как можно более равнодушно: “обезьяноподобные”.
Она посмотрела на мои руки, а затем на мое лицо.
“Нет. Вполне замечательная гармония”.
Она взвесила меня взглядом, словно на весах. Ее заостренные брови вновь взметнулись к вискам.
“Он зарегистрирован на мое имя” воскликнула О, с розовой улыбкой.
Я скорчил гримасу. Строго говоря, она была не в себе. Эта милая О-90, как бы лучше сказать? Скорость ее языка была рассчитана неправильно.
Скорость ее языка в секунду должна была быть меньше скорости ее мыслей в секунду.
Во всяком случае не наоборот.
В конце улицы большие купола Башни накопления отзвонили семнадцать раз. Персональное время закончилось. И-330 покинула нас, уйдя с S-образным.
У него было очень приличное лицо. Как мне показалось - очень знакомое. Я встречал его где-то, но где именно, вспомнить не мог.
Покидая меня, И-330 сказала с острой улыбкой:
“Приходите послезавтра в аудиторию 112”
Я пожал плечами: “Если меня назначат в аудиторию, которую вы только что назвали…”
Она, с какой-то странной, непостижимой, самоуверенностью: “Вы придете”.
Эта женщина оказала на меня противное воздействие. Я стал воспринимать ее как иррациональный элемент уравнения, который никак нельзя удалить. Я был счастлив, что она оставила меня в покое. Я остался наедине с моей дорогой О-, по крайней мере, на короткое время.
Рука об руку мы прошли с ней несколько перекрестков. На углу она отправилась направо, а я налево. Прежде чем расстаться, О-, взглянула на меня своими застенчивыми глазами:
“Мне бы так хотелось прийти сегодня к тебе и задернуть шторы. Особенно сегодня, прямо сейчас…”
Какая она была застенчивая. Но что я мог ей сказать? Она была со мной только позавчера и она знала, так же хорошо, как и я, что наш следующий день для секса назначен на послезавтра. В этот раз ее мысли снова забежали слишком далеко вперед. Иногда так бывает, что искра поступает в двигатель слишком рано.
Перед разлукой я поцеловал ее дважды. Нет, я должен быть точен, трижды. В ее прекрасные голубые, незамутненные глаза…
Запись три. Плащ - Стена - Столы.
Я прочитал все, что я вчера написал. И понял, что мое описание не достаточно чисто. Для нас всех мои записи без сомнения понятны. Но, кто знает, кому мой Интеграл однажды принесет мои рукописи? Возможно вы, как и наши предки, прочитали книгу Цивилизации только до страницы девятьсот летней давности. Возможно вы ничего не знаете о таких вещах, как Таблица часов, персональное время, материнская норма, Зеленая стена, Благодетель. Это кажется мне забавным и, одновременно, сложным, рассказать вам об этих вещах. Это как будто можно сравнить с тем, как писатель из двадцатого века начнет объяснять своей публике такие знакомые его времени вещи, как плащ, квартира, жена. Но если бы его роман перевели бы для примитивных рас, то он бы просто был обязан объяснять дикарям что значит слово “плащ”.
Я уверен, что если бы примитивный человек смотрел на плащ, он бы думал: “что это? Только лишний груз, ненужный хлам!”
Я знаю, что вы почувствуете то же самое, если я скажу вам, что никто из нас не переступал пределы Зеленой стены со времен Двухсотлетней войны.
Но, дорогие читатели, вы должны думать. Хотя бы немного думать. Это помогает.
Очевидно, что история человечества представляет собой процесс перехода от кочевой жизнедеятельности к формам более оседлым. Не следует ли из этого, что наша малоподвижная форма жизнедеятельности является самой совершенной из всех существовавших? Было время, когда люди стремились из одного конца света в другой, но это были доисторические времена. Когда такие вещи, как нация, войны, коммерция, открытие Америки еще существовали. Кто сегодня нуждается в таких вещах?
Я признаю, что привычка к малоподвижному образу жизни далась человеку не сразу и не без труда. Когда Двухсотлетняя война разрушила все дороги, которые после заросли травой, это поначалу было трудно… Это было крайне неудобно, жить в городах, разделенных зеленой стеной древесных зарослей. Но что из этого следует?
Человек сразу после потери хвоста не сразу научился отгонять мух без его помощи. Я почти уверен, что человеку вначале было одиноко без его хвоста, но можете ли вы сегодня представить себя с хвостом? Или можете вы представить себя без одежды гуляющим посреди улицы? (возможно мы все же будем ходить без одежды). Здесь мы имеем дело с тем же самым. Я могу представить город, который не окружен Зеленой стеной. Но я не могу представить себе жизнь, не вовлеченную в столбцы наших Таблиц.
Таблицы… Даже теперь пурпурные фигуры смотрят на меня со стены, покрытой золотой краской, крайне сурово. Невольно я вспомнил вещи, которые предки называли “Святые образы”, и я почувствовал желание сочинять стихи или молитвы, что одно и тоже. Ах, почему я не поэт? Тогда я бы мог возвеличивать славу Соединенного Государства!
Все мы, а, возможно, и все вы, читали в детстве, в школьные годы, величайший из памятников древней литературы - Официальный железнодорожный путеводитель. Но если вы сравните это с Таблицами, вы сможете увидеть бок о бок графит и алмазы. Но оба одинаковые - углерод. Но как вечен, прозрачен и блестящ алмаз! Кому не приходилось затаить дыхание, когда он листал “Путеводитель”?
Таблицы, по сути, превратили каждого из нас в шестеренчатого героя Великой Поэмы!
Каждое утро, с точностью шестеренок, мы просыпаемся в один и тот же час, в одну и ту же минуту. Все как один. В один и тот же момент мы начинаем нашу работу, и в один и тот же момент ее заканчиваем. Объединенные в одно и то же тело с тысячью рук, в ту же секунду, назначенную Таблицами, мы поднимаем ложки к нашим ртам. В ту же самую секунду, все как один, идем на прогулку. Идем в аудиторию, на лекцию, а затем в постель.
Я буду совершенно откровенен: даже мы не достигли совершенного, точного решения проблем счастья. Дважды в день, с шестнадцати до семнадцати часов и с двадцати одного до двадцати двух часов наш объединенный организм растворяется в отдельных комнатах: наступают персональные часы, назначенные Таблицами. В течении этих часов вы можете видеть, как шторы в некоторых комнатах осторожно прикрыты. Другие маршируют по улицам или сидят за столом, как я сейчас…
Но я твердо убежден, пускай некоторые и назовут меня идеалистом, мечтателем, но когда-нибудь мы найдем применение и этим свободным часам в нашей общей формуле. Когда-нибудь все эти 86,400 секунд будут включены в Таблицу часов.
Я имел возможность слышать сомнительные истории о тех временах, когда люди жили в так называемых “свободных государствах”. В этих неорганизованных, примитивных образованиях. Одна вещь мне при этом кажется совершенно неясной. Как могли правительства этих стран, пускай даже слишком примитивных, позволять людям жить без чего-либо подобного нашим Таблицам? Без принудительных прогулок, без точной регуляции времени для приема пищи? К примеру, они могли просыпаться и ложиться спать когда им вздумалось. Некоторые историки даже говорят, что в те времена улицы освещались всю ночь, и всю ночь люди могли гулять вдоль улиц…
Я не могу этого понять: правда их мозг был сильно ограничен в те дни. Но они, рано или поздно, должны были понять, что подобная жизнь на самом деле является массовым убийством. Убийством изо дня в день, разве не так? Убить одного человека, вернее, сократить его жизнь на пятьдесят лет, считалось серьезным преступлением. Если убить миллионы людей, сократить общую сумму человеческой жизни на пятьдесят миллионов лет, преступлением не считалось.
Сегодня эта простая морально-математическая проблема может быть легко решена даже десятилетним числом. Они этого решить не могли.
Все их Иммануилы Канты, вместе взятые, не смогли этого сделать. Всем их Кантам и в голову не пришло построить научную этику - основанную на сложении, вычитании, умножении и делении.
Дальше. Это ли не абсурд, что их государства (они называли это государствами!) оставляли сексуальную жизнь людей совершенно бесконтрольной! Сколько угодно раз и когда только возникало желание - люди занимались этим. Столько, сколько раз им хотелось… Абсолютно ненаучные, звероподобные: и как звери они рожали детей!
Это очень тяжело понять: садоводство, животноводство, рыболоство (мы точно сегодня знаем, что наши предки владели этими навыками), но неспособность достичь последней степени в логическом развитии, называемым производством детей - предыдущие поколения не были способны открыть такие вещи, как материнские и родительские нормы?
Это смешно, невозможно, когда я пишу эти строки. Я боюсь, что вы, мои дорогие читатели, подумаете, что я просто плохой шутник. Я чувствую, вы думаете, что я желаю посмеяться над вами, и с самым серьезным видом несу вам тут полную чушь… Но, во-первых, я не способен шутить. В каждой шутке ложь имеет необходимую, скрытую, функцию. Во-вторых, ученые Соединенного Государства доказали, что жизнь наших предков была именно такой, какой я ее описал. И наука нашего государства не может ошибаться. Если бы предки наши имели государственно-образующую логику, могли бы они жить в состоянии свободы, словно животные? Как макаки. Как безмозглое стадо. Чего можно было ожидать от тех примитивных людей, если даже сегодня, время от времени, со дна мы можем слышать вопли обезьян?
К счастью, это происходит очень редко. Время от времени, в механизме случаются мелкие поломки, но это не останавливает ход целой машины. И во время устранения сломанных деталей с нами незримо присутствует тяжелая рука Благодетеля. Мы также имеем великий опыт Хранителей…
Кстати, опять я подумал о том числе, которого я встретил вчера, скрученного, словно буква “S”. Я думаю, я уже видел его несколько раз, выходящего из Бюро Хранителей…
Теперь я понимаю, почему я чувствовал инстинктивное уважение и испытывал некую некую неловкость, когда та, странная, И-330 на его стороне…
Я должен признать это… Что я…
Звонят колокола. Уже 22:30. Пора спать. До завтра!
Запись четыре. Дикий человек с барометром - Эпилепсия - Что если
Целый день все в жизни выглядело для меня кристально чистым (Все потому, что я имею собственную страсть к слову “чисто”). Но сегодня… я не понимаю… Во-первых, я хотел быть назначенным в аудиторию 112, как она сказала, хотя вероятность этого была 50 х 10.000.000 или 1х20.000 (500 это количество аудиторий, а 10.000.000 количество чисел). Во-вторых… позвольте мне расположить вещи в порядке успешности.
Аудитория: огромный полусферический стеклянный шар в потолке, сквозь который проникает солнце. Круглые ряды однообразных, благородных, гладковыбритых голов. С радостью в моем сердце я осмотрелся вокруг. С надеждой я искал розовую косу О, среди синих волн униформы. Но внезапно я увидел необыкновенно острые зубы, как у… Но нет!
Сегодня в 21:00 О-, должна прийти ко мне, поэтому мое желание увидеть ее было вполне естественным.
Звонок, мы встали. Зазвучал гимн Соединенного Государства, и наш умный фонолектор появился на трибуне со сверкающим менафоном.
“Уважаемые числа, совсем недавно наши археологи обнаружили книгу, написанную в двадцатом веке. В этой книге ироничный автор рассказывает о некоем диком человеке с барометром. Дикий человек заметил, что когда стрелка в барометре останавливается на слове дождь, дождь по-настоящему идет. И, поскольку, дикий человек очень хотел дождя, он выпустил столько ртути, сколько было необходимо, чтобы отметка застыла на слове “Дождь”” (на экране в аудитории появился человек, покрытый шерстью, выпускающий ртуть, последовал общий взрыв смеха).
“Вы смеетесь над этим бедолагой, но не думаете ли вы, что человек-европеец того времени заслуживает над собой еще большего осмеяния? Он, как и дикий человек, хотел дождя с маленькой буквы, алгебраического дождя: он остался стоять перед барометром, словно мокрая курица. У дикого человека, тем не менее, было много смелости, энергии и логики, хотя то была примитивная логика. Дикий человек владел способностью устанавливать причинно-следственную связь. Позволяя ртути выйти, он сделал первый шаг на пути, который привел его к…”
Здесь (я повторюсь, я ничего не скрываю, все рассказываю как есть) я внезапно перестал воспринимать выкрики из мегафона. Я почувствовал, что напрасно пришел сюда (почему напрасно, если меня сюда распределили?) Все вокруг показалось мне пустым, как скорлупа. Мне все же удалось вновь заставить себя быть внимательным к лекции. Фоновый лектор как раз перешел к главной теме - музыка как математическая композиция (математика это причина, музыка - следствие). Фоновый лектор начал описывать нововведенный музыкометр.
“При плавном повороте вот этой рукоятки каждый способен воспроизводить около трех сонат каждый час. Как тяжело нашим предкам было производить музыку! Они могли сочинять только в моменты своего вдохновения - что является высшей формой эпилепсии. Здесь вы видите забавную иллюстрацию их достижений в этом деле: музыка Шкрябина, двадцатый век”.
“Этот черный ящик (занавес в аудитории поднялся и мы увидели древний инструмент), этот ящик они называли “Большим роялем”. Этот инструмент был связан у них с идеей королевской власти, что делало их музыку также…”
Я не помню дальнейшего. Возможно потому что… Я скажу вам честно, потому что она, И-330, подошла к большому роялю. Вероятно я просто не ожидал ее появления в аудитории. Она была одета в фантастическое платье древних времен. Черное платье плотно облегало ее тело, резко очерчивало ее белые плечи и грудь, и ту теплую тень на ее груди, вздымавшуюся при каждом дыхании… И блестящие белые зубы. Улыбка, резкая, направленная на слушателей. Она заняла свое место: начала играть что-то дикое, конвульсивное, звучащее как прежняя жизнь - ни тени рационального механизма”.
Конечно, все вокруг меня смеялись, только некоторые… Среди которых был я… но почему, я?
Да, эпилепсия, психическая болезнь, боль. Медленная, сладкая, боль. Резкая, она проникает глубже и становится острее. И затем солнечный свет - не наш свет, голубоглазый, легкий, проникающий сквозь стеклянные стены. Нет, дикий солнечный свет. Разрывающий и зажигающий все, бьющий все на мелкие кусочки.
Номер слева от меня посмотрела мне прямо в лицо и хихикнула. Я не помню как, но помню, что пузырь из слюны выступил на губах у этого числа и лопнул. Пузырь этот возвратил меня на землю. Это снова был я.
Как и остальные числа, я слышал теперь бессмысленный, беспорядочный треск клавиш. Я улыбался, я чувствовал себя легко и просто. Талантливый фонолектор представил нам эти дикую музыку слишком хорошо. На этом лекция закончилась.
С каким наслаждением я слушал потом нашу современную музыку. Ее нам включили в конце лекции, чтобы лучше почувствовать контраст. Кристальные, хромовые гаммы, расходившиеся в бесконечной серии. Синтетическая гармония формул Тейлора и Макаларена, цельная, массивно-квадратная, как таблица Пифагора. Грустные мелодии замирают в волнообразном звучании. Прекрасные текстуры очертания планет, рассеченные линиями Фраунгофера… Какой магнетизм, какая прекрасная постоянность. Как примитивна и скудна музыка древних, не ограниченная ничем, кроме их дикого воображения.
Как обычно, в строгом порядке, мы покинули аудиторию. Знакомая скрюченная цифра-фигура проскользнула мимо, и я почтительно ей поклонился.
Милая О-, должна была прийти через час. Я чувствовал волнение - приятное и полезное. Наконец-то я дома. Я вбежал в дом-управление, отдал контролеру свой розовый талон. Взамен он выдал мне сертификат, позволяющий опустить в комнате шторы. Это право существовало в нашей стране только по сексуальным дням. Обычно мы живем среди прозрачных стен, на виду друг у друга, постоянно “купаясь” в лампочном свете. Нам нечего скрывать друг от друга, такой образ жизни сильно облегчает трудный и возвышенный труд Хранителей. Без этого много нехороших вещей могло бы произойти.
Вполне возможно, что непрозрачные жилища наших предков ответственны за их примитивную психологию. “Мой дом (ха!) моя крепость” - как они умудрялись додуматься до такой ерунды?
В 22:00 я опустил шторы и в ту же секунду О-, появилась, улыбаясь и слегка запыхавшись. Она протянула ко мне свои розовые губы и розовый билет. Я оторвал корешок от билета, но я не мог оторвать себя от ее губ до самого конца - 22:15.
Затем я показал ей свой дневник и рассказал ей, что я думаю о красоте квадрата, куба и прямых линий. Сначала она слушала очень внимательно. Она была такой розовой. Но затем, внезапно, слезы выступили на ее больших голубых глазах. Они обрушились градом на мою раскрытую тетрадь. Прямо на распахнутую страницу (страницу номер 7). Чернила размылись. Что ж, придется сделать копию данной страницы.
“Моя дорогая О, Если бы только…”
“Что если? Что если?”
Опять этот странный плач о ребенке, или, возможно, о чем-то новом. О том, что, кажется, касается…
Хотя это только кажется… О чем-то… хотя нет. Мне это кажется слишком абсурдным!
Запись пять. Площадь - Правители мира - Приятная и полезная функция
Опять я с тобой, мой неизвестный читатель. Я разговариваю с тобой, будто ты мой старый товарищ, Р-13, поэт с негритянскими губами. Да его все знают. Может быть ты сейчас на Луне или на Венере, или на Марсе. Кто знает тебя? Кто ты и где ты?
Представь себе квадрат. Живой прекрасный квадрат. Представь себе, что этот квадрат должен рассказать тебе о своей жизни. Вообрази себе, что квадрат этот тяжело раздумывает над тем, как донести до тебя, что все его углы равны. Я нахожусь сейчас в роли этого самого квадрата. Возьмем, к примеру, наши розовые билеты. Для меня они настоящие, как четыре равные стороны квадрата. Но для тебя они мистические явления, труднообъяснимые, как Бином Ньютона. Позволь мне объяснить: древние мудрецы однажды выдумали умную вещь (древние, несмотря на сомнения). Они сказали: “Любовь и голод управляют миром”. Следовательно, чтобы управлять миром, человек должен одержать победу над голодом, заплатив при этом очень большую цену. Я ссылаюсь сейчас на Двухсотлетнюю войну. Войну между городом и деревней. Вероятно, из-за своих первобытных предрассудков, крестьяне так упорно держались за свой хлеб. За тридцать пять лет до основания Соединенного Государства была изобретена наша нефтяная пища. Правда на земле к тому времени не вымерло только 2/10 населения. Но как прекрасно засиял лик Земли, избавившись навсегда от лишних нечистот!
Соответственно, 0.2 тех, кто выжил, получили возможность наслаждаться счастьем, живя в Соединенном Государстве. Но разве не очевидно было, что блаженство и зависть, это числитель и знаменатель одной и той же дроби - счастья. Какой смысл для нас имели все жертвы Двухсотлетней войны, если бы среди нас оставался повод для ревности? Но такой повод среди нас еще оставался, как то: носы пуговки и классические носы (смотрите мой разговор про носы выше, во время прогулки), ибо вместе с этим оставались те, чьей любви искали, и те, чьей любви не искал никто.
Вполне естественно, что победив голод (говоря языком алгебры, достигнув телесного благополучия) Объединенное Государство объявило войну второму владыке мира - любви. В конце-концов, этот элемент тоже был покорен, то есть обращен в математическую формулу. Вот уже триста лет минуло с тех пор, как мы приняли наш знаменитый PAX SEXUALIS (“Закон о сексе”. Примечание переводчика), который гласит:
“Числа могут получить лицензию на использование другого числа в качестве сексуального продукта”.
Дальше дело техники: вы проходите обследование в лаборатории Сексологии, где у вас определяют количество сексуальных гормонов в крови и, в соответствии с этим, вносят вас в табель Сексуальных дней. Далее вы подаете заявку на использование в сексуальных целях номера такого-то или номера такого-то. Получаете чековую книжку для этих целей (розовую). Все.
Очевидно, что в подобных обстоятельствах больше нет повода для зависти и ревности. Каждый делитель в дроби счастья становится нулем и целая дробь превращается в великую бесконечность. Вещь, которая для наших предков была источником несчастий, была преобразована в наше время в гармонию, в приятную и обыденную функцию организма. Функцию, подобную сну, физической работе, приему пищи, пищеварению и так далее.
Теперь вы видите, как велика сила логики. Она преображает все, к чему прикасается. Ах! Если бы вы, дорогие читатели, могли постичь эту божественную силу. Если бы вы могли следовать ей до конца!
Очень странно: пока я писал сегодня о величайшей вершине людской истории, я все время дышал чистым горным воздухом мысли, но внутри меня остается что-то мутное, паутинообразное, словно четырехлапый Х. Или, может быть, это мои руки, мои волосатые руки. Потому что они всегда перед моими глазами. Я не люблю их. Они наследие примитивной эпохи. Возможно, что во мне есть…
Я бы хотел вычеркнуть это, потому что это выходит за рамки моего вступления. Но тут я решил: нет! Я не должен! Пусть этот дневник опишет все колебания в моем сознании, словно точный сейсмограф, ибо такие колебания служат предостережениями. Определенно, это абсурд. Это определенно должно быть вычеркнуто. Мы покорили все на свете. Катастрофы более невозможны.
Теперь для меня все ясно. Странное чувство внутри. Словно вновь та ситуация с квадратом, о которой я говорил в начале этой записи. Во мне нет никакого икс, не может быть. Я просто боюсь как бы в вас, мои дорогие читатели, не осталось икс. Я надеюсь, что вы поймете меня, мне сейчас труднее, чем любому автору за всю историю человечества. Многие из них писали для современников, другие для будущих поколений. Но никто из них не писал для своих предков. Или был как примитивные, далекие предки.
Запись шесть. Инцидент - Проклятое “все ясно” - 24 часа
Я должен повториться, я ответственно решил писать, ничего не скрывая. Поэтому сейчас я должен отметить, процесс очищения и кристаллизации жизни, по видимому, не завершен даже здесь, в нашем Государстве. Несколько шагов еще предстоит сделать прежде чем мы достигнем совершенства. Идеал (это ясно) будет найден там, где ничего не происходит. Но здесь. Я приведу вам пример: в газете я прочитал, что через два дня на Площади Куба будет отмечаться праздник справедливости. Это означает, что какой-то номер снова помешал ходу Великой государственной машины. Опять произошло что-то, чего не предвидели и не рассчитали.
К тому же что-то случилось со мной. Правда это произошло в личное время, специально отведенное для непредвиденных обстоятельств. Но…
Около шестнадцати часов (точнее в пятнадцать пятьдесят) я был дома. Вдруг телефон:
“Д-503?” женский голос.
“Да”
“Вы свободны?”
“Да”
“Это И-330. Я должна увидеть вас немедленно. Мы должны вместе пойти в Дом предков. Согласны?”
И-330. Она раздражает меня, отталкивает. Именно поэтому я согласился:
“Да”
Через пятнадцать минут мы были в аэроплане.
Голубое майское небо. Легкое солнце в своем золотистом покрове гудело за нами, не догоняя и не отставая от нас. Впереди - белая завеса облаков. Да. Белая завеса облаков, бессмысленно пушистая, как щечки ангела. Эти облака казались тревожными. Переднее окно было открыто. Было ветрено, губы пересохли. Сам того не желая, постоянно думаешь о своих губах, проводишь по ним языком. Мы уже видели вдалеке дымчатые зеленые пятна по ту сторону Зеленой стены. Сердце мое начало тревожно стучать.
Вниз-вниз-вниз. Как-будто спускаешься с горы.
И мы предстали в Доме предков. Это странное, хрупкое, слепое сооружение было покрыто стеклянной оболочкой, иначе оно давно бы развалилось.
У стеклянной двери мы встретили старую женщину, всю в морщинах. Даже рот ее состоял из складок и морщин. Было бы невероятно, если она могла говорить. Но она могла:
“Что, дорогие мои, опять пришли посмотреть мой маленький домик?”
Ее морщины расползались по лицу подобно солнечным лучам, что создавало эффект сияния.
“Да, бабушка” ответил И-330.
Морщины старухи продолжали сиять.
“А солнце! А! Видишь, какой негодник! Я знаю, знаю. Ступайте сами. Я останусь здесь, на солнышке”
Хм… Видимо моя спутница была здесь частым гостем.
Что-то меня тревожило. Неприятные оптическое явление - облако на голубом небе.
Когда мы поднимались по широкой лестнице, И-330 сказала:
“Я люблю ее, эту старушку”
“Почему?”
“Я не знаю. Возможно из-за ее рта. А возможно просто так люблю”
Я пожал плечами. Она продолжала подниматься по лестнице с едва заметной улыбкой на лице, или, возможно, вообще без улыбки.
Я почувствовал себя виноватым.
Очевидно, что не должно существовать любви “просто так”. Должна быть только любовь за что-то. Все элементы природы должны быть…
“Ясно” начал я, но остановился на полуслове и украдкой взглянул на И-330. Заметила ли она мой взгляд? Она смотрела куда-то вниз. Глаза ее были прикрыты, словно бархатные занавесы.
Зачем она привела меня сюда и что это? И это..?
Она открыла скрипучую дверь и мы оказались темном беспорядочном помещении (они, древние, называли это квартирой). Все тот же королевский рояль и дикое, неорганизованное, безумное количество красок, как и их древняя музыка. Белая линия наверху, темно-синие стены, красные, оранжевые переплеты древних книг, золотые канделябры, статуя Будды, мебель с эпилептическими линиями отделки, невозможность привести это все хоть к какому-то логическому уравнению.
Я едва мог выносить весь этот хаос. Моя спутница, по-видимому, обладала более крепкими нервами.
“Это моя самая любимая” внезапно сказала она, прерывая мои мысли (опять улыбка, четкие, белые и острые зубы).
“Точнее самая бессмысленная из всех квартир. Или, если быть еще точнее, из всех государств. Тысяч микроскопических государств, ведущих бесконечные войны, безжалостные, как…”
“Ах, ну да” сказала И-330 с кажущейся искренностью.
Мы прошлись по комнате и обнаружили несколько маленьких детских кроваток (дети в те далекие времена тоже являлись частной собственностью).2
2. Тут, вероятно, Замятин ссылается на труды Карла Маркса, в которых тот описывал футуристическое коммунистическое общество будущего без частной собственности. Семья и дети по мнению основоположников марксизма являются частной собственностью при капиталистическом общественном строе. Вероятно в утопическом будущем романа “Мы” люди живут именно в коммунистическом обществе, в котором ликвидированы все элементы частной собственности, включая семью и брак. В мире “Мы” дети могут воспитываться в специальных коммунах, будучи оторванными от своих родителей. Примечание переводчика.
Затем еще комнаты, мерцающие зеркала. Мрачные шкафы, невыносимые диваны, огромный камин, большая кровать из красного дерева. Наши великолепные прозрачные вечные стекла были представлены здесь только жалкими кусочками оконных стекол. И вы только подумайте: здесь когда-то любили “просто так”, они здесь сгорали и страдали (оgять занавесы ее глаз опустились). Какая глупая, пустая растрата человеческой энергии. Разве я не прав?
Она говорила так, как будто читала мои мысли. Но в ее улыбке оставался все тот же раздражающий Х. Там, в глубине ее глаз, что-то происходило. Я не знал что, но что-то заставляло меня терять мое терпение. Я желал поссориться с ней, закричать на нее (именно закричать). Но что-то заставляло меня соглашаться с ней. Это было невозможно, не согласиться. Мы остановились перед зеркалом, я видел там только ее глаза. Одна идея пришла мне в голову: Люди устроены так же неправильно, как эти пустые “квартиры”, человеческие головы непрозрачны. Есть только два окна, через которые можно заглянуть внутрь - человеческие глаза.
И тут она, как будто прочитав мои мысли, обернулась:
“Ну вот они, мои глаза. Ну? (внезапно, а затем тишина).
Они были передо мной: два хмурых черных окна. За ними внутри скрывалась странная, неведомая жизнь. Внутри я видел только огонь, бурлящий, словно своеобразный камин, и мелькание неведомых силуэтов. Все это выглядело очень естественно: я видел в ее глазах отражение собственного лица. Но мои чувства казались мне противоестественными и не нравились мне. Я полагаю, это окружающая неблагоприятная обстановка сказывалась на мне. Я почувствовал определенный страх. Я чувствовал, что меня как будто посадили в странную клетку. Ураган древней жизни уносил меня.
“Знаете что” сказала вдруг И-330, “Выйдите на минутку в соседнюю комнату”
Ее голос доносился откуда-то изнутри, из темных окон-глаз, где пылал камин.
Я вышел, сел.
С полки на стене прямо мне в глаза смотрела, слегка улыбаясь, курносая физиономия одного из древних поэтов (кажется это был Пушкин).
“Почему я сижу здесь, терплю эту издевательскую улыбку, и что это все значит? И откуда эти странные ощущения к этой странной, отталкивающей женщине? Что за странная игра?”
Хлопнула дверь шкафа, послышался шорох шелка.
Мне было трудно удержаться, чтобы не встать и… точно не помню. Наверное я хотел сказать ей много неприятных вещей. Но тут она появилась.
Она была одета в короткое, ярко-желтое, платье, черную шляпку, черные чулки. Платье было соткано из тонкого шелка, я ясно различал длинные черные чулки выше колен, открытую шею и легкую тень между…
“Ясно, что вы хотите выглядеть оригинально, но, возможно, вы..?”
Это “ясно” прервала И-330:
“Чтобы быть оригинальным нужно выделяться от остальных: следовательно, быть оригинальным значит нарушать законы равенства. То, что на языке древних называлось “быть посредственностью”, у нас называется исполнением долга. Потому что…”
“Да, да. Точно” прервал я нетерпеливо, “И никакой пользы, никакой пользы”
Она подошла к бюсту курносого поэта, прикрыла свои глаза и сказала, (на этот раз, я думаю, она была серьезна, или она просто развеяла мое нетерпение к ней) сказала очень разумную вещь:
“Разве вам не кажется удивительным, что когда-то люди могли терпеть таких людей. Но не только терпеть, но и поклоняться им. Какой рабский дух, вам не кажется?”
“Это ясно, что это…(чертово, проклятое “ясно”!)”
“Ах, да. Я понял. Но они были правителями более сильными, чем короли и императоры. Почему их не изолировали и не истребили? В нашем Государстве”
“В нашем Государстве…” не закончил я.
Внезапно она улыбнулась. Я увидел отражение ее улыбки в ее глазах. Я ощущал звук ее смеха: звонкий, гибкий, напряженный, как хлыст. Я помню, как все мое тело задрожало. Мне хотелось схватить ее. И я не знаю, что… Я хотел сделать что-то… И не знал что… Я хотел чего-то… Не имело значение что… Я посмотрел на часы в своем золотом значке. 16:50!
“Вы думаете, нам пора идти?” сказал я, как можно более политкорректно.
“А если я попрошу вас остаться здесь со мной?”
“Что? Вы представляете, что вы говорите? Через десять минут я должен быть в аудитории”
“И все числа должны пройти предписанные курсы по искусству и наукам” сказала И-330 в унисон со мной. Потом она открыла свои глаза: в двух этих черных окнах сверкал неистовый огонь.
“У меня есть доктор в медицинском бюро. Он зарегистрирован за мной. Если я попрошу его, он даст вам справку что вы больны. Пойдет?”
Я понял! Я, наконец, понял, куда ведет эта игра!
“Ах так! Но вы же знаете, что все честные числа, как само собой разумеется, должны отправиться в Бюро Хранителей и…”
“А если не “разумеется”? (острая, яркая улыбка). Я очень хочу знать, пойдете ли вы или не пойдете к Хранителям?”
“Вы хотите здесь остаться?”
Я схватился за ручку двери. Это была медная ручка, холодная, медная ручка. Позади я услышал ее голос:
“Минуточку, могу ли я?”
Она отправилась к телефону. Позвонила. Я был очень расстроен, от меня ускользнуло, какой номер она набрала.
“Я буду ждать в Доме предков. Да, да… одна”
Я повернул холодную ручку.
“Могу ли я взять аэроплан?”
“Ах, да, конечно”
На солнышке, возле ворот, старушка дремала, словно растение. Я вновь удивился, увидев ее морщинистый рот.
“А ваша девушка? Она осталась одна?”
“Одна”
Рот старухи вновь сомкнулся, она покачала своей головой. По-видимому, даже ее старый мозг понял всю глупость и опасность поведения этой женщины.
В семнадцать часов ровно я сидел на лекции. И тут я живо представил, что сказал старухе не всю правду. И-330 осталась не одна. Возможно факт того, что я непреднамеренно соврал старухе, мучает меня сейчас и мешает моей сосредоточенности. Да, она осталась не одна - это очень важно.
После 21:30 у меня был свободный час. Поэтому я бы мог отправиться в Бюро хранителей и сделать свой донос. Но после вышеупомянутого приключения я был очень уставшим. Кроме того, по закону на это у меня было два дня. У меня будет еще время завтра. У меня есть еще двадцать четыре часа.
Запись седьмая. Ресница - Тейлор - Белена и ландыши
Ночь. Зеленый, оранжевый, голубой. Красный рояль. Желтое платье. Затем лунный Будда. Внезапно Будда поднял свои латунные веки и из них посочился сок. И из желтого платья потек сок. Даже в зеркале - капли сока. И с большой кровати и с детской кровати, и скоро с меня самого потек сок. Это ужасно, смертельно-сладкий ужас!
Я проснулся.
Мирный голубой свет, стеклянные стены. Мерцание стеклянного стола и кресел. Мое сердце перестало резко пульсировать. Сок! Будда! Какой абсурд. Я болен. Это опасно. Я никогда раньше не видел снов. Мне говорили, что сновидения были нормальным явлением для древних людей. Да, конечно, вся их жизнь была безумной каруселью.
Зеленый, оранжевый, Будда, сок - но мы то современные люди. Мы хорошо знаем, что сновидения - это серьезная психическая болезнь. Я… Возможно ли, чтобы мой мозг, этот четко-работающий механизм, без единой пылинки на нем… Да, так оно и есть. Я чувствую в своем мозгу инородное тело, словно ресницу, застрявшую в глазу. Можно не чувствовать все свое тело, но глаз с соринкой внутри забыть невозможно.
Счастливый, кристальный звон колокола в моей голове. Семь часов - время просыпаться. Справа и слева от меня, за стеклянными прозрачными стенами, такие же как я. У них такие же комнаты как у меня. Они одевают такую же одежду, какую ношу я. Мы - тысячи дубликатов. Это меня взбодрило. Я стал ощущать себя частью огромного тела, энергичного, как прекрасная и выверенная точность!
Воистину, этот Тейлор3 был самым великим из древних. Правда он так и не догадался применить свой метод ко всей жизни. Не смог интегрировать его в целые сутки. С часу ночи до двадцати четырех часов.
3. Речь, вероятно, идет о Фредерике Тейлоре, известном американском инженере, организаторе системы научной организации труда и менеджмента. Возможно, что в антиутопическом будущем данного романа идеи Тейлора стали основополагающими при строительстве нового тоталитарного общества.
Я не могу понять древних. Как могли они писать целые библиотеки о Канте и проигнорировать Тейлора, этого пророка, который видел на несколько веков вперед?
Завтрак закончился. Гимн Соединенного Государства был лаконично исполнен. Стройными рядами мы направились к лифтам. Загудели электромоторы и мы быстро устремились вниз. Вниз - вниз. Сердце мое слегка замирало. Опять эта глупая мечта или какая-то непонятная функция моей мечты. Ах, да! Вчера в аэроплане, а потом вниз и вниз. В любом случае, с ней все кончено. Мне повезло, что я был с нею так тверд и резок.
Вагон электропоезда привез меня в доки, где на солнце блестело, еще не одухотворенное огнем, тело Интеграла.
Закрыв глаза, я представил себе формулу.
Я опять начал рассчитывать, какая скорость нужна, чтобы оторвать Интеграл от земли. Каждую секунду масса Интеграла будет меняться из-за расхода топлива. Получалось очень сложное уравнение с трансцендентными числами.
Пока я пребывал в своих расчетах, кто-то едва коснулся меня и произнес: “Pardon”.
Я открыл глаза. Сначала, видимо из-за ассоциации с парящим Интегралом, я увидел что-то стремительное, летящее в даль.
Голова. По бокам у нее торчали розовые крылья-уши, затем изгиб нависшего затылка, словно двояко изогнутая буква “S”.
Через стеклянные двери моего алгебраического мира я вновь почувствовал ресницу в своем глазу. Я почувствовал что-то неприятное. Я чувствовал, что сегодня я должен…
“Конечно, пожалуйста” я улыбнулся соседу и слегка поклонился ему.
Номер S-4711. Я увидел его блестящий значок (вот почему я все это время ассоциировал его с буквой “S”: оптическая иллюзия, незарегистрированная сознанием).
Его глаза блестели, две резкие маленькие дрели. Они быстро вращались, все глубже и глубже погружаясь в меня. Мне начало казаться, что они вот-вот доберутся до дна и увидят то, чем я бы ни с кем не хотел делиться.
Эта надоедливая ресница мне в конец надоела. Мне все стало ясно с ней. “S” был одним из них, из Хранителей. И было бы лучше рассказать ему сразу все, без промедления!
“Вчера я был в доме предков…” мой голос был странным, хриплым, ровным. Я попытался откашляться.
“Это хорошо, теперь у вас есть материал для новых поучительных выводов”
“Да, но, понимаете, я был не один. Я был в компании с И-330, и потом…”
“И-330? Вам повезло. Она очень интересная, одаренная, женщина. У нее масса поклонников”
Но он тоже. Во время прогулки… Возможно он был ее назначенным числом. Это немыслимо - сказать ему! Это было совершенно ясно.
“Да, да, конечно, очень” я улыбнулся шире, все более глупее, и почувствовал, как моя улыбка делает меня все более глупым, пустоголовым.
Его эти глазки-дрели достигли моего дна. Продолжая свое движение, они плавно ввинтились обратно.
S сделал неопределенный жест и скользнул к выходу.
Я прикрыл свое лицо газетой (я чувствовал, как все вокруг смотрят на меня). Скоро я забыл о реснице в глазу, о маленьких дрелях, обо всем. Я был расстроен тем, что прочитал в газете:
“Согласно достоверным сведениям, обнаружены следы организации, которая остается вне досягаемости. Эта организация ставит своей целью разрушить благотворный гнет государства”.
Освобождение! Удивительно, как живучи человеческие инстинкты! Я использую слово “преступление”, потому что свобода и преступление неразрывно связаны, как связаны движение аэроплана и его скорость. Если аэроплан не движется, его скорость равна нулю. Если человеческая свобода равна нулю, человек не совершает преступлений. Это ясно. Способ избавить человека от преступлений заключается в избавлении его от свободы. Но не успели мы избавить себя от свободы (это космическое неопределенное “не успели”), как появились какие-то дегенераты… Нет, я не понимаю, почему я не могу немедленно пойти в Бюро хранителей. Сегодня, после шести часов, я должен пойти туда без промедления.
В 16:10 я был на улице. Я сразу заметил О-90 на углу. Она порозовела при нашей встрече. Она была такой простой и кругленькой. Своевременная встреча. Она бы поддержала и сопроводила меня. Хотя нет. Не нужна мне была никакая поддержка. Мое решение было твердым.
Трубы Музыкальной башни гармонично прогремели марш - тот же самый ежедневный марш.
Как прекрасна и обаятельна повседневность, постоянная повторяемость и зеркальная гладкость.
“Вышли на прогулку?” ее голубые глаза широко раскрылись передо мной. Голубые стекла.
Я проникаю сквозь них беспрепятственно. Там нет ничего. Я имею в виду ничего постороннего, ничего лишнего.
“Нет, не на прогулку. Я должен идти”
Я сказал ей куда и, к моему удивлению, ее круглый рот скривился, как будто она попробовала что-то кислое. Это разозлило меня.
“Вы, числа, кажется, неизлечимо изъедены предрассудками. Вы совершенно не способны мыслить абстрактно. Простите за это слово, но я называю это скудностью ума”
“Ты... и в шпионы..? Как это уродливо. Я шла в ботанический сад и принесла тебе веточку ландыша”
“Почему “и Я”? Почему это “и”?” просто как женщина!
В гневе, я должен был знать это, я вырвал цветы из ее рук.
Вот они, ваши ландыши! Ну же, понюхайте их! Хорошо вам?
Да?! Почему бы не использовать немного логики? Ландыши пахнут вкусно, не правда ли? Но вы не можете сказать о запахе, что он хорош или плох. Не можете же. Не можете.
В запахе ландышей есть приятный и неприятный запах белены. Тот еще запах. Древние государства имели своих шпионов, мы имеем своих. Да. Шпионов! Я не боюсь подобных слов. Разве не ясно вам, что в давние времена шпионами была белена, теперь ландыши. Да, ландыши, да!
Розовый полумесяц трепетал.
Теперь я понимаю, что тогда это было мое впечатление, но мне казалось, что она вот-вот рассмеется.
Я закричал громко и вслух:
“Да, ландыши! И в этом нет ничего смешного! Ни-че-го!”
Гладкие полукружия голов вокруг повернулись в нашу сторону. О-90 осторожно взяла меня за руку.
“Ты сегодня такой странный. Ты болен?”
Мой сон… Желтый свет… Будда… Мне стало ясно, пора обратиться в Медицинское бюро.
“Ты права. Я болен” произнес я с усмешкой.
Для меня это было необъясним противоречием, ведь смеяться было нечему.
“Ты непременно должен посетить доктора”
Вы понимаете это? Вы обязаны быть здоровым. Странно, что приходится вам это доказывать.
“Моя дорогая О, конечно, ты права, абсолютно права”
Я не пошел в Бюро хранителей. Я не мог. Я пошел в Бюро Медицинское. Они продержали меня у себя до семнадцати часов.
Вечером же (кстати, Бюро хранителей было вечером закрыто) ко мне пришла О-,. Пришла меня проведать. Штора в нашей комнате была опущена.
Мы занялись арифметическими проблемами из древней книжки. Это занятие всегда успокаивало и очищало мои мысли. О-, сидела возле меня со своим блокнотиком. Ее голова склонилась влево. Она так усердно занималась, что высунула свой язык. Она выглядела так по-детски, так чарующе. Я чувствовал, как все во мне стало приятным, точным и простым.
Она ушла, я остался один.
Я тяжело вздохнул два раза. Это очень хорошее упражнение прежде чем отойти ко сну. Вдруг резкий запах, напоминающий о чем-то неприятном. Скоро я нашел его источник: ветка ландыша была спрятана в моей постели.
Тут все всколыхнулось вверх дном. Очень бестактно было с ее стороны положить туда ландыши.
Что ж, это правда, я не пошел. Но разве я был виноват, что мне было не по себе?
Запись восемь. Иррациональные корни - Р-13 - Треугольник
Это было очень давно. В годы моего школьничества. Я помнил это очень ясно. Светлый, круглый, школьный класс. Около сотни круглых детских голов и Плапла - наш математик. Мы прозвали его Плапла: это был очень изношенный математик. Когда мы включали его в розетку, из его микрофона сначала доносилось: пла- пла пла- пла тшш тшш... Только после этого наш урок начинался.
Однажды Плапла рассказал нам о рациональных числах. Я помню, как я начал плакать и стучать кулаками по своей парте. Я закричал:
“Я не хочу, чтобы квадратный корень был минус один. Уберите “-1””
Я хорошо помню, как этот квадратный корень врос в меня, как нечто чужое, странное. Я не мог это просто отбросить. Я не мог победить это. Это за пределами разумного.
Теперь этот квадратный корень “-1” снова здесь. Читая это, я написал, я вижу свое безумие. Что я вру сам себе, стараясь избежать встречи с “-1”. Моя болезнь и т.д., это все
Почему я не могу пойти прямо сейчас. Почему?
Сегодня, например, в 16:10 я стоял перед сверкающей Стеклянной стеной. Сверху была блестящая золотая вывеска: “Бюро хранителей”. Внутри длинная очередь из юниоров, ждущих когда их вызовут. Лица их сияют как керосиновые лампы в древнем храме. Они пришли сделать великое дело: пришли положить на алтарь Соединенного Государства своих родных, своих друзей, самих себя. Все мое существо ждало присоединения к ним, но сейчас
Я не мог. Мои ноги как будто были вплавлены в стеклянную плиту тротуара.
“Эй, математик! Мечтаешь?”
Я вздрогнул. Черные глаза блистали смотрев на меня. Толстые африканские губы. Передо мной стоял мой старый друг, Р-13. А с ним вместе была моя розовенькая О-90.
Я повернулся сердито (я все еще верил, что если бы они не возникли, я бы зашел в Бюро и выдрал бы из своей кожи отрицательный квадратный корень).
“Вовсе не мечтаю. Скорее “стою в обожании” очень резко возразил я.
“А, ну конечно, конечно! Ты, мой друг, не за что не должен был стать математиком. Ты должен был стать поэтом. Переходи на наше поприще. К поэтам. Я договорюсь, очень быстро. Как тебе идея?”
Р-13, как обычно, говорил очень быстро. Его слова быстро журчали. Его губы содрогались. Каждая “П” это фонтан, каждый поэт - это фонтан.
Я нахмурился:
“Я служил знанию и буду продолжать служить знанию”
Мне не нравились его шутки. Я их не понимал, а Р-13 обладал очень плохой привычкой шутить.
“Эй! К черту знания! Эти ваши хваленые знания! Ваши знания - это всего лишь формула трусости. И это правда! Да, да. Вы хотите окружить бесконечность стеной и боитесь заглянуть за эту стену. Да, ваше благородие, даже если вы взгляните сквозь эту стену, вы будете ослеплены. И навеки закроете свои глаза.
Тут я хотел возразить:
“Стена - это основание каждого человека”
Р-13 взбудоражил свой фонтан, О-, улыбнулась, розово и округло.
Я взмахнул руками.
“Что ж, вы можете улыбаться. Меня это не беспокоит”
Я был занят кое-чем другим. Я нашел, наконец, способ съесть, сокрушить это проклятый корень минус один.
“Допустим” предложил я “мы пойдем ко мне и попробуем порешать арифметические задачи. (в моем мозгу всплыло воспоминание о вчерашнем дне, возможно сегодня я).
О-, взглянула на Р, затем, безмятежно и округло, на меня. Мягкий, розовый цвет появился на ее щеках.
“Но сегодня я. Я была с ним вчера” она снова взглянула на Р-,. “Но сегодня вечером он занят, так что”
Влажные, блестящие губы Р-, добродушно зашептали:
“Полчаса нам вполне хватит, разве не так О-,? Я не большой поклонник твоих задачек. Давай просто пойдем ко мне и поболтаем”
Я боялся остаться с самим собой наедине. Или, если быть точнее, с моим новым “я”, которое почему-то стало носить мой номер, Д-503. Так что я отправился с Р-,. Правда он не был точным и ритмичным. Его логика была шутлива и вывернута наизнанку. Но мы есть. Три года. Три года назад мы оба выбрали нашу милую О-,. С тех пор наша дружба со школьной скамьи стала еще крепче.
В комнате Р-, все выглядело так же, как и в моей. Стол, стеклянные кресла, шкаф, кровать. Но когда мы вошли Р-, убрал прочь все кресла и комната стала неудобной. Все утратило установленный порядок. Нарушились лучшие правила Евклидовой геометрии. Р-, остался таким же. По Тейлору и математике он всегда отставал от класса.
Мы вспоминали Плаппу. Как мы мальчишками вклеивали в его стеклянные ножки записки с благодарностью (мы все любили Плаппу). Мы вспоминали нашего священника (разумеется, нас учили не по “закону” старой религии, а по закону Соединенного Государства). Наш священник имел по-настоящему громкий голос. Настоящий ураган мог выходить из динамика. А мы, дети, выкрикивали за ним предписанные тексты.
Мы вспоминали, как наш затейник, Р-13, набивал святошу бумажными комками: каждое его слово, таким образом, сопровождалось выстреливанием бумажного комка. Конечно Р-, был наказан, ведь то, что он сделал, было неправильным. Но сейчас мы смеялись над этим от чистого сердца. Под “мы” я подразумеваю наш треугольник: Р-13, О-, и я.
“А что если бы он был живым? Как древние, а? У нас был бы фонтан, бьющийся из пухлых, пузырящихся губ”
Солнце светило сквозь стеклянный потолок. Солнце проникало сквозь стеклянные стены, оно было повсюду.
О-, сидела на коленях у Р-, и крошечные капельки солнечного света мелькали в ее голубых глазах.
Почему-то у меня потеплело на сердце. Квадратный отрицательный корень стал спокойным и неподвижным.
“Что? Как там твой “Интеграл”? Скоро вы отправитесь к жителям других планет? Поторопись, мой мальчик, или мы, поэты, наплодим столько чертовщины, что даже твой “Интеграл” не сможет поднять такой груз. Каждый день, с восьми до одиннадцати”
Р-, покачал головой, почесал затылок. Затылок у него был квадратный, словно маленький чемоданчик (вспомнилась, почему-то старинная картинка в нашем школьном кабинете). Тут я почувствовал в себе некое воодушевление.
“Р-, ты тоже пишешь для “Интеграла”? Расскажи мне об этом. Очень интересно о чем ты пишешь? О чем ты написал сегодня?”
“Сегодня я не писал для твоего “Интеграла”. Сегодня я был занят кое-чем другим”
“Занят?!” выкрикнул я прямо ему в лицо “Чем же ты был занят?”
Р-, нахмурился.
“Чем, чем, ну если ты настаиваешь, то тебе я скажу. Я был занят смертным приговором. Я переложил смертный приговор в стихи”
Он продолжал:
“Один идиот. И, честно, один из наших лучших поэтов. Два года мы жили с ним бок о бок и ничего не предвещало беды. Внезапно он превратился в сумасшедшего. “Я”, сказал он, “Я являюсь решением! Я выше вашего закона!”... Все это чепуха, об этом не стоит и говорить”
Толстые губы Р-, отвисли. Глаза его перестали сверкать. Он резко вскочил, обернулся, и уставился сквозь стену.
Я взглянул на его плотно закрытый затылок-чемоданчик и подумал:
“Что носит он сейчас там, внутри. В своем чемоданчике?”
Тут наступил момент неловкой, ассиметричной, тишины. Я не мог ясно увидеть что произошло, но я был уверен, что что-то случилось
“К счастью, допотопное время всяких там Шекспиров и Достоевских (или как их там, уродов, звали?) давно прошло” сказал я намеренно громким голосом.
Р-, повернулся ко мне. Слова продолжали литься из его пухлого рта, но в глазах его отчетливо потух радостный огонь.
“Да, мой дорогой математик, это, конечно же, к счастью к счастью. Мы, в наше время, стали счастливым арифметическим средним. Как бы вы, математики, сказали? Интегрированное от нуля до бесконечности? От идиотов до Шекспира. Я правильно выразился?”
Не знаю почему (мне это показалось совершенно неуместным) я вдруг вспомнил другой его тон. Какая-то невидимая тревожная нить (какая, какая нить?) протянулось в одно мгновение между мной и Р-13. Квадратный корень равный единице с минусом начал докучать мне опять. Я посмотрел на свой нагрудный значок: шестнадцать двадцать пять! У Р-, и О-, осталось только тридцать минут на использование их розового чека!
“Ну что ж, мне пора идти”
Я поцеловал О-, пожал руку Р-, и отправился к лифту.
Когда я пересек улицу я обернулся. То тут, то там виднелись в огромной массе стекла. Всех их пронизывал солнечный свет. Также часто виднелись серо-голубые квадраты опущенных штор - квадраты ритмичного тейлоровского счастья. На семнадцатом этаже была опущена штора в комнате Р-13.
Дорогая О-, дорогой Р-,. В нем тоже (я не знаю для чего и почему я это пишу, но это просто выходит из под моего пера), в нем тоже есть что-то нечистое и непонятное. Да, он, я и О-, мы были треугольником. Признаюсь честно, не равнобедренным треугольником, но все же треугольником. Мы, говоря языком наших предков, (возможно для вас, мои планетарные читатели, это более понятный язык) мы были семьей! И так хорошо порой чувствовать, что у тебя есть возможность замкнуться в своем треугольнике, закрыться от всего, что...”
Запись девятая. Литургия - Ямб - Чугунная рука
Торжественный светлый день.
В подобные дни забываешь свои слабости, неточности, болезни, погрешности, и все вокруг становится чистым и невозмутимым, как наше сверхсовременное стекло.
Площадь Куба. Шестьдесят шесть внушительных концентрических кругов - трибун. Глаза всех зрителей реагируют на сияние солнца, или может то сияет наше Соединенное Государство!
Красные, как кровь, цветы - губы женщин. Словно мягкая гирлянда лица детей в первых рядах, ближе к месту будущего страшного действия. Грубая готическая строгая тишина. Судя по описаниям, дошедших до нас от древних, они ощущали что-то подобное во время так называемой “церковной службы”. Но они молились их бессмысленным богам. Мы же молимся нашему собственному рациональному Богу, которого мы точно знаем. Их бог дал им ничто, ничего, кроме бесконечной пытки и всевозможных болезней. Нам наш Бог дал абсолютную правду, как то, например, что он избавил нас от всяких сомнений. Их бог, бог предков, не ввел в мир ничего умного, кроме безумной идеи самопожертвования. Никто из древних не смог бы сказать, для чего это самопожертвование. Мы приносим нашему Богу, Соединенному Государству, рациональную, тщательно продуманную жертву. Да, эта торжественная литургия для Соединенного Государства. Воспоминание о великих днях, великих годах Соединенного Государства, торжественное празднование победы в Двухсотлетней войне, победы всех над одним, могучей массы над слабым индивидуумом.
Он стоял на ступенях Куба, наполненного солнечным светом. Белое, нет, уже не белое, а бесцветное стеклянное лицо, стеклянные губы. И только глаза, жаждущие, всепрощающие, черные дыры, ведущие в тот самый ужасный мир, из которого он предстал несколько минут назад. Золотой значок с номером уже был снят. Его руки были связаны красной лентой (древний обычай, раньше, в древние времена, когда это не совершалось во имя Соединенного Государства, осужденные считали, что у них есть право сопротивляться, поэтому руки им связывали).
На вершине Куба, сразу за Машиной, неподвижная фигура того, кого мы называем Благодетелем.
Никто не мог разглядеть его лица. Все, что можно было увидеть, так это то, что он был ограничен строгими и величественными квадратными линиями. И его руки Вы когда-нибудь замечали, какими огромными получаются руки на фотографиях, если их приблизить к камере фотоаппарата? Они приковывают ваше внимание, затмевая все остальное. Эти руки, тяжелые руки, на время затихшие, каменные руки. Казалось, колени, на которых они покоились, испытывали сильную боль, вынося их вес.
Внезапно одна из этих рук плавно поднялась.
Медленный, стальной жест. Повинуясь ему, на помост вышел номер.
Это был один из поэтов, которому выпала честь увенчать наше торжество своими стихами.
Божественные ямбы на духовых инструментах гремели над трибунами. Они расправлялись с человеком, который, потеряв рассудок, и с дрожащими руками, стоял на трибуне и ожидал логических последствий своих собственных преступных поступков.
Пламя.
Здания зашатались в этих стихотворных строках и, разбрызгивая свою собственную золотую субстанцию, они ломались и падали. Зеленые деревья были оголены, их сок медленно вытек. Они остались стоять, словно обожжённые скелеты, словно кресты. Затем появился Прометей (то есть мы).
“Он обуздал
Огонь машинами
И сковал хаос законами.
Мир преобразился, он стал как сталь: солнце из стали, деревья из стали, человек из стали. Внезапно какой-то безумец освободил огонь и дал ему властвовать на свободе
И мир снова погиб”
К сожалению, у меня была плохая память на поэзию, но в одном я был уверен точно: более красивой и более поучительной притчи не придумаешь.
Другой жест стальной руки и новый поэт предстал на трибуне.
Я поднялся. Невероятно! Но...
Толстые негритянские губы - это был он. Почему он не сказал мне, что будет приглашен на столь великое
Его губы дрожали они были серыми. Ах, я понял Чтобы быть лицом к лицу с Благодетелем, лицом к лицу с толпами Хранителей. Быстрые, острые стихи Они рассказали о неслыханных преступлениях, о святотатственных стихах, в которых наш Благодетель назывался, нет, я не смею повторять.
Р-13 закончил, и, ни на кого не глядя (я не ожидал от него такой застенчивости), он сел на свое место.
На бесконечно малую долю секунды я увидел за ним чье-то лицо. Резко - острый черный треугольник - и тут же потерял его. Мои глаза, тысячи других глаз - были устремлены в сторону Машины. Затем вновь, нечеловеческий стальной жест руки. Увлекаемый неведомым ветром, преступник двинулся. Один шаг затем другой потом последний шаг в его жизни. Его лицо было обращено к небу, его голова склонилась назад, он был в последний раз. Тяжелый, каменный как глыба, Благодетель обошел Машину и положил свою руку на рычаг. Ни единого шепота, ни единого дыхания, все взоры были обращены на эту тяжелую руку. Какую сокрушительную, обжигающую силу надо ощущать, чтобы быть властелином сотен, тысяч судеб? Как велика его судьба.
Другая секунда. Рука опустилась вниз. Переключение тока. Резкая вспышка электрического луча. Слабый треск, сопровождаемый дрожью в трубах машины. Упавшее тело, покрытое фосфоресцирующим дымом: потом, внезапно, оно начало таять и таять, прямо на глазах, растворяясь со страшной быстротой. А потом ничего: только чистая химическая вода, которая минуту назад была такой красной и пульсирующей в его сердце
Все это было просто. Растворение материи - да. Расщепление атомов в человеческом теле!
Но каждый раз как мы видели это, это казалось нам чудом; символом сверхчеловеческой силы Благодетеля.
Выше, прямо перед ним, пылающие лица женских чисел. Их рты полуоткрыты из-за переизбытка эмоций, цветы вздымаются в воздух. В соответствии с обычаем, десять женщин покрывают цветами одежду Благодетеля, остающимися серыми после орошения. Завораживающим шагом ОН отделяется, медленно проходит сквозь застывшие ряды, словно нежные ветви возвышаются вокруг него женские руки. И все как один неистово радуются! Затем восторг среди когорт Хранителей, которые невидимо присутствуют среди нас
Кто знает, может фантазия древних людей предвидела наших хранителей столетиями назад, когда они придумали чувственных и грозных ангелов-хранителей, представленных к каждому человеку с момента его рождения? Да, в нашем праздновании было что-то от древних религий, что-то очищающее, как шторм. Вы, читающие эти строки, знакомо ли вам это ощущение? Мне вас жаль, если нет.
Pulsuz fraqment bitdi.
