Kitabı oxu: «Русская историография. Развитие исторической науки в России в XVIII—XX вв»

Name: Русская историография. Развитие исторической науки в России в XVIII—XX вв
Author: Георгий Вернадский
ISBN: 978-5-9524-5898-7

Георгий Вернадский

Şrift:

Г. В. Вернадский

Выдающийся русский историк, эмигрировал из России в 1920 году.

В США и Европе признан крупнейшим специалистом по русской истории.

* * *

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Очерки по истории науки в России в 1725–1920 гг.

Часть первая
XVIII век

I

Почва для произрастания русской науки подготовлена была еще во второй половине XVII века Киевской духовной академией. Эта академия давала своим питомцам солидное знание латинского языка и развивала их мыслительные способности лекциями по логике, физике и философии. Не следует забывать, что латинский язык все еще был тогда международным языком европейской науки. Многие выдающиеся киевские ученые приглашались в Москву и открывали школы там. Некоторые из них пользовались большим влиянием при царском дворе.

В 1687 году учреждена была своя академия и в Москве – Славяно-греко-латинская. Некоторые из студентов ее позже, после учреждения Петербургской академии наук, были вызваны туда для окончания их образования и сделались выдающимися учеными.

Но только со времени Петра Великого в России создались возможности для развития науки в современном смысле этого слова. В 1701 году Петр основал в Москве школу математических и навигационных наук, возглавлять которую был приглашен шотландец Фаргварсон. В 1715 году открыта была Морская академия под начальством Нарышкина, помощником которого был сделан тот же Фаргварсон. В ряде городов учреждены были школы для подготовки мастеров на казенные заводы. В 1706 г. в Москве основана была медицинская школа. Через три года подобная же школа была учреждена и в Петербурге. Все эти учебные заведения носили практический характер. Они были необходимы для обслуживания новой русской армии и флота в обстановке войны со Швецией.

Но Петр смотрел глубже и дальше вперед, чем большинство его сподвижников. Он сознавал, что Россия нуждается не только в технических и военных знаниях, но и в овладении теоретическими основами науки. В Европе к его времени выработалась форма руководящего центра научных изысканий – Академия наук. Французская академия наук была основана в 1635 году. Британское королевское общество – в 1663 году. Берлинская академия наук открыта была в 1711 году по инициативе и по плану знаменитого философа и математика Лейбница (1646–1716). Он был назначен ее первым президентом.

В первые годы Шведской войны Петр был поглощен военными делами. Только после Полтавской победы 1708 года и наступившего перелома в ходе войны можно было начать думать об учреждении Академии наук. Во время своих поездок в Германию в 1711, 1712 и 1716 годах Петр неоднократно виделся с Лейбницем и беседовал с ним о распространении наук и просвещения в России. Эти беседы послужили первым толчком к мысли об учреждении Академии наук в Петербурге. В 1717 году Петр ездили в Париж, присутствовал на заседании Французской академии наук и был избран ее членом. Через четыре года после того кончилась наконец война России со Швецией и ее союзниками.

Мысль Петра об учреждении Академии наук теперь начала принимать конкретные формы. Главным советником Петра в этом деле был обрусевший немец лейб-медик Лаврентий Лаврентиевич Блументрост (1692–1755). Его отец Лаврентий Алферович, тоже известный доктор, выехал с семьей из Германии в Москву в 1668 году по приглашению царя Алексея Михайловича, был хорошо принят и ужился в Москве (умер там в 1705 г.). Советовался Петр и с известным немецким философом Христианом Вольфом. Петр звал его в Россию, чтобы основать Академию наук. Переписка между Петром и Вольфом (в которой участвовал и Блументрост) ни к чему не привела. Вольф отказался приехать в Россию. По его мнению, прежде чем основывать академию в Петербурге, надо было подготовить для этого почву и сначала открыть университет, для чего достаточно выписать из Германии нескольких профессоров. В конце концов дело пришлось решать самому Петру в сотрудничестве с Блументростом. Решено было основать Академию наук как ученое учреждение, но при ней открыть университет, где академики в звании профессоров читали бы лекции студентам, и гимназию, где бы эти студенты предварительно обучались.

28 января 1724 года Петр подписал основанный на этих принципах устав академии. Ровно через год он умер от простуды, которую подхватил, помогая стаскивать с мели бот с солдатами и спасать их, причем ему пришлось стоять в воде по пояс. Академия наук начала свою деятельность при вдове Петра Екатерине I. Первое организационное заседание состоялось 12 ноября 1725 года, а торжественное открытие 27 декабря того же года. Президентом академии был назначен Блументрост. Воля Петра, таким образом, была исполнена. Не может быть, однако, сомнения, что, если бы Петр прожил еще несколько лет, деятельность академии развернулась бы сразу гораздо шире, чем это было в действительности.

После смерти Екатерины I, в кратковременное царствование Петра II, царский двор переехал в Москву. За ним последовал и Блументрост, передав фактическое заведование академией ее секретарю Ивану Даниловичу Шумахеру (1690–1761). Шумахер вызвал своим самоуправством сильное раздражение среди академиков, но тем не менее продолжал управлять академией до 1757 года, когда был заменен Таубертом.

В 1733 году по приказанию императрицы Анны Иоанновны Блументрост был лишен должности и выслан в Москву. Положение его улучшилось после вступления на престол Елизаветы. В 1754 году он был назначен куратором Московского университета (открытого в 1755 г.), но через год умер.

Первый состав членов Академии наук был приглашен из-за границы по выбору Вольфа. Среди них были такие светила науки, как математики Даниил Бернулли и Леонард Эйлер (оба швейцарцы) и астроном Николай Делиль (француз). Из них особенно плодотворную роль в ученой жизни академии сыграл Эйлер (1707–1783). Бернулли вернулся в Базель в 1733 году, Делиль уехал обратно в Париж в 1747 году.

Эйлер приехал в Петербург в 1727 году двадцатилетним юношей, сразу занялся изучением русского языка, которым вскоре овладел. Время царствования императрицы Анны Иоанновны и особенно кратковременного регентства Анны Леопольдовны (1730–1731) тяжело отразилось на жизни Академии наук из-за вмешательства в ее дела Бирона и других временщиков. В конце концов Эйлер не выдержал и принял приглашение прусского короля Фридриха переехать в Берлин. Но связи с Россией он не прерывал. Ему было присвоено звание почетного члена Петербургской академии наук и назначена небольшая ежегодная пенсия. К Эйлеру в Берлин посылались студенты Академии наук для довершения образования. В числе их был будущий астроном Степан Яковлевич Румовский. Из Берлина же Эйлер завел научную переписку с М. В. Ломоносовым. Сношения между Берлином и Петербургом почти прервались во время русско-прусской войны 1756–1762 годов. По окончании этой войны Эйлер решил вернуться в Россию, но король Фридрих долго не хотел дать ему на это разрешение, и только летом 1766 года Эйлер смог вернуться в Петербург. Ломоносов к этому времени уже умер. Несмотря на почти полную потерю зрения, Эйлер продолжал научную работу с помощью своего старшего сына и учеников. Умер он от удара в 1783 году.

Согласно плану пополнения академии русскими студентами начались призывы подходящих кандидатов. В 1732 году было вызвано 12 лучших студентов московской Славяно-греко-латинской академии. В числе их был будущий географ Семен Петрович Крашенинников. Через три года была вызвана оттуда же вторая партия кандидатов. В ней был Михаил Васильевич Ломоносов. Подобные вызовы продолжались и в дальнейшем.

С. П. Крашенинников (1711–1755) был сыном солдата Преображенского полка. По прибытии Крашенинникова и его сотоварищей в Академию наук их подвергли экзаменам и лучших из них стали готовить к посылке в экспедицию для исследования Сибири. Во главе этой экспедиции стояли академики И. Г. Гмелин и Г. Ф. Миллер. Летом 1733 года Крашенинников и его товарищи прослушали курс лекций этих профессоров по ботанике, зоологии и географии.

Крашенинников провел в Сибири десять лет (последние пять лет на Камчатке). Во время своих поездок он собирал не только географические и естественно-исторические сведения, но также этнографические и исторические. Все его наблюдения были необыкновенно точны. В 1745 году Крашенинников на основании отзывов Гмелина и Ломоносова был назначен адъюнктом Академии наук, а два года спустя директором ботанического сада. В 1750 году Крашенинников был сделан профессором ботаники в академическом университете. В конце этого года он начал писать главный свой научный труд: «Описание земли Камчатки». Закончил он его перед самой своей смертью (1755). Книга была напечатана посмертно и несколько раз переиздавалась. Последнее издание вышло в Москве в 1949 году. Труд Крашенинникова был переведен на английский, немецкий, голландский и французский языки.

II

Богатырская фигура Михаила Васильевича Ломоносова наложила свою печать на жизнь Академии наук 1740-х–1750-х годов и на дальнейшее развитие русского просвещения и русской науки. По его инициативе и плану учрежден был в 1755 году Московский университет. Ломоносов родился 8 ноября 1711 года на берегу Белого моря близ города Холмогоры. Отец его, помор Василий Дорофеевич, был судостроителем и мореплавателем – развозил грузы по портам Поморья, вплоть до норвежских и шведских портов. Мать Михаила – Елена Ивановна, урожденная Сивкова, – была дочерью дьякона. Но она рано умерла, отец женился второй раз, мачеха невзлюбила пасынка и ругала его за любовь к чтению. Михаил научился грамоте у своего соседа по деревне, а затем обучался у дьячка приходской церкви. Когда Михаилу исполнилось десять лет, отец его начал брать с собой в морские поездки. На Михаила эти путешествия произвели неизгладимое впечатление, запомнившееся на всю жизнь. Тогда уже проявилась в нем проникновенная любовь к природе и пытливость ума.

В 1763 году, описывая условия мореплавания в Поморье в своем сочинении «Краткое описание путешествий по северным морям», Ломоносов вспоминает: «Сие приметил я по всему берегу Норманского моря» (во время поездки его с отцом).

Четырнадцати лет Ломоносов изучил «Арифметику» Магницкого и «Славянскую грамматику» Смотрицкого. Это была вершина премудрости, доступной тогда в глухом краю. Чтобы учиться дальше, надо было поступить в Славяно-греко-латинскую академию в Москве. Туда зимой 1730 года и отправился Ломоносов – пешком, следуя за обозом рыбы, в стужу, почти без денег в кармане. Но цели своей он достиг – был принят в Духовную академию. Из Москвы, как было уже сказано, Ломоносов был вызван в 1735 году в Петербург в Академию наук для поступления в гимназию при ней. Удостоверившись в его знаниях и способностях, академическое начальство отправило Ломоносова в Германию для завершения подготовки к научной деятельности. Ломоносов поступил студентом в Марбургский университет, где учился философии, физике и механике у Христиана Вольфа. Ломоносов обучился также немецкому и французскому языкам (латынь и греческий он освоил еще в Славяно-греко-латинской академии в Москве).

Лекции Вольфа оказались чрезвычайно полезными для Ломоносова. Они помогли ему развить его философское и научное мировоззрение, логичность и ясность мысли, а также ознакомили с тогдашней научной терминологией, которую он потом приспособил к русскому языку. Под руководством Вольфа Ломоносов познакомился с трудами выдающихся философов, физиков и химиков XVII и начала XVIII столетия, в том числе и с сочинениями английского физика и химика Роберта Бойля (1627–1691). Бойль принимал существование в природе абсолютно пустого пространства, в котором находятся мельчайшие материальные частицы (атомы) определенной величины и формы. Атомы жидкостей находятся в постоянном движении, а твердых тел – в покое. Исследовать эти частички надо при помощи математики, физики и химии. Эти мысли Бойля произвели громадное впечатление на Ломоносова. По данной ему инструкции Ломоносов должен был после учения у Вольфа изучить металлургию и горное дело во Фрейберге под руководством Генкеля. Знание рудного дела много помогло Ломоносову в дальнейшем для его исследований в области химии и минералогии. Пробыл он во Фрейберге недолго и вернулся к Вольфу в Марбург. В 1740 году он женился на немке Елизавете Цильх. Брак этот он почему-то долгое время скрывал. В 1741 году он вернулся в Петербург. Через полгода по возвращении в Россию и представлении им предварительного отчета о своих занятиях в Германии Ломоносов был назначен адъюнктом академии.

После того он привел в порядок записи своих исследований в Германии и начал печатать основанные на них труды. Теперь встал вопрос о назначении его полноправным членом академии. Шумахер послал несколько «диссертаций» Ломоносова на отзыв Эйлера в Берлин. Эйлер высоко оценил их. «Все сии сочинения, – написал он в своем отзыве, – не только хороши, но превосходны, ибо он [Ломоносов] изъясняет физические и химические материи самые нужные и трудные, кои совсем неизвестны и невозможны были к истолкованию самыми остроумными учеными людьми, с таким основанием, что я совсем уверен в точности его доказательств».

В 1745 году Ломоносов был назначен полноправным членом Академии наук и профессором химии. Упрочив свое положение, Ломоносов выписал из Германии свою жену, и для него настала более упорядоченная жизнь.

Дальнейшее научное творчество Ломоносова Б. Н. Меншуткин разделяет на три периода. Сперва он несколько лет занимался главным образом физикой, затем главным образом химией (1749–1756), а в последнее десятилетие его жизни разнообразными естественными науками – географией, метеорологией, астрономией, минералогией и геологией.

В физике первой половины XVIII века большое значение придавалось опытам. Но опыты эти не всегда давали ясные результаты. Для объяснения их нужно было строить гипотезы. В этих гипотезах фигурировали таинственные тонкие жидкости-материи теплоты, света, тяжести и т. д. Материи эти были невидимыми и невыделяемыми. Сущность теплоты объяснялась «огненной материей» (теплород или «теплотвор»). «Химия находилась под властью гипотезы флогистона, просуществовавшей до конца XVIII века» (Меншуткин). Флогистоном называли горючий принцип. Считалось, что все тела, способные гореть или изменяться от действия огня, содержат флогистон.

Непременным условием для своей научной работы Ломоносов считал постройку химической лаборатории. В течение нескольких лет он настойчиво добивался этого перед академическим начальством, но получал от Шумахера все тот же ответ: нет денег. Наконец Елизавета издала указ о постройке лаборатории на счет кабинета ее величества. В 1748 году лаборатория была построена по плану и под наблюдением Ломоносова. Стоимость постройки была 1344 рубля. Каменный дом был размером всего 6½ сажени длины, 5 сажен ширины. Внутри было три помещения. Все оборудование разработано самим Ломоносовым. Так создана была первая в России химическая лаборатория. Позже Ломоносов устроил еще маленькую лабораторию у себя в доме.

В своих химических опытах Ломоносов одним из первых тогдашних ученых систематически применял весы. Количественное исследование химического состава различных веществ тогда только начиналось.

С помощью этого метода он отверг гипотезу теплорода, объявив все явления, происходящие при нагревании, вращательным («коловратным», как он писал) движением частичек тел и твердых, и жидких, и газообразных.

Термин «флогистон» Ломоносов иногда употреблял вскользь, не придавая ему особенного значения, но своими опытами он нанес сильный удар этой гипотезе.

Размышляя о процессах горения и окисления, Ломоносов обратил внимание на то, что при прокаливании металла вес его увеличивается, и предположил, что это зависит от присоединения к металлу частиц текущего над ним воздуха. Это предположение Ломоносова противоречило некоторым опытам и взглядам его любимого Бойля. Для проверки этого вопроса Ломоносов в 1756 году сделал несколько специальных опытов. На этот раз он с Бойлем не согласился. Описал он их так: «Делая опыты в заплавленных накрепко стеклянных сосудах, чтобы исследовать, прибывает ли вес металлов от чистого жару. Оными опытами нашлось, что славного Роберта Бойля мнение ложно, ибо без пропущения внешнего воздуха вес отожженного металла остается в одной мере». «Этим было доказано: 1) что привес металла при обжигании обусловлен соединением его с воздухом; 2) что объяснение процесса обжигания металла при помощи флогистона невозможно: если бы флогистон уходил из металла, то заплавленная реторта с металлом должна была бы иметь иной вес после нагревания» (Меншуткин). Результаты своих опытов Ломоносов сообщил конференции Академии наук, но не опубликовал.

Через двадцать семь лет французский химик Лавуазье (не зная об опытах Ломоносова) сделал точно такой же эксперимент. При этом он сделал одно важное наблюдение: только часть воздуха запаянной реторты соединилась с металлом. Отсюда Лавуазье сделал вывод, что воздух состоит из двух газов, из которых один соединяется с металлом, а другой – нет (кислород и азот). До этого открытия Лавуазье воздух рассматривался как цельный элемент. Сторонники теории флогистона повели отчаянную борьбу против выводов Лавуазье, но в конце концов должны были сдаться.

В основе научных взглядов Ломоносова на природу лежала мысль о постоянстве материи и движения. В своем «Рассуждении о твердости и жидкости тел» (1760) он писал: «Все перемены в натуре случающиеся такого суть состояния, что, сколько у одного тела отнимается, столько присовокупится к другому…

Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения; ибо тело, движущее своею силою другое, столько же оныя у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает».

Отправной точкой в занятиях физикой и химией послужили Ломоносову поразившие его в годы учения у Вольфа идеи Бойля.

Ломоносов говорил: «После того, что я прочел у Бойля, мною овладело страстное желание исследовать мельчайшие частички тел. О них я размышлял восемнадцать лет». На основании этих своих размышлений Ломоносов думал написать большое сочинение о значении «частиц», или «корпускул», для понимания законов физики и химии – «корпускулярную философию», как он говорит в одном из своих писем Эйлеру. Это «великое начинание» (по выражению Меншуткина) Ломоносов не успел осуществить. Но отдельные части этого плана он изложил в некоторых своих диссертациях, а также в его публичных речах, главным образом на заседаниях Академии наук.

Уже в одной из своих ранних работ, «Элементы математической химии» (1741), Ломоносов предложил свою теорию строения вещества – из «корпускул» и «элементов». «Корпускула есть собрание элементов, образующее одну массу… Корпускулы однородны, если состоят из одинакового числа одних и тех же элементов, соединенных одинаковым образом… Корпускулы разнородны, когда элементы их различны и соединены различным образом или в различном числе; от этого зависит бесконечное разнообразие тел». На языке химии первой трети XX века то, что Ломоносов называл «элементом», – это атом, а «корпускула» – молекула. «Это различие лежит ныне в основании всего стройного здания современной химии», – пишет Меншуткин (1937).

Большое значение имеют работы Ломоносова по геологии и минералогии. Геологическая жизнь Земли рассматривалась им в динамическом аспекте, как длительный и сложный физико-химический процесс. Ломоносов едва ли не первый оценил огромную роль организмов в образовании торфа, каменного угля и чернозема. Он собирался также написать «Российскую минералогию» и в 1763 году через Академию наук обратился к рудникам и заводам с требованием прислать в академию образцы различных руд и минералов. Большинство образцов поступило в академию уже после его смерти. Так было положено начало минералогической коллекции Академии наук.

В числе физических проблем, которые изучал Ломоносов, был вопрос об атмосферном электричестве и воздушных явлениях, связанных, по его мнению, с электричеством, в том числе северных сияний. «С 1743 года, – писал он позже, – редко пропущено северное сияние, мною виденное, без записки». Эти его записи до сих пор не потеряли своего значения (см.: Вернадский В. И. Химическое строение биосферы Земли и ее окружения. М., 1965. С. 124).

Продолжая заниматься этими вопросами, Ломоносов наблюдал также грозовые явления, зарницы и хвосты комет. Ломоносов пришел к заключению, что все эти явления связаны с нисходящими и восходящими токами воздуха. С 1745 года начал изучать грозовое электричество также и коллега Ломоносова по академии физик Георг Вильгельм Рихман.

Приблизительно в это же время в Америке занялся свойствами электричества Бенджамин Франклин. Он поставил вопрос, наэлектризованы ли грозовые облака. Французский физик Далибар установил около Парижа высокий железный шест, изолированный деревянной подставкой. Во время грозы 10 мая 1752 года над шестом прошла гроза, шест наэлектризовался, из него пошли искры. В июне того же года, не зная об опытах Далибара, Франклин запустил под облака шелковый воздушный змей с прикрепленным к нему металлическим острием и пеньковой бечевой, за которую держали змей. На нижнем конце бечевы был привязан ключ, а к ключу шелковая веревочка, изолировавшая всю систему. Когда бечева намокла от дождя, то из ключа можно было извлекать искры (излагаю это по Меншуткину). В июле 1752 года Рихман построил у себя дома прибор, получивший название «громовая машина». Он продел железный прут длиной в 6 футов через бутылку с отбитым дном, к концу прута прикрепил железную проволоку и провел ее изолированно в комнату. К концу ее он подвесил железную линейку, а к линейке – шелковую нить. Когда электричество было в проволоке, нить отходила и «гонялась за пальцем». По примеру Рихмана сделал подобную машину у себя в квартире и Ломоносов.

26 июля 1753 года в первом часу дня в доме Ломоносова собирались сесть обедать. В это время поднялись громовые тучи. «Гром был нарочито силен, дождя ни капли». Ломоносов пошел к громовой машине посмотреть, что происходит. «Пока кушанье на стол ставили, – писал потом Ломоносов И. И. Шувалову, – дождался я нарочитых электрических из проволоки искор, и к тому пришла жена моя и другие… Внезапно гром чрезвычайно грянул в самое то время, как я руку держал у железа и искры трещали. Все от меня прочь побежали… Любопытство удержало меня еще две или три минуты, пока мне сказали, что щи простынут, а при том и электрическая сила почти перестала». Щи Ломоносову не пришлось попробовать – прибежал человек Рихмана с докладом, что «профессора громом убило». (Рихман в то же время, что Ломоносов, сидел у своей громовой машины.) Ломоносов сейчас же побежал на квартиру Рихмана, но тот уже был бездыханным. «Итак, он [Рихман] плачевным опытом уверил, что электрическую громовую силу отвратить можно; однако на шест с железом, который должен стоять на пустом месте, в которое бы гром бил сколько хочет. Между тем умер господин Рихман прекрасною смертью, исполняя по своей профессии должность. Память его никогда не умолкнет». Ломоносов исходатайствовал перед Шуваловым, чтобы вдове Рихмана была назначена пенсия в размере его жалованья.

Ломоносов интересовался и астрономическими явлениями. 26 мая 1761 года он наблюдал прохождение планеты Венеры по солнечному диску. Он заметил «тонкое, как волос» сияние, окружавшее часть диска Венеры, еще не вступившей на солнечный диск. Ломоносов объяснил это явление «преломлением лучей солнечных в Венериной атмосфере». Существование атмосферы на Венере было тогда неизвестно астрономам. Свое открытие Ломоносов опубликовал в мемуарах Академии наук. Тридцать лет спустя английский астроном Гершель вновь открыл «Венерину атмосферу».

В круг интересов Ломоносова входило и мореплавание. В своем «Рассуждении о большей точности морского пути» (1759) Ломоносов рассмотрел ряд теоретических вопросов мореплавания, указал лучшие способы определения широты и долготы на море и предложил ряд практических советов для мореходов. В 1763 году Ломоносов написал «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможности проходу Сибирским океаном в восточную Индию». В этом сочинении Ломоносов установил направление движения льдов в Северном океане и пришел к выводу, что лучший путь для достижения Северного полюса проходит между Шпицбергеном и Новой Землей.

Между другими своими опытами в химической лаборатории Ломоносов в 1749 году с увлечением занялся новым для него делом – мозаикой. В этом деле искусство связалось с химией цветного стекла, оптикой и техникой. Ломоносову пришлось выполнить тысячи пробных плавок, прежде чем овладеть техникой изготовления и компоновкой кусочков стекла в художественную мозаичную картину. Сохранилось двенадцать таких картин, выполненных в лаборатории Ломоносова (в том числе «Полтавская баталия»). В знак признания работ Ломоносова по мозаике Болонская академия наук избрала его своим почетным членом.

В 1752/53 учебном году Ломоносов прочел в академическом университете курс лекций по физической химии для более подготовленных студентов. Записалось на курс несколько студентов, из которых Ломоносов особенно одобрял Степана Румовского (о котором я дальше буду говорить особо). Лекции сопровождались показательными опытами.

В следующем году Ломоносов принял деятельное участие в учреждении Московского университета. Ломоносов был главным советником И. И. Шувалова в этом деле. Излюбленная мечта Шувалова, которую разделял и Ломоносов, была установить в России законченную систему народного образования, от низших школ до университетов. Академический университет сыграл большую роль в подготовке русских ученых, но это было замкнутое учреждение для специалистов, почти не связанное с общественной жизнью. Это не был «настоящий» университет.

Университет решено было открыть в Москве, находящейся в центре России. Туда всего легче можно было собрать достаточное количество учащихся. При университете постановлено открыть гимназию. Ломоносов всегда отстаивал принцип всесословности обучения (чему и Шувалов сочувствовал). В студенты университета положено было принимать и дворян, и разночинцев. Но в отношении гимназии Шувалову пришлось сделать уступку нравам московского дворянства. Открыто было две гимназии – одна для дворян, другая для разночинцев. Крепостным крестьянам доступ и в гимназию и в университет был закрыт. Окончившие одну из гимназий поступали в университет по особому вступительному экзамену. И Шувалов и Ломоносов понимали, что для начала придется удовлетворяться университетом скромного масштаба в смысле количества профессоров и студентов и оборудования учебной и ученой части. Но оба они работали для будущего с твердой верой в него. Дело было организовано на следующих началах: университет не подчинен никакому иному присутственному месту, кроме Правительствующего сената, и ни от какого иного места не обязан принимать повелений.

Во главе университета стояло несколько кураторов. Главным из них был сам Шувалов. Университет делился на три факультета: юридический, медицинский и философский. На все факультеты предназначено было десять профессорских кафедр. Химия, натуральная история и анатомия преподавались на медицинском факультете; физика – на философском.

Для начала вместо десяти профессоров было назначено всего пять: двое русских и трое иностранцев. Русские были рекомендованы Ломоносовым: профессор элоквенции Поповский и математик Барсов. Иностранцев выписали по указанию Г. Ф. Миллера. К 1762 году число профессоров наконец было доведено до десяти (один из них – третий русский – математик Аничков). Дальше дело стало развиваться немного быстрее. В 1767 году был назначен профессором юридического факультета Семен Ефимович Десницкий, закончивший свою подготовку в Глазго под руководством Юма и Блэкстона. Десницкий может считаться украшением Московского университета XVIII века (умер в 1789 г.).

Ломоносов был универсальный гений. Его главной «утехой», как он иногда говорил, были физика и химия, но у него была и другая область творчества. Он явился создателем современного русского языка и в прозе и в поэзии. И именно в этой сфере он сразу заслужил признание и популярность в тогдашнем русском обществе.

До Ломоносова с половины XVII века в славяно-русской поэзии господствовало силлабическое стихосложение, возникшее под влиянием польского языка, совершенно русскому языку не свойственное. В своем письме «О правилах российского стихотворчества» (1739) Ломоносов убедительно показал, что русскому языку соответствует тоническое стихосложение. Его он и ввел в обиход русской поэзии.

Свое учение о литературных стилях Ломоносов основал на существовании в русском языке трех разрядов слов: 1) общеупотребительных в церковнославянском и русском; 2) книжных по преимуществу и 3) простонародных, исключая «презренные, подлые слова». Отсюда Ломоносов выводил три стиля: 1) высокий, из слов словено-российских – для героических поэм, од, прозаических речей о важных материях; 2) средний, но не надутый и не подлый, из словено-российских и русских – для стихотворных дружеских писем, сатир, эклог, элегий и описательной прозы; 3) низкий, из соединения среднего стиля с простонародными низкими словами, для комедий, эпиграмм, песен, прозаических дружеских писем и описаний обыкновенных дел.

Здесь следует заметить, что Ломоносов был создателем и современного русского научного языка, заложив правильные основания русской технической и научной терминологии. После петровских реформ русский технический и научный язык был совершенно засорен голландскими, немецкими и польскими словами. Ломоносов выработал следующие правила: 1) чужестранные научные термины надо переводить на русский язык; 2) оставлять непереведенными слова лишь в случае невозможности подыскать вполне равнозначащее русское слово или когда иностранное слово получило уже всеобщее распространение; 3) в этом случае придавать иностранному слову форму наиболее свойственную русскому языку. Очень многие из научных терминов, составленные по этим правилам самим Ломоносовым, вошли во всеобщий обиход: «воздушный насос», «законы движения», «земная ось», «равновесие тел», «удельный вес» и т. д.

В 1748 году Ломоносов издал первую на русском языке «Риторику» с примерами, взятыми главным образом из своей собственной ораторской прозы. В 1755 году вышла в свет его «Российская грамматика», выдающийся научный труд по русскому языку. Грамматика выдержала 14 изданий и была переведена на немецкий, французский и новогреческий языки…

Едва ли не лучшая ода Ломоносова – «Вечернее размышление о Божьем величестве при случае великого северного сияния» (1743). Она проникнута глубоким чувством космоса.

Лице свое скрывает день,
Поля покрыла мрачна ночь,
Взошла на горы черна тень,
Лучи от нас склонились прочь.
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном ветре тонкий прах,
В свирепом как перо огне,
Так я в сей бездне углублен
Теряюсь, мысльми утомлен!

Уста премудрых нам гласят:
Там разных множество светов,
Несчетны солнца там горят,
Народы там и круг веков:
Для общей славы Божества
Там равна сила естества.

Но где ж, натура, твой закон?
С полночных стран встает заря!
‹…›
Се в ночь на землю день вступил!

В 1749 году Ломоносов в торжественном собрании Академии наук произнес «Слово похвальное императрице Елизавете Петровне», в котором, как и в некоторых одах, прославлял Петра Великого – насаждателя наук в России. Это «Слово» обратило внимание на Ломоносова при дворе, а в академии создало ему немало завистников, во главе которых стоял Шумахер. Но зато тогдашний фаворит Елизаветы, просвещенный вельможа Иван Иванович Шувалов (1727–1797), взял Ломоносова под свое покровительство и, более того, оценил мудрость Ломоносова и начал советоваться с ним по вопросам народного просвещения, а в 1755 году, как было уже сказано, привел в исполнение план Ломоносова о создании университета в Москве.

В «Похвальном слове» Елизавете Ломоносов упомянул о том, что одной из задач исторического департамента академии является написание русской истории. Елизавета и Шувалов возложили эту задачу на самого Ломоносова. Он охотно взялся за это дело, но не мог оторваться и от своих научных работ. Подготовка русской истории шла медленно. Шувалов торопил его и написал ему, что если другие занятия ему мешают, то их можно оставить. В начале 1755 года Ломоносов ответил Шувалову, что сам понимает необходимость сочинения русской истории, но что «оное великое дело… такого есть свойства, что требует времени… Что ж до моих в физике и химии упражнений касается, чтобы их вовсе покинуть, то нет в том ни нужды, ниже возможности. Всяк человек требует себе от трудов успокоения; для того, оставив настоящее дело, ищет себе с гостями или домашними препровождения времени картами, шашками и другими забавами, а иные и табачным дымом, от чего я уже давно отказался затем, что не нашел в них ничего, кроме скуки. И так уповаю, что и мне на успокоение от трудов, которые я на собрание и на сочинение российской истории и на украшение российского слова полагаю, позволено будет в день несколько часов времени, чтобы их вместо бильярду употребить на физические и химические опыты, которые мне не токмо отменою материи вместо забавы, но и движением вместо лекарства служить имеют, а сверх сего пользу и честь отечеству, конечно, принести могут едва меньше ли первой».

Ломоносов отстоял себя и, к счастью для науки, продолжал свои опыты по физике и химии. Но он, поскольку мог, выполнил свое обещание и относительно русской истории. Его «Краткий российский летописец» вышел в 1760 году, а первый (и единственный) том «Древней российской истории» (до 1754 года) – в 1766 году, уже после смерти автора. (Ломоносов умер 4 апреля 1765 года.) «Древняя российская история» была переведена на немецкий язык, а с него на французский; «Краткий летописец» появился в английском и немецком переводах.

По существу о Ломоносове как историке я скажу ниже в связи с трудами Миллера и Шлецера.

Новейшее полное собрание сочинений Ломоносова было издано в Москве в десяти томах в 1950–1957 годах.

III

В 1748 году был вызван в академию Степан Яковлевич Румовский (1732–1815), сын священника, для поступления в академическую гимназию при Академии наук, а оттуда студентом в академический университет. Для завершения своей подготовки к наукам Румовский ездил к Эйлеру в Берлин. В 1752/53 году, как было уже упомянуто, он прослушал курс Ломоносова по физической химии. В 1760 году Румовский был назначен преподавателем математики академическим студентам, а через несколько лет – профессором астрономии. В течение 30 лет он редактировал ежегодное издание астрономических календарей. В 1761 году он был командирован в Селенгинск для наблюдения прохождения Венеры через солнечный диск (того самого, которое Ломоносов наблюдал в Петербурге). Наблюдения над этим прохождением Венеры велись также и во Франции и в Англии. Получились разногласия в некоторых данных. Английский вычислитель определил солнечный параллакс (угол, составленный линиями, идущими от наблюдаемого светила к центру Земли и к наблюдателю) в 8,5", а французский – в 10,5". Эта разница ставила под сомнение методы наблюдения и математический аппарат для обработки данных наблюдения.

В 1769 году Петербургская академия по совету Эйлера поставила себе задачей проверить и усовершенствовать методику наблюдения и приемы математического анализа. Была организована грандиозная экспедиция. Наблюдательные материалы должны были доставить несколько русских ученых, в числе которых был и Румовский. Все руководство математической обработкой данных наблюдений взял на себя Эйлер. Наблюдательные пункты были расположены в далеко отстоящих друг от друга местах. Румовский командирован был в Колу, П. Б. Иноходцев и Г. Ловиц – в крепость Гурьев в устье реки Урал (тогда еще называвшейся Яик).

По вычислениям Румовского, средний солнечный параллакс выражался величиною не более 8,62". По другому исчислению – 8,67". Таким образом, французское вычисление было отвергнуто.

Во время своих путешествий Румовский определял географическое положение многих мест в России, а позже (1786) напечатал первый каталог астрономических пунктов в России. В 1800 году он был назначен вице-президентом Академии наук. Помимо своих работ по математике и астрономии Румовский перевел с латинского на русский язык «Анналы» римского историка Тацита. Перевод этот в свое время считался классическим.

Когда в 1804 году был учрежден Казанский университет, Румовский был назначен его попечителем. Сам математик и астроном, Румовский пригласил из Германии в новый университет выдающихся профессоров для этих предметов.

IV

Знаменательным рубежом в истории русской науки оказался 1768 год. В этом году Академия наук организовала ряд экспедиций для всестороннего исследования природы и населения России. Труды их составили эпоху в развитии географической науки. Экспедиции были хорошо задуманы и оборудованы, и во главе их поставлены выдающиеся ученые. Экспедиции эти продолжались шесть лет (до 1774 года). Для руководства экспедицией Академия наук наметила талантливого немецкого натуралиста энциклопедических знаний Петра Симона Палласа (1741–1811). Его основной специальностью была зоология, но он постепенно расширил свой научный охват и включил в курс своих изучений ботанику, геологию, палеонтологию, минералогию, географию, этнографию и языкознание.

В 1767 году он был избран членом Академии наук и переселился из Берлина в Петербург. Академия наук предложила ему прежде всего разработать план экспедиции и составить инструкцию участникам, для чего ему разыскали в архиве академии инструкцию, составленную Г. Ф. Миллером для участников Сибирской экспедиции 1733–1742 годов. Эта инструкция оказалась очень полезной для Палласа.

Важнейшие цели экспедиции изложены были Палласом в трех пунктах: 1) изучение народностей, населяющих Россию, их обычаев и обрядов; 2) исследование природы страны – сбор коллекции минералов, растений и животных; 3) изучение способов обработки и пользования естественными произведениями – работы в рудниках, горных заводах, соляных копях, изучение условий сельского и лесного хозяйства. Экспедиция была разделена на два главных отряда. Во главе одного стал сам Паллас; во главе другого – адъюнкт Академии наук Иван Иванович Лепехин (1740–1802).

Сын солдата, Лепехин был принят в академическую гимназию в 1751 году. К тому времени он уже был грамотен. В 1760 году он сделался студентом академического университета. В это время общее заведование учебной частью в академии принял Ломоносов, под влиянием которого и начали складываться научные интересы Лепехина. Через два года Лепехин был послан в Страсбург, где занимался главным образом медициной. Из Страсбурга Лепехин переписывался с Ломоносовым, который предназначал его для занятия кафедры ботаники в академии. Получив в Страсбурге ученую степень доктора медицины, Лепехин в 1767 году вернулся в Петербург и был назначен адъюнктом академии.

К Палласу было прикомандировано двое русских ученых – В. Ф. Зуев и Н. П. Соколов (в то время Паллас еще не овладел русским языком). В помощь Лепехину придано было три академических студента – А. Лебедев, Т. Мальгин и Н. Озерецковский. Оба отряда были прекрасно оборудованы и снабжены всем необходимым. При каждом состояли рисовальщики, чучельщики и стрелки («для стреляния птиц и животных»).

Маршруты обоих отрядов были так составлены, что они то сближались, то расходились. Оба отряда начали с Поволжья и Прикаспия, а потом направились в Приуралье. За Урал Лепехин дошел только до Тюмени. Паллас пошел дальше – на восток через всю Сибирь до Монголии. Лепехин из Тюмени перевалил через Северный Урал и спустился по Северной Двине к Белому морю. Больше года он исследовал Белое море и Архангельский край. Отряд Лепехина вернулся в Петербург в декабре 1772 года. В 1773 году по предложению академии Лепехин совершил еще путешествие по Белоруссии. В 1771 году еще не возвратившийся из путешествия Лепехин был избран членом Академии наук.

В своем путевом дневнике Лепехин талантливо описал свои наблюдения не только над природой тех местностей, где проходил, но и над жизнью населения, промыслами, социальными отношениями. Лепехин собрал много ценных материалов по ботанике, экономической жизни, этнографии. Главный труд Лепехина – «Дневные записки путешествия по разным провинциям Российского государства» в четырех томах (1771–1805).

Еще большее значение имели материалы и коллекции, привезенные Палласом, – ценные сведения по географии, зоологии, ботанике, геологии, этнографии и археологии. Говоря словами Л. С. Берга (1929), отчеты об экспедиции Палласа «до сих пор еще служат сокровищницей, из которой продолжают черпать последующие исследователи».

В 1793 и 1794 годах Паллас совершил два путешествия в Крым и подробно описал их. Палласу так полюбился Крым, что ему захотелось там поселиться. Узнав об этом, Екатерина подарила ему дом в Симферополе и два имения. В 1810 году Паллас вернулся в Берлин и через год там умер.

Паллас был неутомимый писатель. Список его работ, составленный его биографом Ф. Л. Кеппеном, занимает более тридцати убористых страниц (Журнал Министерства народного просвещения. 1895. Апрель). Укажу здесь только русский перевод описания Палласом его экспедиции 1768–1774 годов – «Путешествие по разным провинциям Российской империи» (три тома, 1773–1788).

V

Состояние и развитие русского естествознания в последней четверти XVIII века менее изучено, чем за предыдущий период.

Академия наук оставалась главным средоточием русских ученых. В Московском университете естествознание в это время было представлено слабо. Математику преподавал талантливый Аничков. Он написал и напечатал первый на русском языке «Курс чистой математики».

Медико-хирургическая академия была открыта в Петербурге только в самом конце XVIII века (1799).

Среди русских ученых в конце XVIII века людей калибра Эйлера и Ломоносова не было, но многие из них были очень способные люди. Важно, что семья ученых разрасталась и появилась ученая среда, в которой могли обсуждаться научные вопросы. Росла и научная литература. Знаменательно, что это ученое сообщество не было изолировано. Интерес к науке проявлялся и в других кругах русского общества.

Число образованных людей в России неуклонно росло.

В начале 1770-х годов историк князь М. М. Щербатов сделал любопытный подсчет по этому вопросу. Он считал, что «дворян, офицеров чужестранных и других чиновных людей» было тогда в России около 50 тысяч. В регулярной армии было около 5 тысяч офицеров. Получается более или менее образованных людей 63 тысячи человек. Т. И. Райнов к этому прибавляет от 5 до 10 тысяч человек, не учтенных Щербатовым, – духовенства, разночинцев, купцов и т. д. Получается от 70 до 75 тысяч читателей.

Цифры Райнова явно преуменьшенные. К ним надо прежде всего прибавить численность духовенства. Духовенство было самым грамотным сословием. Число духовных школ в XVIII веке неуклонно возрастало. В 1762 году их было 26 с общим числом учащихся 6 тысяч. В 1783 году в духовных школах училось уже 11 тысяч человек.

Что касается купечества, по данным 4-й ревизии (переписи окладного населения) 1783 года, разработанным академиком Шторхом, купцов в России было 107 тысяч. К концу царствования Екатерины II число купцов достигло 240 тысяч.

Из них, особенно из тех, которые жили в Петербурге и Москве, значительное число было грамотно. Таким образом, общее число образованных людей в России в конце царствования Екатерины надо считать не меньше как 100–150 тысяч человек.

И Щербатов и Райнов, очевидно, ведут счет только мужчинам. Между тем среди дворянства, духовенства и многих разночинцев были также и образованные женщины. Далее, данные Щербатова относятся к началу 1770-х годов, а к концу века число образованных должно было сильно увеличиться. Конечно, только небольшая часть интересовалась науками, но и то можно предполагать, что контингент читателей научных книг был для того времени немалый.

Среди дворянской знати появились люди, сами занимавшиеся наукой или собиравшие богатые научные коллекции – так называемые кабинеты натуральной истории.

П. Г. Демидов (1738–1821) получил образование в Геттингенском университете и Фрейбергской академии. Находился в переписке с Бюффоном и Линнеем. Занимался математикой, физикой, химией, минералогией, ботаникой и зоологией. Составил большую естественно-историческую коллекцию, которую в 1802 году подарил Московскому университету. Князь А. А. Урусов издал в 1780 году «Опыт естественной истории».

Дипломат князь Д. А. Голицын (1734–1803) занимался опытами по электричеству и защищал вихревую теорию электричества и магнетизма. В 1768 году он был назначен посланником в Гаагу и там оставался до конца жизни. Был избран председателем Иенского минералогического общества, которому завещал свой богатый минералогический кабинет. Был также членом петербургского Вольного экономического общества, в «Трудах» которого напечатал несколько статей. Граф Г. К. Разумовский был известен своими работами по минералогии. Богатый физический кабинет Д. П. Бутурлина был куплен в 1802 году Медико-хирургической академией. Коллекции княгини E. Р. Дашковой были пожертвованы в 1807 году Московскому университету.

К концу XVIII века русская продукция ученой литературы (на русском и иностранных языках) в области физико-математических наук заметно возросла. Согласно подсчетам Райнова, за десятилетие (1771–1780) была напечатана 41 книга в этой области (из них 16 переводных); за следующее десятилетие – 121 книга (из них 56 переводных); за девятилетие (1791–1799) – 112 книг. Приблизительно в этой же пропорции возрастало и количество специальных научных статей в специальных журналах Академии наук.

В отношении методов исследования в последней трети XVIII века выявилось две тенденции: одна, шедшая от Ломоносова, другая – от Эйлера.

Для эйлеризма характерна тенденция ставить и решать некоторые вопросы естествознания средствами одного математического исследования. Эйлер готов был принять во внимание результаты интересного для него эксперимента как бы в абстрактном и идеализированном виде, изучая его с помощью средств математического анализа. Непосредственной экспериментальной ценности этот метод не имел, но впоследствии оказался полезен для анализа физической действительности.

От Ломоносова пошла другая традиция – неразрывной связи теории с экспериментальными данными. Математике он также придавал большое, но не исключительное значение.

Подведем итоги: труды русских и иностранных ученых в России XVIII века заложили незыблемое основание для дальнейшего развития русской науки.

VI

От естествознания обратимся теперь к наукам историческим.

Трое выдающихся ученых, выписанных из Германии, положили начало русской исторической науке в современном смысле этого слова – Готлиб Зигфрид Байер (1694–1738), Герард Фридрих (Федор Иванович) Миллер (1705–1783) и Август Людвиг Шлецер (1735–1809).

Байер был в составе первого призыва иностранных ученых, приглашенных стать членами Петербургской академии наук. Он окончил Кёнигсбергский университет и еще со студенческой поры начал изучать восточные языки – китайский и семитские. Русского языка он не знал и даже не старался ему научиться. Русскими летописями он пользовался в латинском переводе. Но он хорошо знал византийские и скандинавские источники. Байер занимался только древнейшим периодом русской истории – до IX века включительно. Он написал серьезное исследование о варягах и начале Руси и о первом походе руссов на Константинополь. С помощью В. К. Тредиаковского (1703–1769) ему удалось определить значение славянских названий Днепровских порогов в сочинении Константина Багрянородного «Об управлении империей». Этими трудами Байера потом пользовались и Шлецер, и русский историк Татищев.

Байер может считаться основателем скандинавской (норманнской) теории о происхождении Русского государства.

Миллер, как и Байер, был выписан в Петербург в 1725 году, но не как профессор академического университета, а как студент (ему было в это время двадцать лет). В противоположность Байеру Миллер сразу начал учиться русскому языку. Первые годы по приезде Миллер преподавал латинский язык, историю и географию в академической гимназии. Не позже 1730 года он заинтересовался историей и географией Сибири. Он изучил знаменитую книгу голландского ученого Витзена «Северная и Восточная Татария» (первое издание 1692 г., второе – 1705 г.; Миллер пользовался обоими). В 1731 году Миллер был назначен членом Академии наук и профессором академического университета. В 1732–1733 годах были напечатаны первые работы его по истории Сибири.

В это время были уже в разгаре приготовления к большой Сибирской экспедиции – той, в которой участвовал и Крашенинников. Экспедиция была организована совместно Сенатом и Академией наук. Участниками ее, кроме Крашенинникова, были назначены два академика – астроном Делиль и натуралист Гмелин.

Миллер также стремился ехать. Случай помог ему – Гмелин заболел. Обер-секретарь Сената Иван Кириллович Кирилов, «великий рачитель и любитель наук», разрешил Миллеру ехать в Сибирь вместо Гмелина. Последний довольно скоро выздоровел. Сенат разрешил и ему ехать в экспедицию.

Миллера сопровождало несколько помощников-студентов. Главной задачей Миллера было описание архивов сибирских городов и снятие копий с возможно большего количества исторических материалов в каждом архиве. Но Миллер попутно собирал также сведения по языковедению, экономике, этнографии и археологии, а также составлял «ведомости» о городах и уездах Сибири.

При этом Миллер проявил не только свою необыкновенную трудоспособность, но также твердость и настойчивость в добывании нужных ему сведений от местной администрации. Миллер начал свою поездку с Тобольска, тогда столицы Сибирской губернии, куда он прибыл в конце января 1734 года. Как он позже вспоминал, он сам еще не знал, что ему нужно требовать от сибирского губернатора и о чем спрашивать. Для этого у него не было опыта, который он приобрел уже практикой.

За немногими исключениями, сибирские архивы находились в полном беспорядке. Существовавшие «реестры» дел были неполными. Миллеру пришлось составлять (или требовать составления) новых описей. Сам он проделал колоссальную работу, разбирая архивные книги и столбцы по годам и отмечая для своих помощников или местных писцов, с каких документов надо снять копии. К концу 1736 года Миллер добрался до Якутска, откуда вернулся в Иркутск. К этому времени он переутомился (заболел «ипохондрической болезнью») и на Камчатку с Крашенинниковым уже не мог ехать. На смену ему академия послала Иоган на Эбергарда Фишера (1697–1771), о чем Миллер получил извещение в Енисейске летом 1739 года. С Фишером Миллер встретился в Сургуте (Тобольской губернии) в июне 1740 года. Миллер дал ему указания для собирания материалов, обещав прислать подробную инструкцию из Тобольска. Эту инструкцию Миллер послал Фишеру 13 декабря 1741 года. Другой экземпляр Миллер послал в Сенат.

Эта тщательная и хорошо продуманная инструкция представляет собой, по выражению А. И. Андреева, «большую научную работу». Инструкция была рассчитана на ученого более крупного размаха, чем Фишер. Видимо, тот не обратил на нее никакого внимания. Позже ею как руководством воспользовался Паллас.

Миллер оставался еще два года в Сибири (главным образом в Тобольске) и осматривал архивы в нескольких городах, но в то же время начал уже писать свою «Историю Сибири». Что касается личной его жизни – в Верхотурье он женился (1742). Вернулся в Петербург 14 февраля 1743 года.

Миллер привез из Сибири громадное количество архивных и других материалов, составивших богатейший фонд для научного изучения русской истории.

В академии Миллер был встречен враждебно Шумахером и некоторыми другими недоброжелателями, в том числе Фишером, когда тот вернулся в Петербург в 1750 году.

Начались всякие дрязги.

В 1748 году Миллер принял русское подданство и получил звание историографа с обязательством сочинить «генеральную российскую историю».

Дело об издании «Истории Сибири» затянулось. Миллер написал ее по-немецки. Переводчик, которого ему подыскали, оказался плох. Нашли другого, перевод которого был приемлем. Перевод этот Шумахер разослал нескольким лицам, в частности русскому историку В. Н. Татищеву. Тот дал благоприятный отзыв. «С великим моим удовольствием, – писал он Шумахеру, – присланное от Вас начало Сибирской истории прочитал… Сие есть начало русских участных [областных] историй, и нельзя иного сказать, как хваления и благодарения достойное в ней».

Первый том «Истории Сибири» Миллера был наконец напечатан в 1750 году. Следующие два тома оставались еще в рукописи. Находя, что Миллер затягивает писание книги, академия поручила Фишеру писать продолжение ее. «Сибирская история» Фишера (напечатана по-немецки в 1768 г., в русском переводе в 1774 г.) есть не продолжение Миллера, а сокращенный пересказ сочинения Миллера (как напечатанного первого тома, так и части, оставшейся в рукописи).

Миллер перестал писать продолжение истории Сибири и занялся подготовкой писания русской истории. Он был одним из первых русских ученых, заинтересовавшихся более поздними этапами русской истории. Среди его трудов есть «Опыт новейшей истории России» и «Известие о дворянах российских».

В 1765 году указом Екатерины II Миллер был назначен главным надзирателем новоучрежденного в Москве воспитательного дома с оставлением за ним звания историографа. Как Миллер сам написал в автобиографии, принял он эту должность «в уповании, что при том возможно мне будет пользоваться московскими архивами для российской истории, о чем я и был обнадежен».

Ввиду переезда в Москву Миллер просил академию разрешения взять туда все привезенные им из Сибири архивные материалы. Просьба его была удовлетворена. Уже в 1766 году он был уволен из воспитательного дома и назначен «членом государственной коллегии иностранных дел при московском архиве». Через год Миллер был назначен начальником архива.

Миллер поставил себе целью сделать из архива научное учреждение. Он создал целую школу ученых архивариусов: Штриттер, Малиновский, Бантыш-Каменский. В этот архив Миллер положил и свои «портфели», среди которых было тридцать фолиантов актов, списанных из сибирских архивов.

Но заняться писанием «российской истории» Миллер был уже не в силах. В 1767 году он написал Екатерине II, что рекомендует ей для этой задачи князя М. М. Щербатова.

В 1772 году Миллер был поражен параличом, но тем не менее продолжал неустанно работать до самой своей смерти (1783).

Миллер заложил прочный фундамент для занятий русской историей, собрав громадное количество актового архивного материала и показав необходимость на нем основывать исследование русской истории. Несколько поколений русских историков и издателей документов по русской истории пользовались сокровищами миллеровских «портфелей».

Шлецер положил начало критическому изучению текста русских летописей.

В Россию Шлецера забросил случай. Еще будучи студентом Гёттингенского университета, Шлецер заинтересовался библейским Востоком, для чего хотел поехать в Палестину. На это у него, однако, не было денег. Он тогда решил отправиться в Петербург, надеясь там заработать денег и оттуда пробраться на Восток.

В 1760 году Шлецер написал Миллеру о своем намерении приехать в Петербург и просил Миллера помочь ему устроиться при академии. Миллер предложил ему место домашнего учителя для своих детей и помощника по изданию серии трудов по русской истории (Sammiung Russischer Geschichte) с жалованьем 100 рублей в год. Шлецер ухватился за это предложение и приехал в Петербург. Сразу по приезде Шлецер начал изучать церковнославянский и русский языки.

Довольствоваться скромным положением в доме Миллера и быть помощником в его научной работе Шлецер не намеревался.

Себя он считал уже сложившимся ученым, а Миллера невеждой. Шлецер сблизился с секретарем академии Таубертом – врагом Миллера – и через него получил должность адъюнкта академии.

Уйдя от Миллера, Шлецер занялся изучением русской истории. Актового материала русской истории Шлецер почти не касался. «Если мне только верно сообщили, – говорит он, – древнейший акт, до сих пор не найденный, принадлежит Андрею Боголюбскому, который умер в 1158 году». (Андрей был убит в 1174 г.) Шлецер сосредоточился на изучении русских летописей. Тауберт передал ему рукописный немецкий перевод начальной летописи, сделанный монахом Александро-Невской лавры Адамом Селлием, датчанином по происхождению.

Шлецер сделал себе конспект перевода, а затем научился читать «Повесть временных лет» в оригинале, сравнивая несколько списков (в числе их некоторые – в составе поздних летописных сводов). Шлецер сразу же заметил зависимость начальной летописи от византийских источников. Тут Шлецер создал свою гипотезу, что разночтения в летописных списках произошли главным образом из-за ошибок невежественных переписчиков. На этой гипотезе он и основал дальнейшую свою работу над критикой летописного текста. Цель, которую он себе поставил, – восстановить первоначальный текст «очищенного Нестора».

Не удовлетворенный своим положением в Петербурге, Шлецер решил в 1764 году вернуться в Геттинген. По личному повелению Екатерины II Шлецер был назначен ординарным академиком с жалованьем 860 рублей в год.

Вместе с тем императрица разрешила выдать ему заграничный паспорт. Контракт был подписан до 1770 года. По возвращении в Гёттинген Шлецер получил кафедру философии в тамошнем университете. В 1769 году он издал пробный лист летописи с латинским переводом и разноречиями (Probe Russischer Annalen). После этого Шлецер был назначен почетным академиком с пожизненной пенсией. К нему иногда посылали для занятий молодых русских ученых. Немаловажное влияние оказал Шлецер на Карамзина. Когда в 1804 году было основано в Москве Общество истории и древностей российских, Карамзин и Шлецер были избраны почетными членами.

Шлецер вернулся к русским летописям только в конце жизни, написав книгу, которую он озаглавил «Нестор». В ней он развил прежние свои взгляды на русское летописание и древний период русской истории. Книга была издана по-немецки в четырех томах в 1802–1805 годах и посвящена Александру I. Русский перевод появился в трех томах в 1809–1810 годах.

Несмотря на то что Шлецер шел по ложному пути, книга его имела громадное положительное влияние на дальнейшее развитие русской исторической науки. Важен был самый факт внесения каких бы то ни было критических приемов в изучение летописных текстов. На этой основе и процвела в дальнейшем эта отрасль русской исторической науки.

Четвертым академиком, занимавшимся русской историей, был Ломоносов. Его задачей было написать хорошим слогом популярную историю России, чтобы показать в противовес Байеру и Шлецеру, что русские уже на заре их истории сумели создать свое государство и что они не были дикари. Подход Ломоносова к его историческому труду был, таким образом, литературный и патриотический. При этом естественно, что Ломоносов выступил против норманнской теории.

Чтобы понять его взгляды, надо вспомнить, как описывал Шлецер культурный уровень Руси IX–X веков. «Конечно, – писал Шлецер, – люди тут были Бог знает с каких пор и откуда, но люди без правления, жившие подобно зверям и птицам, которые наполняли их леса».

В противоположность такого рода взглядам немцев-норманистов Ломоносов заявил во вступлении к своей «Древней российской истории»: «Немало имеем свидетельств, что в России толь великой тьмы невежества не было, какую представляют внешние (т. е. иностранные) писатели». В этом вопросе, как показали дальнейшие исследования русской истории, особенно конца XIX и XX века, Ломоносов был прав.

Ценными чертами книги Ломоносова историк С. М. Соловьев считает умелое использование автором известий иностранных источников о славянах и Руси, а также вдумчивое сближение древнерусских языческих верований с современными Ломоносову простонародными обычаями, играми и песнями.

Другой труд Ломоносова – «Краткий российский летописец» – представляет собой сжатый очерк русской истории от древнейших времен до Петра Великого включительно. Очерк начинается историей происхождения русского народа, затем сообщаются главные события каждого царствования. К этому приложена родословная таблица российских государей. В эпоху Екатерины II «Краткий российский летописец» служил школьным учебником русской истории.

VII

Перейдем теперь к трудам В. Н. Татищева, князя М. М. Щербатова и И. Н. Болтина.

Ни один из них не был профессиональным ученым, и тем не менее вклад каждого в русскую историческую науку был очень значителен.

Василий Никитич Татищев (1686–1750), младший современник Петра Великого, был одним из талантливых дельцов, выдвинутых Петровской эпохой. Он занимал ответственные посты на государственной службе (последняя его должность – астраханский губернатор). Изъездил всю Россию и основательно ознакомился с ее экономикой, управлением, этнографией и условиями народной жизни.

Татищев был сыном псковского помещика. О ранних годах его жизни почти ничего не известно. В молодости он учился артиллерийскому и инженерному делу в Артиллерийской академии под руководством одного из самых просвещенных сподвижников Петра – Якова Вилимовича Брюса (1670–1735). Татищев деятельно участвовал в русско-шведской войне. Побывал в Германии (1713–1714) и вывез оттуда много книг, положивших начало его богатой библиотеке.

В 1717 году Татищев был командирован Петром в Гданьск для переговоров о выплате городом наложенной на него контрибуции.

В том же году Татищев участвовал в Аландском конгрессе представителей России и Швеции для переговоров о заключении мира. Татищев состоял при Брюсе, одном из двух русских уполномоченных. Сговориться о мире не удалось, и конгресс разъехался.

В 1719 году Петр хотел поручить Брюсу составление подробной географии России. Брюс был в это время по горло занят (он был сенатором и президентом Берг- и Мануфактур-коллегий) и вместо себя рекомендовал Петру Татищева.

Татищев представил Петру докладную записку о плане своей работы, которую Петр одобрил. Уже в это время Татищев увидел, что ввиду неразработанности истории России ему необходимо будет изучать совместно и географию и историю Русского государства. Петр выдал ему из своей библиотеки «Древнюю Нестерову летопись», которую Татищев скоро списал.

В начале 1720 года Брюс командировал Татищева на Урал для устройства горных заводов. Дело было ответственное и хлопотливое. Тем не менее Татищев сумел найти время для собирания исторических и географических материалов. Он нашел еще список «Нестеровой летописи» и, сверяя его со своей копией, обнаружил значительную «разность», что побудило его продолжать поиски. В это время он начал уже вырабатывать план своей «Истории Российской».

Прибыв в начале 1722 года в Петербург, Татищев показал Брюсу и архиепископу Феофану Прокоповичу план своей истории и просил их помочь нужными ему книгами, часть которых имелась в Петербурге, а часть была выписана для него из Германии.

В декабре того же года Татищев опять был послан на Урал и в Зауралье, как помощник главного директора «Сибирских заводов» В. И. Геннина. В конце 1723 года Татищев был вызван в Петербург с докладами Геннина и там остался.

В ноябре 1724 года Петр послал Татищева в Швецию «для некоторых секретных дел». Он должен был ознакомиться с положением в Швеции горного и монетного дела и мануфактур, нанимать на русскую службу разных мастеров, «стараться о помещении русских в учение горному делу и смотреть и уведомиться о политическом состоянии, явных поступках и скрытых намерениях оного государства».

Татищев не преминул воспользоваться поездкой в Стокгольм и для своих научных интересов и вошел в сношение со шведскими историками, указавшими ему на существование важных для русских историков скандинавских саг еще языческого периода. Ему помогло, что еще ранее в Сибири он познакомился с некоторыми сосланными туда военнопленными шведами, в том числе с полковником Табортом, который путешествовал по всей Сибири, собирая материалы для ее описания. Вернувшись в Швецию после окончания войны, он был возведен в дворянство под фамилией Страленберг. Когда Татищев встретил его опять в Стокгольме, Страленберг готовил к печати (по-немецки) свою книгу «Северная и восточная часть Европы и Азии». В марте 1734 года Татищев был на значен главным начальником горных заводов Сибири и Пермского края. В данной ему инструкции был особый пункт об изучении всего обширного края, в котором находились заводы. По всей вероятности, этот пункт был внесен по совету самого Татищева. Вскоре после прибытия в Екатеринбург Татищев составил вопросник (анкету), которую по его просьбе сибирский губернатор из Тобольска разослал во все сибирские города. Поступление ответов шло медленно, некоторые ответы были слишком кратки, но все же у Татищева накопилось достаточно сведений, чтобы начать составлять «Общее географическое описание всея Сибири». Труд этот остался незаконченным. Вместо того Татищев приступил к составлению «Общего географического описания всея России». Работа шла медленно из-за недостатка известий, поступивших в ответ на его анкеты.

Татищев успел написать только общее введение. Многое из своих материалов и писаний Татищев посылал в Академию наук. Далеко не все это сохранилось (вероятно, не все еще найдено).

В своей совокупности эти труды Татищева имеют большое значение для развития русской географической науки. В 1950 году А. И. Андреев опубликовал «Избранные труды Татищева по географии России» отдельным сборником.

Одновременно с собиранием географических сведений и своей административной службой Татищев продолжал и писание «Истории Российской». Закончил он ее в 1746 году. Через два года он составил вторую редакцию своего труда. В этой редакции она и была издана в пяти томах уже после смерти автора. Первые три тома были напечатаны Г. Ф. Миллером (1768–1774); четвертый том появился в 1784 году, а пятый – только в 1849 году.

Ленинградское отделение Института истории Академии наук предприняло новое издание Татищева и после длительной подготовки выпустило его в свет в семи томах (1962–1968). В редакции этого издания и в ряде пояснительных статей в отдельных томах приняли участие такие видные историки и археографы, как А. И. Андреев, С. Н. Валк и М. Н. Тихомиров. В новом издании приняты во внимание обе редакции татищевского труда, что очень важно, особенно для второй части (от начала Руси до Батыева нашествия 1238 года). В этой части Татищев несколько «подновил», а в некоторых местах распространил изложение древнего текста летописей. Между тем для историков совершенно необходимо было ознакомиться с первой редакцией, сохранившей точную передачу Татищевым своих источников. Многие из этих источников не сохранились, так что вторая часть татищевской «Истории Российской» является для нас как бы первоисточником.

Теперь этот пробел восстановлен. В новом издании татищевского труда вторая редакция напечатана во втором и третьем томах, а первая – в четвертом томе. В следующих томах даются, где надо, варианты и разночтения для дальнейших времен.

Основным источником Татищеву служили летописи, включая и поздние летописные своды, Хронограф, Степенная книга и сочинения князя А. М. Курбского и Авраамия Палицына. Кроме того, некоторые юридические источники, в особенности Русская Правда XI–XII веков и Судебник 1550 года, которые он сам открыл в 1730-х годах. Татищев переписал Русскую Правду (из списка Новгородской летописи конца XV века) и, снабдив переводом и примечаниями, представил в Академию наук. Издана была Русская Правда Шлецером (по рукописи Татищева) в 1767 году. Рукопись Судебника Татищев поднес императрице Анне Иоанновне, а снятую им копию передал в Академию наук. С этой копии Судебник был издан Г. Ф. Миллером в 1768 году.

В предисловии к своему труду Татищев разделяет ход русской истории на четыре периода: 1) древнейший (до 860 г.), в котором действовали скифы, сарматы и славяне; 2) от 860 года до нашествия татар в 1238 году; 3) от пришествия татар до свержения их власти «первым царем Иваном Великим» (Иван III); 4) от Ивана III до избрания на престол Михаила Федоровича Романова. Этого разделения на периоды держались в общем все последующие русские историки.

В черновой рукописи остались у Татищева материалы о царствовании Федора Алексеевича и правлении царевны Софьи. Эти материалы напечатаны в седьмом томе нового издания.

У Татищева не было специальной подготовки к ученому труду, но у него была широта кругозора и глубокое чувство связи прошлого с настоящим. Он вносит в понимание прошлого свой личный жизненный опыт. Так, он объясняет смысл московского законодательства обычаями судебной практики его времени и воспоминаниями о нравах конца XVII века. Приобретенное им на государственной службе личное знание жизни инородцев (калмыков, башкир, татар) помогло ему уяснить древнюю этнографию России.

В своем общем мировоззрении Татищев может быть назван утилитаристом. Основой его взглядов была модная в то время теория естественного права и естественной морали. Свое миросозерцание Татищев изложил в сочинении «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ».

Этот «Разговор» написан под влиянием основателя теории естественного права Самуила Пуфендорфа и «Философского словаря» протестантского богослова Иоанна Георга Вальха. «Естественный закон» не противоречит «закону Божественному», так как «желание благополучия в человеке от Бога вкорено есть». Разумное удовлетворение потребностей и есть добродетель. Для нашего благополучия нам нужна любовь и помощь других, потому мы «должны любовь к другим заимодательно изъявлять».

Природные силы ума надо развивать наукой. «Главная наука есть чтобы человек мог себя познать». Нужные для человека науки включают «телесное», «политическое» и «душевное» самопознание (медицина, экономика, законоучение, логика, богословие). Историю Татищев понимал как народное самопознание.

VIII

Преемником Миллера в звании российского историографа был князь Михаил Михайлович Щербатов. Князья Щербатовы происходили от Михаила Черниговского и были отраслью князей Оболенских. Михаил Михайлович был пропитан чувством достоинства своего аристократического происхождения.

Взгляды свои он развил в выступлениях на заседаниях Екатерининской комиссии для составления нового уложения (1767–1768), куда он был выбран депутатом от ярославского дворянства. Щербатов восстал там против законов Петра, согласно которым доступ в дворянство был открыт выслугой по государственной службе. Щербатов старался доказать, что дворянство пошло от предков, отличившихся доблестями на пользу отечества. Эти доблести сделались наследственными качествами дворянского сословия. Это исторически воспитанное сословие и должно стать во главе народа. Щербатов возражал также против приписки крестьян к горным заводам и требовал, чтобы только дворяне могли владеть крепостными крестьянами.

Речи Щербатова были восторженно встречены большинством депутатов от родовитого дворянства, но вызвали яростные возражения со стороны дворян, достигших дворянства службой, а также со стороны депутатов от купечества и крестьян.

Интерес Щербатова к истории своего рода и вообще знатных дворянских родов выразился в собирании им сведений по истории дворянства в России – еще до того, как он начал писать свою «Историю Российскую». Это уже дало ему некоторые знания по русской истории.

В государственной службе Щербатов пошел по гражданскому ведомству. Был одно время герольдмейстером, потом президентом камер-коллегии и, наконец, сенатором.

К писанию русской истории Щербатов приступил не раньше 1767 года. Екатерина дала ему разрешение брать нужные для работы материалы из патриаршей и типографической библиотек, которые были главным хранилищем летописных списков, а также пользоваться документами московского архива Коллегии иностранных дел.

Несмотря на обязанности Щербатова по государственной службе, дело писания истории пошло быстро. К середине 1769 года он уже окончил два первых тома, дойдя до монгольского нашествия 1238 года (напечатаны в 1770–1771 гг.). Дальнейшие тома следовали с небольшими промежутками. Последние два – четырнадцатый и пятнадцатый – напечатаны уже после смерти автора. Изложение русской истории Щербатову удалось довести до свержения с престола царя Василия Шуйского (1610).

«История» Щербатова – первое в русской историографии подробное прагматическое изложение хода русской истории. Труд Щербатова некоторые современники подвергли строгой критике, указывали на ошибки, но это не разрушает его выдающегося положения в русской историографии XVIII века. Слабее всего были первые тома, основанные главным образом на летописях. Но по мере того, как изложение Щербатова основывается на все более обильном актовом материале, возрастает и ценность его труда.

Основная точка зрения Щербатова на историю может быть названа рационалистическим прагматизмом. Ход событий объясняется как результат сознательной деятельности правящих личностей, подчиняющих своей воле волю массы.

«Хотя, конечно, должность всякого государя есть – наиболее всего пользу и спокойствие своих народов наблюдать, но, к несчастью рода человеческого, история света нам часто показывает, что благо государства был только вид, прямая же причина деяний – или славолюбие, или собственное какое пристрастие государей».

Третий выдающийся русский историк XVIII века, Иван Никитич Болтин, родился в 1735 и умер в 1792 году. Происходил из старинной дворянской семьи. Первоначальное образование получил дома. Служил в армии. В 1768 году вышел в отставку с чином премьер-майора и одно время служил по гражданскому ведомству. Последняя его должность – член Военной коллегии с чином генерал-майора.

Болтин начал писать о русской истории только к концу своей жизни, но начал думать о ней и собирать сведения с раннего возраста. У него было не менее сильное, чем у Татищева, врожденное чувство исторического процесса, неразрывной связи настоящего с прошлым и невозможности осмыслить одно без другого.

Строгий в понимании обязанностей историка, Болтин считал, что его дело прежде всего собирание и предварительная обработка материалов для писания истории.

Нужен был подходящий повод, чтобы он начал пользоваться собранными им знаниями. Этим поводом было появление на французском языке «Истории России» французского доктора Николая Леклерка. Леклерк несколько раз приезжал в Россию при Елизавете и при Екатерине.

Одно время был врачом при президенте Академии наук графе Кирилле Разумовском, а затем лейб-медиком при цесаревиче Павле. Побывав в России, он счел себя специалистом по россиеведению и написал шеститомную обширную компиляцию по русской истории. Первый том ее был напечатан в 1783 году, Леклеркова «История России» написана с большим самомнением и полна ошибок.

Болтина задело за живое, и он решил критически разобрать книгу Леклерка и попутно высказать свои взгляды на русскую историю. Ключевский думает, что Болтина на это выступление подвиг Г. А. Потемкин, его бывший однополчанин на военной службе.

Так появился на свет двухтомный труд Болтина «Примечания на историю древней и нынешней России г-на Леклерка» (1788). Так как Леклерк, перед тем как начать писать свое сочинение, получил резюме русской истории (от Рюрика до царя Федора Ивановича) и некоторые другие материалы от Щербатова, то Болтин в своей книге задел и Щербатова. Последний напечатал возражение Болтину (1789). Болтин немедленно написал резкую отповедь, а затем начал писать «Критические примечания на историю кн. Щербатова». Этот его труд в двух частях появился уже по смерти обоих писателей (1793–1794).

При изложении хода древней русской истории Болтин пользовался главным образом Татищевым. Болтин интересовался не столько событиями, сколько характером и условиями народной жизни – законами, учреждениями, уровнем культуры, нравами и обычаями.

Сильная сторона Болтина – его вдумчивый комментарий к тексту древних памятников русского права. «Некоторые термины, учреждения, черты быта Древней Руси объяснены им так основательно, что с небольшими поправками его объяснения имеют силу и теперь (например, толкование терминов Русской Правды)» (Ключевский).

Болтин первый из русских историков поставил вопрос о происхождении крепостного права. «Первый источник этого состояния он видит в падении крестьянского права перехода. Он [Болтин] только смешивает ограничение этого перехода с полным его запрещением, которое он относит к концу XVI века, к царствованию Федора. Крестьяне, по мнению Болтина, сначала были прикреплены к землевладельцу по земле; потом владельцы присвоили себе право переселять крестьян, а наконец, присвоили и бесконтрольное пользование самой личностью крестьян, как холопством» (Ключевский).

IX

К концу XVIII века серьезный интерес к отечественной истории сильно возрос. К этому времени издано было значительное количество летописных списков и ценных памятников русского права. Возник довольно широкий круг любителей русской старины, искавших в истории аргументов для защиты самобытности русской культуры в противоположность повальному увлечению французскими модами и французским вольнодумством.

Одним из видных таких любителей был граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин (1741–1817). Он получил образование в артиллерийском училище и состоял одно время адъютантом при графе Г. Орлове. По выходе в отставку он предпринял трехлетнее путешествие по Европе. По возвращении он был церемониймейстером при дворе Екатерины, потом обер-прокурором Синода и, наконец, президентом Академии художеств.

Главная его страсть была собирать письменные памятники отечественной старины. В провинции он имел комиссионеров для покупки старинных рукописей. Когда он был назначен обер-прокурором Синода (1791), среди его подчиненных оказались знающие дело помощники из духовенства. По его совету Екатерина издала указ об извлечении из монастырских архивов старинных документов и посылке их в распоряжение Синода.

Таким образом, у Мусина-Пушкина образовалось громадное собрание драгоценных памятников старины, с которыми он сам только постепенно знакомился и самые интересные находки издавал. Так, в 1795 году он нашел у себя сборник древнерусских повестей, составленный и записанный, по всем признакам, в Пскове в XVI веке. В конце этого сборника помещено знаменитое «Слово о полку Игореве».

В 1800 году Мусин-Пушкин напечатал «Слово» по подлиннику с помощью ученых архивариусов Н. Бантыш-Каменского и А. Малиновского. Вероятно, по их совету незадолго до 1812 года Мусин-Пушкин обратился к Александру I с прошением о присоединении его рукописного собрания к Московскому архиву иностранных дел.

Прошению не был дан сразу ход, в 1812 году французы пришли в Москву, и дом Мусина-Пушкина сгорел дотла вместе с его библиотекой, в том числе и подлинником «Слова».

1770-е и 1780-е годы – время необыкновенного оживления умственной и литературной деятельности в России. Появилось множество литературных журналов и журнальчиков, полемизировавших между собой. На гребне этого подъема стоял Николай Иванович Новиков (1741–1818). Он интересовался и русской историей и издал ряд ценных исторических материалов («Древняя российская вивлиофика»).

В русском обществе появился интерес к обсуждению литературы и общественных вопросов – и в частных беседах, и в различных дружеских кружках. Это была эпоха зарождения в России общественного мнения.

Большинство этих кружков и содружеств принимало форму масонских лож. В царствование Екатерины II масонство широко распространилось среди русской аристократии и офицеров армии и флота. Цели масонства XVIII века – нравственно облагораживать своих адептов и объединять их на началах братства, равенства, взаимопомощи. Заседания лож облечены были в сложный символический ритуал, описанный Львом Толстым в «Войне и мире».

Масонами были и князь Щербатов, и Болтин, и Новиков. В 1785 году вступил в масонство будущий историк Н. М. Карамзин. Пробыв в масонстве три года, он из него вышел.

В первую половину царствования Екатерины в русском масонстве господствовали рационалистические течения, а в конце 1770-х годов и в 1780-х годах возобладал мистицизм. К мистицизму склонен был и Новиков.

В мае 1779 года куратор Московского университета М. М. Херасков (масон) предложил Новикову взять в аренду на десять лет университетскую типографию и издание газеты «Московские ведомости». Новиков согласился и переехал из Петербурга в Москву. Там он развил свою издательскую и просветительную деятельность с необычайным размахом. Вместе с тем он вступил в московскую масонскую организацию, состоящую тогда из нескольких лож.

Из Москвы заправилы масонских лож вошли в сношения с орденом розенкрейцеров, претендовавших на знание высших тайн (центр розенкрейцеров был в Германии). Новиков стал во главе московской ветви розенкрейцеров и даже занялся алхимией, которая была в почете у розенкрейцеров. Новиков использовал свои алхимические знания для составления лекарств, которыми он лечил своих знакомых.

1 мая 1789 года кончился десятилетний контракт Новикова с Московским университетом относительно аренды типографии и издания «Московских ведомостей». Новиков рассчитывал на продолжение контракта, но Екатерина запретила университету это сделать.

Екатерина уже перед тем стала относиться подозрительно к деятельности Новикова. Одной из причин ее беспокойства были связи ее сына Павла Петровича (с которым она была не в ладах) с Пруссией, в частности с берлинскими розенкрейцерами. К тому же прежний союз России с Пруссией был в 1780 году заменен сближением с Австрией, а отношения с Пруссией у России испортились.

Затем началась Французская революция. В 1792 году Новиков был арестован и заключен в Шлиссельбургскую крепость. Екатерина умерла 6 ноября 1796 года.

В первый же день своего царствования Павел Петрович издал приказ об освобождении Новикова. Новиков был заключен в крепость еще в полном расцвете сил и энергии, а вышел оттуда «дряхл, стар, согбен». Он поселился в своем имении Авдотьино Московской губернии и прожил там почти безвыездно до смерти.

Значение Новикова в истории русского общества очень велико. Новиков пробуждал в окружающих самостоятельную мысль и заражал их горением своего духа. В частности, общение с Новиковым и его кружком было поворотным пунктом в нравственном и литературном образовании Н. М. Карамзина.

Карамзин (1766–1826) стоит на грани двух веков. Основы его как писателя и историка заложены были в XVIII веке, а главный труд «История государства Российского» открывает собою уже новую эпоху в русской историографии.

Библиография

Приводятся только самые необходимые для моей задачи труды. Во многих из них имеются дальнейшие библиографические указания. Главные труды самих ученых упоминаются в тексте статьи.

Андреев А. И. Очерки по источниковедению Сибири. Вып. 2. XVII век, первая половина. М.; Л., 1965.

Берг Л. С. Очерк истории русской географической науки вплоть до 1923 года. Л., 1929.

Вернадский В. И. О значении трудов Ломоносова в минералогии и геологии // Ломоносовский сборник. М., 1901. (В этом сборнике каждая статья имеет отдельную пагинацию.)

Вернадский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II. Пг., 1917.

Vernadsky, G. Rise of Science in Russia 1700–1917. Russian Review. Vol. 28, pg. 37–52 (1969).

Гейерманс Г. Л. Татищевские списки «Русской Правды» // Проблемы источниковедения. Вып. 3. С. 162–174. М.; Л., 1940.

История естествознания в России / Под ред. Н. А. Фигуревского, В. П. Зубова и С. П. Микулинского: В 3 т. М., 1957–1962.

Кеппен Ф. П. Ученые труды П. С. Палласа // Журнал Министерства народного просвещения. 1895. Апрель. С. 386–437.

Кизеветтер А. А. Московский университет: Исторический очерк // Московский университет 1755–1930. Париж, 1930. С. 9–140.

Ключевский В. О. Лекции по русской историографии: Сочинения. Т. VIII. М., 1959. С. 396–488.

Ломоносов: Сборник статей и материалов / Ред. Андреев А. И. и Модзалевский Б. Л. М.; Л., 1940.

Люди русской науки / Ред. Кузнецов И. В.: В 2 т. М., 1961–1962.

Меншуткин Б. Н. Жизнеописание М. В. Ломоносова. М.; Л., 1937.

Миллер Г. Ф. Описание моих служб. Автобиография. История Сибири. Т. 1. М.; Л., 1937. С. 147–155.

Пыпин А. Н. Русское масонство, XVIII и первая четверть XIX века / Ред. и примеч. Г. В. Вернадского. Пг., 1916.

Райнов Т. И. Русское естествознание второй половины XVIII века и Ломоносов / Под ред. А. И. Андреева и Б. Л. Модзалевского. С. 318–388.

Рязановский В. А. Обзор русской культуры. Ч. II. Вып. 1–2. Нью-Йорк, 1947–1948.

Рязановский В. А. Развитие русской научной мысли в XVIII–XIX столетиях. (Науки о природе.) Нью-Йорк, 1949.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. XIII–XIX. М., 1962–1966.

Черепнин Л. В. Русская историография до XIX века. М., 1957.

Vucinich A. Science in Russian Culture. A History to 1860. Stanford, 1963.

Очерки по русской историографии 1801–1920 гг.

Предисловие

Задача моя в написании этих «Очерков» была двоякая: проследить главные линии русской исторической мысли и дать характеристику творчества ведущих русских историков. Я не задавался целью дать отчет о всех деятелях русской исторической науки. Их было так много, что если упоминать всех, дело свелось бы к перечню имен. Я ограничился характеристикой только тех историков, которые, по моему разумению, оказали существенное влияние на развитие русской историографии, а потому не коснулся деятельности некоторых других, даже крупных ученых.

В результате разгрома русской исторической науки в 1920 году значительное число русских историков эмигрировало за границу. Я описываю подробно судьбу тех эмигрантов-историков, которые были в момент эмиграции вполне сложившимися учеными и продолжали свою деятельность за рубежом (Милюков, Кизеветтер). Я не описываю работы эмигрировавших молодых историков, которые в России только вступили на ученую дорогу и главные труды которых созданы были на чужбине (А. Б. Флоровский, В. Б. Ельяшевич, П. Е. Ковалевский, С. Г. Пушкарев, М. М. Карпович, Г. В. Вернадский, М. В. Шахматов). Судьбу историков, оставшихся в России, я упоминаю вкратце и трудов их, написанных после 1920 года, почти не касаюсь. Их достижения принадлежат к русской историографии советской эпохи.

Часть вторая
XIX и начало XX века (1801–1920)
Историческая наука

Введение

К началу XIX века русскими и обрусевшими естествоиспытателями и историками заложен был прочный фундамент для дальнейшего развития русской науки. Не все их достижения были сразу освоены и оценены современниками и потомством. Многие гениальные провидения Ломоносова, например, или не были опубликованы, или остались в рукописном виде и были обнаружены только в начале XX века. В подобных случаях научные открытия и гипотезы обыкновенно не находят себе места во внешней истории науки. Но, как указывает В. И. Вернадский, такие открытия и гипотезы имеют большое значение для понимания внутреннего развития научной мысли человечества. «Жизнь отдельного мыслителя или ученого, который в стороне от главного русла человеческой мысли достиг правильного взгляда или нашел верное решение в его время неизвестного, – проходит недаром и является не без причины» (Вернадский В. И. О значении трудов М. В. Ломоносова в минералогии и геологии. С. 2). Эти мысли вполне приложимы и к развитию исторической науки. Нередки случаи в истории науки, когда несколько ученых в разных странах одновременно, но независимо друг от друга начинают заниматься одним и тем же вопросом. Так, в середине XVIII века грозовое электричество одновременно стали исследовать Ломоносов и Рихман в России, Франклин в Америке и Далибор во Франции; это означает, что в этой области знания подымающийся уровень науки, создаваемый ведущими учеными разных стран, дал возможность поставить на разрешение данный вопрос. Обратимся теперь к предпосылкам и характеру развития исторической науки в России в XIX веке. В начале этого века открыто было несколько новых университетов – немецкий в Дерпте (1802), Казанский, Харьковский, польский в Вильне (1804) и Петербургский (1819). Из питомцев Московского и этих новых университетов стали понемногу появляться новые русские ученые. Начиная с 1840-х годов число русских историков стало быстро возрастать. На дальнейшее развитие русской исторической мысли оказал большое влияние немецкий идеализм – Кант (1724–1804), Гегель (1770–1831) и Шеллинг (1775–1854). К концу XIX века в России начинают выступать представители марксистского материализма, философски основанного на гегельянстве. После большевистского переворота 1917 года марксизм становится обязательной и единственно дозволенной доктриной. Большой толчок к развитию русской исторической науки был дан освобождением крепостных крестьян и вообще эпохой реформ Александра II. Университетское преподавание стало более свободным и цензура печати более либеральной. Освобождение крестьян создало целую школу русских историков, сосредоточивших свое внимание на истории крестьян и крестьянского вопроса. Этой теме были посвящены книги В. И. Семевского и несколько статей В. О. Ключевского («Крестьяне в России»), труды Н. И. Кареева («Франция»), И. В. Лучицкого («Западная Европа»), П. Г. Виноградова («Италия и Англия»).

I
Н. М. Карамзин (1766–1826)

Николай Михайлович Карамзин происходил из старого дворянского рода, упоминаемого еще в XVI веке. Родился в Симбирской губернии в имении своего отца. Девятилетним мальчиком пристрастился к чтению старинных романов, развивших в нем природную чувствительность. На четырнадцатом году был привезен в Москву и отдан в пансион профессора Шадена, посещая и университет. В 1784 году поселяется в Москве и сближается с масонским кружком Новикова. В масонстве Карамзин пробыл всего два года и потом отошел от него, но общение с новиковским кружком имело на него большое влияние. Он вырос нравственно и умственно, развил вкус к литературе и заинтересовался русской историей. В мае 1789 года он предпринял длительное путешествие, из которого вернулся в сентябре 1790 года. Объехал всю Западную Европу: Германию, Швейцарию, Францию, Англию. Дорогой он записывал свои впечатления и, вернувшись в Россию, обработал их для печати и издал в шести частях («Письма русского путешественника», 1797–1801).

Эта поездка имела огромное значение для развития Карамзина как писателя.

Результатом ее была реформа русского литературного языка. Создателем русского литературного языка нового периода был Ломоносов. Карамзин задался целью устранить зависимость русского литературного языка от церковнославянского и латинского и заменить ломоносовский стиль более элегантным (по мнению Карамзина) французским литературным стилем.

Реформа эта не приблизила литературный русский язык к разговорному. Она «только заменила один иностранный образец другим… Можно сомневаться в пользе исключения многих церковнославянских синонимов русских слов: они придавали красочность и разнообразие… Карамзин увеличил брешь между языком образованного общества и народным языком… Оправдание карамзинского стиля в том, что он стал языком Пушкина».

Обратимся теперь к развитию общего мировоззрения Карамзина и к начальной поре его занятий историей. Среди европейских мыслителей, оказавших влияние на Карамзина во время его путешествия, почетное место в «Письмах» Карамзин отвел Гердеру (1744–1803), автору замечательной книги «Мысли о философии истории человечества» (Ideen zur Philosophic der Menschengeschichte). Гердер проповедовал, что между общечеловеческим и народным нет противоречия. Карамзин в своих «Письмах» выразил эту мысль несколько иначе: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно и для русских, и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек».

Карамзин начал думать о написании истории России с 1790 года. Более определенную форму приняли его мысли в 1793 году. Заявляя публике о прекращении в этом году издававшегося им «Московского журнала», Карамзин писал: «В тишине уединения я стану разбирать архивы древних литератур… буду учиться, буду пользоваться сокровищами древности, чтобы после приняться за такой труд, который бы мог остаться памятником души и сердца моего, если не для потомства (о чем и думать не смею), то, по крайней мере, для малочисленных моих друзей и приятелей». По первоначальному замыслу Карамзина, труд его жизни «История России» должен был носить литературный и патриотический характер.

«Тацит, Юм, Робертсон – вот образцы, – писал Карамзин в 1790 году еще в Париже. – Говорят, что наша история сама по себе менее других занимательна. Не думаю, нужен только ум, вкус, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить, и читатель удивится, как из Нестора, Никона и проч. могло выйти нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только русских, но и чужестранцев. Родословная князей, их ссоры, междоусобия, набеги половцев не очень любопытны, соглашаюсь; но зачем наполнять ими целые томы? Что не важно, то сократить, но все черты, которые означают свойство народа русского, характер наших древних героев, отменных людей, происшествия действительно любопытные описать живо, разительно. У нас был свой Карл Великий – Владимир, свой Людовик XI – царь Иоанн, свой Кромвель – Годунов и еще такой государь, которому нигде не было подобного, – Петр Великий. Время их правления составляет важнейшие эпохи в нашей истории и даже в истории человечества».

В 1797 году Карамзин уже много занимался русской историей. Он первый оповестил европейский ученый мир о находке «Слова о полку Игореве». Его сообщение об этом было напечатано в гамбургском журнале Spectateur du Nord (октябрь 1797 года). В этом же году Карамзин женился на Елизавете Ивановне Протасьевой. Она умерла в 1802 году. Через два года Карамзин женился вторым браком на Екатерине Андреевне Колывановой из давно ему близкой семьи Вяземских. Она была одной из выдающихся женщин тогдашнего петербургского общества, была хорошо образованна, интересовалась вопросами литературы и истории, помогала мужу править корректуры его «Истории». В 1803 году Карамзин через посредство товарища министра народного просвещения Михаила Никитича Муравьева обратился к Александру I с просьбой о назначении его историографом с соответствующим жалованьем и правом на получение необходимых исторических источников. Просьба была удовлетворена. (Жалованье было назначено в размере двух тысяч рублей в год.)

С этих пор Карамзин погрузился в неустанную напряженную работу писания «Истории государства Российского». Он умер в разгаре работы, написав двенадцать томов и доведя изложение до 1610 года. Уже ко времени начала этой работы Карамзин увидел, что его первоначальный план труда – как литературно-патриотического – недостаточен, что ему необходимо дать научное основание его «Истории», то есть нужно изучить первоисточники. Он к этому и обратился, причем по мере хода работы он в нее втянулся и у него обнаружилось незаурядное критическое чутье.

Теперь Карамзин был поставлен перед дилеммой: как сочетать его два плана – литературный и документальный. Он вышел из этого затруднения, решив построить свою книгу, так сказать, в два яруса. Текст книги был им написан в литературном плане, а примечания выделены в отдельную серию томов, параллельную тексту. Таким образом, рядовой читатель мог читать текст книги, не заглядывая (или только изредка заглядывая) в примечания. Читатель же специалист по истории или серьезно интересующийся историей мог удобно пользоваться и примечаниями.

«Примечания» Карамзина представляют собой отдельный и чрезвычайно ценный труд, не потерявший своего значения для нашего времени, так как с тех пор некоторые из источников, использованных Карамзиным, были так или иначе утрачены или не разысканы.

Много материалов Карамзин нашел в Синодальной библиотеке.

До гибели собрания Мусина-Пушкина в московском пожаре Карамзин получил много ценнейших источников от него. (Троицкую летопись Карамзин вернул Мусину по использовании, как оказалось, на погибель.)

Документы, хранившиеся в Московском архиве министерства, подыскивал для Карамзина директор архива Малиновский.

Основная идея, руководившая Карамзиным в сочинении «Истории государства Российского», – монархическая. Единство России, возглавленной монархом, которого поддерживает дворянство. Вся древняя русская история до Ивана III была, по Карамзину, длительным подготовительным процессом. С Ивана III начинается история единодержавия в России. В порядке своего изложения Ка рамзин шел по стопам «Истории Российской» князя Щербатова (1733–1790). Но, не говоря о том, что в литературном отношении труд Карамзина гораздо талантливей, чем труд Щербатова, Карамзин использовал гораздо большее количество источников, чем Щербатов, притом с гораздо более тонким пониманием и чутьем. Выход в свет «Истории государства Российского» явился событием в умственной жизни русского общества. Из восторженных откликов на труд Карамзина вспомним впечатления трех поэтов – Пушкина, князя Вяземского и Жуковского.

Пушкин в это время лежал в постели, оправляясь от гнилой горячки. «Это было в феврале 1818 года, – записал Пушкин, – первые восемь томов Русской истории Карамзина вышли в свет. Я прочел их в своей постели с жадностью и со вниманием. Появление сей книги (как и быть надлежало) наделало много шуму и произвело сильное впечатление. 3000 экземпляров разошлось в один месяц – пример единственный в нашей земле. Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Древняя Россия казалась найдена Карамзиным, как Америка Колумбом».

Вяземский выразил свои чувства так: «Карамзин – наш Кутузов 1812 года. Он спас Россию от нашествия забвения, воззвал ее к жизни, показал нам, что у нас отечество есть, как многие узнали о том в 12-м году».

Отклик Жуковского: «Историю Карамзина можно назвать воскрешением прошедших веков нашего народа. По сию пору они были для нас только мертвыми мумиями… Теперь они все оживятся, подымутся, получат величественный привлекательный вид».

II
А. С. Пушкин (1799–1837)

Пушкин ценил труд Карамзина и как воскрешение прошлого русского народа, и за литературный стиль, и за ученость автора. Пушкин был многогранный гений. У него был живой интерес к истории и проникновенное историческое чутье. Более того – он не только много занимался историей, но выступил и как автор двух примечательных исторических трудов – «История Пугачевского бунта» и «История Петра Великого». «История Пугачевского бунта» вышла в свет в 1834 году. Это – первый по времени научный труд, посвященный пугачевщине. «В нем собрано, – пишет Пушкин в предисловии, – все, что было обнародовано правительством касательно Пугачева, и то, что мне показалось достоверным в иностранных писателях, говоривших о нем. Также имел я случай пользоваться некоторыми рукописями, преданиями и свидетельством живых». Пушкин ходатайствовал, чтобы для него было распечатано дело о Пугачеве, хранившееся в Государственном архиве, но Николай I ему в этом отказал. В своем труде Пушкин в простой и ясной форме излагает причины пугачевщины, ее быстрое развитие и, наконец, ее подавление правительственными войсками. Хотя в основном это рассказ о военных действиях, но на фоне их выявляется психология различных слоев населения (яицкие казаки, крепостные крестьяне, горнозаводские рабочие и т. д.).

Все это далеко от литературной манеры Карамзина, скорее в стиле Тацита. Но пока Пушкин писал этот труд, в голове его родились и художественные образы. Он их воплотил отдельно в «Капитанской дочке» (1834–1836). Пушкин интересовался с юности личностью и государственной деятельностью Петра. Отчасти тут был и семейный интерес: один из прародителей Пушкина был сподвижником Петра – абиссинский княжич Ганнибал. Пушкин дал яркий, слегка идеализированный образ Петра в своей повести «Арап Петра Великого» (1827). Кончив писать о пугачевщине, Пушкин начал собирать исторические материалы о Петре и потом писать его историю. Труд этот был им не вполне закончен и отделан. Только сравнительно недавно разыскана была и затем напечатана его рукопись.

Пушкинская «История Петра Великого» написана в иной манере, чем «История Пугачевского бунта». В ней больше единства. Петру посвящено главное внимание автора. Личность Петра сливается с его государственной деятельностью.

По мере развертывания либеральной политики Александра I взгляды Карамзина становились все более консервативными.

В 1809 году Александр поручил М. М. Сперанскому разработать план государственных реформ, цель которых была придать русской монархии некоторую видимость правового государства. Осенью 1809 года план начал вводиться по частям. Был создан на новых основаниях Государственный совет для обсуждения новых законов. При разногласии императору предоставлялось утвердить мнение или большинства или меньшинства. В 1812 г. Сперанский был отставлен и выслан в Пермь.

План Сперанского, конечно, не был «конституцией», но открывал возможность введения конституционного режима в будущем. Карамзин был встревожен этой возможностью и написал возражение – «Записку о древней и новой России», в которой он стремился доказать, что единственное спасение России состоит в незыблемости самодержавия, опирающегося на дворянство. В этой «Записке» Карамзин резко критиковал либеральную политику Александра I и уверял, что вместо всех реформ достаточно было бы подыскать 50 хороших губернаторов и обеспечить стране хороших духовных пастырей.

В 1811 году Карамзин довел свою «Записку» до сведения Александра I при посредстве любимой сестры императора Екатерины Павловны. Она была замужем за принцем Георгом Ольденбургским. Дворец их был в Твери.

Карамзин прочел императору свою записку, но не получил одобрения.

III
Густав Эверс (1781–1830)

Младшим современником Карамзина был другой выдающийся историк – Густав Эверс. Сын лифляндского фермера, Эверс учился в Германии, закончив свое образование в Гёттингенском университете. По окончании университета в 1803 году Эверс вернулся в Эстонию, поселился около Дерпта, нашел себе место домашнего учителя в семье местного ландрата и начал заниматься русской историей. В 1808 году вышла его первая научная работа «Предварительные критические исследования для российской истории». Работа была написана по-немецки, как и все его дальнейшие труды, но в 1825 году был издан и русский перевод.

В противовес сторонникам норманнской теории происхождения русского государства (которую, по стопам Шлецера, принял и Карамзин) Эверс считал, что народ русь – хазарского происхождения и первоначально жил на юге России (Черноморская Русь).

В год издания этой работы Эверс побывал в Петербурге для своих занятий и познакомился с Карамзиным. В это время Эверс начал уже подготавливать следующую книгу – «Русская история». Доведена она была до конца XVII века. Вышла в свет в 1816 году. В 1810 году Эверс был назначен профессором русской истории Дерптского университета.

Главный труд Эверса – «Древнейшее русское право в историческом его раскрытии» – появился в 1826 году (по-немецки, потом было издано два русских перевода).

В этой монографии Эверс поставил себе целью изучение не событий русской истории, а внутреннего развития людского общества.

В предисловии к своему труду он писал: «Природа везде идет постепенно… Все является в строгой взаимосвязи». Все в истории «проистекает из естественного хода развития рода человеческого…», «я намерен показать, на основании истории России, постепенный ход права, возникавшего из так называемого патриархального состояния гражданского общества».

Эверс считал, что «первоначально существует каждое семейство само по себе… Род объемлет собой многие семейства: в каждом из них отец есть господин… Из родов образуются племена, и главою племени становится тот же, кто был родоначальником. Начальник племени делается мало-помалу могущественным князем. Но первоначальное семейственное отношение, основанное на самой природе, долго еще сохраняет свою силу». Созданная Эверсом теория родового быта сыграла большую роль в дальнейшем ходе русской историографии. В несколько измененном виде она была позже развита Кавелиным и Соловьевым.

IV
Пособия исторической науки

Первая треть XIX века была периодом собирания исторических материалов и их публикации. Видную роль в этом движении сыграл дипломат граф Николай Петрович Румянцев (1754–1826). В 1807 году он был назначен министром иностранных дел, а через два года возведен в звание канцлера. Румянцев интересовался политическими и историческими науками. Появление первых томов «Истории» Карамзина, как было уже сказано, повысило в русском обществе интерес к русской истории. Румянцев понял, что пришла пора подвести документальный фундамент под дальнейшее писание русской истории, и возглавил целое историко-археографическое движение. Вокруг него образовался кружок археографов – архивариусы Московского архива Коллегии Иностранных дел – Н. Н. Бантыш-Каменский (1737–1814), А. Ф. Малиновский (1762–1840), К. Ф. Калайдович (1792–1832), П. М. Строев (1796–1876), археограф Я. И. Бередников (1793–1854), а также епископ (впоследствии митрополит Киевский) Евгений (Болховитинов), историк, автор исторического словаря российских духовных и светских писателей.

Главными помощниками Румянцева были Бантыш-Каменский (умер в 1814 году), Малиновский, Калайдович и Строев. В 1810 году Румянцев предложил Бантыш-Каменскому составить план издания собрания государственных грамот и договоров. План этот был скоро выполнен и утвержден Румянцевым. По ходатайству Румянцева Александр I учредил при Московском архиве комиссию для напечатания такого сборника. Все издержки Румянцев принял на свой счет. Первый том «Собрания государственных грамот и договоров» вышел в 1813 году. Второй том появился в 1819 году, третий в 1822-м, а четвертый (уже после смерти Румянцева) в 1826 году. В 1894 году был напечатан дополнительный V том, куда вошли документы, в свое время отобранные для «Собрания», но оставшиеся неиспользованными.

Ценный вклад в собирание и печатание материалов по русской истории сделал Александр Иванович Тургенев (1785–1846), один из самых просвещенных русских интеллигентов первой половины XIX века с широким кругом интересов, включая русскую историю. Друг Карамзина и князя Вяземского, он постоянно ездил в Европу и служил как бы посредником между умственной жизнью России и Европы.

Возвратимся к деятельности участников румянцевской комиссии для печатания государственных грамот и договоров. П. М. Строев в 1823 году был избран членом Общества истории и древностей при Московском университете (основано оно было в 1804 году). В первый год своего вступления Строев произнес вдохновенную речь, в которой предложил грандиозный план ряда археографических экспедиций для собирания в монастырских соборных хранилищах древних письменных памятников русской истории и словесности.

Большинство присутствующих членов общества сочло планы Строева за неосуществимые мечты. Ему дали средства для обозрения одной только Новгородской Софийской библиотеки, которая и была им описана. Речь Строева даже не была напечатана в протоколах общества. Немного позже она появилась в петербургском журнале «Северный архив». По преданию, случилось так, что на напечатанную там речь Строева обратила внимание великая княгиня Мария Павловна, сестра Александра I, вышедшая в 1804 году замуж за наследного принца Саксен-Веймарского Карла Фридриха. По словам Шиллера, Мария Павловна обладала «большими способностями к живописи и музыке и действительной любовью к чтению». Обнадеженный заступничеством великой княгини, Строев обратился к тогдашнему президенту Академии наук графу С. С. Уварову с изложением своего плана. Академия приняла план Строева и ассигновала 10 тысяч рублей на его исполнение. Подобрав себе двух помощников, Строев 15 мая 1829 года выехал из Москвы к берегам Белого моря. Путешествие вышло чрезвычайно изнурительное. Плохие пути сообщения, убийственные гигиенические условия жизни, болезни, часто недоброжелательство невежественных хранителей архивов и библиотек – все это Строев перенес стоически, но оба его помощника через два месяца отказались следовать за ним. Строев заменил их Я. И. Бередниковым, который отнесся к делу так же горячо, как сам Строев. Экспедиция продолжалась пять с половиной лет. Строев и Бередников объездили всю северную и среднюю Россию, осмотрели больше 200 библиотек и архивов, списали до трех тысяч историко-юридических документов XIV–XVII веков, обследовали большое количество летописных списков. За путешествием Строева следила вся образованная Россия. Ученые обращались к нему, прося выписок, справок и советов. М. М. Сперанский, который тогда готовил к печати первые тома «Полного собрания законов Российской империи», просил содействия Строева в собирании материалов. Отчеты о ходе работы экспедиции читались ежегодно 29 декабря в день годичного заседания Академии наук. Когда экспедиция кончилась, при Министерстве народного просвещения для разбора и издания собранных Строевым и Бередниковым рукописей была учреждена постоянная Археографическая комиссия под председательством директора Департамента народного просвещения князя Ширинского-Шихматова. Строев и Бередников были назначены членами комиссии (в 1838 году Бередников был назначен главным редактором издания комиссии).

Уже в 1836 году Археографическая комиссия издала четыре тома «Актов, собранных археографической экспедицией». За этим следовали «Акты юридические», «Акты исторические» (пять томов) и «Дополнения к актам историческим» (12 томов). Все это вместе представило громадный вклад в русскую историческую науку. С 1846 года комиссия принялась за систематическое издание «Полного собрания русских летописей». К этому надо прибавить правительственные издания. Второе отделение собственной его величества канцелярии не ограничилось публикацией «Полного собрания законов». Им были изданы также «Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными» (10 томов), «Дворцовые разряды» (5 томов) и «Книги разрядные» (2 тома).

V
Преемники Н. М. Карамзина

В 1830-х годах на смену Карамзину выступило несколько историков, придавших новое направление ходу русской исторической мысли. В противоположность Карамзину все они по своему происхождению были разночинцами. Старшим из них по возрасту был М. Т. Каченовский (1775–1842). Затем идут Н. А. Полевой (1796–1846), М. П. Погодин (1800–1875), Н. И. Надеждин (1804–1856) и Н. Г. Устрялов (1805–1870). К ним можно причислить и юриста К. А. Неволина (1806–1855).

Михаил Трофимович Каченовский, основатель «скептической школы» в русской истории, происходил из обрусевшей греческой семьи. Тринадцати лет окончил Харьковский коллегиум, был на гражданской и военной службе. В 1790 году ему попались в руки сочинения Болтина, возбудившие в нем мысль о критической разработке источников русской истории. В 1801 году Каченовский получил место библиотекаря, а потом начальника личной канцелярии графа Алексея Кирилловича Разумовского. С тех пор карьера Каченовского была обеспечена, тем более что в 1807 году Разумовский был назначен попечителем Московского университета.

Каченовский получил степень магистра философии в 1811 году и был назначен профессором Московского университета. С 1821 по 1835 год он преподавал русскую историю. Несмотря на то что Каченовский внешне был плохой лектор, он пользовался у своих слушателей громадным успехом.

Дух времени менялся, молодежь приветствовала развенчание прежних авторитетов. В своих критических примерах Каченовский сначала исходил от методов Шлецера, но потом в нем разочаровался. Его вдохновителем стал немецкий историк Нибур. Первый том «Римской истории» Нибура вышел в свет в Берлине в 1811 году и создал новую эпоху в историографии. Нибур отверг весь древнейший период римской истории как баснословный.

Идя по его стопам, Каченовский объявил баснословным весь киевский период. Источники этого периода – летописи Русскую Правду, «Слово о полку Игореве» – Каченовский считал поддельными. Резко критиковал Каченовский и Карамзина.

Разница между Нибуром и Каченовским была в том, что Нибур был тренированный ученый широкого кругозора и систематических знаний, а у Каченовского при всем его таланте не было достаточной подготовки к методической работе.

Тем не менее Каченовский и его «скептическая школа» (у него было несколько учеников и последователей) сыграли положительную роль в развитии русской исторической науки. Даже их противники стали относиться более вдумчиво и критически к своим изысканиям и к источникам. Одним из главных противников Каченовского был Михаил Петрович Погодин.

Погодин родился в Москве. Он был сын крепостного домоправителя одного из графов Строгановых. Обстановка барского двора развила в молодом Михаиле некоторый цинизм и вместе с тем житейскую практичность, умение приспособляться к людям и обстоятельствам. Он кончил первую московскую гимназию. Купил себе «Историю государства Российского», навсегда остался поклонником Карамзина и проникся духом патриотизма. В университете Погодин ознакомился с сочинениями Шлецера, который также имел на него большое влияние. Через год по окончании университета (в 1823 г.) Погодин успешно защитил магистерскую диссертацию «О начале Руси». В 1835 году он получил кафедру русской истории. В 1841 году Погодин был избран членом Академии наук по второму ее отделению (русского языка и словесности). Через три года после этого он вышел из состава профессоров Московского университета, но остался жить в Москве. Еще во время своего университетского преподавания он начал издавать свои «Исследования, замечания и лекции по русской истории» – самый ценный из его научных трудов. В нем он обнаружил большой критический талант. Погодин был страстным собирателем рукописей и всяких древностей и составил большое и очень ценное «Древлехранилище». Образовалась у него и большая библиотека. Рукописную часть «Древлехранилища» он в 1852 году продал в Публичную библиотеку в Петербурге.

Погодин следил за развитием европейской исторической науки. Несколько раз ездил за границу. В Париже посетил Гизо. Перед тем он ездил в Прагу и завязал близкие отношения с Шафариком, Ганкой и Палацким. С тех пор он заинтересовался славянским вопросом и начал отстаивать стремления западных и южных славян к национальному освобождению.

В политическом отношении Погодин был одним из видных представителей направления «официальной народности». Существо этого движения ярко выразил в 1832 году товарищ министра (позже министр) народного просвещения граф С. С. Уваров формулой «Православие, самодержавие и народность». После ухода из Московского университета Погодин занялся главным образом журналистикой. Вернулся он к научной деятельности только в конце жизни. В 1872 году он издал свою последнюю книгу «Древняя русская история до монгольского ига». Ничего нового он там уже не сказал.

Погодин не имел склонности к философскому мышлению. Тем более странным кажется его увлечение Шеллингом. Объясняется оно присущей ему сентиментальностью – тоже как будто противоречивая черта в его облике.

Подводя итоги, нельзя не признать, что Погодин представлял собою оригинальную и довольно крупную фигуру в развитии русской исторической науки.

К «скептической школе» иногда причисляют Николая Алексеевича Полевого, хотя он шел своим особым путем. Полевой был сыном небогатого курского купца (родился в Иркутске). У отца его была довольно большая библиотека, и еще мальчиком Полевой жадно набросился на беспорядочное чтение. В этом состояло его первоначальное образование. Позже упорным и настойчивым трудом он образовал себя сам. Отец готовил его к коммерческой деятельности и сделал своим приказчиком. С пятнадцатилетнего возраста отец начал посылать его по торговым поручениям, в частности, в Москву и Петербург. В Москве Полевой успел прослушать в университете несколько лекций Каченовского. Познакомился он и с некоторыми другими представителями тогдашней русской интеллигенции.

Вместе с тем служба приказчиком оставила на нем налет духа необходимой в торговом деле рекламы и даже саморекламы.

После смерти своего отца (1822) Полевой переселился в Москву и больше уже не занимался торговыми делами. Он с головой погрузился в журналистику, а потом обратился и к истории.

Как журналист Полевой проявил выдающийся талант. В 1825 году он основал лучший журнал этого времени – знаменитый «Московский телеграф». Полевой и сам писал в нем и сумел привлечь целую плеяду сотрудников, в том числе Пушкина и князя Вяземского. Журнал этот имел небывалый успех среди читателей. Через четыре года после основания журнала в нем едва не произошел кризис. Полевой, который высоко ценил Карамзина как писателя и признавал его значение в создании нового литературного стиля, относился к нему резко отрицательно как к историку. В 1829 году Полевой выразил эти свои взгляды, поместив в «Московском телеграфе» рецензию на «Историю государства Российского». Рецензия вызвала возмущение со стороны Вяземского и Пушкина, которые ушли из журнала. Но другие сотрудники Полевого остались. Журнал распространял свое влияние все шире, но в 1834 году произошла катастрофа. Полевой напечатал неблагоприятный отзыв о шедшей в это время на сцене патриотической пьесе Кукольника «Рука Всевышнего отечество спасла». Между тем эта пьеса заслужила благоприятный отзыв Николая I. «Московский телеграф» был закрыт. Для Полевого это было трагедией и совершенно его надломило. Чтобы чем-нибудь заполнить образовавшуюся душевную пустоту, Полевой продолжал писать и печатать – выпустил «Историю Петра Великого», многочисленные исторические романы и драмы, но все это не могло сравниться с его прежними трудами. Он сам это чувствовал. Перед смертью, однако, он написал свою последнюю серьезную работу «Обозрение русской истории до единодержавия Петра Великого». В ней он высказал ряд интересных мыслей о сущности исторического процесса.

В своих философских взглядах Полевой был приверженцем шеллингианства. По-видимому, также на него оказали влияние и религиозно-мистические идеи Гердера.

«Жизнь есть не что иное, как борение двух начал: возрождения и разрушения, света и тьмы, стремление частей к самобытности и стремление целого совместить в себе самобытность частей. Окончание одной борьбы есть начало другой, могила прошедшего бытия – колыбель нового».

В противоположность Карамзину, который видел в азиатских народах злую силу русской истории, Полевой высказал новый взгляд – идею об особом месте России, сочетающей и примиряющей западное и восточное начало. Полевой видел коренную ошибку Карамзина уже в самом подходе его к своей задаче – написать «Историю государства Российского». Полевой считал, что теперь нужно написать историю русского народа. Он за это и взялся. Его главный труд в области истории так и называется (шесть томов, 1829–1833).

Полевой предполагал довести изложение до Петра Великого, но успел написать только до вступления на престол Бориса Годунова (1598). В своем изложении Полевой проводил параллель между историческими явлениями и общественными формами русской и европейской истории. Для Европы Полевой пользовался трудами Мишле, Гизо и Тьерри, но главным авторитетом для него, как и для Каченовского, был Нибур. Ему Полевой и посвятил свой труд.

Появление «Истории русского народа» было большинством публики встречено крайне враждебно. В этом объединились почитатели Карамзина и писатели правительственного лагеря. К ним примкнули многие журналисты, обиженные политическими приемами Полевого. Особенно возмущались посвящением труда Полевого Нибуру.

С разбора этого посвящения начал свои замечания и Пушкин, который не мог простить Полевому его критического отношения к Карамзину. Как только вышел первый том «Истории русского народа», Пушкин решил написать рецензию и начал ее набрасывать. «Поневоле должны мы остановиться на первой строке посвящения: „Г-ну Нибуру, первому историку нашего века“. Спрашивается: как и каким образом г. Полевой уполномочен назначать место писателям, заслужившим всемирную известность? Нет ли тут со стороны г. Полевого излишней самонадеянности?..» «„Пусть приношение мое покажет вам, что в России столько же умеют ценить и почитать Вас, как и в других просвещенных странах мира“. Опять! Как можно самого себя выдавать за представителя всей России?»

Первый том «Истории» Полевого Пушкин раскритиковал весь сплошь. Ко второму тому он, однако, отнесся милостивее и нашел в нем некоторые достоинства.

Первое время после смерти Полевого казалось, что его имя под своего рода бойкотом и что он забыт. Но это только казалось. Как выразился Милюков, «„Историю русского народа“ гораздо больше читали, чем цитировали», потому что считалось как бы неприличным его упоминать. В действительности многие высказывания Полевого оказали влияние на дальнейшее развитие русской исторической мысли. Полевой является непосредственным предшественником органических взглядов Кавелина и Соловьева.

Талантливым журналистом был и Николай Иванович Надеждин.

Надеждин был сыном рязанского священника, учился в Рязанской духовной семинарии, а потом в Духовной академии, где главным его руководителем был профессор Федор Александрович Голубинский (1797–1854), один из самых крупных русских мыслителей XIX века. Голубинский внимательно изучал Гегеля и Шеллинга, но построил свою собственную религиозную систему. Центральной идеей ее – основной интуицией Голубинского – была идея Бесконечного Бытия. Надеждин стал приверженцем шеллингианства. По окончании Духовной академии Надеждин занялся журналистикой и в 1831 году основал журнал «Телескоп». Вместе с тем он представил в Московский университет диссертацию о романтической поэзии и был назначен профессором. Читал теорию изящных искусств, археологию и логику. Надеждин был блестящим лектором, и лекции его производили глубокое впечатление на слушателей.

В своей диссертации и своих лекциях Надеждин знакомил слушателей и с мыслями Шеллинга. В числе тезисов диссертации Надеждин выставил положение «где жизнь, там и поэзия». Утверждал, что творческая сила есть не что иное, как «жизнь, воспроизводящая саму себя».

Считаю нужным подчеркнуть (так как об этом часто забывается), что Надеждин не был самоучкой, подобно Каченовскому и Полевому. В Московской духовной академии он получил солидную научную тренировку – гораздо более серьезную, чем подготовка, даваемая в тогдашнем Московском университете.

В 1836 году Надеждин напечатал в «Телескопе» «Философическое письмо» Чаадаева (первое из серии этих писем), в котором тот представил в мрачных красках прошлое и настоящее русского народа.

«Телескоп» был закрыт по распоряжению правительства.

Надеждин на один год сослан в Усть-Сысольск.

Надеждин не пал духом. В ссылке он написал несколько статей для «Библиотеки для чтения» (в том числе «Об исторических трудах в России»). В 1843 году Надеждин был назначен редактором журнала Министерства внутренних дел. Напечатал там несколько ценных статей.

В 1847 году появилась в «Записках Русского географического общества» замечательная статья Надеждина «Об этнографическом изучении русского народа». В ней Надеждин как бы подвел итоги своим этнографическим исследованиям и широко наметил объем и задачи этнографической науки.

Академик А. Н. Пыпин в своей «Истории русской этнографии» характеризует метод Надеждина как этнографический прагматизм, исходящий из непосредственных точных фактов. Пыпин считает, что этим Надеждин оказал значительное влияние на дальнейшее развитие русской этнографической науки.

Особняком стоял младший из преемников Карамзина – профессор Петербургского университета Николай Герасимович Устрялов. Он учился в орловской гимназии, затем кончил курс в Петербургском университете и поступил на гражданскую службу. В 1829 году был приглашен лектором русского языка в Петербургский университет, но занялся главным образом русской историей.

Свою ученую деятельность он начал с издания некоторых важных источников русской истории XVI–XVII веков – «Сказания князя Курбского» и «Сказания современников о Дмитрии Самозванце».

С 1834 года начал читать лекции по русской истории. Получил степень доктора истории за рассуждение о системе прагматической русской истории и был затем избран членом Академии наук. В виде пособия к своим лекциям Устрялов издал книгу «Русская история» (пять томов).

В 1842 году Устрялов получил доступ в Государственный архив и занялся писанием «Истории царствования Петра Великого». Между 1858 и 1864 годами вышло в свет пять томов (из задуманных шести). Устрялов принес большую пользу развитию русской исторической науки изданием ряда важных памятников русской истории, а также тем, что дал первое до Соловьева систематическое изложение хода русской истории.

Константин Алексеевич Неволин был сыном священника, воспитывался в Вятской духовной семинарии, потом поступил студентом в Московскую духовную академию. Еще до окончания курса он в числе 20 студентов университетов и духовных академий был вызван в Петербург для подготовки на кафедру законоведения. С весны 1828 года все эти студенты начали свои занятия при Втором отделении собственной Его Императорского Величества канцелярии под руководством Балутянского по плану, выработанному Сперанским.

Через год им было произведено испытание, выдержав которое они были командированы в Берлинский университет, где под главным руководством Савиньи изучали юридические науки. Неволин, кроме того, слушал лекции Гегеля (уже последний семестр его преподавания – Гегель умер 14 ноября 1831 года).

По возвращении из Германии Неволин защитил в Петербургском университете докторскую диссертацию и был назначен профессором Киевского университета по кафедре энциклопедии права и учреждений Российской империи. В 1843 году он перешел в Петербургский университет на кафедру российских гражданских законов.

Первый труд Неволина, создавший ему ученое имя, была «Энциклопедия законоведения» (1839–1840), первая в России система правоведения. В ней дано прозрачное и четкое изложение философии права Гегеля.

Важное научное значение имеют и исторические труды Неволина, в особенности капитальная «История российских гражданских законов» (1851). По полноте и богатству материала, по старательности подбора фактов, по осторожности выводов этот труд Неволина может считаться классическим.

VI
Шеллингианство. Общество любомудров. П. Я. Чаадаев

1830-е и 1840-е годы – время расцвета шеллингианства и гегельянства среди русской интеллигенции. Шеллингианство начало распространяться в России еще в 1820-х годах. Славянофил И. В. Киреевский так вспоминает об этом времени: «Слухи о любомудрии немецком, которые распространили повсюду известие о какой-то новооткрытой Америке и глубине человеческого разума, возбуждали если не общее сочувствие, то, по крайней мере, общее любопытство. Особенно молодое поколение с жадностью искало всякой возможности проникнуть в этот таинственный мир».

Мировоззрение Шеллинга (1775–1854) может быть названо философией романтизма. Мир понимается Шеллингом как продукт художественного творчества Бога. Всякое произведение искусства – своего рода микрокосм. Основным принципом натурфилософии Шеллинга является единство. Человек – высшая цель природы. Смысл исторического процесса – осуществление свободы. Бессознательным сторонам исторического процесса присуща необходимость, сознательным – свобода. Оба пути ведут к одной цели.

Другим немецким философом, наложившим свою печать на русскую историческую мысль, был Гегель.

«Гегель может быть назван философом по преимуществу, ибо изо всех философов только для него одного философия была все. У других мыслителей она есть старание постигнуть сущее; у Гегеля, напротив, само сущее старается стать философией, превратиться в чистое мышление» (Владимир Соловьев).

По Гегелю, само содержание знания, в форме логических понятий, диалектически развивается в полную и внутренне связанную систему. Наука есть самотворчество разума. Государство – высшее проявление объективного духа, воплощение разума в жизни человечества. Смысл истории – прогресс в сознании свободы. Только в государстве возможно осуществление свободы каждого в единстве всех.

«За Гегелем должна быть признана, – говорит Вл. Соловьев, – огромная заслуга решительного установления в науке и в общем сознании истинных и плодотворных понятий „процесс“, „развитие“ и „история“ как последовательного осуществления идеального содержания».

«Мыслящее рассмотрение исторического процесса» Гегель дал в своей «Философии истории». «Всемирная история, – говорит он, – есть выражение Божественного, абсолютного процесса духа… благодаря которому он осуществляет свою истину… доходит до самосознания».

Философия Гегеля динамична и проникнута духом истории. Он называл государство организмом, строителем которого является история. По мнению Гегеля, нельзя народу навязать отвлеченную конституцию. «Каждый народ имеет ту конституцию, которую он заслуживает». Тем не менее Гегель формулировал общую идею конституционного государства как политический образец. «Истинное государство, как всякое явление абсолютной идеи, должно содержать в себе три момента: 1) момент общности, который выражается в законодательной власти; 2) момент подведения конкретного под общее – власть правительственная; 3) момент целостной личности – королевская власть» (Н. Н. Алексеев).

Практически Гегель считал прусскую конституцию своего времени лучшим выражением этих принципов. Но он допускал возможность того, что с течением времени другие народы могут выдвинуться на первое место, в частности славяне. В «Философии истории» он говорит: «Мы находим сверх того на востоке Европы великую славянскую нацию, местожительство которой простирается от Эльбы вплоть до Дуная… И все же эта вся масса исключена из нашего рассмотрения, так как она до сих пор не выступала как самостоятельный момент в ряду оформлений разума в мире. Случится ли это в будущем – не наше дело; ибо в истории мы должны заниматься прошедшим».

Характерным для 1820-х, 1830-х и 1840-х годов было образование целого ряда философских кружков для изучения Шеллинга и Гегеля. Первым в России таким кружком были «ученые беседы» студентов Московской духовной академии, секретарем которого был Ф. А. Голубинский. Он же, по-видимому, был и инициатором этого кружка (поступил в студенты Московской духовной академии в 1814 году – ему было в это время семнадцать лет).

Следующим таким кружком было «Общество любомудров» в Москве, образовавшееся в 1833 году. Председателем его был князь Владимир Федорович Одоевский (1803–1869), секретарем – Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827). В числе членов общества находились И. В. Киреевский и А. И. Кошелев (будущие славянофилы), С. П. Шевырев и М. П. Погодин (оба потом профессора Московского университета) и еще несколько человек. В 1824 году общество издавало альманах «Мнемозина» – первый философский журнал в России. Редакторами его были Одоевский и В. К. Кюхельбекер, участник тайных политических обществ.

Одоевский был человек многосторонних дарований и интересов – писатель, музыкант и музыковед, философ, веривший в мессианскую миссию русского народа. Главный его дар был музыкальный. Музыка внутренне была ему ближе всего и нужнее всего.

В области философии Одоевский, исходя из Шеллингова понятия Абсолюта, стремился к новому построению эстетики. В эстетике Одоевский высшее место отводил музыке.

В начале 1830-х годов Одоевский отходит от шеллингианства и погружается в изучение мистической литературы – Арндта, Эккартсгаузена, Сен-Мартена, Пордеджа, Баадера.

В своей историософии Одоевский приходит к разочарованию в западной культуре и подвергает ее резкой критике. Спасение Европы возможно, по его мнению, лишь в том случае, если на сцену истории выступит новый народ со свежими силами. Таким народом, по убеждению Одоевского, является русский народ. «Мы должны спасти душу Европы… Девятнадцатый век принадлежит России».

Душою «Общества любомудров» был Д. В. Веневитинов. Он страстно увлекался философией и поэзией и своим вдохновением заражал других. У него, несомненно, было крупное философское дарование и поэтический талант. По его собственному выражению, «философия есть истинная поэзия… Истинные поэты были всегда глубокими мыслителями, были философами». Задача философии, по его взглядам, – «учение о познании». В эстетике Веневитинов видел связующее звено между искусством и философией. Источник идей – интуиция («чувство порождает мысль»). Он умер 22 лет.

«Общество любомудров» прекратило свое существование после неудавшегося восстания декабристов на Сенатской площади (14 декабря 1825 г.). Соиздатель «Мнемозины» Кюхельбекер был арестован и признан одним из главных виновников бунта. Двоюродный брат Одоевского, Александр, также был одним из видных декабристов. Среди друзей Одоевского был и Рылеев.

Понятно, что «любомудры» опасались репрессий и решили закрыть свое общество. Одоевский созвал всех членов и в их присутствии сжег в камине устав и протоколы общества.

Личную дружбу и обмен мнений «любомудры» сохранили на всю жизнь. Дружил с некоторыми из них и Чаадаев. Особенно тесная дружба связывала его с Пушкиным. По существу же Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856), автор «Философических писем» и провозгласитель скептической оценки русской культуры, был одиноким мыслителем. Рано лишился родителей и остался на попечении тетки, княгини А. И. Щербатовой, которая дала ему превосходное образование. В 1809 году он поступил в Московский университет, а в 1812-м – на военную службу. Офицером лейб-гусарского полка участвовал в войне с Наполеоном. В начале 1821 году вышел в отставку и уехал за границу, где пробыл шесть лет. В 1825 году Чаадаев познакомился с Шеллингом и заинтересовался его философией. В 1832 году (уже из России) он писал Шеллингу (по-французски): «Изучение Ваших произведений открыло мне новый мир… Оно было для меня источником плодотворных и чарующих размышлений, но да будет мне позволено сказать и то, что, хотя и следуя за Вами по Вашим возвышенным путям, мне часто доводилось приходить не туда, куда приходили Вы».

За три года перед тем Чаадаев написал (по-французски) свои «Философические письма», но опубликованы они еще не были.

Как было уже раньше сказано, Н. И. Надеждин опубликовал первое из этих писем в журнале «Телескоп» в 1836 году (в неуклюжем русском переводе Кетчера). Письмо произвело фурор. «Телескоп» был закрыт. Надеждин поплатился кратковременной ссылкой. Вся тяжесть удара пала на Чаадаева.

Он был официально объявлен сумасшедшим. Его не заключили в госпиталь, а оставили жить в его доме под домашним арестом (он имел право раз в день выходить на прогулку). Ежедневно к нему приходили доктор и полицейский чиновник и получали свою мзду за визит. Через полтора года эти стеснения были сняты.

Некоторые места в письме Чаадаева вызвали возмущение не только в правительственных сферах, но и в довольно широких кругах русского общества.

«Мы, – писал Чаадаев, – никогда не шли вместе с другими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человечества, ни к Западу, ни к Востоку, не имеем преданий ни того, ни другого».

«Мы существуем как бы вне времени, и всемирное образование человеческого рода не коснулось нас».

«В самом начале у нас было дикое варварство, потом грубое суеверие, затем жестокое, унизительное владычество, следы которого не изгладились совсем и доныне, – вот горестная история нашей юности».

«Мы явились в мир, как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, которые нам предшествовали, не усвоили себе ни одного из поучительных уроков минувшего».

По воспоминаниям современников, в течение месяца в Москве почти не было дома, в котором бы не говорили про чаадаевское письмо, – это был какой-то вопль проклятия и презрения к человеку, дерзнувшему, по их мнению, оскорбить Россию. Потом все утихло, и Чаадаева оставили в покое, перейдя к новым очередным сенсациям. Заостренно выраженная Чаадаевым скептическая оценка прошлого России обратила на себя главное внимание первых его читателей и последующих поколений русской интеллигенции. Между тем взгляд его на Россию совсем не стоит в центре его историософии.

«Я люблю мою страну по-своему, – писал Чаадаев в 1846 году, – и прослыть за ненавистника России мне тяжелее, чем я могу выразить», но, как ни «прекрасна любовь к отечеству, есть нечто еще более прекрасное – любовь к истине. Не через родину, а через истину ведет путь на небо».

Чаадаев называл себя христианским философом. У него нет богословской системы, но он старается построить богословие культуры. Основная богословская идея Чаадаева есть идея Царствия Божия в историческом воплощении как Церковь. Христианство является не только нравственной системой, но вечной божественной силой, действующей в духовном мире. Он верит в таинственную силу Промысла, но вместе с тем признает и свободу человека, а поэтому и долю ответственности за его историю.

Из исторических христианских церквей Чаадаев отрицательно относился к протестантству и высоко ценил католичество. Тем не менее он остался православным и не перешел в католицизм.

VII
Русское гегельянство 1820-х годов

«Общество любомудров» было проникнуто душевным и философским идеализмом, но оно не имело такого широкого общественного значения, как гегельянские кружки 1830-х и 1840-х годов, главный из которых возник в Москве. Многие из членов этих кружков заинтересовались сначала шеллингианством, а потом уже подпали под влияние Гегеля.

Первоначальная ячейка московского гегельянского кружка образовалась в 1831 году из студентов Московского университета вокруг замечательной личности Николая Владимировича Станкевича (1813–1840). Станкевич родился в богатой помещичьей семье Острогожского уезда Воронежской губернии. В кружок Станкевича вошли между прочими Константин Аксаков и Белинский. В 1834 году с кружком Станкевича сблизился Михаил Бакунин, а два года спустя – Грановский. Кружок начал с чтения и обсуждения философии Шеллинга, а потом погрузился в изучение Гегеля.

Станкевич будил в своих товарищах лучшие силы ума и чувства. Всякому спору он умел сообщать высокое направление. Все мелкое и недостойное как-то само собою отпадало в его присутствии.

В конце 1820-х годов в Берлине появилось значительное число студентов из России, приехавших для обучения в Берлинском университете. Большинство были стипендиаты, подготовлявшиеся к профессуре. Многие из них, в том числе юристы П. Г. Редкин и К. А. Неволин, слушали лекции Гегеля. Слушал лекции Гегеля и лично познакомился с ним И. В. Киреевский.

Первым слушателем Гегеля, приехавшим из России, был эстляндский барон Борис фон Икскюль. Гегель к нему благоволил, между ними завязалась переписка. Письма Икскюля до сих пор не разысканы. Письма Гегеля сгорели в имении Икскюля во время аграрных беспорядков, но одно было напечатано в 1843 году (до пожара). В этом письме Гегель более определенно, чем в своей «Философии истории», допускает возможность великого будущего для России.

«Вы счастливы, – писал Гегель, – что Вы имеете отечество, занимающее такое значительное пространство в области мировой истории и имеющее, вне сомнения, еще большее значение в будущем. Другие современные государства, как кажется, уже более или менее достигли цели своего развития: возможно, что оставили кульминационный пункт развития за собой, и их состояние стало стационарным. Россия же, возможно, уже самое могущественное государство среди остальных, несет в своих недрах огромные возможности развития своей интенсивной природы» (перевод Д. И. Чижевского).

Станкевич был создателем и душою первоначального Московского гегельянского кружка. Положение переменилось, когда в кружок вступил Михаил Бакунин. Бакунин занял центральное место среди русских гегельянцев. По удачному выражению Д. И. Чижевского, Бакунин был «не влюблен в идеи, как Станкевич, а одержим ими». По натуре Бакунин был диктатором, требовавшим от людей полного повиновения себе. Грановский говорил, что для Бакунина не было субъектов, а только объекты.

На собраниях кружка обсуждались мысли и слова Гегеля со страстью.

Гегель – трудный писатель, стиль его часто темен. О некоторых мыслях Гегеля в кружке спорили часами. Одним из камней преткновения послужила знаменитая фраза Гегеля в предисловии к его «Философии права»: «Все действительное разумно, все разумное действительно». Это было понято как оправдание всякого государственного режима, как призыв к аполитизму.

Сам Гегель вкладывал в эту фразу совсем иной смысл. «Действительным» он считал все то, что имеет силу действия, что может влиять. «Разумным» он называл основу всех вещей. В каждом государстве имеется отражение вечной идеи государства, в этом смысле оно разумно (комментарий Н. Н. Алексеева).

Гегель считал, что идея должна дойти до совершенного своего выявления, достигнуть высшей точки своего развития и тогда прекратить свое движение. В религиозном плане высший предел развития идеи – Бог. В политическом масштабе – совершенное государство.

Бакунин вначале, не вникнув как следует в смысл формулы «все действительное разумно», понял ее как призыв к аполитизму (позже он переменил свое объяснение). Белинский не знал немецкого языка и последовал за ним.

Как человек склонный к крайностям, Белинский выступил с апологией тогда существовавшего социального и политического строя России. Это было понято как принятие им теории «официальной народности». Очень скоро, однако, он увидел, что зашел в тупик, и резко повернул обратно.

VIII
Фурьеризм

Многие русские гегельянцы, став профессорами русских университетов, не сделались ни «левыми», ни «правыми», а остались последователями философии истории Гегеля в ее существе. Самыми известными из них были Т. Н. Грановский (1813–1857) и Б. Н. Чичерин (1828–1903).

Прежде чем говорить о них, я считаю нужным сказать о тех русских интеллигентах 1840-х годов, которые увлеклись не столько философией, сколько политикой, но, в противоположность Бакунину, не левогегельянским революционным социализмом и анархизмом, а одним из видов так называемого утопического социализма – фурьеризмом. Основателем этого течения был француз Шарль Фурье (1772–1837), поглощенный своими планами преобразования человечества не революционными, а мирными путями, человек недисциплинированной мысли и необузданной фантазии.

Основная идея Фурье состояла в убеждении, что государство со всеми его формами принуждения – зло и что оно должно быть заменено свободным союзом общественных организаций. Такие организации, или ячейки, Фурье называет фалангами. В каждой такой ячейке должно быть от 1600 до 1800 человек. Таким образом, исключив детей и стариков, в каждой фаланге будет около 810 способных работать мужчин и женщин. Каждая фаланга устроится на своей площади земли в размере приблизительно одной квадратной мили.

В отношении друг к другу фаланги находятся в состоянии взаимного притяжения – наподобие как бы планетной системы, двигающейся по законам Ньютона.

Постепенно Фурье удалось образовать кружок учеников, достать небольшую сумму денег и купить небольшой кусок земли. Но Фурье, со своим утопическим полетом мысли, был совершенно беспомощен в практических делах. Спас положение бывший военный инженер Виктор Консидеран (1805–1893), человек сильной воли, всецело преданный идее мирового коммунизма. Он и стал вождем фурьеризма.

По плану Консидерана, должно быть организовано некое центральное мировое правительство, в распоряжении которого будут бесчисленные армии индустриальных рабочих. Созданы будут огромные предприятия, заселены горные хребты, пустыни превращены в земледельческие плантации, построены пути сообщения. Вокруг этого правительства устанавливается ряд местных администраций для управления отдельными частями земного шара и отдельными областями. Для дальнейшей планировки и обсуждения текущих дел собираются советы сведущих лиц для консультации. При таком устройстве не будет больше войны и раздоров.

Консидеран мечтал, что такая всемирная общественная организация может быть введена мирным путем с согласия существующих национальных правительств, так как фурьеристы не требуют насильственного разрушения существующих государств. Он приветствовал поэтому французскую революцию 1848 года, был избран депутатом в Национальное собрание и предложил на усмотрение его свой план нового общественного строя. План был отвергнут. 2 декабря 1852 года президент Франции принц Луи Наполеон был провозглашен императором французов под именем Наполеона III. После этого события Консидеран потерял всякую надежду на осуществление своего плана и эмигрировал в Англию (вернулся только после Франко-прусской войны 1870 года и падения Наполеона III).

Около 1845 года в Петербурге образовалось несколько фурьеристических кружков. Во главе основного из них стоял литератор Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский (1819–1867), отчего все участники этого движения получили название петрашевцев. Петрашевцы не составляли строго организованного сообщества. Главным проявлением их деятельности были еженедельные беседы у самого Петрашевского. На этих беседах обсуждались идеи Фурье и Консидерана и их планы нового устройства человечества, а также говорилось о необходимости реформ в России – освобождения крестьян, свободы печати и судебной реформы. В числе посетителей этих собраний были беллетрист и критик Н. Д. Ахшарумов, Ф. М. Достоевский (уже тогда известный писатель); Н. Я. Данилевский; И. И. Введенский (преподаватель русской словесности и талантливый писатель, непревзойденный переводчик романов Диккенса на русский язык); поэт Аполлон Майков; писатель М. Е. Салтыков-Щедрин; Н. Г. Чернышевский.

Через некоторое время о фурьеристских кружках стало известно правительству. Министр внутренних дел Л. А. Перовский поручил состоявшему при нем чиновнику Ивану Петровичу Липранди (впоследствии известному генералу и военному писателю) «иметь наблюдение» над кружками. 20 апреля 1849 года Липранди представил управляющему Третьим отделением собственного Его Величества канцелярии четыре списка лиц, прикосновенных к «тайному обществу».

Больше ста человек было привлечено к следственному делу. Из них более пятидесяти были арестованы, но большинство их вскоре отпущено. Суду было предано 23 человека, из них 21 (в том числе сам Петрашевский и Ф. М. Достоевский) приговорены к смертной казни. В последнюю минуту, когда их уже привезли на эшафот, казнь была заменена разными видами тяжелых наказаний. Кроме того, более 200 человек были заподозрены и взяты на замечание.

Четверть века позже, в своем «Дневнике писателя» за 1873 год, Достоевский так вспоминал о деле петрашевцев:

«Мы заражены были идеями тогдашнего теоретического социализма… Но тогда понималось дело еще в самом розовом и райско-нравственном смысле. Действительно, правда, что зарождавшийся социализм сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и принимался лишь за поправку и улучшение последнего, сообразно веку и цивилизации. Все эти тогдашние идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения человечества».

IX
Славянофилы и западники

Два течения русской общественной мысли – славянофильство и западничество – проходят через всю первую половину XIX века, то сближаясь, то отталкиваясь друг от друга.

В основе их лежит различное отношение интеллигентских кружков к России и к Европе – стремление к самобытности у одних, тяга к западной культуре у других.

В 1840 году вернулся в Москву из ссылки Александр Иванович Герцен (Станкевич умер перед тем в Италии от чахотки) и примкнул к кружку, основанному Станкевичем. Герцен принялся за чтение Гегеля и вынес заключение совершенно обратное пониманию Белинского. Начались жаркие споры, и произошел раскол между западниками (Герцен и Огарев) и славянофилами.

Разошлись «со слезами на глазах». У спорящих было общее «чувство безграничной, обхватывающей все существо, любви к русскому народу, к русскому складу ума. Противники, как двуликий Янус, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно» (Герцен).

Герцен, Огарев и Бакунин перешли в лагерь «левых гегельянцев», к которому принадлежал и Карл Маркс. Бакунин сделался проповедником революционного анархизма.

Главари славянофилов принадлежали к кругу богатых и родовитых русских семей, сохранивших основу старой русской культуры – православие. Первенствовал среди них старший по возрасту Алексей Степанович Хомяков (1804–1860), человек блестящих дарований, кипучей энергии и разнообразных интересов.

Отец его (умер в 1836 г.) был слабовольный человек, член Английского клуба и игрок. Он проиграл более миллиона рублей и расшатал свое состояние. Мать тогда отстранила мужа от распоряжения имуществом и понемногу восстановила и даже увеличила средства семьи. У них было трое детей – старший сын Федор (умер в 1828 году), Алексей и дочь Анна.

Мать, Мария Алексеевна, рожденная Киреевская, воспитывала детей в строгой преданности основам православной церкви и национальным началам жизни. Детям она дала довольно хорошее, хотя и не систематическое образование. В 1812 году, во время нашествия Наполеона на Россию, семья Хомяковых переехала в свое рязанское имение. Дом их в Москве сгорел. Как большинство русских людей, Хомяковы тяжело переживали нашествие французов, но затем радовались их изгнанию. Мальчики Федор и Алексей мечтали о времени, когда они подрастут и сами смогут воевать.

В 1820 году, закончив свое домашнее образование, Алексей выдержал при Московском университете экзамен на степень кандидата математических наук.

В 1822 году Хомяков поступил в кирасирский полк, стоявший тогда в Херсонской губернии, а через год перевелся в конно-гвардейский полк в Петербург. В 1825 году вышел в отставку и уехал на полтора года в Европу.

В 1827 году произошел новый кризис на Ближнем Востоке в связи с греческим восстанием против турецкой власти. Великобритания, Россия и Франция предъявили ультиматум султану, требуя признания независимости Греции. Султан отказался. Началась война. Хомяков поступил на службу в гусарский полк, принимал участие в нескольких сражениях и получил орден Святой Анны за храбрость.

Последующая жизнь Хомякова была небогата внешними событиями. Он успешно занимался сельским хозяйством. В своих имениях в Рязанской и Тульской губерниях он проводил летние месяцы, а по зимам обыкновенно жил в Москве. В 1836 году он женился за Екатерине Михайловне Языковой, сестре поэта. Брак был счастливым. В 1847 году Хомяков ездил за границу, побывал в Германии, Англии и Праге. Умер он от холеры в 1860 году.

Все эти годы Хомяков провел в напряженной умственной и литературной деятельности. Он писал на самые разнообразные темы. Основная его задача была разработка религиозной философии – учения о Церкви (Церковью Хомяков называл только православную церковь). Примечательны также его историософские размышления. Главным источником богословия Хомякова были творения святых отцов, в которые Хомяков вчитался и проникся их духом. Внимательно изучил Хомяков и историю Церкви. Хомяков может быть по справедливости назван христианским философом. При этом в самой вере своей, просветленной разумом, Хомяков был исключительно свободен.

По его мнению, личность, чтобы вполне раскрыть себя, должна быть связана с Церковью. Общее согласие в Церкви Хомяков называл «соборностью».

Хомяков считал, что благодаря рационализму западной культуры и латинство (как он называл католицизм), и протестантизм оттолкнулись от общецерковного согласия. Но он верил, что Запад может еще вернуться к православию. Когда англиканский богослов Вильям Пальмер в 1840-х годах выразил интерес к православию и готовность перейти в православие, Хомяков вступил с ним в переписку. Из планов Пальмера ничего не вышло, и сам он в 1855 году перешел в католичество.

В своей историософии Хомяков признает естественную закономерность исторического процесса. В истории творится «дело, судьба всего человечества», а не отдельных народов, хотя каждый народ «представляет такое же лицо, как и каждый человек». Хомяков различает два противоположных типа исторического развития. Один представляет начало необходимости, другой – начало свободы. Хомяков называет первый «кушитским». (Куш – древнее название стран к югу от Египта.) Другой тип – благодетельный – Хомяков определяет как «иранский». При всей своей страстности в полемике и спорах Хомяков уважал чужое мнение и относился к нему терпимо.

В философском отношении наиболее одаренным из всех славянофилов был Иван Васильевич Киреевский (1806–1856). Киреевский был в постоянном общении с Хомяковым, и иногда трудно решить, кто первый из них высказал те или иные взгляды.

Киреевский родился в высококультурной семье. Отец его умер, когда Иван был еще мальчиком. У Ивана был еще младший брат Петр и сестра Анна. Детей воспитывала мать Авдотья Петровна, побочная племянница Жуковского. Авдотья Петровна была женщина замечательная по религиозности и силе характера. Оставшись вдовой, она вышла вторично замуж за А. А. Елагина. Он был поклонником Канта и Шеллинга и даже переводил Шеллинга на русский язык. В такой среде, насыщенной умственными и духовными интересами, рос молодой Киреевский.

В молодости Киреевский увлекался философией Шеллинга. Его вообще тянуло к западной культуре, от которой он ожидал благодетельного влияния на Россию.

В 1832 году Киреевский приступил к изданию журнала с характерным названием «Европеец». Киреевский поместил там свою нашумевшую статью «XIX век», в которой высказывает мысли о необходимости сближения и взаимодействия русской и западной культур.

Статья эта послужила поводом для запрещения журнала. В правительственном постановлении об этом сказано: «Хотя сочинитель заявляет, что он говорит не о политике, а о литературе, но разумеет совсем иное: под словом „просвещение“ он разумеет свободу, деятельность разума у него означает революцию, а искусно отысканная середина – не что иное, как конституция».

Пропустивший статью цензор С. Т. Аксаков (отец Константина и Ивана Аксаковых) был подвергнут взысканию и вскоре уволен с должности. Самого Киреевского не постигла кара только благодаря заступничеству Жуковского, который был в это время воспитателем наследника (будущего царя Александра II).

Но для Киреевского закрытие журнала было страшным ударом. После того он замолчал на двенадцать лет.

За эти двенадцать лет в духовной жизни Киреевского произошел перелом. Он отошел от западников и примкнул и славянофильству. Нужно, впрочем, сказать, что собственно «славянофильский» аспект его совершенно не интересовал. Он оценил – не сразу – только главный корень движения – православие. В своем письме к Хомякову 1844 года Киреевский называет свое направление «православно-русским».

Но перелом этот произошел не сразу, а был длительным и довольно мучительным.

В 1834 году Киреевский женился на Наталии Петровне Арбеневой. Она была духовной дочерью преподобного Серафима Саровского (скончавшегося в 1833 году). Была глубоко религиозна и очень начитанна в духовной литературе. Киреевский в это время был все еще шеллингианцем и не считал себя активным членом православной церкви.

Первое время после своей женитьбы между Киреевским и его женой происходили постоянные столкновения по религиозным вопросам. Постепенно, однако, горячая и сосредоточенная вера жены начала брать верх.

Среди бумаг Киреевского сохранилась любопытная запись – «История обращения И. В. Киреевского». Запись эта составлена была его другом А. И. Кошелевым, по-видимому, со слов жены Киреевского.

В записи говорится, что в первый период столкновений Киреевский обещал жене, что, по крайней мере, при ней он не будет кощунствовать. Позже они начали вместе читать Шеллинга, и тут жена поразила его указанием, что мысли Шеллинга «давно ей известны из творений святых отцов». Киреевский сам стал читать эти творения, а затем у него завязались близкие отношения с духовными лицами. Имение его было всего в семи верстах от Оптиной пустыни, где в это время процветало «старчество». Киреевский стал туда ездить.

Обращение Киреевского было полным. Он весь проникся горячей верой и досконально изучил святоотеческую литературу. Центральным понятием Киреевского была цельность духовной жизни. Путь к этому был во внутреннем сосредоточии – «собирании» своей души.

Что касается историософии Киреевского, в основе ее лежит мысль о преемстве исторического развития: каждый народ в свое время выступает на первый план.

П. В. Киреевский (1808–1856)

Петр Васильевич Киреевский занимает особое место среди славянофилов. Как и брат его Иван, он был увлечен одной только стороной славянофильства – но не столько религией, сколько народной словесностью.

По воспитанию и образу мыслей Петр Васильевич был схож со своим старшим братом, но по характеру был менее общителен и замкнут в себе. Он оставался на втором плане при своем блестящем брате. Шеллинг, который знал обоих братьев, считал, что Петр Васильевич умнее брата.

Выдвинулся Петр Васильевич как собиратель народных песен. С конца 1820-х годов Петр Киреевский становится центром, куда стекались материалы, собиравшиеся членами Московского кружка любителей народности и старины. В числе членов этого кружка были профессора Погодин, Шевырев, Максимович, С. Т. Аксаков и его сыновья Константин и Иван. Публикация собранных материалов задержалась из-за цензурных препятствий. Уваровская формула «Православие, самодержавие и народность», казалось, должна была бы поощрять издание памятников народной словесности. Но сановники и чиновники взволновались. В духовных стихах они усмотрели суеверие, искажение православия. Вмешалась в дело и духовная цензура.

Киреевскому пришлось десять лет хлопотать, обращаться к протекции, пока удалось добиться разрешения на издание незначительного числа стихов, сделавши строгий выбор того, что не возбуждало подозрений цензуры.

В 1860-х годах П. А. Бессонов издал часть песен, собранных Киреевским, в своем сборнике русской народной словесности.

К. С. Аксаков (1817–1860) и Ю. Ф. Самарин (1819–1876)

Двое младших славянофилов К. Аксаков и Ю. Самарин были поклонниками Гегеля. У Аксакова влияние Гегеля довольно скоро выветрилось. У Самарина оно удержалось на всю жизнь. Как писал младший брат Константина Иван, «Гегель послужил им на то, чтобы объяснить, санкционировать найденную новую истину, доказать ее всемирно-историческое значение. Они сделали попытку построить на началах Гегеля целое миросозерцание, целую систему своего рода феноменологии русского народного духа».

«Константин Сергеевич Аксаков (1817–1860), „чистая, возвышенная душа“», как сказал про него Чичерин, был и историком и филологом.

В основе взглядов Константина Аксакова на сущность исторического развития России лежит противоположение двух начал – Земли и Государства. «Народу (Земле) – сила мнения, Государству – сила власти».

Народная жизнь – «путь внутренней (нравственной) правды». Содержание государственной деятельности – «устройство», «порядок». «Неограниченная власть – царю, полная свобода жизни и духа – народу; свобода действия и закона – царю, свобода мнения и слова – народу».

Краеугольным камнем в социальном мировоззрении Аксакова была Община. Он употреблял этот термин в двух значениях: Община (с большой буквы), объемлющая весь русский народ (как противовес Русскому государству), и заключающиеся в ней ячейки – местные общины и сельские миры.

По мысли Аксакова, основа русского исторического процесса была как бы задана Провидением с древних времен. Двойственность – государство и земля – проявились особенно отчетливо в эпоху Московского царства (избрание Михаила Федоровича на царство Земским собором в 1613 году). Дальнейшие события вносили перемены в политику России, но основа сохранялась до эпохи Петра Великого. Аксаков стремился восстановить прежнее равновесие между государством и землей.

Гегельянством Аксаков руководствовался в своих филологических трудах. Главный из них – его магистерская диссертация о Ломоносове. В ней Аксаков рассматривал значение Ломоносова в истории русской литературы и русского языка. Аксаков приравнивает роль Ломоносова к достижениям Петра Великого в государственной реформе.

Очень глубоки мысли Аксакова о языке. Язык для него – чудесное и таинственное явление. В языке выявляется господство духа над всей природой. Язык не простое орудие, не только средство, но необходимый спутник мысли, в известном смысле – «тело мысли».

Юрий Федорович Самарин (1819–1876) был человек другого склада, чем Константин Аксаков. С. М. Соловьев считал, что Самарин «человек замечательно умный, но холодный». По словам К. Д. Кавелина, у Самарина был замечательный ум, огромные знания и великий писательский талант, а кроме того, непреклонность убеждений и цельный нравственный характер. Он не допускал никаких сделок с совестью. Вместе с тем он был чужд властолюбия и честолюбия и отличался широкой терпимостью к чужим мнениям.

Гегельянством Самарин проникся глубоко. В 1842 году он писал своему другу А. Н. Попову: «Дело настоящего времени есть дело науки. Вы знаете, что под наукой я разумею философию, а под философией Гегеля».

Самарин окончил Московский университет и написал магистерскую диссертацию о Феофане Прокоповиче и Стефане Яворском – антитеза протестантского и католического направления в русской богословской мысли. Православие – в идеале – Самарин противопоставляет обоим односторонним, с его точки зрения, западным вероисповеданиям. Так в идеале; в действительности Самарин резко критиковал синодальную реформу русской церкви, введенную Петром.

Но он считал, что «церковь развивается, т. е. она постоянно приводит к своему сознанию вечную, неисчерпаемую истину, которой она обладает».

«Научное значение диссертации Самарина стоит выше всяких сомнений. Она сохраняет свою ценность и сейчас – через 95 лет, – притом не только в отдельных пунктах, как работа Аксакова, а в целом» (Чижевский).

Жизнь Самарина сложилась так, что он не сделался профессиональным ученым. Магистерская диссертация была его главным ученым трудом. Но он и впоследствии много писал. Его «Окраины России» не могли быть напечатаны в России по цензурным условиям (напечатаны в Берлине в 1868–1876 годах) Ценны также и его исследования об освобождении крестьян и финансовых реформах в Пруссии в начале XIX века.

Западники

Славянофильское течение оказало значительное влияние на развитие общественного мнения в России, но это было миросозерцание меньшинства. Большинство русской интеллигенции середины XIX века были западники. И не только радикалы, как Герцен и Огарев, но и умеренные либералы и люди консервативных взглядов.

Здесь я считаю нужным упомянуть только профессоров Московского университета конца 1830-х и 1840-х годов, то есть как раз времени зарождения славянофильского мировоззрения.

В середине 1830-х годов начался расцвет Московского университета, продолжавшийся и в 1840-х годах. Вступило на кафедру несколько талантливых ученых, большей частью гегельянцев: историки Т. Н. Грановский, П. Н. Кудрявцев и Д. Л. Крюков, юристы П. Г. Редкин и Н. И. Крылов (последний не был гегельянцем).

Грановский и Кудрявцев были профессорами всеобщей истории, Крюков читал древнюю историю. Русскую историю до 1844 года преподавал Погодин, а с 1845 года С. М. Соловьев.

Для русского общества Грановский (1813–1855) был, как никто другой, символом науки, университетского образования и гуманизма. Он был главою московских гегельянцев этого времени, но привлекал к себе друзей, не сочувствовавших философии Гегеля, своей личностью, душевной мягкостью, чистотой и честностью характера и мысли.

Гегеля Грановский основательно изучил во время своей научной подготовки в Берлине в 1836–1839 годах. После нее он и был назначен профессором Московского университета.

Специалиста-исследователя из Грановского не вышло, но он оказался вдохновенным преподавателем, несмотря на тихий голос и пришепетывание. «Объяснялось это тем, что Грановский вкладывал в свое яркое художественное изложение те подлинные, заветные свои убеждения, которыми было исполнено его существо. А убеждения эти сводились к тому положению, что процесс истории состоит в разложении масс мыслью, ибо массы коснеют под тяжестью исторических определений, от которых освобождается только отдельная личность. Таким образом… закономерность всемирно-исторического процесса оказывалась совпадающей со стремлением человечества к достижению высшей нравственной цели. В этом-то смысле Герцен и сказал, что Грановский думал историей, чувствовал историей и историей делал пропаганду» (Кизеветтер).

Петр Николаевич Кудрявцев (1816–1858), ученик, друг и преемник Грановского, был сыном московского священника. Учился в Московской духовной семинарии, потом в Московском университете. В марте 1845 года по рекомендации Грановского был отправлен за границу. В Берлине он слушал лекции Шеллинга, учение которого оказалось ему созвучно. Через посредство Грановского некоторое влияние оказало на Кудрявцева и гегельянство. Кудрявцев вернулся в Москву в середине 1847 года и с осени начал читать лекции. Как историк Кудрявцев значительнее своего учителя.

Главный труд Кудрявцева – «Судьбы Италии от падения Западной Римской империи до восстановления ее Карлом» (1850). В этом сочинении Кудрявцев ярко обрисовывает процесс зарождения итальянской национальности и дает вдумчивую характеристику династии Каролингов и ее отношения к папству. Как и Грановский, Кудрявцев был проникновенный лектор, но он был также и талантливый писатель. Особенное мастерство он проявил в тонком психологическом анализе выдающихся личностей: «Карл V», «Юность Катерины Медичи», «Римские женщины». Кудрявцев пережил Грановского всего на три года.

«Эти два имени остались неразрывными в памяти последующих поколений, так же как их всегда соединяли вместе их современники» (Кизеветтер).

Грановский многое ценил в исторической русской культуре. Кудрявцев был принципиальный западник. Можно сказать, что он был влюблен в Италию.

Учеником Грановского, Кудрявцева и молодого С. М. Соловьева был талантливый Степан Васильевич Ешевский (1829–1865). Ешевский был более крупным историком, чем Грановский и Кудрявцев. По методологии своих трудов и пользованию источниками он, собственно, принадлежит уже к началу зрелости русской исторической науки. Но по отношению к Грановскому и Кудрявцеву более уместно рассмотреть его ученую деятельность в этой главе.

Ешевский учился в костромской, потом нижегородской гимназии. В 1846 году поступил в Московский университет (окончил его в 1850 году). В 1855 году защитил свою магистерскую диссертацию «Аполлинарий Сидоний, эпизод из литературной и политической жизни Галлии V века». В этом первом своем ученом труде Ешевский дал блистательную картину состояния Галлии и этой эпохи. Ешевский был тогда же избран на освободившуюся кафедру русской истории в Казанском университете. После смерти Грановского Ешевский был избран Московским университетом на кафедру всеобщей истории, но Министерство народного просвещения согласилось перевести его в Москву только в 1858 году.

Первый свой курс в Московском университете Ешевский читал на тему «Центр Римского мира и его провинции» (курс потом был издан в его сочинениях). Между 1859 и 1861 годами Ешевский посетил Германию, Италию, Швейцарию и Францию. В это время он готовил материалы для своей докторской диссертации о Брунгильде, королеве Австроазии (так называлась в то время восточная часть Франции (Лотарингия) с городом Мец), в конце VI – начале V века. Она была дочерью вестготского короля. Младший ее внук Теодорих II получил при разделе Бургундию. Ешевского привлекало к этой теме изучение франко-готских взаимоотношений.

Последний полный курс Ешевского, прочитанный в Московском университете (позднее изданный), был на тему «Эпоха переселения народов, Меровинги и Каролинги». Туда вошли материалы и о Брунгильде. Курс о феодализме он не успел дочитать. Все труды Ешевского основаны были на тщательном изучении источников.

«Как профессор и ученый, Ешевский отличался замечательной объективностью, живостью понимания и изложения. В нем не было ничего ходульного, придуманного. Он был искренен и правдив и на кафедре и в жизни» (Бестужев-Рюмин).

Pulsuz fraqment bitdi.

Русская историография. Развитие исторической науки в России в XVIII—XX вв

0,0

15,70 ₼

Janr və etiketlər

Yaş həddi:

16+

Litresdə buraxılış tarixi:

11 aprel 2023

Yazılma tarixi:

1998

Həcm:

461 səh. 2 illustrasiyalar

ISBN:

978-5-9524-5898-7

Müəllif hüququ sahibi:

Центрполиграф

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitabı oxu: «Русская историография. Развитие исторической науки в России в XVIII—XX вв»

* * *

Очерки по истории науки в России в 1725–1920 гг.

Часть первая
XVIII век

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Библиография

Очерки по русской историографии 1801–1920 гг.

Предисловие

Часть вторая
XIX и начало XX века (1801–1920)
Историческая наука

Введение

I
Н. М. Карамзин (1766–1826)

II
А. С. Пушкин (1799–1837)

III
Густав Эверс (1781–1830)

IV
Пособия исторической науки

V
Преемники Н. М. Карамзина

VI
Шеллингианство. Общество любомудров. П. Я. Чаадаев

VII
Русское гегельянство 1820-х годов

VIII
Фурьеризм

IX
Славянофилы и западники

П. В. Киреевский (1808–1856)

К. С. Аксаков (1817–1860) и Ю. Ф. Самарин (1819–1876)

Западники

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Kitabı oxu: «Русская историография. Развитие исторической науки в России в XVIII—XX вв»

* * *

Очерки по истории науки в России в 1725–1920 гг.

Часть перваяXVIII век

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Библиография

Очерки по русской историографии 1801–1920 гг.

Предисловие

Часть втораяXIX и начало XX века (1801–1920)Историческая наука

Введение

IН. М. Карамзин (1766–1826)

IIА. С. Пушкин (1799–1837)

IIIГустав Эверс (1781–1830)

IVПособия исторической науки

VПреемники Н. М. Карамзина

VIШеллингианство. Общество любомудров. П. Я. Чаадаев

VIIРусское гегельянство 1820-х годов

VIIIФурьеризм

IXСлавянофилы и западники

П. В. Киреевский (1808–1856)

К. С. Аксаков (1817–1860) и Ю. Ф. Самарин (1819–1876)

Западники

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Часть первая
XVIII век

Часть вторая
XIX и начало XX века (1801–1920)
Историческая наука

I
Н. М. Карамзин (1766–1826)

II
А. С. Пушкин (1799–1837)

III
Густав Эверс (1781–1830)

IV
Пособия исторической науки

V
Преемники Н. М. Карамзина

VI
Шеллингианство. Общество любомудров. П. Я. Чаадаев

VII
Русское гегельянство 1820-х годов

VIII
Фурьеризм

IX
Славянофилы и западники