Kitabı oxu: «Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация»

Título original: México profundo. Una civilización negada, de Guillermo Bonfil Batalla D. R. © 2019, Fondo de Cultura Económica Carretera Picacho Ajusco 227, 1411 °Ciudad

de México

Esta edición consta de 2000 ejemplares impresos, más libro electrónico y audiolibro

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Предисловие
Отвергнутая цивилизация как главный герой мексиканской истории

Работа «Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация» мексиканского антрополога Гильермо Бонфиля Батальи (1935–1991) – не просто исследование прошлого и настоящего одной страны. Это манифест, который требует пересмотра привычных представлений о том, что мы называем национальной культурой, идентичностью и цивилизацией.

Когда книга вышла в свет в 1987 году, Мексика переживала системный кризис: финансовый, вызванный последствиями экономического спада начала 80-х годов, и политический. Президентские выборы 1988 года стали символом краха доверия к политической системе. Впервые правящая с 1929 года Институционно-революционная партия столкнулась с реальной угрозой поражения. В ночь подсчета голосов «упала» электронная система, и это послужило официальным предлогом для приостановки процесса, в то время как побеждал оппозиционный кандидат. Затем систему починили, и последовало «исправление» результатов, только уже в пользу кандидата от правящей партии. Массовые протесты власть проигнорировала, требования пересчета голосов отвергла. Новый президент Карлос Салинас де Гортари вступил в должность с серьезным дефицитом легитимности, но стало очевидно, что авторитарная модель с демократическим фасадом, функционировавшая несколько десятков лет, нуждается в замене. А неудача в проведении свободных и честных выборов явилась катализатором дальнейших изменений в мексиканской политике и поспособствовала росту демократических движений в стране. Стала видимой и более глубокая трещина: обнажилось противоречие между модернизацией, понимаемой как поверхностное заимствование западных технологий и культурных образцов, и повседневной реальностью миллионов обычных граждан, исключенных из этой практики.

Внешне казалось, что современная развивающаяся страна спешит в будущее, однако это будущее было построено на хрупком фундаменте, который сам Бонфиль Баталья назвал «воображаемым». Он утверждал: существует не одна, а две Мексики. Одна – «Мексика воображаемая»: официальная, европоцентричная, сконструированная элитами по лекалам Запада. Другая – «Мексика глубинная», укорененная в тысячелетней мезоамериканской цивилизации, отвергнутая, но неисчезнувшая. Эта «отвергнутая цивилизация», по словам Бонфиля Батальи, продолжает определять реальную жизнь миллионов людей и в конечном счете – судьбу страны. Для Бонфиля Батальи это был не только вопрос социального неравенства, но и вопрос демократии в подлинном смысле – права народа на собственную судьбу и коллективную волю. С момента выхода книги мир стал куда глобальнее, информационные технологии ускорили обмен идеями, однако парадоксальным образом усилили и культурную ассимиляцию, и чувство утраты корней. В этой ситуации правящая элита, носитель «воображаемого» проекта, пыталась навязать обществу образ «современной» Мексики, готовой к интеграции в глобальный рынок. Этот образ был столь же искусственным, как телевизионная реклама тех лет: счастливые светловолосые подростки, пьющие американскую шипучку, или семья: мама-папа-дочь-сын, по виду европейцы, азартно насыпающие в свои тарелки хлопья «Келлогс» на завтрак. И всё это под незатейливую мелодию, а-ля «Тимбириче», детского звездного коллектива, тогда безумно модного. Между тем за этим пластмассовым фасадом скрывалась страна, где миллионы людей жили по законам, рожденным задолго до появления европейцев и американцев. Страна, для которой продуктом питания (кстати, еще и символом космогонии) на самом деле была кукуруза, про которую в рекламе – ни слова. И жителей этой страны стыдливо пытались в лучшем случае игнорировать, в худшем – подогнать под западные шаблоны.

Бонфиль Баталья утверждает, что крайне сложно уничтожить наследие тысяч лет, предшествовавших приходу европейцев на эти земли, однако всего за пятьсот лет были практически утрачены языки, на которых говорили коренные народы, а также была разрушена глубокая религиозность мезоамериканских народов, чьи верования к моменту прибытия европейцев уже насчитывали по меньшей мере более трех тысяч лет. И всё это происходило с неизменным «цивилизаторским» рвением, которое на протяжении пяти веков пронизывало страну. Применялись практики, показавшие, что это «цивилизаторское» в итоге превратилось в безжалостные действия против коренных народов (Бонфиль Баталья прямо называет их этноцидом). Те, в свою очередь, никогда не прекращали бороться за сохранение своих корней, неизменно ставивших их в невыгодное положение по сравнению с «цивилизаторами».

Бонфиль Баталья видел, что этот раскол между «цивилизаторами» и «цивилизуемыми» не исчезнет сам собой. Он предупреждал, что, если не признать «глубинную» цивилизацию как основу национального проекта, Мексика будет обречена на вечную «шизофрению» – разрыв между официальным образом и реальностью. Бонфиль Баталья писал об этом задолго до того, как модными стали термины «деколонизация» и «мультикультурализм». И в этом его дальновидность. Он сумел сформулировать то, что позже станет центральной темой глобальных дискуссий. На фоне процессов глобализации, миграции и унификации культурных стандартов тезис Бонфиля Батальи о том, что будущее возможно только через признание и укрепление собственных глубинных цивилизаций, звучит как предостережение и руководство к действию.

И действительно, спустя несколько лет после выхода книги история подтвердила правоту Бонфиля Батальи. Первого января 1994 года, в тот самый день, когда вступило в силу Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА), которое Мексика заключила с США и Канадой, в штате Чиапас на юго-западе Мексики прозвучали выстрелы. Сапатистская армия национального освобождения, состоявшая преимущественно из индейцев майя под руководством Субкоманданте Маркоса, леворадикального философа и бывшего университетского преподавателя (впрочем, наверняка этого никто не знает), объявила войну мексиканскому государству. Их лозунг «Хватит!» был адресован не только экономической и политической маргинализации, но и культурному унижению тех, кто живет за пределами воображаемой Мексики. Сапатисты требовали права на автономию, на язык, на землю, на собственную цивилизационную траекторию.

Восстание было воплощением того конфликта, который Бонфиль Баталья описал в своей книге: столкновение извечно противостоящих друг другу миров Мексики. Неизвестно, читал ли работу Бонфиля Батальи Субкоманданте Маркос, однако бунт сапатистов стал плотью от плоти той самой «глубинной Мексики», которая подробно рассматривается в работе антрополога. Для мексиканской элиты это событие стало шоком, для мира – напоминанием, что нельзя построить справедливое общество, игнорируя цивилизационные коды и культурные матрицы, которые продолжают жить под тонкой коркой модернизации.

Бонфилю Баталье уже не довелось увидеть это восстание, показавшее миру уязвимость мексиканского государства во многих аспектах, главным из которых было отсутствие справедливости в отношении коренных народов, представляющих глубинную Мексику. Он погиб в автокатастрофе в Мехико в 1991 году, за год до 500-летнего юбилея, знаменующего появление испанских конкистадоров в Западном полушарии, которое навсегда изменило историю региона. Смерть Бонфиля Батальи совпала с моментом, когда его научное творчество достигло впечатляющей теоретической зрелости, а влияние его работ всё больше захватывало умы молодых антропологов, которые только начинали свой путь.

Впрочем, вполне возможно предположить, что, доживи Бонфиль Баталья до восстания сапатистов, он, вероятно, не только с исследовательским интересом наблюдал бы развитие событий, но и мог покритиковать Субкоманданте Маркоса, который сам, по меткому замечанию одного из моих коллег, пытался в силу своего образовательного и идеологического бэкграунда соединить проект воображаемой Мексики, но не националистической, а уже левого толка, с глубинной.

При этом для Бонфиля Батальи культуры коренных народов не могли быть поняты в рамках марксистской схемы классовой борьбы, поскольку они «формируют свою историческую перспективу и легитимность вне доминирующей классовой системы в обществе в целом». Вот что он пишет про тех, кто стремится «пробудить сознание масс»:

Они считают себя, подобно другим, единственными обладателями абсолютной истины, избранными для спасения и освобождения народа. Они не пытаются понять глубинную Мексику и не считают это нужным: для них это неправильная реальность, которую надо исправить. Их борьба – не за души, а за сознания, а их доктрина – не религиозная, а «революционная». Некоторые из них умирают в борьбе, но еще больше новообращенных гибнет, пройдя через их учение. Безо всяких суждений о личных мотивах различных миссионеров ясно одно: сознание мексиканцев глубинной Мексики, их убеждения и верования продолжают отвергаться и воспринимаются как чистый лист, на котором каждый считает своим правом и обязанностью написать свое собственное послание.

В конечном счете Бонфиль Баталья остро критиковал и даже обвинял официальную политику в том, что она навязывает коренным культурам чуждые им характеристики и определяет индейца не через его собственную культуру, а в соотношении с национальной (государственной) культурой, что ведет к формированию «ложного самосознания».

Гильермо Бонфиль Баталья не был кабинетным ученым. Его биография – история жизни человека, который не занимался наукой, а проживал ее как политическую и человеческую позицию. Родившись в 1935 году в Мехико, он учился в Национальной школе антропологии и истории, а затем в Университете Айовы в США. Его путь прошел через академические аудитории, пыльные деревни Чолулы и Чалько, международные конференции и горячие дискуссии в кафе факультета социальных наук Национального автономного университета Мексики. Бонфиль Баталья возглавлял Национальный институт антропологии и истории, создал Музей национальных культур и боролся за то, чтобы культура народа была не витриной, а живым пространством диалога. Он участвовал в Барбадосских встречах 1971 и 1977 годов, где антропологи и лидеры индейских движений провозгласили необходимость освобождения коренных народов от колониального ярма. Он основал Центр антропологической документации Латинской Америки, разрабатывал программы, направленные на поддержку индейских общин.

Так что «Глубинная Мексика» – не просто антропологический очерк, это новая оптика, где автор предлагает мыслить нацию не как механическую сумму граждан, а как живой организм, питаемый множеством корней. Бонфиль Баталья разрушает привычную дихотомию «традиция или модернизация» и утверждает: будущее возможно только тогда, когда проект развития строится на уважении к культурной основе, а не на ее отрицании и отвержении.

Безусловно, с тех пор прошло почти сорок лет, мир изменился и эти идеи устарели. Но достаточно открыть новости, чтобы понять: проблемы, которые поднимал Бонфиль Баталья в своей работе, не только не исчезли – они обострились. То, что он писал о Мексике в 1987 году, сегодня звучит как диагноз всему миру: от Латинской Америки до постсоветского пространства, от Африки до Азии.

Современная Мексика переживает удивительный парадокс. С одной стороны, она успешно стала частью глобальной экономики: крупнейший экспортер автомобилей на континенте, лидер по производству пива, страна, где IT-компании открывают свои центры. С другой стороны, многие мексиканцы до сих пор живут в условиях, которые мало отличаются от реалий XVII века.

Бонфиль Баталья считал, что главная угроза «глубинной Мексики» – это не прямая агрессия, а стратегия «деиндеанизации», то есть постепенного размывания культурных основ через образование, рынок и медиа. Сегодня эта угроза приобрела новые формы. Телевидение и социальные сети создают стандартизированный образ «успешной жизни», к которому должны стремиться все. Миграция в США становится не только экономической необходимостью, но и символом «выхода» из «отсталости». В этом смысле прогноз Бонфиля Батальи звучит как пророчество: если «глубинная Мексика» не будет признана, страна потеряет не только прошлое, но и свое настоящее и будущее.

Да, в последние годы Мексика официально провозглашает курс на «мультикультурность». Конституционные реформы 1992 года, признание страны «многонациональной» в 2001 году, законы об автономии, открытие Университета коренных народов в Мехико – всё это выглядит как несомненный прогресс. Однако реальность остается крайне противоречивой: крупные инфраструктурные проекты реализуются фактически без полноценного согласия общин, земли коренных народов становятся объектом интересов транснациональных корпораций, а традиционные формы управления сталкиваются с давлением «единой правовой системы».

Как сочетаются идеи Гильермо Бонфиля Батальи с политическим курсом нынешней Мексики? На первый взгляд, прогрессивное правительство Клаудии Шейнбаум вслед за своим предшественником Андресом Мануэлем Лопесом Обрадором апеллирует к народу, обещает вернуть страну к своим корням и славному прошлому. В риторике двух последних президентов звучит уважение к автохтонным культурам, а социальные программы действительно направлены на беднейшие слои. Но парадокс в том, что эта политика нередко воспроизводит ту самую логику «воображаемой Мексики», которую критиковал Бонфиль Баталья.

Не нужно далеко ходить за примерами. Возьмем недавно реализованный инфраструктурный проект «Поезд майя» – флагманскую инициативу левого правительства Мексики. Официально он подается как двигатель развития полуострова Юкатан, способный привлечь туристов, создать рабочие места и обеспечить инвестиции. Но для многих общин майя, которые там живут, это выглядит как очередная экспроприация: земля превращается в товар, экосистемы разрушаются, а культурная ткань рвется. Формально власти проводят «консультации», однако правозащитные организации фиксируют давление и манипуляции. В этом конфликте вновь сталкиваются два проекта: один – экономический, ориентированный на глобальный рынок, другой – цивилизационный, укорененный в локальной культуре.

Не менее показателен конфликт вокруг энергетических проектов и добычи полезных ископаемых. Несмотря на декларированное уважение к «мультикультурности», государство продолжает заключать сделки с корпорациями, которые осваивают территории общин без их согласия. Как это назвать, если не продолжением той же модели, которую Бонфиль Баталья считал колониальной по сути?

Даже образовательная политика остается пространством борьбы. По официальным данным, в стране сохраняется 68 языков коренных народов, на которых говорят миллионы граждан. Однако эти языки по-прежнему маргинализированы, а их носители чаще всего оказываются на дне социальной пирамиды. С одной стороны, в Мексике развиваются программы билингвального образования. С другой стороны, в Мексике быть индейцем до сих пор означает «быть необразованным нищим неудачником». Индейское прошлое желательно забыть. Выучить английский, выбросить уипиль и попытать счастья на той стороне границы. Статус «модернизированного» человека связывается с отказом от культурных корней. Всё это доказывает: концепция «деиндеанизации», введенная Бонфилем Батальей, не ушла в прошлое.

Для русского читателя эта книга важна по нескольким причинам. Во-первых, она предлагает концептуальный инструмент для анализа обществ, в которых официальная государственная идеология и реальная культурная ткань расходятся. В постсоветском пространстве, как и в Латинской Америке, наследие колониальных и имперских проектов продолжает влиять на идентичность и политику. Во-вторых, работа Бонфиля Батальи – это пример того, как антропологический и исторический анализ может стать основой для политической программы, направленной на признание и укрепление культурного многообразия. В-третьих, книга помогает взглянуть на историю и современность не с позиции центра, а с точки зрения тех, чьи голоса традиционно заглушены.

Бонфиль Баталья не уходит в академический жаргон, его аргументы ясны и образны. Он соединяет анализ с публицистическим пафосом, превращая книгу в манифест, не жертвуя научной точностью и при этом сохраняя концептуальную глубину. Благодаря этому книга уже десятилетия остается настольной не только для антропологов, но и для политиков, активистов, всех, кто пытается понять, как устроены общества, в которых разнообразие – не исключение, а норма.

Читая «Глубинную Мексику», мы не просто встречаемся с Мексикой, а сталкиваемся с вопросом, что значит быть страной, чья память расколота, чья культура не совпадает с официальным образом, чье будущее зависит от того, сумеет ли эта страна признать и оценить свою глубинную сущность. Да и что такое вообще «глубинная культура» и как она соотносится с «воображаемым» проектом, который транслируют медиа и власть? Почему проекты модернизации так часто означают унификацию? И возможно ли построить общее будущее, не превратив многообразие в музейный экспонат?

Гильермо Бонфиль Баталья не дает готовых рецептов. Он оставляет подсказку – мыслить иначе, смотреть через иную оптику. Видеть в культурном наследии не обузу, а ресурс. Слышать голоса тех, кого обычно не слышно. И задуматься о собственных «глубинных» цивилизациях.

Татьяна Русакова

Предисловие ко второму изданию

Всегда есть соблазн внести изменения в текст, когда принимается решение о публикации нового издания. На этот раз я перед ним устоял. Не потому, что считаю эту книгу завершенной, в которой всего хватает и нет ничего лишнего, – напротив, с самого начала я ясно осознавал, что это будет текст, полный вопросов, пробелов и предварительных идей, зачастую едва намеченных и требующих более фундированного обоснования и более глубокой разработки. Вместе с тем я убежден, что преодоление этих ограничений потребовало бы написания совершенно другого произведения. Мне кажется, в ее нынешнем виде эта книга, которую я назвал «Глубинная Мексика», выполняет свое главное предназначение. Возможно, она потеряла бы свою потенциальную ценность в качестве интеллектуального и политического стимула, попытайся я довести аргументы до их логического завершения и выдать категоричные суждения, закрывшие бы на основании моих личных оценок тот спектр альтернатив, который я хотел бы, напротив, раскрыть, чтобы переосмыслить нашу историю, настоящее и будущее: его нам еще предстоит построить. К тому же, и об этом говорилось не раз, у книги собственная жизнь, свой путь, и даже сам автор, поставив точку, уже не имеет права вмешиваться и менять ее. Так что я решил оставить всё как есть.

Однако я воспользуюсь возможностью добавить краткое предисловие и рассмотреть некоторые недавние события с точки зрения общей логики книги. За год с небольшим, прошедший с момента выхода первого издания ¹, страна пережила необычные моменты, особенно если говорить о президентских выборах 6 июля 1988 года. «Страна изменилась», «Мексика уже не та» – в последующие после выборов месяцы эти фразы стали клише. Широкие слои общества были ошеломлены, даже потрясены. Кто с воодушевлением, кто со страхом, но все оказались готовы признать: необходимо пересмотреть представления и убеждения, на которых строился образ страны. То, что произошло 6 июля ², действительно обнажило другую Мексику, по крайней мере, для тех, кто не видит дальше пределов Мексики воображаемой. И этот вопрос повисает в воздухе: где же в конечном счете те рычаги, которые смогли в один момент мобилизовать сотни тысяч живущих в самых разных условиях мексиканцев для выражения ими одновременно и протеста, и возрожденной надежды – дела ранее немыслимого для оппозиции? Сформулируем иначе. До какой степени действительно пробудилась глубинная Мексика: деревни, поселки, кварталы, которые оставались вне воображаемой политической жизни, навязанной той другой, нереальной, но господствующей Мексикой без корней, без плоти и крови?

На мой взгляд, мало кто обратил внимание на один факт, который кажется мне здесь решающим: предложение карденистов ³, несмотря на его расплывчатость и множественные противоречия, было воспринято многими как надежда на возврат назад, неясно, насколько глубоко в прошлое, но всё же назад, к исходной точке. Как надежда на приглашение начать сначала, отступив с уже пройденного пути. Кто-то назовет это реакцией. Но нет, если смотреть с другой стороны, с точки зрения того, кто был поражен в правах, у кого ничего нет и у кого тем не менее пытаются отнять даже это. В такой смене перспективы движение назад – это необходимость, единственный способ наконец-то двинуться вперед по пути, который приведет не к катастрофе, а к выходу. Я бы интерпретировал события последних выборов, следуя основным идеям этой книги, как политическое выражение (проявившееся через поведение избирателей) того, что чувствуют и переживают широкие слои общества: провал модели развития, навязанной с позиции воображаемой Мексики. Возврат назад означал бы возвращение к настоящему, подлинному национализму (неслучайно люди, и даже молодежь, пели национальный гимн с трогательной убежденностью, а вовсе не как формальный, пустой ритуал).

Но есть и другая сторона медали: в немалом числе индейских регионов результаты голосования, напротив, подтвердили традиционное полное господство Институционно-революционной партии. Означает ли это, что именно данные общины – опора системы и наиболее удовлетворены получаемыми благами? Я склоняюсь к интерпретации мексиканского антрополога Артуро Вармана ⁴: они голосовали «вкороткую», то есть исходя из краткосрочных соображений, не связанных с программами политических изменений для моделей будущего общества. Там отданный голос воспринимается, скорее, как средство решить сиюминутные вопросы: в обмен на завершение строительства дороги, школы, подведение водопровода, содействие в оформлении прав на землю и прочие мелкие, но жизненно важные моменты. Всё остальное по-прежнему относится к миру «других», навязанному извне, выстроенному Мексикой воображаемой. Партийным структурам предстоит еще долго и упорно копать, чтобы добраться до тех глубин, где скрыты механизмы настоящей политической мобилизации глубинной Мексики. В 1988 году что-то сдвинулось с мертвой точки, но было бы ошибочно и недальновидно полагать, будто с тех пор эта страна (в целом, а не только та ее часть, что имеет голос и лицо) действительно стала другой.

Я не стремлюсь принизить важность недавних социальных и политических процессов. Я лишь хочу встроить их в контекст и дополнить точку зрения, где преобладает централизованное, городское и отчасти элитистское видение и кажется, что всё происходящее вокруг нее происходит везде. Как и во времена Мексиканской революции ⁵, на выборах 1988 года пересеклись самые разные мотивы, возникли ситуативные альянсы, необязательно совместимые друг с другом в среднесрочной перспективе. Но, несомненно, последствия были значимы. Во многих секторах общества пробудилось то, что я бы назвал осознанием несоответствия, то есть сомнение в прежних, казавшихся незыблемыми убеждениях. Обозначилась интеллектуальная открытость, стремление пересмотреть привычные объяснения страны, дополнить урезанную картину ее реальности, заново поставить вопрос о будущем. К счастью, догматизм идет на спад. У нас появляется интеллектуальное пространство, более благоприятное для плюрализма. Вопрос лишь в том, сумеем ли мы воспользоваться этим моментом и сделать твердые шаги, чтобы поставить нашу страну на ноги, а не держать ее, как сейчас, вверх тормашками?

Эти новые моменты, пусть и в основном сосредоточенные в рамках Мексики воображаемой, требуют глубокого и актуализированного развития некоторых идей, лишь обозначенных в третьей части этой книги. И, конечно, нужно было бы добавить новые мысли, охватывающие аспекты, которые даже не были упомянуты. Несколько читателей и один рецензент указывали на недостаточность двух заключительных глав. Я полностью это признаю. И намерен продолжать работать над этой темой, хотя и с четким пониманием того, что размышление о нашем будущем – это задача коллективная и индивидуальный вклад, каким бы важным он ни был, всего лишь вклад. Нужно дать старт дебатам, дать им пространство и масштаб, которого они заслуживают. Речь не о полемике с моими идеями (к тому же, как я прямо говорю в тексте, многие из них заимствованы у других, и я использовал их без угрызений совести, чтобы выстроить более широкую аргументацию). Если эти идеи и существуют, то лишь благодаря стремлению понять реальность, а анализировать и обсуждать нужно именно ее: реальность и ее проблемы. Перед нами стоит вызов воображению, и справиться с ним можно только исходя из подлинного признания нашей действительности. И именно там, разоблачая предрассудки, освобождая наше колонизированное мышление, восстанавливая способность видеть и осмыслять себя самих, мы и найдем центрального героя нашей истории и необходимый элемент нашего будущего: глубинную Мексику.

Г. Б. Б.

Мехико, апрель 1989 года

Введение

Эта книга преследует двойную цель. С одной стороны, она стремится представить панорамное видение повсеместного и многоликого присутствия индейского элемента в Мексике. Индейское – это устойчивость мезоамериканской цивилизации, которая сегодня воплощается в конкретных сообществах (называемых обычно «коренными народами»), но также по-разному проявляется и в других многочисленных общественных сферах. Все вместе они составляют то, что я называю здесь глубинной Мексикой. С другой стороны, признав существование глубинной Мексики, я предлагаю аргументы для более широкого размышления, которое должно затрагивать всех мексиканцев: что значит для нашей истории, нашего настоящего и прежде всего для нашего будущего сосуществование здесь двух цивилизаций – мезоамериканской ⁶ и западной?

На первый взгляд может показаться, что размышлять о цивилизационной проблематике несвоевременно: страна переживает тяжелые времена и сталкивается со всевозможными вызовами (экономическими, политическими, социальными), требующими немедленного решения. Перед лицом столь острых требований современности имеет ли смысл задумываться о цивилизации?.. Я убежден, что смысл есть, и очень глубокий. Более того, я утверждаю, что непосредственные проблемы, которые сегодня нас угнетают количеством и масштабами, можно понять лишь частично и фрагментарно (а значит, и решить частично и фрагментарно, и это в лучшем случае), если не рассматривать их в контексте неразрешенной дилеммы: сосуществования двух цивилизаций. Потому что они – это два цивилизационных проекта, два идеала общества, к которым стремятся два разных возможных будущих. Любое решение, которое принимается для изменения курса страны, любой путь, выбранный в надежде выйти из нынешнего кризиса, – это выбор в пользу одного проекта цивилизации и против другого.

Недавняя история Мексики, история последних 500 лет ⁷ – это история постоянного противостояния между теми, кто пытается направить страну по пути западной цивилизации, и их противниками, укорененными в мезоамериканском образе жизни. Первый проект возник с приходом европейских завоевателей, но не исчез, когда Мексика обрела независимость. Новые группы, пришедшие к власти, сначала креолы, затем метисы, никогда не отказывались от западного проекта. Они и сейчас не оставляют его. Все разногласия и борьба между ними касаются лишь вопроса, как лучше реализовать проект. Принятие этой модели привело к появлению внутри мексиканского общества меньшинства, которое действует согласно нормам, устремлениям и целям западной цивилизации, не разделяемым (или разделяемым, с другой точки зрения) остальной частью нации. Тех, кто воплощает и продвигает господствующий проект в нашей стране, я называю здесь «воображаемой Мексикой».

Глубинная Мексика и воображаемая Мексика конфликтовали на протяжении всех пяти столетий своего существования. Западный проект воображаемой Мексики исключал и отрицал мезоамериканскую цивилизацию, и никогда не существовало точки соприкосновения этих цивилизаций, которая привела бы их к постепенному слиянию и формированию нового проекта, непохожего на них, но при этом вскормленного ими обеими. Напротив, группы, воплощающие мезоамериканский и западный цивилизационные проекты, находятся в постоянном конфликте, порой приобретающем насильственные формы, но непрерывном в своем противостоянии, выражающемся в повседневной жизни, где реализуются основные принципы соответствующих цивилизационных матриц.

Это противостояние происходит не между культурными элементами как таковыми, а между социальными группами, которые несут, используют и развивают эти элементы. Именно эти группы, принадлежащие к двум разным цивилизациям, на протяжении полутысячи лет находятся в постоянной оппозиции, поскольку колониальное происхождение мексиканского общества привело к тому, что группы и классы, обладающие властью, одновременно являются носителями и проводниками западного цивилизационного проекта, творцами воображаемой Мексики, в то время как на нижней ступени социальной пирамиды продолжают сопротивляться народы, воплощающие мезоамериканскую цивилизацию, основу глубинной Мексики. Совпадение власти и западной цивилизации на одном полюсе и подчинения и мезоамериканской цивилизации на другом – не случайность, а логичный результат колониальной истории, которую до сих пор не изжила мексиканская нация. Существенная черта любого колониального общества заключается в том, что группа завоевателей, принадлежащая к иной, чем покоренные народы, культуре, идеологически утверждает свое врожденное превосходство во всех аспектах жизни и, как следствие, отвергает и исключает культуру колонизированных. Деколонизация Мексики осуществилась не в полной мере: после получения независимости от Испании внутренняя колониальная структура так и не была демонтирована, потому что группы, удерживающие власть с 1821 года ⁸, никогда не отказывались от западного цивилизационного проекта и не преодолели искаженного, присущего колонизаторам взгляда на страну. Таким образом, различные национальные проекты, в соответствии с которыми предпринимались попытки организовать общество на протяжении всей истории независимой Мексики, всегда основывались исключительно на западной цивилизационной модели, в которой нет места реальности глубинной Мексики, она рассматривается лишь как символ отсталости и препятствие, которое нужно преодолеть.

Глубинная Мексика между тем сопротивляется, используя самые разные стратегии в зависимости от обстоятельств угнетения, которым она подвергается. Это мир не пассивный и статичный, а живущий в постоянном напряжении. Народы глубинной Мексики непрерывно создают и воссоздают свою культуру, приспосабливая ее к меняющимся условиям, укрепляют свои собственные частные пространства, присваивают чужие культурные элементы, чтобы использовать в своих целях, повторяют коллективные ритуалы, через которые выражают и обновляют свою идентичность; иногда молчат, а иногда бунтуют, следуя стратегии, отточенной столетиями сопротивления.

Сегодня, когда проект воображаемой Мексики рассыпается и трещит по швам, становится жизненно необходимо переосмыслить страну и ее путь развития. Искать выход из кризиса, не принимая во внимание то, кем мы реально являемся и что у нас действительно есть, чтобы двигаться вперед, было бы безответственно и самоубийственно. Мы не можем дальше закрывать глаза на глубинную Мексику. Не можем продолжать игнорировать и отрицать тот потенциал, который представляет собой живая мезоамериканская цивилизация. Нам не следовало бы больше тратить силы и ресурсы на попытки подменить реальность большинства мексиканского общества, вместо того чтобы создать условия, в которых эта реальность может преобразиться, опираясь на собственный потенциал, созидательную силу, которая не смогла полностью проявиться, потому что колониальное господство ее отрицало и вынудило защищаться ради выживания.

Таким образом, предлагая здесь размышление о цивилизационной дилемме Мексики, имеется в виду необходимость выработать новый национальный проект, который включал бы как активный капитал всё то, что действительно составляет национальное достояние, которое унаследовали мексиканцы: не только природные ресурсы, но и разнообразные способы их понимания и использования, основанные на знаниях и технологиях, которые есть историческое наследие народов, составляющих нашу нацию. Это не только индивидуальный труд миллионов наших соотечественников, но и формы организации труда и потребления, которые продолжают существовать в глубинной Мексике и обеспечивают ее выживание. Не только знания, накопленные с огромным трудом (больше накопленные, чем развившиеся) в рамках западной традиции, но и весь богатый спектр знаний как результат тысячелетнего опыта глубинной Мексики. В конечном счете нам нужно найти способы, чтобы расцвел огромный культурный потенциал отвергнутой цивилизации Мексики, потому что именно с этой цивилизацией, а не вопреки ей, мы сможем построить реальный, наш собственный проект, который раз и навсегда вытеснит проект воображаемой Мексики, демонстрирующий окончательные доказательства своей несостоятельности.

Данная работа состоит из трех частей. В первой части я пытаюсь представить общую картину присутствия мезоамериканской цивилизации в современной Мексике. Это неоспоримое присутствие ощущается в ландшафте, названиях, лицах по всей стране. Чтобы придать этому присутствию историческую глубину, я делаю краткий обзор возникновения и развития мезоамериканской цивилизации до момента европейского вторжения: многое из того, чем мы обладаем сегодня и что будет необходимо для построения будущего, имеет тысячелетнюю историю. Затем я сосредоточил внимание на кратком и сжатом описании мезоамериканской цивилизации в том виде, в котором она живет сегодня в культуре коренных народов. Это попытка выстроить целостный образ вне рамок особенностей, выражающих индивидуальный характер в каждом конкретном случае. В то же время я стараюсь показать внутреннюю согласованность культур мезоамериканского происхождения, которая объясняется тем, что народы, принадлежащие к ним, сохраняют мировоззрение, где содержатся глубочайшие ценности мезоамериканской цивилизации. Это та культурная матрица, которая придает смысл всем их действиям.

Далее исследуется присутствие мезоамериканской цивилизации среди других групп мексиканского общества, которые не считают себя индейцами. Здесь становится очевидным процесс деиндеанизации, то есть утраты первоначальной коллективной идентичности как следствие колониального господства. Однако изменение идентичности необязательно означает утрату индейской культуры. Это подтверждается реальностью традиционных сельских общин, которые идентифицируют себя как метисы. Даже в городах, исторических бастионах колониальной власти, можно обнаружить присутствие индейской культуры, проявляющееся по-разному – от явлений древности (существование индейских кварталов) до современных социальных феноменов (миграция из деревни в город).

Первая часть завершается кратким обзором ситуации в других слоях мексиканского общества, воплощающих «воображаемую Мексику» и продвигающих западный цивилизационный проект. Задача здесь не в том, чтобы дать всеобъемлющий портрет этих групп, а в том, чтобы представить некоторые черты их культуры, в особенности демонстрирующие их противоречивые отношения с глубинной Мексикой, ведь акцент сделан на раскрытии иной стороны огромной части населения, чья жизнь организована вокруг мезоамериканской культурной матрицы.

Созданное таким образом схематичное изображение Мексики показывает нам гетерогенную и плюралистическую страну, в которой сосуществуют культуры, не встроенные в непрерывный континуум развития, то есть это не просто общества, стоящие на разных ступенях одной и той же эволюции. Наоборот, четко вырисовывается разделение между культурными формами двух различных цивилизаций, никогда не смешивающихся, хотя и взаимопроникающих. Связи между этими двумя культурными вселенными соответствуют ситуации господства, когда сектор «воображаемой Мексики» стремится подчинить своему проекту остальное население. Эта цивилизационная дилемма мексиканской культуры и подводит нас ко второй части работы.

Теперь нужно понять, как мы пришли туда, где сейчас находимся, каковы основные линии исторического процесса, приведшего мексиканское общество к отрицанию существенной части самого себя и постоянным попыткам прибегнуть к проекту подмены, а не развития. Я не стремлюсь дать подробное изложение истории последних пяти веков, а лишь выделяю общие тенденции и ключевые моменты, помогающие понять, почему сохраняется внешний, колониальный проект, который хотя и изменился, но по сути остается тем же, каким был с тех пор, как креолы Новой Испании ⁹ начали мечтать о независимости, и вплоть до наших дней. Такой избирательный исторический обзор также позволяет понять разнообразные способы угнетения народов мезоамериканского происхождения и их культур в рамках многовековой попытки подчинить их порядку, установленному сменявшими друг друга господствующими группами.

В завершение этого раздела кратко излагается ответ глубинной Мексики на колониальное господство. Формы ее сопротивления были разнообразны: от вооруженной борьбы и восстаний до внешне консервативной приверженности традиционным практикам. Я стремился показать, что все эти способы противостояния – это, в сущности, разные аспекты одной и той же упорной и постоянной борьбы: борьбы каждого народа и всех вместе за право оставаться собой, за решение не отказываться от главной роли в собственной истории.

Заключительная часть посвящена размышлению о нынешнем положении и будущем Мексики на основе сказанного в предыдущих главах. Я стараюсь представить страну, которую мы унаследовали, с двух сторон: с одной стороны, налицо крах модели развития, которая насаждалась раньше с катастрофическими последствиями, и реальная угроза, которую несет попытка ее возможного продолжения, с другой стороны, то, чем мы действительно располагаем и на чем следует строить наше настоящее будущее. Исходя из этих соображений излагаются возможные пути к созданию нового национального проекта, который должен быть встроен в цивилизационный проект, отображающий нашу реальность, а не скрывающий ее. Это наброски к неизбежной и неотложной дискуссии, где на первом плане должен стоять вопрос демократии. Но не демократии формальной, покорно и неуклюже скопированной с Запада, а настоящей, рождающейся из нашей истории и соответствующей богатому и разнообразному составу мексиканского общества. И это тоже цивилизационная проблема.

Эта книга была подготовлена и написана в период с мая 1985-го по апрель 1987 года, и ее написание за это время стало моей основной задачей как сотрудника Центра исследований и высших учебных курсов по социальной антропологии (CIESAS) ¹⁰. Первый год я посвятил построению аналитической модели, которая позволила бы яснее подойти к теме и служила связующим звеном, придающим единство всей работе, затрагивающей столь разнообразные аспекты исторической и современной реальности Мексики. Данная аналитическая модель была изложена в эссе «Теория культурного контроля в изучении этнических процессов» ¹¹, первая версия которого послужила основой для семинара на ту же тему, проведенного мной в рамках Докторской программы CIESAS с января по октябрь 1986 года. При написании окончательной версии эссе я учел замечания и вклад участников.

Читатель найдет некоторые – только необходимые для пояснения смысла таких терминов, как своя и чужая культура, культурный контроль, процессы сопротивления, присвоения, инновации, навязывания, отчуждения и угнетения, – упоминания о теории культурного контроля в разных разделах этой книги, а также значение, которое я придаю понятиям этнической группы и этнической идентичности. Однако за пределами этих пояснительных абзацев я предпочел не излагать теорию культурного контроля подробно, хотя она неявно присутствует в общем подходе всей работы. Я принял такое решение, потому что писал книгу для неподготовленного читателя, для которого теоретические и методологические рассуждения стали бы обременительными и не добавили бы ничего существенного относительно целей, которые я поставил при создании этой работы.

По этой же причине я исключил из текста сноски и точные библиографические ссылки, которые обычно считаются признаками строгости и серьезности, характерными для научных работ. Я решил писать более свободно, не будучи скованным внешними рамками научной деятельности в социальных науках, чтобы более ясно, просто и прямо донести идеи до широкой аудитории, не ограничивающейся кругом читателей, привыкших к академической литературе. Тем, кто заинтересуется углубленным изучением затронутых здесь тем, я прописал в приложении некоторые рекомендации по дополнительной литературе. Это приложение также выполняет функцию ссылок на основные источники, из которых я почерпнул данные для обоснования видения Мексики, представленного в книге. Только на основные и, возможно, наиболее актуальные, поскольку такая работа, как эта, в конечном итоге представляет собой попытку синтеза множества знаний, полученных из самых разных источников на протяжении многих лет. Попытка точно указать, откуда именно взяты те или иные данные, чтобы подтвердить каждую обобщающую мысль или утверждение, была бы чрезмерно трудоемкой и по сути бесполезной. Специалисты смогут без особого труда выявить частные аспекты, в которых такой глобальный анализ, как этот, может оказаться неточным. Я лишь надеюсь, что основные линии рассуждений, на которых строятся мои аргументы, не будут опровергнуты из-за отдельных неточностей, которых мне вряд ли удалось полностью избежать.

В другом аспекте, идейном, я знаю, что эта книга не является сугубо личным трудом, несмотря на то что в качестве автора указан только я. Это в каком-то смысле коллективная работа. С одной стороны, потому что многие из нас с академической и политической точки зрения уже много лет ощущают необходимость исследовать глубинную Мексику, будучи уверенными, что в ней содержатся ключи и ответы, необходимые для поиска путей к лучшему будущему. Я без малейших угрызений совести заимствовал размышления, данные и интуицию многих коллег и друзей ¹², идущих тем же путем. Поэтому эта книга также принадлежит и им, хотя никакой ответственности за ее недостатки и ограничения они не несут. С другой, более глубокой и значимой, стороны, эта книга принадлежит миллионам мексиканцев, которые своей жизнью делают возможным существование глубинной Мексики и которые в повседневной практике, мышлении и надежде неустанно обновляют основания, благодаря которым до сих пор возможно верить, что они – носители цивилизационного проекта, а он может стать и нашим общим. У них я стремился учиться. Этот лепет, попытка перевести то, чему я научился, может быть посвящен только им – индейцам Мексики.

Аванда́ро и Мехико,

1985–1987

Часть первая
Отвергнутая цивилизация

Глубинная Мексика состоит из огромного разнообразия народов, общин и социальных слоев, которые составляют большинство населения страны. То, что их объединяет и в то же время отличает от остальной части мексиканского общества, это их особый способ понимания мира и организации жизни, берущий свое начало в мезоамериканской цивилизации, которая сформировалась в ходе длительного и сложного исторического процесса. Современные проявления этой цивилизации весьма разнообразны: от культур, которых индейские народы сумели сохранить с высокой степенью внутренней целостности, до множества разрозненных элементов, по-разному представленных в различных слоях городского населения. Мезоамериканская цивилизация – это отвергнутая цивилизация, чье присутствие необходимо признать.

I
Земля тысячелетней цивилизации

Начнем с основополагающего факта: на территории того, что сегодня называется Мексикой, возникла и развилась одна из немногих оригинальных цивилизаций, созданных человечеством за всю историю, – мезоамериканская цивилизация. Именно оттуда берет начало индейская составляющая Мексики. Она – ее отправная точка и самый глубокий корень.

Каждый школьник знает что-то о доколониальном мире. Великие археологические памятники служат национальными символами. Есть некое конъюнктурное чувство гордости за прошлое, которое в каком-то смысле считается славным, но воспринимается как нечто безжизненное, как предмет исследований специалистов или туристическая диковинка. Прежде всего, оно считается чем-то чуждым. Тем, что когда-то происходило здесь, на этом же месте, где сейчас живем мы, мексиканцы. Единственная связь между «ими» и «нами» – общее пространство, но в разные эпохи. Историческая связь, преемственность, как правило, не признается. Считается, что та цивилизация в момент европейского вторжения либо была уничтожена, по мнению одних, либо спасена, по мнению других. Всё, что от нее осталось, лишь руины: живые и в камне. Это прошлое мы признаем и используем как прошлое территории, но почти никогда как свое: ведь это индейцы, это индейское. И в этих словах уже заложен раскол и ощущается тревожное, разоблачающее чувство превосходства. Но действительно ли это отречение и отрицание прошлого соответствует полному и окончательному историческому разрыву? Умерла ли индейская цивилизация, и всё, что от нее осталось, – лишь окаменелости, обреченные на исчезновение еще пять веков назад, без настоящего, без будущего? Ответ на эти вопросы необходимо переосмыслить, потому что от него зависят многие другие неотложные проблемы и решения в отношении сегодняшней Мексики и той, которую мы хотим построить.

Выковывая цивилизацию

Как и в случае с территориями практически всех стран мира, на нашей земле тысячелетиями возникали, жили и исчезали многочисленные общества, которые в целом можно назвать народами. Но в отличие от других регионов здесь существовала культурная преемственность, которая и позволила зародиться и развиться уникальной цивилизации.

По имеющимся данным, человек живет на землях, которые сегодня принадлежат современной Мексике, уже по меньшей мере 30 000 лет. Группы первобытных людей занимались охотой и собирательством. Некоторые из них охотились на крупных животных, ныне исчезнувших, таких как мамонты, мастодонты, верблюды и лошади, а другие, вероятно из-за особенностей окружающей среды, добывали мелкую дичь или занимались рыболовством, больше зависев от собирательства. Крупная фауна исчезла с территории Мексики примерно за 7000 лет до нашей эры, возможно из-за климатических изменений, не позволивших ей выжить. От тех кочевых племен остались окаменелости, каменные орудия и оружие, найденные рядом с останками убитых ими животных. Это были кочевники, которым требовались огромные территории для выживания, и они жили в пещерах и временных укрытиях, которые покидали, едва заселившись в них.

Сокращение численности дичи и всё большая зависимость от собирательства, вероятно, повлияли на начало фундаментального процесса: одомашнивания и последующего культивирования растений. Мезоамериканская цивилизация появляется в результате возникновения земледелия. Это был длительный процесс, а не мгновенная трансформация. Земледелие начинает развиваться в бассейнах рек и засушливых долинах Центральной Мексики между 7500 и 5000 годами до нашей эры. В этот период начинают одомашнивать фасоль, тыкву, амарант, перец чили, физалис, гуахе ¹³, авокадо и, конечно, маис. Выращивание маиса стало величайшим достижением и неразрывно связано с мезоамериканской цивилизацией. Одомашнивание этой культуры вызвало самые значительные морфологические изменения среди всех известных растений: его адаптация позволила выращивать эту культуру в самом широком диапазоне климатических условий и высот по сравнению с остальными важными культивируемыми растениями. Но маис не может выживать без участия человека, поскольку початок не имеет механизма для естественного распространения семян, по сути он – создание человека. Человека мезоамериканского. А сам он – человек из маиса, как поэтично говорится в Пополь Вух¹⁴ – эпосе, созданном народом майя-киче:

…И так они нашли пищу, и это было то, что вошло в плоть сотворенного человека, созданного человека, это была его кровь, из этого была создана кровь человека. Так вошла кукуруза (в сотворение человека), по желанию Великой Матери и Великого отца. <…> После этого они начали беседовать о сотворении и создании нашей первой матери и отца; только из желтой кукурузы и из белой кукурузы они создали их плоть; из кукурузного теста они создали руки и ноги человека. Только тесто из кукурузной муки пошло на плоть наших первых отцов, четырех людей, которые были созданы ¹⁵.

Маис и в целом земледелие не сразу заняли предназначенное им центральное место. Первые земледельцы продолжали в основном заниматься охотой и собирательством, используя выращенные продукты в качестве дополнения, хотя и во всё большем объеме. К 3000 году до н. э. жители небольших деревень вблизи Теуакана ¹⁶ получали лишь 20 % пищи из возделываемых культур, 50 % – от собирательства, а остальное – охотой. Тем не менее они уже вели оседлый образ жизни, разнообразили сельскохозяйственные культуры и даже разводили собак для употребления в пищу. Между 2000 и 1500 годами до н. э. завершается процесс оседлости, и выращенные продукты составляли уже половину рациона. Объясняется это тем, что урожайность маиса достигла 200–250 кг с гектара – больше, чем можно было получить с дикорастущих растений. Возникают постоянные деревни, где также начинают изготавливать керамику, изобретенную около 2300 года до н. э. Можно сказать, что мезоамериканская цивилизация начинается именно в это время (1500 год до н. э.). Тогда же на теплых землях на юге Веракруса ¹⁷ зарождается культура ольмеков, считающаяся ее материнской культурой.

Здесь не место излагать даже в общих чертах развитие этой цивилизации от ее истоков до начала XVI века. Это сложный, разнообразный процесс, знание о котором постоянно пополняется благодаря новым археологическим и историческим открытиям. Достаточно отметить, что специалисты выделяют определенные хронологические этапы, общие в своих чертах для различных регионов Мезоамерики. Так, существует доклассический, или формативный, период, охватывающий промежуток примерно с 2000 года до н. э. и приблизительно заканчивающийся в год рождения Христа. Между 800 и 200 годами до н. э. расцветает культура ольмеков, появляются первые письмена, устанавливается календарь, который позже будет усовершенствован другими народами, и создаются монументальные скульптуры, поражающие нас техническим мастерством и пластической гармонией.

Влияние «материнской» культуры распространяется на разные регионы. На севере Веракруса развивается культура Ремохадас, традиции которой продолжит народ тотонаки. Южнее, в Оахаке, зарождается культура сапотеков, а на полуострове Юкатан, предположительно под влиянием ольмеков, формируются истоки майяской культуры. В центральных долинах в это же время интенсифицируется террасное земледелие, развивается строительство каналов и плотин, что стало возможным благодаря социальной организации, называемой археологами теократией. К концу доклассического периода уже были заложены основы мезоамериканской цивилизации, и ее главные культуры начинают свое становление.

С началом классического периода, примерно с 200 года н. э., возникает культура Теотиуакана ¹⁸, которая широко распространилась в течение следующих пяти веков и продолжала оказывать влияние до самого прихода испанцев. Теотиуакан в период своего расцвета, возможно, был самым населенным городом в мире благодаря интенсивному сельскому хозяйству, развитому в центральных долинах мексиканского высокогорья, и сбору дани с покоренных народов. С тех пор центральные долины приобрели важность как политический и экономический центр обширной территории, иногда выходившей за современные границы Мексики.

Могущество центральных долин первоначально основывалось на оптимальном использовании природных условий с применением мезоамериканских аграрных технологий и развитии форм социальной организации, позволявших контролировать многочисленное и рассредоточенное население. Без металлических орудий, без плуга, без использования колеса и тягловых животных была достигнута интенсивная высокоурожайная сельскохозяйственная система при сравнительно небольшом количестве рабочей силы. Озера мексиканской долины использовались для создания чинамп, плавучих огородов с чрезвычайно высокой продуктивностью. Были сооружены крупные гидротехнические системы, чтобы предотвратить попадание соленой воды в пресные источники, а сами озера служили транспортными артериями, облегчавшими перемещение людей и товаров между многочисленными населенными пунктами долины. На склонах окружающих долину гор земли обустраивались с помощью террас, строились каналы для более эффективного водопользования. Благодаря своему географическому положению, центральные долины смогли стать точкой пересечения продуктов из климатически разных, хотя и не слишком удаленных друг от друга зон. Постепенно формировалась система обмена между различными экологическими нишами, иногда при помощи военной силы и навязанной политической власти. Эти постоянные связи обогатили одну из важнейших культурных традиций мезоамериканской цивилизации, традицию Центральной Мексики, самыми разными влияниями, включая и те, что приходили из северных пределов мезоамериканского региона через контакт с охотничье-собирательскими племенами Аридоамерики ¹⁹, и те, что часто проникали на юг – то мирно, то воинственно.

Однако не только центр Мексики культурно развивался благодаря интенсивным контактам с другими регионами Мезоамерики. На самом деле все культуры этого ареала поддерживали связи друг с другом, напрямую или косвенно. Так, тольтекская диаспора ²⁰ в конце X века н. э. оказала значительное влияние на отдаленные от великих городов Тулы, Теотиуакана и Чолулы регионы, вызвав глубокие изменения, например, в майяской области – от Чиапаса до Гондураса и Юкатана. Местные культуры народов, обитавших на периферии развитых центров, имели черты, родственные культурам своих соседей, как, например, у народа майя-ица, занявших город Чичен в 918 году и происходивших от другого майяского народа, чонталей с побережья, где сейчас находится штат Табаско ²¹. Их оригинальная культура несет отпечаток влияния как майя, так и тольтеков. Медленное культурное развитие первых тысячелетий ускоряется в тот момент, когда сельское хозяйство становится основной экономической базой и порождает формы коллективной жизни, которые при всём разнообразии своих черт сохраняют общие элементы цивилизации. Интенсивный и продолжительный контакт между культурами, исторически приобретшими собственный облик, и между народами, создавшими и развивавшими их, сделал возможным укрепление единства мезоамериканской цивилизации. Это общее происхождение признается во многих мифах и традициях различных народов. Примером может служить фрагмент из майяского эпоса Пополь Вух:

Мы утеряли нашу речь! Что мы сделали? Мы погибли! Как же мы были обмануты? Мы имели только одно наречие, когда мы прибыли сюда, в Тулан; в одном и том же месте мы были сотворены и стали людьми. Нехорошо это, что мы сделали, – говорили все племена под деревьями, под лианами.

Определение Мезоамерики как культурного региона с четкими границами и признаками было впервые предложено немецко-мексиканским антропологом Паулем Кирхгофом ²² на основе распространения примерно сотни культурных элементов различного характера. Примерно половина из них встречалась исключительно в Мезоамерике – в зоне, которая простирается от реки Пануко до Синалоа на севере Мексики, через Лерму ²³, до устья реки Мотагуа в Гватемале и залива Никойя в Коста-Рике, проходя через озеро Никарагуа. Остальные элементы встречаются и в других культурных ареалах Америки. Первоначальное исследование Кирхгофа касалось ситуации на момент европейского вторжения. Сам автор отмечал, что дальнейшие исследования покажут изменения границ Мезоамерики, особенно на севере, в разные периоды долгого исторического процесса ее развития. Конечно, простого наличия или отсутствия культурных черт настолько разных, как «выращивание маиса», «использование кроличьего пуха для украшения тканей», «специализированные рынки», «иероглифическое письмо», «чинампы» или «13 как ритуальное число», явно недостаточно для определения цивилизации. Кирхгоф это подчеркивает и приводит дополнительные данные и размышления, среди которых выделяется важное заключение, основанное на лингвистической информации: существование мезоамериканских языков, чье распространение свидетельствует, с одной стороны, о давнем присутствии этих народов на территории, а с другой – о постоянных контактах и взаимодействии между говорящими на этих языках народами в пределах региона. «Всё это доказывает, – пишет Кирхгоф, – реальность Мезоамерики как региона, жители которого – как древние переселенцы, так и относительно новые – оказались объединены общей историей, противопоставлявшей их как единое целое другим племенам континента».

Действительно, существует преемственность между началом выращивания маиса охотничье-собирательскими племенами, жившими в пещерах Теуакана 7000 лет назад, и расцветом Теотиуакана в начале VII века н. э., так же как и имеется эта преемственность между культурой Теотиуакана и развитием различных мезоамериканских культур до европейского вторжения, неважно, что их народы говорят на разных языках и носят разные имена. Мезоамериканская цивилизация не является продуктом внедрения чуждых культурных элементов, пришедших извне, она – результат накопленного развития собственного местного опыта. Это вызывает вопрос, который будет неоднократно возникать на протяжении всей книги: объясняет ли разнообразие индейских культур соответствие конкретным условиям существования народов-носителей? И в то же время объясняется ли единство, которое они проявляют сверх своих различий, принадлежностью к одному и тому же цивилизационному горизонту?

Есть еще один факт, заслуживающий внимания: практически вся пригодная для жизни территория была заселена в какой-то момент доколониального периода. Это означает, что мезоамериканская цивилизация опирается на опыт, выработанный в ходе противостояния чрезвычайно разнообразным условиям: как множеством экологических ниш, в которых развивались местные культуры, так и изменчивым характером самих народов, часто сменявших друг друга в этих нишах. Лишь после европейского вторжения и установления колониального режима страна превращается в terra incognita, чьи тайны и пейзажи якобы необходимо «открывать». Взгляд колонизатора игнорирует исконное, глубокое видение индейца, его опыт и память.

Историческое взаимодействие охватывает также народы, населявшие земли к северу от границ Мезоамерики, в так называемой Аридоамерике. Эта граница была нестабильной, подвижной. Хотя те народы и не принадлежали к мезоамериканской культурной традиции, их связь с южной цивилизацией была постоянной и не всегда враждебной. На самом деле, некоторые мезоамериканские народы по своему происхождению были охотниками и собирателями севера, мигрировавшими и впоследствии ассимилировавшимися в земледельческо-городскую культуру Мезоамерики. Высказывалось мнение, что Уитцилопочтли ²⁴, бог-покровитель ацтеков, демонстрирует характеристики, отличающие его от других богов мезоамериканского пантеона, именно потому, что он возник в небольшой кочевой северной группе, которая, пройдя долгий путь, в конце концов обосновалась в Теночтитлане и стала «народом солнца». Таким образом, выявление различий между Мезоамерикой и народами, населявшими северные регионы, хотя и полезно для понимания общей картины доколониальной Мексики, не следует воспринимать их как абсолютную границу, разделявшую два радикально различных мира. Это была, скорее, переменчивая граница тропиков, где климатические условия, прежде всего количество осадков, позволяли вести оседлый образ жизни, зависимый от земледелия и доступных технологий. Это, естественно, обусловливает культурные различия во многих аспектах, но не означает изоляции или отсутствия культурных связей – опыт охотников и собирателей севера отнюдь не чужд мезоамериканской цивилизации.

Современная структура Мексики (ее региональные различия, контраст между севером и югом, между плоскогорьем и прибрежными зонами, преобладание высокогорных долин) хотя и основывается на географическом разнообразии с его ярко выраженными чертами, но прежде всего является результатом тысячелетней культурной истории, следы которой не стерли изменения последних 500 лет. Это не умаляет значимости ее изменений, просто подчеркивается тот факт, что произошедшие трансформации не являются исключительно результатом процессов, начавшихся с европейского вторжения, словно они случились в культурном вакууме. Напротив, они всегда были следствием воздействия новых сил на человеческие сообщества, обладающие культурным наследием, выработанным на этих территориях на протяжении веков. И это позволяло сообществам по-разному на воздействие новых сил реагировать.

Важно подчеркнуть, что тысячелетнее присутствие человека на территории современной Мексики образовало цивилизацию. Это имеет глубокие последствия. С одной стороны, у различных культур, существовавших в доколониальный период, и у тех, что трансформировались и продолжают существовать ныне как их продолжение, общее происхождение. Это результат единого цивилизационного процесса, что дает им основополагающее единство, несмотря на все их различия и особенности. С другой стороны, говоря о цивилизации, мы имеем в виду уровень культурного развития (в самом широком и всеобъемлющем смысле) достаточно высокого уровня и степени сложности, чтобы служить общей основой и ориентацией для исторических проектов всех народов, принадлежащих к этой цивилизации. Это не просто совокупность изолированных культурных черт, в большей или меньшей степени многочисленных, а общая модель жизни, дающая значимость и смысл человеческим поступкам, определяющая положение человека по отношению к природе и вселенной, придающая целостность его целям и ценностям, позволяющая непрерывно меняться в зависимости от исторических обстоятельств, не искажая при этом глубокого смысла цивилизации, а лишь обновляя его. Это как более устойчивые и долговременные, хотя и гибкие рамки, в которые вписываются разные культуры. Благодаря этим рамкам становятся понятнее различные истории. Именно их и создали, а потом завещали нам сотни поколений, живших, трудившихся, размышлявших и мечтавших здесь на протяжении тысячелетий.

Признаки этого долгого цивилизационного процесса окружают нас повсюду: c нами всегда материальные свидетельства, способ чувствовать и делать что-то, имя, пища, облик – всё это вновь подтверждает живую преемственность того, что создавалось здесь веками. Это не безмолвные предметы, существа или события – просто мы упорно отказываемся их слышать.

Преображая природу

В Мексике практически нет нетронутых пейзажей. Повсюду можно обнаружить следы человеческой деятельности, давнего пребывания людей на этих землях. Тысячи заброшенных древних поселений, от величественных руин крупных городов до скромных следов деревень, скрытых под холмами, на первый взгляд, природного происхождения. Многие современные мексиканские города были постоянно заселены на протяжении веков, предшествующих европейскому вторжению. Существуют старинные каналы, ныне не используемые, до сих пор существуют чинампы. Одни всё еще используются в сельском хозяйстве, другие стали туристическими достопримечательностями. В горных районах центральной и южной части страны на рассвете или на закате можно различить очертания земледельческих террас, позволявших возделывать даже крутые склоны. Без особого труда можно пройти по древним дорогам, по которым майя передвигались тысячи лет назад. Существуют гидротехнические сооружения поразительного масштаба, например ирригационная система Тескуцинго ²⁵ недалеко от озера Тескоко, на котором стоит современный Мехико. Сотни пещер и источников хранят следы древних обрядов, некоторые из них и поныне регулярно совершаются. Осколки керамики, обсидиановые ножи, фрагменты каменных или глиняных фигур разбросаны по всей стране и свидетельствуют об отношениях человека и природы с глубокой древности. Эта непрерывная деятельность меняла наш ландшафт, иногда кардинально, однако чаще – незаметно, медленно, но поступательно.

Преобразование природы включает в себя создание пространств, пригодных для развития человеческой жизни. На значительной части возделанных земель естественная растительность была уничтожена более тысячи лет назад. И поколение за поколением земледельцы терпеливо сглаживали рельеф, облегчая ведение сельскохозяйственных работ. Стройные стебли кукурузы мирно заполонили пейзажи от побережий до высот более 3000 метров над уровнем моря. И это растение культивировалось человеком именно на мезоамериканских землях. Кукуруза на протяжении многих веков организует значительную часть мексиканской территории. Даже самый невнимательный наблюдатель может заметить в любой крестьянской общине мезоамериканского происхождения, насколько кукуруза (маис) приспособлена к человеку, а человек – к кукурузе. Взять, например, расположение жилищ, часто сгруппированных в небольших деревнях, где соседние участки выстроены вдоль прямых улиц или извилистых троп, а в других местах – рассеяны поодиночке среди полей. Это говорит о различных формах человеческого поселения, обусловленных локальными требованиями выращивания кукурузы, рельефом, климатом и способом использования воды. Сами дома и их внутреннее устройство отражают высокую важность маиса: там всегда найдется место для хранения початков. И форма дома, и способ его постройки варьируются от региона к региону в зависимости от доступных материалов, климатических условий и наличия вредной фауны. Также есть пространство для обмолота кукурузы, ежедневной работы, в которой участвуют все члены семьи, и это способствует укреплению семейных связей. Центральное место в доме занимает очаг и метате – камень-зернотерка для приготовления лепешек тортильяс, основной, незаменимой пищи. У метате женщины проводят много времени с самого рассвета, у очага собирается семья, чтобы поесть, поговорить, обсудить дела и заботы. Всё жизненное пространство, от значимых факторов, определивших заселение территории и до сих пор характеризующих различные регионы страны, до мельчайших деталей внутреннего убранства домов, в конечном счете связано с кукурузой, и эта связь складывалась веками и тысячелетиями.

Вместе с кукурузой мезоамериканская цивилизация одомашнила и начала возделывать множество других полезных растений. В мильпе (традиционно индейское поле) по-прежнему чередуют посадки фасоли, тыквы, чили и других культур, составляющих повседневный рацион. Агава характерна для ландшафта высокогорий: ею размечают границы, предотвращают эрозию склонов, и помимо этого, у растения множество других свойств, неслучайно отец Акоста ²⁶ назвал его «древом чудес, едва ли поддающимся подсчету по количеству своих применений». С агавой часто встречается кактус нопаль ²⁷, придающий ландшафту суровость. Повсеместно на территории страны продолжают выращивать растения, служившие человеку тысячи лет. Список впечатляет: от культур, потребление которых распространилось по всему миру (помидор, какао, табак, авокадо, хлопок), до тех, что раньше были важны, однако сейчас практически забыты и сохраняются лишь в небольших поселениях, как, например, амарант. Будь то влажные тропики, долины плоскогорий, полупустыни севера или известняковая равнина полуострова Юкатан – везде обнаруживается растительность, глубоко измененная рукой и разумом человека. И этот пейзаж зачастую создан искусственно. Даже в самых отдаленных местах джунглей и лесов относительная плотность и распространение отдельных видов флоры объясняются воздействием человека, который, даже не культивируя их, веками охранял некоторые растения, зная, как их использовать.

Животный мир тоже претерпел изменения под влиянием человека. Были одомашнены виды, существование которых теперь неотделимо от людей, например гуахолоте (индейка) и некоторые породы собак. Множество других животных прибыли с европейцами и легко интегрировались в сельскую жизнь, потому что мезоамериканская цивилизация обладала культурной базой для их принятия. Методы отпугивания, охоты, привлечения диких животных, практиковавшиеся веками, изменили их естественное распределение и численность популяций.

Освоение некоторых полезных ископаемых, таких как соль, глина, камень и песок, также имеет тысячелетнюю историю и способствовало рукотворному изменению мексиканского ландшафта, сделав его более пригодным для жизни. Многие человеческие поселения и маршруты, которые до сих пор используются, возникли из-за необходимости добычи соли в регионах, где ее не было. Уже несколько десятилетий назад антрополог Мигель Отон де Мендисабаль ²⁸ обратил внимание на огромную важность соляной торговли в доколониальный период.

Природа современной Мексики: пейзажи, которые мы храним в памяти как неотъемлемую часть жизненного опыта, привычная до незаметности растительность, рельеф, формы освоения территории, в конце концов, ее использование и ежедневное преобразование – всё это, в подавляющем большинстве, результат многовекового, а порой и тысячелетнего взаимодействия человека с природой. В рамках этого взаимодействия происходили изменения, которые, похоже, ускоряются в современную эпоху, но есть и глубокое постоянство, которое делает нас частью цивилизационного процесса, происходившего здесь, на этой земле, с этой природой. Речь не просто о том, что мы сегодня живем на той же территории, где когда-то расцвела аутентичная цивилизация. Отношение к природе со всеми его последствиями сегодня центральная проблема, от правильного решения которой во многом зависит будущее Мексики. Многочисленные способы, которыми мы, мексиканцы, используем элементы мезоамериканской цивилизации, чтобы установить гармоничные и полезные отношения с природой, свидетельствуют о чем-то гораздо более сложном и богатом, чем кажется на первый взгляд: это не просто «выживание» отдельных, устаревших технологий, существующих лишь как результат или причина отсталости. Это не так, потому что устойчивость этих технологий связана с накопленными знаниями, результатом систематизированного многовекового опыта, который соответствует особому мировоззрению, пониманию природы, глубоко укорененным ценностным системам, специфическим формам социальной организации и целостному миру повседневной жизни. Иначе говоря, это часть живой культуры.

Назвать – значит создать

Мексиканцы, не владеющие каким-либо из коренных языков, утратили возможность понимать многое из смысла окружающего нас пейзажа: мы заучиваем названия холмов, рек, деревень и растительности, пещер и природных образований, но не улавливаем послание, заложенное в них. Здесь вся география имеет имя. Топонимы на индейских языках были официально приняты в значительной мере, несмотря на настойчивые усилия испанской короны и республиканской Мексики ввести новые названия, призванные увековечить символы времени: святых, заморские метрополии, деятелей различного толка. Многие имена искажались до неузнаваемости при первых попытках произнести слова на аборигенных языках: Чурубуско вместо Уицилопочко, Куэрнавака вместо Куаунауак. Оригинальным названиям множества населенных пунктов в ходе евангелизации присвоили фамилии святых. Республиканская Мексика, более радикально, хотя и менее масштабно в своих попытках преобразовать систему названий, полностью заменила некоторые из них, ведь все герои, в отличие от святых, имеют собственные фамилии. Несмотря на пятисотлетние усилия переписать названия на нашей карте, они всё еще с нами, как непоколебимое хранилище знаний и свидетельств, которые станут доступны большинству мексиканцев лишь тогда, когда существенно изменится наше отношение к языкам коренных народов.

В основе этого вопроса лежит факт: назвать – значит познать, значит создать. То, что имеет имя, имеет и значение. Или, если угодно, что-то значимое непременно имеет имя. В случае топонимов их богатство демонстрирует знание географии: многие имена точно описывают место, которое они обозначают, другие же ссылаются на изобилие природных ресурсов, характерных для этой местности. Но наша география – это еще и история, и топонимы ее отражают. Они могут указывать на то, что происходит в этом месте или что здесь произошло с точки зрения человеческой деятельности. Часто даже участки земли, фруктовые сады и пашни имеют собственные названия, иногда обозначающие особенность местности, а иногда – ее назначение или принадлежность. В некоторых регионах страны топонимы на двух и более индейских языках наслаиваются друг на друга. Наслоение топонимов указывает на то, что эту территорию последовательно занимали разные народы, говорящие на разных языках, или на господство одного народа над другим, явление частое в зонах экспансии науа ²⁹. Однако в таких случаях, если местное население сохраняет свой язык, оно продолжает использовать собственную номенклатуру имен, независимо от того, навязана ли другая и кем.

В повседневной речи мексиканцев, даже тех, кто говорит только по-испански, существует огромное количество слов индейского происхождения. Многие из них широко используются и даже были заимствованы другими языками, потому что обозначают продукты, происходящие из Мексики. Но еще интереснее это явление в региональном испанском, где индейские слова употребляются для обозначения вещей, имеющих общепринятые испанские названия.

Существование этой обширной терминологии, дающей имя и значение окружающей нас природе, раскрывающей и делающей ее понятной в семантическом контексте десятков автохтонных языков, служит убедительным доказательством многовекового освоения природы народами, создавшими и сохраняющими глубинную мексиканскую цивилизацию. Подробное изучение этих словарей, пока еще только начатое, даст исключительно важную информацию о различных принципах и кодах, которыми пользовался мезоамериканский человек для классификации и понимания окружающего его природного мира, частью которого он и сам являлся. Уже опубликованные исследования позволяют представить себе, насколько богато это знание, которое дает смысл именам. Сравнение терминов, обозначающих разные части кукурузы, ее разновидности и этапы развития, показало, что коренные языки, использованные в исследовании, обладают более богатой терминологией, чем испанский. Это указывает на более детализированную классификацию, основанную на точном знании характеристик кукурузы. С другой стороны, системы ботанических терминов, изученные в некоторых мезоамериканских языках, позволяют впервые серьезно приблизиться к пониманию подходов, лежащих в основе классификации. Эти принципы, наряду с теми, которые постепенно выявляются в лексике, имеющей отношение к человеческому телу и его болезням, животному миру, почвам и звездному небу, дадут представление о том, как устроена вселенная в рамках мезоамериканской цивилизации. Что, в свою очередь, позволит глубже понять специфический способ, которым она предлагает выстраивать отношения человека с природой.

Важно подчеркнуть: речь идет не о безжизненной номенклатуре, остатки которой утратили смысл и стройность. Напротив, поскольку это живые языки, они сохраняют свое полное значение в рамках семантического поля, откуда произошли, и, следовательно, остаются способными как лингвистическая система выражать и передавать знания мезоамериканской цивилизации. Многовековая устойчивость названий вещей становится, таким образом, средством, направляющим неизбежные изменения самого языка как реакцию на непрерывно меняющуюся реальность. Имена выступают как устойчивые ориентиры, не позволяющие языковым изменениям разрушить основные схемы мышления, с помощью которых человечество осмысляло мир и свое место в нем.

Отвергнутый лик

Если природа, ее преобразование и названия на каждом шагу свидетельствуют о неоспоримом присутствии тысячелетней цивилизации, то что можно сказать о самих людях и их лицах? Сначала важное уточнение: генетическая преемственность и тот факт, что мы, будучи подавляющим большинством мексиканцев, обладаем соматическими чертами, ясно указывающими на индейское происхождение, сами по себе не доказывают непрерывность мезоамериканской цивилизации. Культура не передается по наследству, как цвет кожи или форма носа. Это процессы разного порядка: социального и биологического. Однако они также не являются совершенно не связанными между собой феноменами. Если объективно взглянуть на распределение определенных соматических черт среди мексиканского населения, например цвета кожи, становится очевидным, что оно неравномерно: в одних социальных группах более светлая кожа встречается чаще, чем в других. Биологические процессы репродукции, которые привели к такому распределению, в итоге подчиняются социальным и культурным факторам, составляющим часть нашей истории, включая и настоящее. Стоит рассмотреть некоторые проблемы, связанные с этим.

Часто утверждается, что Мексика – это метисная страна, как в биологическом, так и в культурном смысле. Соматически метисация действительно проявляется во многих слоях населения, хотя ее степень различна и во многих группах преобладают индейские черты. Это можно объяснить прежде всего значительным численным превосходством коренного населения над европейцами, африканцами и другими расами, принимавшими участие в процессе метизации. Напомним, что численность населения на территории нынешней Мексики во время европейского вторжения оценивается примерно в 25 миллионов. И хотя эта цифра резко сократилась в первые десятилетия колониального режима до такой степени, что численность вновь достигла 25 миллионов лишь в нынешнем, ХХ, веке, очевидно, что генетический вклад индейцев является основным в формировании соматического облика мексиканского населения. Помимо этого неоспоримого факта, преобладание индейских черт у большинства населения и их гораздо более редкое проявление в некоторых группах правящих классов указывает на то, что метисация происходила неравномерно и что мы далеки от расовой демократии, о которой так любят говорить. Эти различия объясняются историческим фактом, глубоко определяющим нашу реальность на протяжении почти пяти веков: установлением колониального общества, в природе которого изначально заложено различие между покоренными народами и господствующими над ними. Это различие было необходимым и включало в себя также расовое противопоставление, ведь идеологической основой колониального порядка служило утверждение превосходства господствующих социальных слоев во всех сферах по сравнению с колонизированными народами, в том числе и расового.

Биологическая метисация в той или иной степени случается во всех колониальных обществах, однако ее социальное признание отрицается, либо, в случае признания, метисам отводится подчиненная позиция в социальной иерархии. В рабовладельческих обществах, например, ребенок рабыни становится рабом, независимо от цвета кожи и прочих признаков метисации. В некоторых современных обществах пытаются количественно определить процент индейской крови, чтобы юридически и социально определить принадлежность человека к индейцам, как это происходит, например, в США. В колониальной Новой Испании была официально введена система рас, основанная на соотношении индейской, черной и испанской крови, и каждой расе присваивался соответствующий ранг, со своими правами, обязанностями и запретами. Как бы то ни было, та или иная степень биологической метисации никогда не означала, что общество колонизаторов отказывается от идеологического утверждения своего расового превосходства или перестает подчеркивать соматические различия, отличающие его от многочисленных покоренных народов. Этот колониальный раскол, биологический и культурный, оставался болезненной проблемой на протяжении XIX века и сохраняется до сих пор, что будет подробнее показано далее.

Здесь интересно подчеркнуть последствия неравномерной метисации среди разных слоев населения, абсолютное преобладание индейских черт в одних группах и их слабое проявление или полное отсутствие в других. Индейское лицо большинства указывает на то, что в течение пяти веков существовали формы социальной организации, позволившие сохранить доминирование этих черт. Те же формы способствовали и культурной преемственности. Это было следствием колониальной сегрегации, установившей социальные пространства, где происходило биологическое воспроизводство индейского населения, и неизбежно – сохранение определенных аспектов их собственной культуры. Эта преемственность проходила в условиях колониального господства, со всеми его последствиями: биологическая метисация, зачастую происходившая насильственно, и культурная устойчивость, которой нужно было постоянно избегать давления или сопротивляться различным формам угнетения, навязывания и отрицания.

С этой точки зрения метисная сущность Мексики допускает менее упрощенные и уклончивые интерпретации, чем те, что предлагаются в теории «расовой демократии». Первый вопрос касается самих метисов. Здесь я лишь предварительно обозначу несколько идей, которые будут развиты в других разделах. Значительная часть метисного населения Мексики, составляющая сегодня основную массу неиндейского населения, как сельского, так и городского, внешне почти неотличима от членов общин, которые мы однозначно признаем как индейские. С генетической точки зрения и те и другие – результат метисации, в которой преобладают черты мезоамериканского происхождения. Следовательно, социальные различия между «индейцами» и «метисами» не связаны с радикально разной историей метисации. Проблему лучше формулировать иначе: метисы – это деиндеанизированные индейцы. Деиндеанизация – это процесс, отличный от метисации: последняя является биологическим явлением, и использование этого термина в отношении других процессов, например «культурная метисация», может ввести в заблуждение и привести к ошибочному пониманию небиологических процессов, таких как взаимодействие культур разных групп в условиях колониального господства.

Деиндеанизация же – исторический процесс, в результате которого сообщества, изначально обладавшие определенной и отличительной идентичностью, основанной на собственной культуре, вынуждены отказаться от этой идентичности, включая все последующие изменения в их социальной и культурной организации. Деиндеанизация не является результатом биологической метисации, а происходит под воздействием сил, стремящихся к этноциду, которые в конечном итоге препятствуют исторической преемственности народа как социально и культурно обособленной единицы. Многие культурные элементы могут сохраниться в деиндеанизированном сообществе. На самом деле, если внимательно изучить культурный репертуар, образ жизни традиционной сельской «метисной» общины и сравнить ее с индейской общиной, легко заметить, что в таких важных сферах, как жилье, питание, земледелие техникой мильпа, медицинские практики и многие другие аспекты социальной жизни, сходств больше, чем различий. Даже в языке можно обнаружить следы индейского прошлого, так как местный испанский в таких «метисных» общинах часто включает в себя множество слов из мезоамериканского языка. В чем же тогда разница? Почему одни остаются индейцами, а другие уже нет? Пока что достаточно отметить, что процесс деиндеанизации, начатый почти пять веков назад, смог при помощи зачастую насильственных механизмов заставить огромные массы мезоамериканского населения отказаться от идентификации себя как части индейского сообщества, которое осознает себя наследником конкретного культурного кода и считает себя вправе принимать решения относительно всех компонентов этой культуры (природные ресурсы, социальная организация, знания, системы символов, мотивации и т. д.). Это и есть конечная точка процесса деиндеанизации, который, как уже отмечалось, не обязательно означает прерывание культурной традиции, но существенно ограничивает ее пространство и затрудняет развитие собственной культуры.

Остается упомянуть проблему соотношения между европейскими соматическими чертами и социально и экономически привилегированными группами. Конечно, следует сразу исключить любые объяснения, в которых предполагается «естественное» превосходство или неполноценность групп с различными соматическими признаками, то есть рас. История уже опровергла такие идеи, порой кровавым и мучительным образом. И сама история помогает найти суть проблемы: это вновь момент колониального порядка, в котором общество организуется иерархически, а определенные соматические признаки используются для социальной классификации групп и индивидов. Старые структуры господства и соответствующие им идеологии сохраняются во многих аспектах нашей современной реальности. Привилегии групп, унаследовавших богатство и власть, часто подаются как результат некоего «естественного превосходства», подтвержденного расовыми различиями. Неоколониализм и зависимость от новых метрополий, декларирующих свою западную, христианскую и белую идентичность, усиливают расистскую идеологию, принятую этими группами, несмотря на риторику, пытающуюся ее скрыть. Идеалы физической красоты, дискриминирующий язык, повседневные устремления и поведение этих групп без прикрас демонстрируют их расистскую подоплеку.

В этом расизме гораздо больше нюансов, чем просто предпочтение определенных черт или оттенков кожи. Дискриминация индейского, его отрицание как основной части «нас», связана прежде всего с отвержением индейской культуры, а не с отвержением смуглой кожи. Настоящая цель – скрыть и игнорировать индейское лицо Мексики, потому что подлинная связь с мезоамериканской цивилизацией не признается. Явное и неизбежное присутствие нашего индейского происхождения – это зеркало, в которое мы не хотим смотреться.

II
Признание индейца

Один из способов избежать проблемы индейской сущности Мексики – идеологически превратить часть нации в единственного носителя остатков того прошлого, существование которого всё-таки признается. Индейцы, как их называют в общем, решают таким образом очевидный абсурд цивилизации, «мертвой по указу». Что остается от этого всего? Только индейцы.

И они действительно здесь. В индейских регионах их можно распознать по внешним признакам: одежде, которую они носят, «диалекту», на котором говорят, форме их хижин, их праздникам и обычаям. Однако в целом мексиканцы мало знают об индейцах, о «наших» индейцах. Сколько их? Сколько народов составляет эту пеструю этническую мозаику, которую колонизаторы скрыли под единым термином «индеец», побежденный, колонизированный? Сколько аборигенных языков до сих пор используется? Но за пределами этих сухих фактов, к тому же, что симптоматично, трудно поддающихся точному определению, суть проблемы заключается в том, что наше отторжение всего индейского закрывает нам путь к пониманию иных форм жизни и альтернативных миров. Мало кому действительно интересно, что значит быть индейцем, жить жизнью и культурой индейской общины, испытывать ее трудности и радости, ее страдания и мечты. Индейца распознают через простейший стереотип: ленивый, примитивный, невежественный, в лучшем случае живописный, но всегда – обуза, мешающая нам стать той страной, которой мы должны быть.

Причина быть индейцем

Невозможно точно указать число мексиканцев, которые считают себя частью какого-либо коренного народа, то есть тех, кто осознанно принимает свою этническую идентичность и ощущает себя частью «нас», отличного от «них». В Мексике нет юридического определения понятия «индеец», которое могло бы стать формальным инструментом для оценки их числа. Здесь формально все равны, хотя индейцы всё же есть. Переписи содержат лишь один релевантный, но далеко не исчерпывающий показатель: численность населения старше пяти лет, говорящего на каком-либо индейском языке. Перепись 1980 года зафиксировала 5 181 038 человек, из которых 3 699 653 также говорят по-испански. Эти цифры, как и данные предыдущих переписей, часто подвергались критике и ставились под сомнение, что дало основание говорить об «этноциде посредством статистики», то есть существенном занижении реального числа индейцев, в первую очередь из-за плохого и недостаточного сбора данных. Известно, что многие люди, для которых родным является один из индейских языков, скрывают это и отрицают, что говорят на нем. Эти проблемы снова отсылают нас к колониальной ситуации, к запрещенным идентичностям и языкам, к конечной цели колонизации, когда колонизированный внутренне принимает приписанную ему колонизатором неполноценность, отрекается от себя и стремится принять другую идентичность. К этому добавляется и поведение местных «прогрессивных» властей, стремящихся любой ценой доказать, что здесь, в этой деревне, индейцев больше нет, или их стало меньше, и мы превратились в «разумных людей».

Однако, помимо уточнения данных переписи, сама суть проблемы кроется в том, что владение индейским языком, хотя это и важный фактор, еще не означает, что все носители и только они составляют все индейское население. Речь идет не о лингвистической проблеме, хотя язык играет большую роль, а о социальных и культурных элементах, определяющих принадлежность к определенному народу, в данном случае к индейскому. Поэтому имеет смысл попытаться охарактеризовать, что такое индейский народ (как этническая группа), а затем уже оценивать, сколько индейцев живет в Мексике.

Индейцы, как и любой народ на любой территории, происходят из собственной истории. На всем ее протяжении, в тысячу лет, во многих случаях каждое поколение передает последующему достояние, которым и является их культура. Культура охватывает множество элементов, материальных объектов и ценностей, которые эта организованная социальная система, мы здесь называем ее «народ», считает своими: территория и ее природные ресурсы, жилища, общественные здания и пространства, производственные и ритуальные сооружения, священные места, места захоронения предков, орудия труда и предметы повседневного обихода ― словом, весь материальный мир, созданный или заимствованный со временем и который мы считаем «нашим» – мир народов майя, тараумара, мише ³⁰.

Также передаются формы общественной организации: обязанности и права в семье, в общине, во всём народе в целом, как обращаться за помощью и какое за нее давать вознаграждение, к кому идти за советом, решением или лечением. Всё это уже связано с другой сферой – с наследуемыми знаниями.

Мы учимся делать то, что здесь принято делать, работать так, как здесь работают, интерпретировать природу и ее знаки, находить пути решения проблем, давать имена вещам. И вместе с этим мы получаем систему ценностей: что хорошо, а что плохо, что желательно, а что нет, что разрешено, а что табу, как должно быть, какова относительная ценность поступков и вещей. Каждое поколение передает также специальные коды, которые помогают группе общаться, а ее членам ― понимать друг друга: это язык, выражающий уникальное мировоззрение и мышление группы, сложившееся в ее истории, манеру жестов, интонации, взглядов и поз, значимых для нас и зачастую только для нас. Более того, передается диапазон чувств, благодаря которому мы способны участвовать, принимать, верить, чувств, без которых, а также без отклика на них у других членов группы невозможны ни личные отношения, ни совместная работа. Такова культура, которую каждое новое поколение получает в наследство, обогащенную воображением и усилиями старших, в которой само формируется и которую, в свою очередь, обогащает.

Это собственная культура, наша, к которой имеем доступ и на которую имеем право исключительно «мы». История определила, кто такие «мы». Когда человек принадлежит или перестает принадлежать к этому социальному миру, наследнику, хранителю и законному пользователю собственной культуры, нашей культуры. Каждый народ устанавливает границы и нормы: существуют способы, как стать его частью и получить признание, и как утратить принадлежность к нему. Это и есть выражение идентичности. Сознание своей принадлежности к народу, признание этой принадлежности как своими, так и чужими, означает быть частью общества, обладающего своей, уникальной культурой, которой оно пользуется и на которую имеет право, в соответствии с нормами, правами и привилегиями, установленными самой этой культурой (и которые со временем меняются) для каждого, кто признан членом этой группы конкретного, уникального, отличного от других народа.

С этой точки зрения становится понятнее значение принадлежности к этнической группе. И нельзя забывать, что все мы принадлежим к какому-либо определенному сообществу, большому или малому, но всегда имеющему четкие границы, нормы принадлежности и собственный неповторимый культурный фонд. Индейца нельзя определить только по внешним культурным признакам, по которым он отличается в глазах чужаков (одежда, язык, поведение и т. п.). Его определяет принадлежность к организованной общности (группе, обществу, народу), обладающей собственной культурой, исторически сформированной и изменяющейся поколениями. В рамках этой культуры он осознает и чувствует себя майя, пурепеча, сери или уастеки.

В случае с индейскими народами Мексики необходимо учитывать еще одно историческое обстоятельство, ключевое для понимания их особенностей и текущего положения: на протяжении 500 лет они были колонизированы. Колониальное господство глубоко затронуло все стороны индейской жизни: оно подавляло их собственную культуру, навязывало чуждые черты, отнимало у народов ресурсы и культурные элементы, составляющие их историческое наследие, вызывало различные формы сопротивления, стремилось всеми способами добиться покорности колонизированных, тем успешнее, чем глубже они верили в собственную неполноценность перед лицом колонизаторов. Далее на этих страницах снова будет упоминаться проблема колониального господства: не как пустое повторение, а как необходимый контекст, в котором последние пять веков и до настоящего времени разворачивалась история индейских народов.

Исходя из предыдущих размышлений, становится более понятным, с какими трудностями сопряжена разработка переписи коренного населения и насколько недостаточны имеющиеся данные, поскольку требуется использовать критерий социальной принадлежности, а не просто подсчитывать совокупность индивидуальных характеристик.

Оценка численности коренного населения Мексики в пределах от восьми до десяти миллионов человек кажется разумной. Это составляет от 10 до 12,5 % от общего населения страны. Речь идет (стоит повторить) о людях, которые сохраняют свою принадлежность к локальному сообществу, осознающему себя как отличное от других сообществ того же типа, исходя из своей связи с общим и исключительным культурным наследием. Из расчета исключаются, таким образом, те индивидуумы и социальные группы, которые утратили чувство этнической идентичности, даже если они продолжают вести в основном мезоамериканский образ жизни.

Сколько народов составляет индейский мир современной Мексики? На этот вопрос также невозможно дать точный ответ, по причинам, которые будут изложены в других частях текста, а здесь кратко обозначены. Прежде всего, идентификация индейских народов по языку, на котором они говорят, оказывается недостаточной. В целом считается, что сохраняются 56 коренных языков, но некоторые исследователи утверждают, что их гораздо больше, поскольку диалектные формы некоторых языков, по их мнению, являются на самом деле отдельными языками. Кроме того, хотя общий язык и является одним из главных условий формирования народа (или этнической группы), из этого не следует, что все носители одного языка составляют единую этническую общность. Таким образом, определение количества индейских языков, на которых говорят, само по себе не решает вопрос, сколько народов существует. Главная проблема не в языке. Колониальное господство, как мы увидим далее более подробно, систематически стремилось разрушить более крупные уровни социальной организации, включавшие в себя многочисленное население, занимавшее обширные территории, и пыталось свести индейскую жизнь исключительно к местному сообществу. Эта атомизация индейских народов сказалась на развитии мезоамериканской цивилизации и способствовала укреплению локальной идентичности в ущерб более широкой социальной идентичности, соответствовавшей общественной организации народов до европейского вторжения. Таким образом, современные идентичности нужно понимать как результат колонизационного процесса, а не как проявление естественного разнообразия местных общин, каждая из которых представляет собой отдельный народ. К этому пункту я еще вернусь.

Тем не менее возможно выделить совершенно иные ситуации, которые указывают на разные демографические условия, в которых живут индейские народы Мексики. Например, считается, что майя на полуострове Юкатан насчитывают более 700 000 человек; они занимают сплошную территорию, говорят на одном языке (местные варианты ни в коем случае не мешают взаимопониманию на языке майя) и в значительной степени разделяют одну и ту же культуру и культурную матрицу. В этом случае можно говорить о народе майя. Иная ситуация с сапотеками, численность которых превышает 300 000 человек, но живут они на разных территориях (в горах, центральных долинах и на перешейке Теуантепек ³¹), говорят на диалектных вариантах (их носители в ряде случаев не понимают друг друга) и имеют значительные культурные различия. Здесь можно говорить об историческом народе, чье внутреннее разнообразие усилено колониальным господством.

Однако следует помнить, что многие индейские народы далеки от демографических масштабов майя, науа, сапотеков, пурепеча или миштеков. Около двадцати этнических групп насчитывают менее 10 000 человек, и половина из них – даже менее тысячи. Это драматические случаи народов, находящихся под угрозой исчезновения, под постоянным давлением этноцидальных сил, действующих веками.

Ясно, что такое разнообразие ситуаций также отражается на характеристиках культуры, которую каждый народ смог сохранить и переосмыслить. Несмотря на эти различия, можно очертить общий профиль индейских культур, отражающий их основные черты, которые присутствуют поверх специфических особенностей каждой из них.