Kitabı oxu: «Небесный Технарь 1»
Глава 1
Перед смертью жизнь не проносится перед глазами. Никакого кино. Просто короткий сухой щелчок, и все, что от тебя остается, — это запах озона, горелой меди и паленого мяса.
Моего мяса.
Но до этого щелчка оставалось еще минут десять. С них и начну.
— Кирюха, мать твою, ты там уснул?! Или решил гнездо свить?!
Голос Михалыча, нашего прораба, пробивал даже гул прокатных станов из соседнего цеха. Глотка у него была луженая. Тридцать лет на вредном производстве даром не проходят.
— У нас простой третьей печи, мать ее! — надрывался он снизу. — Если металл остынет и встанет в ковше, директор нас всех на этот же гребаный вал и намотает, понял меня?!
Сам я висел под потолком плавильного цеха, метрах в четырех над полом. Страховочный пояс резал поясницу, пот заливал спину. Под крышей копился весь жар, градусов пятьдесят, не меньше, и воздух стоял густой, масляный, с той въедливой горечью раскаленного металла, которую потом неделю отмываешь из носа.
— Михалыч, не ори, изоляцию поплавишь! — крикнул я вниз, морщась: едкий пот заливал глаза. На Михалыча я даже не смотрел, не отрываясь от раскрытого щита. — Тут на главном контакторе тягу перекосило. Втулка разбита к чертям, привод заклинило.
Снизу долетело только сердитое сопение.
— Так меняй, инженер хренов!
— На что?! — я с досадой щелкнул отверткой по закопченному корпусу контактора. — У нас на складе мыши повесились еще в прошлом квартале! Ты же сам на планерке завхозу матом объяснял, что у нас ЗИПа нет!
Я вытер лоб рукавицей и всмотрелся в переплетение кабелей толщиной в палец. Дело было дрянь. Если глушить линию по уму: обесточить весь пролет, вызвать дежурного с допуском, оформить бумажку, ждать, пока остынет. Часа два, не меньше. А за два часа простоя третьей печи с нас снимут стружку вместе с кожей. План у комбината горел.
Значит, импровизируем. Настоящей инженерией я тогда называл любую починку, после которой начальство получало работающий станок. Даже если сам отлично знал: с таким износом узел полагалось менять.
Я задержал руку у кромки щита, подальше от открытых силовых шин. Воздух над ними дрожал, от медных пластин веяло жаром перегрузки.
— На одну плавку хватит, — пробормотал я себе под нос. Свободной рукой я вытащил из петли на поясе тяжелый гаечный ключ «на тридцать два», выкованный еще до моего рождения. Хороший кусок стали. — Сейчас тягу верну на место.
Я перегнулся через перила мостика.
— Михалыч! Если меня сейчас коротнет, передай моей бывшей жене, что токарный станок с ЧПУ я любил больше, чем ее борщи!
— Я тебе дам «коротнет»! — донесся снизу полный праведного гнева рык. — Я из тебя премию вычту посмертно, клоун! Освобождай тягу и слезай, пока я лестницу не убрал!
Лестницу он бы, конечно, не убрал. А вот премию вычел бы. Это у Михалыча было святое.
Я усмехнулся. План был прост, как топор: поддеть ключом перекошенную тягу и освободить привод. Правило рычага и немного наглости. Я так делал десятки раз на станках поменьше, обесточенных перед ремонтом. Здесь шины оставались под напряжением. Я видел узкий промежуток между ними и тягой и все равно полез: решил, что удержу ключ и закончу за одно движение.
Я перехватил рукоять ключа поудобнее. Плечо привычно напряглось.
Рядом с тягой темнел керамический изолятор. В тусклом свете пыльных ламп под слоем многолетней копоти различалась только его округлая кромка. Я принял изоляцию за целую и потянулся дальше.
Я задержал дыхание и с силой нажал на ключ. Тяга внезапно поддалась, а рука пошла следом.
Ключ задел край изолятора. Хрустнула керамика; из-под копоти мелькнул белый скол. Между металлом и шиной вспыхнуло. Я успел увидеть свет у самой рукавицы.
Все слилось в одну белую вспышку, выжегшую зрение. Внутри черепа лопнула струна — тонкая, оглушительная. А потом ударило так, будто меня на полном ходу снес товарный состав. Спину выгнуло дугой, мышцы свело, воздух в легких стал раскаленным.
Темнота пришла сразу.
* * *
Потом было долгое ледяное падение сквозь пустоту, без верха и низа.
А после в уши ворвался рев, низкий, звериный, отдающийся прямо в грудной клетке. Свист ветра, треск дерева и резкие хлопки, будто где-то рядом стравливали пар под высоким давлением.
Тело вернулось разом, и с ним пришел ад. Меня выворачивало наизнанку. Руки-ноги слушались плохо, будто чужие, а само тело было пугающе легким, точно из меня вынули половину веса. Щека лежала на чем-то твердом, ребристом, мокром. Деревянная решетка. Пахло солью, кровью, озоном и какой-то едкой химией. Откуда в плавильном цеху деревянная решетка?
Я с трудом разлепил веки. В глаза ударил резкий, холодный до рези свет.
Вместо закопченного бетона с паутиной труб надо мной было небо. Синее, бездонное, все в стремительных облаках. И оно двигалось. Или двигался я.
Я попробовал опереться на руки и сесть, но локти подкосились, и я снова ткнулся лицом в мокрое дерево. Взгляд упал на мои ладони, вцепившиеся в доски.
Чужие руки.
Я замер, уставившись на них и забыв про грохот вокруг. Худые, почти костлявые кисти. Бледная кожа в саже и чем-то буром. Короткие обломанные ногти, россыпь белесых шрамов на костяшках. Руки мужика, который десять лет тягал железо и махал кувалдой, это широкие лопаты в мозолях толщиной с подошву. А эти принадлежали в лучшем случае пятнадцатилетнему пацану, которого вечно недокармливали. Обмен, прямо скажем, вышел неравноценный: своими руками я гнул арматуру и открывал бутылки обо что попало, а этими страшно было взяться за перила.
— Какого... — прохрипел я, но из горла вышел лишь жалкий надломленный сип, а легкие обожгло разреженным воздухом.
Новый раскат грохота заставил меня дернуться и перекатиться на спину.
Я лежал на палубе. Огромной деревянной палубе, каких я никогда не видел: доски в железных скобах, мачты толщиной в два обхвата, целая паутина тросов и блоков. И все это парило в пустоте. Я приподнял голову. Сквозь широкий пролом в высоком борту, где-то далеко внизу, виднелись зеленые пятна лесов и серые, растрескавшиеся проплешины скал. Корабль летел, скользил по воздуху, чуть покачиваясь, будто на волнах.
Но смотрел я не на это.
Прямо по курсу, над носом, в воздухе зияла рваная дыра, пульсирующая ядовито-фиолетовым. Будто кто-то огромный вспорол небо когтем и вывернул наизнанку.
Из дыры лезла Тварь.
Клубящиеся тени, изломанные многосуставчатые конечности, когти, похожие на полированные мачете. Плоская фасеточная морда, вывернутый череп гигантского насекомого, была усеяна десятком немигающих глаз, налитых багровым. Щупальца в жестких хитиновых пластинах хлестали по палубе, вспарывая дерево. Одно обвило грот-мачту и смяло стальную окантовку, как фольгу. Существо все время перетекало из формы в форму, но массу держало страшную, плотную.
На палубе шел бой. Десятки людей в жестких кожаных куртках с клепками и закопченных рубахах метались вокруг, не обращая на меня внимания. И работали они с такими механизмами, что у меня медленно отвисла челюсть.
Вдоль бортов на поворотных станинах стояли пушки, только не такие, к каким я привык. Тяжелые, из латуни и черного металла, они питались от толстых армированных шлангов, уходивших куда-то под палубу.
— Кхар-дараг! Маг-харра! — заорал кто-то хриплым срывающимся басом на чужом гортанном языке, которого я в жизни не слышал. Но интонацию узнал бы любой: приказ. — Борей! Аш-шерун!
С шипением сжатого газа установка дернулась и выплюнула стальной гарпун толщиной с мою ногу. Трос, привязанный к хвостовику, со свистом размотался с огромного барабана.
Гарпун с влажным хрустом вошел в бесформенное хитиновое плечо Твари. Монстр взревел так, что у меня перед глазами поплыли черные круги, рванулся назад, к своей дыре. Трос натянулся струной и сбил с ног зазевавшегося матроса. Палуба затряслась, заскрипела от чудовищного напряжения. Барабан лебедки натужно завыл, удерживая эту тушу.
Натянутый трос гудел в нескольких шагах от меня. Цеховая привычка сработала раньше мыслей: под натянутым тросом не стоят и не лежат. Я попробовал отползти от его линии, но ладони разъехались в слизи, и я только развернулся на месте, ткнувшись плечом в доски.
Я лежал в луже липкой слизи, вцепившись в доски тонкими пальцами, и не мог шевельнуться. В голове не сходилось ничего. Дыры в пространстве. Летучие корабли. Пневматические пушки. Мозг перебирал объяснения одно нелепее другого: паленый спирт после смены, кома, предсмертный бред.
Вот только заноза в ладони и судорога в сведенных икрах были до отвращения настоящими.
На возвышение у кормы, над самым штурвалом, поднялся высокий человек в длинном черном пальто, которое трепал ветер. Вокруг метались люди, а он стоял спокойно, с пустыми руками, и смотрел на бьющуюся Тварь с холодным любопытством.
Тварь навалилась на натянутый гарпунный трос, занося лапу над людьми у пушки. Человек у штурвала развернулся к ней и неспешно, почти лениво вытянул вперед правую руку. Между его раскрытой ладонью и Тварью оставался узкий просвет; дальше, за хитиновой тушей, стояла фок-мачта.
Я ждал выстрела, хотя никакого оружия в его руке не было. Воздух у его ладони поплыл рябью, такой, какая дрожит над раскаленным асфальтом в июльский полдень. Давление на палубе упало так резко, что мне заложило уши.
Что-то невидимое ударило вперед, коротко и страшно. Тварь смяло, как брошенный бумажный ком, и с воем швырнуло на фок-мачту. Удар был такой силы, что толстенный, окованный сталью ствол глухо треснул и пошел вдоль трещиной.
Человек у штурвала тяжело осел, вцепившись в поручень. Из носа у него потекла кровь, руки в черных перчатках мелко задрожали. Чем бы он ни бил, платил за это собой, будто принял всю отдачу на живое тело, без всякой машины, которая приняла бы удар вместо него.
«Какая пневматика, — ошалело думал я, — какие ресиверы? Он это голыми руками. С такой отдачей его самого должно было сложить пополам».
Монстр завизжал, извиваясь на гарпунной привязи. Его изломанная шипастая лапа в последней попытке дотянуться до обидчиков метнулась вперед, прошивая воздух и удлиняясь вопреки всякой анатомии.
Голову прострелило чужим воспоминанием, ледяным, не моим, но сидящим в этой голове так же прочно, как клеймо в железе.
Та же теневая лапа ударила точно в грудь. Я увидел ее вблизи, с высоты мальчишечьего роста. В этом обрывке я еще стоял на ногах. Когти из тени прошли сквозь ребра. Холод обжег изнутри; вместе с воздухом из меня будто вытягивали что-то самое важное. Сердцевину. Искру. В голове прозвучало чужое, захлебнувшееся от ужаса: «Це-фир...»
Мальчишка стоял на этом самом месте и смотрел на надвигающуюся лапу. Я чувствовал его животный страх, бессильное желание отшатнуться. Потом ощущение чужого присутствия оборвалось. Остались холод и звенящая пустота. Так он погиб? Я знал только то, что успел пережить вместе с ним в этом коротком обрывке.
А следом очнулся я, выбитый из своего мира смертельным разрядом. Может, попал сюда в ту секунду, когда мальчишка исчез? Его грудь еще двигалась, сердце билось, но хозяина в этом теле уже не было; руки теперь слушались меня. От этой догадки стало дурно. Как такое могло случиться, я понять не мог.
Треск ломающегося дерева выдернул меня из чужой памяти.
Надломленная мачта, потерявшая половину тросов, кренилась под бешеными рывками монстра на гарпунном лине. Канаты такелажа лопались один за другим, свободные концы с пушечным треском хлестали по палубе, выбивая щепу. Огромная деревянная колонна, опутанная оборванными снастями и тяжелыми блоками, пошла вниз. И набирала скорость.
Прямо на меня.
На панику и крик времени не было. За годы в цеху я насмотрелся и на сорванные грузы, и на ковши с металлом, проходившие над самым мостиком. Я уже видел, куда упадет эта махина.
Руки юнги дрожали от слабости, но я привычно уперся пяткой в настил: так делал годами, работая на высоте.
«Уходи, идиот! Точка опоры и рывок!» — скомандовал я себе.
Я оттолкнулся ногами, и почти ничего не вышло. Мышцы отозвались вяло, будто чужие. Тело было не то: я привык к своим девяноста килограммам и к силе, которая всегда под рукой, а тут едва набиралось полсотни — кости да жилы. Вместо прыжка я нелепо запнулся о собственную ногу, завалился плечом на доски и только чудом свернул падение в кривой перекат. Красоты в этом было примерно как в падающем с телеги шкафе.
Удар сотряс палубу в полуметре от моей головы. Стальной крюк грузового блока, весом килограммов в двести, с хрустом проломил толстые дубовые доски ровно там, где я лежал секунду назад. Во все стороны брызнули щепки размером с хороший нож.
Я лежал на боку, хватая ртом воздух, и круглыми глазами смотрел на эту железную махину. К массивному ушку крюка крепился очень толстый, плотно сплетенный стальной трос, уходивший в хитрую систему блоков.
«Хороший трос, — отметил кто-то спокойный и до отвращения деловитый у меня в голове, пока сам я не мог отдышаться. — Плетение чудное, а сработано на совесть. На вид тонн двадцать выдержит — если сталь такая, как наша». Мозг цеплялся за привычное, как за поручень, лишь бы не смотреть на все остальное.
Потом взгляд зацепился за обойму блока, через которую шел трос. В темном, смазанном металле были глубоко вытравлены узоры: ломаные линии, сходящиеся под неправильными углами. И они светились. Мягко, голубовато, и ярче в тот миг, когда трос натягивался.
«Это что, — я нервно хмыкнул, чувствуя, как дергается щека, — фосфорная краска? Чтоб в темноте башкой об таль не приложиться? Или они тут радиацией балуются?»
Светящаяся краска на силовом узле. Дичь. Бред.
Тварь за бортом захлебнулась булькающим хрипом: гарпунщики всадили в нее второй снаряд. Снова хлестко треснуло перенапряженное дерево.
Я инстинктивно повернул голову на звук. Острая, как копье, щепка, отлетевшая от расколотой пополам мачты, неслась прямо мне в лицо.
«Хорошо, что я всегда в каске», — успел подумать я и тут же вспомнил, что на этой тощей чумазой голове нет никакой каски.
Тяжелый обломок с глухим влажным стуком врезался мне куда-то в висок.
Мир снова вспыхнул белым и погас. Осталась только горечь железа на разбитых губах да глубокая, спасительная темнота.
Глава 2
Сознание вернулось не сразу. Сначала запах: спирт, пот, смолистая горечь. Он стоял в воздухе так густо, хоть ножом его соскребай. Где-то рядом тяжело, с хрипом, дышал человек.
Подо мной покачивалась койка, вниз, потом вверх, медленно. Так качается корпус на волне, только волна здесь ходила где-то под небом. Корабль. Я вспомнил обрывками: палуба, тварь из фиолетовой щели, гарпун. Капитан, от которого прогибался воздух. Падающая мачта, крюк, щепка. От одного этого голову прострелило болью.
Тело дернулось само собой, и тут же выяснилось, что я привязан к лежаку ремнями, на боку. Рот пересох до наждачной бумаги, в виске стучал гвоздь. Правая половина лица будто и не моя. Вместо щеки примотали мешок с песком. Глаза открылись только с третьей попытки.
Над головой был потолок из досок, стянутых железом. Вдоль балки тянулись стеклянные трубки, и в них лениво перекатывалась голубая жидкость, пульсируя в такт качке. Крепления трубок я видел хорошо: голые скобы, совсем простые после заводских кабелей, изоляторов и кривых скруток. Сквозь стекло ровно светилась сама жидкость. По стене шли выбитые знаки, мелко дрожавшие от тепла.
Я по привычке зацепился за загадку. Что это, колба с каким-то светящимся составом? Стекло, жидкость, синее свечение... А где насос, где вентиль, чтобы вся эта красота однажды не рванула кому-нибудь в лицо? Мысль оборвалась на очередном крене. Я попробовал сглотнуть и застонал: ребра отозвались болью, в животе было пусто и звонко, руки тряслись, как после двойной смены.
Слева лязгнуло железо. Я обвел взглядом длинное помещение. Вдоль стен тянулись узкие койки с людьми, по полу гуляла вода. У дальней стены стоял высокий стол с желобом по краю; желоб уходил в железное ведро, где плескалась какая-то дымящаяся жижа. Наклон столешницы, слив, тара под отработку. Глаз сам, по цеховой привычке, разложил все по местам. Привычный порядок рабочего места. Только потом я разглядел, что делают люди у стола.
На столе лежал мужик в разрезанной куртке. Двое держали его изо всех сил: тощий парень в фартуке и палубный здоровяк. На груди у раненого темнел глубокий разрез; по краям блестела кровь. На заводе я всякое повидал: оторванные пальцы, ожоги, переломы. Но там пострадавшего накрывали брезентом и ждали скорую. А тут человека штопали прямо на столе, живого, хрипящего и, кажется, пытающегося ругаться.
— Хра... та-лим... аурра... ша!
Женский голос, сухой, усталый. Она говорила коротко и твердо, отдавая команду. Тощий санитар метнулся к шкафу, где висела до неприличия чистая белая тряпка, и выхватил склянку с янтарной массой. Женщина наклонилась над столом и попала мне в поле зрения: светлая косынка, тени под глазами, закатанные рукава, заляпанный фартук. Только ладони чистые, как у того, кто знает им цену.
Санитар выбил пробку, и запах смолы перебил лазаретную вонь. Тягучая масса потянулась за ложкой. Женщина плеснула ее в рану. Раздалось резкое шипение. Раненый выгнулся, помощники навалились сверху, крик застрял в зажатом зубами ремне. А смола тем временем поползла по краям разреза, и края начали сходиться.
У меня аж дыхание перехватило, от чистого профессионального восторга. Это же герметик! Настоящий, только вместо фланца им латали живую плоть, а схватывался он прямо от крови. Такой бы состав испытать на трещине в котле — узнать, держит ли он давление. Мужик на столе снова дернулся, напоминая, что заплатку положили все-таки не на чугун.
Женщина положила ладонь раненому на лоб и заговорила тише. Тон я узнал сразу: так уговаривают того, кто вот-вот сорвется.
— Ау... ра... — прохрипел кто-то с соседней койки.
И следом, тише, другое слово, тем голосом, каким в цеху поминают технику безопасности уже после аварии:
— Це-фир...
«Цефир» я уже слышал в том обрывке чужого страха. Значения обоих слов по-прежнему не понимал, но в лазарете стало заметно тише. Женщина кивнула санитару, тот метнулся к жаровне. Внутри грелись железные стержни: одни отдавали вишневым жаром, другие светились по кромке синевой, будто сталь нагрели до цвета, которого в таблице побежалости и не бывает.
Санитар подхватил стержень щипцами, и я сразу заметил пятнистое свечение. За неравномерный прогрев обычного инструмента на заводе били по рукам. Наконечник светился странно: край слепит, середина темная, возле рукояти снова светло. Если это обычный жар, как тут прижигать? С одной стороны ожог, с другой края останутся открытыми. Я попытался разглядеть, как женщина повернет стержень: может, к коже его прикладывают только одной кромкой?
Горло напряглось для крика, но выдало звук дохлой гармошки. Я дернул рукой, койка скрипнула. Женщина у стола обернулась, оценила натянутые ремни, взгляд, зрачки. Задержала взгляд на моем лице, кивнула и повернулась обратно к раненому.
— Ти-иш! — бросила она.
Санитар покорно обернулся.
— Тиш, — повторила она уже тише и кивнула на мою койку.
Вот и имя. Или ругательство. Поди разбери. Тиш подскочил ко мне с кожаной полосой. Пальцы с трудом сложились в жест, каким у станка показывают ученику перекос детали. Цвет! Неровно! Нельзя прижигать!
— Не... рав... но... — выдавил я по-русски.
Толку ноль. Тиш посмотрел на меня, как на идиота, который вздумал обсуждать качество сварки посреди пожара, и деловито сунул мне ремешок между зубов. Мол, советы с пола тут не принимаются.
Стержень лег на край раны. Запах паленого мяса накрыл комнату. Раненый выгнулся дугой, ремни затрещали. На стене судорожно качнулся свет: жидкость в трубках вспыхнула ярче. Пол ушел вниз. За стеной глухо ударил колокол.
В лазарет ввалились еще двое. Один нес парня с повязкой на шее, второй волок мешок. Женщина молча ткнула в свободную койку, велела открыть шкаф и отогнала палубника от стола.
Расклад читался легко. Старший у стола, санитар на подаче. Чистая вода отдельно, отработка отдельно. Снаружи пусть орут хоть до хрипоты, а командует тот, кто отвечает за результат. Все как в цеху. Только браком здесь была чья-то остановившаяся грудь.
Прижигание кончилось. Смола схватилась коркой, сверху легла ткань. Тиш подал кривую иглу с ушком. Нитка, спирт и быстрые, точные движения. За работой ее рук я следил, затаив дыхание.
Остывающий стержень полетел в жаровню. Женщина повернулась к моей койке. Тиш ловко выдернул кляп, и в рот ворвался вкус соли. Хотелось сплюнуть, да слюны не нашлось. И тут на край койки опустилась чаша. Вода!
Я рванулся вперед, но ремни впечатали плечи обратно. Женщина нахмурилась, как мастер на практиканта, который тянет руку к горячему подшипнику. Смочила тряпку и прижала к моим губам. Одна капля, а вкуснее любого кофе после ночной аварии. Хотелось еще, но тряпка исчезла.
— Эй, я только успел смочить губы. Ещё хоть каплю? — сипло возмутился я.
Женщина осадила меня одной рубленой фразой. Смысл читался без перевода: лежи тихо, дурень. Она дождалась, пока я перестану давиться, и снова смочила мне губы. В пальцах у нее блеснули ножницы. А человек с ножницами у твоей шеи автоматически получает право вести разговор без лишних возражений.
Ее пальцы ловко размотали повязку на голове, и череп прострелило болью. Она прощупала висок, челюсть, раздвинула веки, посветила в зрачки фонариком. Только внутри у него вместо лампочки пульсировала густая капля синего света, а стоило повернуть кольцо на ручке, свет вытягивался в луч. Была бы батарейка, я бы ее сразу углядел. Но тут работали стекло, кольцо да мелкая гравировка.
Я машинально прищурился, разглядывая эту штуку. Женщина заметила. Она приподняла бровь и перевела взгляд с моих глаз на фонарик. Отвела его в сторону; я попытался повернуть голову следом. У нее дрогнул уголок рта — должно быть, мое любопытство выглядело диковато. Ну не моя вина, что приборы здесь собирают хитрее, чем на родном комбинате.
Она щелкнула пальцами у меня перед носом.
— Кир, — выдавило пересохшее горло.
Имя вырвалось само, коротко и твердо, как удар молотком по керну. Чужое прозвище, что скреблось где-то на дне памяти, так и осталось лежать под слоем боли. Женщина замерла.
— За... кир? — медленно повторила она.
По спине прошел ледяной сквозняк. Старое имя этого тела всплыло, как бирка на чужой вещи. Тот самый худой мальчишка, в чьем теле я теперь лежал и дышал. Тот, чей ужас я только что пережил и кого, как я теперь боялся, уже не было.
Глотать было больно.
— Кир, — упрямо повторил я.
Женщина глянула на санитара, но Тиш только пожал плечами и кивнул на мою повязку. Наверное, принял имя за бред после удара. Она перевела взгляд ниже и тронула мне грудь. Там, под лохмотьями рубахи, кожа горела вымораживающим холодом. Женщина решительно отодвинула ткань.
Голову поднять не вышло, но край темного пятна под ключицей я разглядел. С обычным синяком такое спутал бы только кабинетный человек. Кожу будто прижгли куском морозного железа: от середины расходились черные линии, точь-в-точь трещины на перенапряженном стекле. Удар твари. Когти прошли сквозь грудь, и от одного воспоминания я снова вдохнул мелко, чувствуя мороз под ребрами.
Женщина тихо втянула воздух сквозь зубы.
— Цефир, — выдохнула она.
Тиш побледнел и коснулся пальцами лба и груди. На крест не похоже: сперва к губам, потом к пустому месту перед собой, будто отпускал что-то раствориться в воздухе. От их лиц мне стало страшнее. Похоже, они узнавали след чего-то смертельно опасного и удивлялись, что я еще дышу.
Прекрасно. Вчера убило током, сегодня записали в ведомость загробного отдела. Насыщенная командировка. Вот только путевку выдали без спецодежды.
Женщина взяла чистую салфетку и отодвинула Тиша локтем, освобождая себе место у койки. Обвела пятно пальцами, нажала под ключицей. Снаружи боль была терпимой, но внутренний мороз отозвался так мерзко, что меня выгнуло дугой.
— Живой, — прохрипел я по-русски, сам не зная, кого убеждаю. — Пока живой.
Слов она не поняла, но интонацию уловила. А потом дошла очередь до смолы. Хорошо хоть не в живот: только висок, щека и плечо. Рану промыли чем-то таким ядреным, что технический спирт рядом сошел бы за детский компот. Зубы с хрустом впились в подсунутый ремень.
Смола плотно прилипла к коже. Зашипела; края пореза стянуло так сильно, что я впился ногтями в простыню, чувствуя каждую царапину под горячей пленкой. Боль пошла тошнотворной волной, но в ней чувствовалась правильная, честная работа. Реакция шла, кожа закрывалась. Чтобы не заорать, я привычно включил счет.
Раз. Тягучая, а под собственным весом все же течет. Два. От крови схватывается быстрее. Три. После застывания горечь уходит, тянет дымом. Четыре. Слишком толстая пленка, пожалуй, лопнет на первом движении. Пять. Тот, кто придумал этот похожий на двухкомпонентный состав, был либо гений, либо человек, которому позарез не хватало нормального врача. На шестом счете боль отпустила. На седьмом я сообразил, что женщина пристально за мной наблюдает.
Она следила за моим дыханием и тем, с каким остервенением я грызу ремень. Я лежал привязанный к койке, мокрый от пота, и медленно разжимал зубы. Счет помог: я уже мог различать движения ее пальцев, пока боль понемногу стихала. Тиш заглянул мне в лицо, осторожно забрал ремень и кивнул. Захотелось принять этот кивок за одобрение. Хотелось сказать ему, что на Земле за тюбик такой смолы слесари передрались бы ключами до первой крови. Но язык лежал во рту мертвым грузом.
Дверь распахнулась, впустив человека в строгом темном кафтане. Чистые манжеты, чернильное пятно на пальце. Вид у него был такой, будто его занесло сюда прямиком из чистой части корабля, где полы не липнут к подошвам. С порога он начал выговаривать женщине: говорил тихо и ровно, но чего-то требовал и указывал пальцем в сторону раненых. Она ответила тихо: положила ладонь на край стола и обронила пару веских слов. Я старался понять спор по их рукам и взглядам.
Чернильный показал на ходячего раненого, потом вверх, к палубе. Требовал вернуть его на работу? Женщина подвела его руку к окровавленной повязке, сама встала перед койкой и покачала головой. А потом демонстративно сняла со шкафа белую полоску, и чернильный подавился словами. Тряпка работала как печать! На заводе бумага с подписью начальника могла остановить отгрузку и отменить любой здравый смысл. Здесь ту же власть имела чистая ткань в руке медика. Дико, а все же по-своему правильно.
Чернильный кивнул и ушел. Выдохнуть она позволила себе только после того, как за ним закрылась дверь. Налила воды. Но не мне. Сначала парню с перевязанной шеей. Потом мужику со стола. Потом старику у стены. До меня очередь дошла последней. Я уже успел решить, что воду разливают по чину, а мой чин исчерпывается определением «странно выживший огрызок юнги». Потом она сама придержала мне подбородок и дождалась, пока я проглочу. Может, очередь зависела от ран. Капли я считал жадно.
Тиш приподнял мне голову, и на миг в щель между его плечом и обшивкой я увидел окно. За мутным стеклом плыло небо. Синее, настоящее. По нему тянулись облака, а внизу проплыл край острова, висящего в пустоте. Всего секунда. Потом Тиш заслонил иллюминатор.
Этой секунды хватило. Что-то внутри со щелчком встало на место. Подо мной и правда летел корабль. Вокруг гудели котлы, пульсировали жилы света, ходили люди с ключами и своими нормами выработки. Мир был чужой, но работал по законам механики, а значит, в нем можно разобраться. Пусть не сегодня. Но сама мысль, что тут есть понятный порядок, держала меня крепче любой молитвы.
У дальней стены зашипела смола. Тиш убрал чашу и принялся вытирать пол. Вода и кровь стекали в желоб столешницы, оттуда в ведро. Взгляд сам зацепился за слив. Уходил он не просто в тару: под столом пряталась решетка с запорным язычком, и, когда ведро переполнялось, Тиш отводил язычок ногой, спуская излишки в трубу под полом. Труба была с медным кольцом и все теми же выбитыми знаками.
Я присмотрелся: слив с клапаном? Если кровь и смола идут по одной трубе, отложения быстро сузят проход. Может, трубу греют или промывают чем-то едким? Отсюда и кислая химическая горечь в воздухе? Хотелось увидеть, что Тиш льет в ведро перед промывкой. Пока я различал только медное кольцо и его ногу на язычке.
Я поймал взгляд Тиша, скосил глаза на трубу и, насколько позволял ремень, сложил пальцы кольцом: что там внутри? Тиш проследил за моим взглядом, нахмурился и задвинул ведро ногой поглубже под стол. Потом ткнул пальцем в меня, в койку и в потолок. Перевода не требовалось: лежи и смотри вверх.
Стоп. Лежу с расколотой головой, среди помирающих матросов, и вместо паники самозабвенно изучаю устройство лазаретной канализации. Хотя узел, надо признать, сделан с умом. А у любого мастера есть законное право на маленькие радости, особенно в день, когда тебя убило током.
Женщина вернулась с чистой повязкой, проверила пульс, перевернула мою ладонь. Пальцы у этого тела были худые, но не совсем никчемные: на подушечках наросла грубая кожа от канатов. До прежних моих рук им, конечно, было как детскому напильнику до прокатного стана. Но какая-то память в них жила: когда Тиш уронил металлический зажим, кисть сама дернулась поймать. Не поймала. Зато дернулась хлестко.
Женщина это заметила. Усмехнулась, бросила что-то Тишу, тот фыркнул. Перевод напрашивался сам: раз пациент ловит железки, значит, помирать передумал. Диагноз практичный. Я попробовал улыбнуться в ответ, но щеку прострелило болью, и я тут же скривился. Получилось, должно быть, очень благодарное лицо.
Следующий час рассыпался на лихорадочные куски. Внесли кого-то без сознания, с замотанной рукой. Женщина жестко промывала рану, покрикивая на палубника, который лез со своими переживаниями. Тиш подавал смолу. Потом кто-то в бреду начал повторять чужие имена. Она подошла, влила в горло отвар. Снова холодная рука на горячем лбу, успокоительное, проверка дыхания. Молитву она произнесла уже потом, закончив с повязкой и отваром.
