Kitabı oxu: «Пока не постучат»

Пока не постучат

Повесть

9

На девятом этаже у меня было небо.

В самом прямом смысле. Если сесть на подоконник и прислониться виском к холодному стеклу, его было видно целиком, от антенн на соседней крыше до самой макушки, где голубое густело и начинало отдавать в чернила. По вечерам оно наливалось сначала мёдом, потом марганцовкой, потом кто-то наверху поворачивал выключатель, и над городом одно за другим загорались окна других девятиэтажек, жёлтые и квадратные, как моё. Я любил думать, что в каждом из них сидит человек вроде меня и тоже смотрит вверх, и что все мы немного знакомы, просто ещё не успели поздороваться.

На подоконнике снаружи жили голуби. Жили нахально, с той уверенностью, какая бывает только у существ, ни разу в жизни не боявшихся высоты. По утрам они топтались по жести, как по барабану, и будили меня раньше будильника. Я их не гонял. Мы были соседями по этажу, а с соседями я тогда ещё умел ладить.

Кухня у меня была белая, с полоской голубой плитки на уровне глаз, будто кто-то провёл по стене линию горизонта и забыл стереть. Потолок высокий, лампочку меняли со стремянки, а стремянку я одалживал у соседа, потому что своей так и не завёл. Я вообще мало чем обзавёлся. Зато у меня была тетрадь.

Я писал в ней по ночам. Что писал, сейчас уже неважно. Важно, как. Часа в два, когда дом засыпал и холодильник заводил свой ночной монолог, я садился за стол в майке, наливал чай, про который тут же забывал, и писал так быстро, что ручка не поспевала, а мысль бежала впереди неё, как собака на прогулке, и всё оглядывалась: ну где ты там? Иногда я смеялся вслух. Один, в пустой кухне, на девятом этаже, над спящим городом. Если бы кто-нибудь увидел, вызвал бы врача. Но видели только голуби, а голуби свидетели надёжные, никому не расскажут.

По утрам я ходил в бассейн. К шести, пока все спят. Вода сначала обжигала, потом принимала меня за своего, и я плыл, и свет с потолка дрожал на дне длинными золотыми нитками, и после этого весь день был лёгким, будто из меня вынули половину костей и оставили только те, что нужны для смеха.

Раз в неделю звонил брат, и мы спорили, на какое море поедем летом. Брат хотел туда, где тихо. Я говорил: да хоть на какое, лишь бы вода и чтобы горизонт ни во что не упирался. Мы спорили третий год подряд, и я точно знал, что в этом году поедем. Я тогда вообще многое знал точно. Будущее время у меня было в полном порядке, я пользовался им каждый день и ни разу не задумался, кто его обслуживает.

Вот такая была жизнь. Ничего выдающегося. Жизнь человека, у которого в окне небо и на столе тетрадь, и который совершенно не догадывается, что это много.

А споткнулся я на ровном месте.

Был вторник. Я шёл по коридору выносить мусор. В коридоре лежала ковровая дорожка, старая, бордовая, протёртая посередине до ниток, и край у неё вечно загибался, как уголок страницы, которую кто-то хотел запомнить. Я тысячу раз через него перешагивал. А в тот раз не перешагнул. Нога зацепилась, и я сделал тот самый лишний шаг, какой делаешь в темноте на лестнице, когда думаешь, что впереди ещё ступенька. Пол ушёл вниз. Совсем немного, на полшага. В животе ёкнуло, и сразу отпустило.

Ведро я, кстати, удержал. До сих пор считаю это главным достижением того вечера.

8

Падать с девятого этажа, как выяснилось, совсем не страшно. Страшно потом, когда просыпаешься на восьмом и видишь, что потолок опустился ровно настолько, чтобы это заметить, и недостаточно, чтобы закатить скандал.

Ладонь. Может, полторы. Побелка желтоватая, в мелкую сетку трещин, как старая фарфоровая чашка, которую лучше не мыть горячей водой. Люстра чужая, с тремя рожками, один не горит. Окно на месте, только небо в нём теперь по пояс, а ниже пояса соседняя крыша, у антенн которой я раньше видел одни макушки. Голубей нет. Голуби остались наверху. Им-то что, у них крылья.

Первые полчаса я лежал и искал подвох. Мебель стояла как будто моя, но сдвинутая на сантиметр, как в квартире, где побывали воры, ничего не взяли и всё потрогали. Ведро стояло у двери. Его я, как помните, удержал.

Потом я встал на кровать и постучал.

Вежливо, костяшками, как стучат соседям, у которых слишком громко играет музыка, а ссориться не хочется, потому что ещё жить рядом. Три раза. Подождал. Постучал кулаком. Потом, признаться, ладонью, плашмя, со всего размаху, так что сверху на лицо посыпалась побелка и попала в рот. На вкус она была как мел из школьного детства, как контрольная по алгебре, к которой не готовился.

— Эй! — крикнул я. — Я здесь! Я внизу!

Сверху было тихо.

Пустая тишина звенит, в ней слышно, как гудят провода. Эта была плотная, ватная. Так молчат люди, которые прекрасно тебя слышат, переглядываются на кухне и делают телевизор погромче. Я потом хорошо узнаю эту тишину. Но тогда я ещё думал, что наверху просто спят.

Я слез и сел на край кровати. Руки в побелке, колени в побелке. Сердце колотилось так, будто стучать продолжало оно, само, уже без меня.

— Ничего, — сказал я вслух. — Это недоразумение. Утром разберусь.

Утром на кухне обнаружился чайник. Белый, пузатый, с бурой накипью на дне, похожей на карту несуществующего материка: вот полуостров, вот залив, вот горный хребет, на котором никто никогда не бывал. Я налил воды, поставил, сел ждать. Чайник долго молчал, потом начал шуршать, будто внутри кто-то листал газету, потом загудел и щёлкнул.

И знаете что? Мне стало легче. От чайника. Я до сих пор не могу себе этого простить.