Kitabı oxu: «Старуха Извергиль»

Пролог

В котором смерть оказывается лишь перерегистрацией по новому адресу

Зинаида Семёновна Извергиль умерла во вторник, пятнадцатого октября, в пятнадцать тридцать две минуты пополудни. Если быть совсем точными – а она всегда была точной, ибо точность – это вежливость королей и завхозов, – её сердце остановилось ровно в тот момент, когда ведущий программы «Пусть говорят» сделал самую пафосную паузу перед тем, как объявить о судьбе очередного заблудшего родственника. Сердце, надо сказать, сдало позиции не от внезапной эмпатии или эмоционального потрясения, а от обычной усталости, накопленной за семьдесят три года бесперебойной работы по организации хаоса в отдельно взятом жилом комплексе. Просто устало, как старая газовая колонка, которую чинили двадцать три раза, а менять всё равно было не на что.

Зинаида Семёновна не заметила смерти. Она подумала, что просто зажмурилась на пару секунд, потому что в глазах зарябило от кислотного цвета пиджака ведущего. Она открыла глаза – и обнаружила, что лежит на каталке в морге, облаченная в казенную простыню такого унылого оттенка, что даже советские школьные шторы показались бы рядом с ней образцом авангардного дизайна.

– Это что за безобразие?! – прошипела она, приподнявшись на локтях и окидывая помещение взглядом, способным заставить трепетать даже самых закоренелых должников по коммунальным платежам. – Где мой любимый халат?! Тот самый халат из «Стокманна», который я у Жанки с пятого этажа полгода выторговывала, отдав ей за него шесть банок вишневого варенья и старый пылесос «Ракета», который все равно работал, просто иногда искрил?!

Санитар, вошедший с бланком, поперхнулся, увидев, как труп на тринадцатой каталке возмущенно встряхивает кулаком в сторону шкафа с вещами. Он решил, что у него белая горячка после вчерашнего дежурства, и тихо вышел, притворив дверь. Он был профессиональным санитаром, а профессионалы знают: если труп разговаривает, то либо это пьяный бред, либо проблемы с тем светом. С последним он связываться не хотел принципиально.

Зинаида Семёновна, не получив вразумительного ответа, спрыгнула с каталки. Собственно, она не столько спрыгнула, сколько... вытекла? Переместилась? В общем, она оказалась у шкафа, и это не требовало привычных мышечных усилий, что её сначала удивило, а потом возмутило ещё больше, потому что никто не предупреждал её об отмене законов физики в самый неподходящий момент.

В шкафу висела чья-то одежда – чужая, не её.

– Это грабёж, – констатировала Зинаида Семёновна голосом, которым обычно требовала пересчёта показаний счетчика. – Сначала вы меня угробили своей халатностью, теперь ещё и вещи воруете – бардак какой-то.

Она вышла из морга, точнее, она прошла сквозь дверь, потому что ручка её не слушалась. Это было неудобно, но экономило время, а время, как известно, деньги. А деньги – это пенсия, которую она, между прочим, ещё не получила за этот месяц. Вопрос о том, кто теперь будет получать её пенсию, если она – в смысле Зинаида Семёновна – вроде как покойница, требовал немедленного выяснения. При жизни она могла довести до инфаркта трёх бухгалтеров, выясняя перерасчёт. После смерти она намеревалась довести их до... ну, до того же состояния, просто уже на том свете.

Она не стала задерживаться в морге. Там было холодно, пахло формалином, и, что самое возмутительное, не было чайника. Зинаида Семёновна, будучи при жизни завхозом в ЖЭКе N 17, знала одну простую истину: любое помещение, где нет чайника и заварки, не является полноценным жизненным пространством. Морг, как выяснилось, нарушал этот принцип, поэтому покинуть его было делом чести.

Она направилась домой в свою хрущёвку. В ту самую, которую ненавидела и любила одновременно все сорок два года своей сознательной трудовой и посттрудовой биографии. Домой – на улицу Красного Маяка, дом 27, корпус 3, квартира 48. Именно туда, где её ждал недопитый чай в стакане с подстаканником, оставленный еще утром перед тем, как она решила посмотреть телевизор и бесславно скончаться.

По дороге она попыталась купить в ларьке «Кулинария» пирожок с повидлом. Продавщица не обратила на неё никакого внимания – как, впрочем, и прохожие. Зинаида Семёновна, привыкшая, что её боятся, уважают и, по крайней мере, замечают, пришла в ярость. Она громко постучала по прилавку костлявой, полупрозрачной рукой. Продавщица почесала нос и переключила канал на радио «Шансон». Зинаида Семёновна поняла, что мир сошёл с ума, и это еще не самое страшное. Самое страшное – что пирожок остался некупленным.

В подъезд она вошла не через дверь, а сквозь стену. Это было не так эффектно, как хотелось бы, но зато быстро. Подъезд встретил её знакомым запахом кошачьей мочи, табака и вечной сырости, идущей от подвала, где уже тридцать лет никто не чинил трубы, несмотря на четыреста двадцать семь письменных заявлений, написанных её собственной рукой.

Лифт не работал с тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Зинаида Семёновна, взлетела на свой пятый этаж без малейших усилий. Она, конечно, могла бы и через стену, но у неё был принцип: в своем подъезде она пользуется лестницей. Или, в данном случае, левитацией, но исключительно ради соблюдения формальностей. Правила есть правила, и, даже будучи покойницей, Зинаида Семеновна оставалась существом, свято чтящим бюрократический порядок.

Квартира встретила ее тишиной и запахом засохшего варенья. Телевизор орал на весь дом – она оставила его включенным перед смертью, чтобы не пропустить финал ток-шоу. Экран искрил и показывал помехи, но это её не смущало. Плохое качество сигнала было для неё привычным фоном жизни, как плохое качество жизни было для неё привычным фоном советской, а затем российской действительности.

Она села в кресло. Вернее, она попыталась сесть, но тело прошло сквозь обивку, и она приземлилась на пол.

– Вот это уже никуда не годится, – сказала она вслух. Её голос звучал как скрип старой двери в туалете на первом этаже. – Я что, теперь бесплотный дух? А кто будет платить за квартиру? Где моя пенсия? Кто будет разбираться с тем хамом из управляющей компании?

Никто не ответил. Зинаида Семёновна вздохнула. Она вообще-то не планировала умирать. У неё были планы: переклеить обои в коридоре, добиться перерасчета за отопление (потому что батареи едва теплые, и это безобразие длится уже пять лет), и, наконец, разобрать антресоль, где хранились банки с компотом урожая девяносто восьмого года.

Смерть, как оказалось, была ужасна не сама по себе. Она была ужасна своей несправедливой бюрократией. Её никто не спросил, хочет ли она умереть именно в этот момент, от сердечного приступа, вызванного унылым ведущим. Не было ни предупреждения, ни заявления, ни даже подписи в журнале учета.

– Бардак, – повторила она с нарастающей злостью. – Полный бардак.

Мир вокруг неё задрожал. Стакан, оставленный на столе, подпрыгнул и разбился. Шторы на окне колыхнулись без ветра. Телевизор переключился на канал «Домашний» и начал показывать передачу о ремонте. Зинаида Семёновна посмотрела на экран и почувствовала, что её загробное существование начинает обретать смысл.

Она не собиралась уходить и растворяться в эфире. У неё были здесь ещё дела – конкретные, земные, управдомовские, и, если кто-то думал, что смерть остановит её путь по наведению порядка в отдельно взятом микрорайоне, то этот кто-то глубоко ошибался. Смерть была лишь поводом сменить должность. С должности «живого завхоза» на должность «мертвого завхоза». Разницы, по сути, никакой не было, только пенсию теперь перечислять не на карту, а в эфир. Но это технические детали.

Глава первая

В которой микрорайон сталкивается с нечистой силой, а нечистая сила – с бюрократией

Первая неделя загробного бытия Зинаиды Семеновны стала для жителей дома N 27 по улице Красного Маяка временем великих потрясений, массовой паранойи и острого дефицита валерьянки в ближайшей аптеке.

Все началось с мелочей. Со звонков в домофон без посетителей. С хлопающих дверей в отсутствие сквозняков. С воды, которая самопроизвольно включалась в кухонных кранах, а затем выключалась, стоило подойти к раковине. Жильцы списывали это на старость коммуникаций и дворника-алкоголика, который, по слухам, забывал закрывать кран в подвале. Но когда зеркала в прихожей стали запотевать не от пара, а от чьего-то дыхания, и на них начали появляться надписи вроде «У вас течет бачок, номер заявки 1456-А, ожидайте мастера с 8 до 18», народ забеспокоился.

Алла Викторовна с третьего этажа, женщина с тонкой душевной организацией и хронической мигренью, была первой, кто официально сошел с ума. Она вызвала участкового и заявила, что у нее в унитазе живет бабка.

– Она говорит, чтобы я закрывала крышку! – рыдала Алла Викторовна в трубку домофона, пока участковый внизу пытался понять, это шутка или повод для оформления наряда. – Она говорит, что если я не закрою крышку, она вычтет штраф из моей квартплаты!

Участковый лейтенант Петрухин прибыл на место происшествия с намерением составить протокол о мелком хулиганстве, но столкнулся с явлением, которое не вписывалось ни в один параграф административного кодекса. В подъезде, на стене, мелом была выведена аккуратным почерком надпись: «Пенсию проиндексируйте, и тогда поговорим». Петрухин попытался стереть надпись рукавом форменной куртки – и мелкий кусочек мела вылетел из его руки, начертил на стене ровный круг и написал в центре: «Двойка. Иди учи законы, сынок. Статья 7.23 КоАП РФ». Петрухин, который и так не особо жаловал свою работу, почувствовал, что у него начинает дергаться глаз. Он вызвал подкрепление – старшего участкового майора Степанова, ветерана, который, по слухам, был знаком с полтергейстами еще в лихие девяностые, когда призраки были не модными, а вполне себе материальными бандитами в спортивных костюмах.

Степанов прибыл, посмотрел на надпись, почесал затылок, а затем достал из кармана пачку сигарет, закурил прямо в подъезде (за что ему позже вынесут выговор, но это будет позже) и сказал:

– Это Извергиль Зинаида Семеновна, которая умерла на той неделе. Я знал её, между прочим, двадцать лет. Она при жизни в ЖЭКе работала. Мы с ней по поводу заявок пересекались. Если это она, то, парни, я вам не завидую. Она баба – серьезная.

– Она что, призрак? – переспросил Петрухин, которому очень хотелось, чтобы все это оказалось розыгрышем студентов из соседнего общежития.

– Не призрак, – мрачно сказал Степанов. – Призраки – это те, кто плачет и стонет. А Извергиль – это завхоз. Завхозы не стонут, они требуют отчетность. И если она взялась за старое, то нам всем конец. Она заставит нас заполнять по триста страниц объяснительных о том, почему мы не закрыли заявку в срок.

Степанов оказался пророком.

В течение следующих трех дней жители дома 27 корпус 3 столкнулись с невиданным доселе явлением: коммунальным террором. Призрак Зинаиды Семёновны не сбрасывал вещи с полок, не шевелил мебель и не завывал по ночам. Вместо этого призрак занимался тем, что знал лучше всего – контролем.