Kitabı oxu: «Путешествия по России. Города, которые мы открываем»

© Емельянова Н., Емельнов Г., 2024

© Алдонин С., сост., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

От авторов

Может, и существуют где-то страны, способные в долгосрочной перспективе жить вне исторического контекста, без оглядки на пройденный предками путь. Не исключаем также, что есть страны, способные спокойно жить в контексте выдуманной истории – и не испытывать при этом ни малейших затруднений.

Но Россия искони была жива исторической традицией и преемственностью поколений. Десятки и сотни лет национальный код – как на державном, так и в первую очередь на бытовом уровне – формировался «по обычаю дедову». Кто-то может счесть это признаком ретроградства, косности – но это, кажется, слишком примитивный подход. Странно ведь было бы упрекать британцев в том, что они блюдут файв-о’клок и славят королеву. Странно и близоруко было бы посмеиваться над США, где со сменой президента не изменяется национальная стратегия. Ведь традиция – это тоже признак того, что долгосрочная стратегия существует. И как же она сильна, русская стратегия, если вот уже столько лет вызывает параноидальное озлобление Запада и западников: мол, «лапотные», «сермяга». Нет, никоим образом русская традиция не призывает никого вновь обуваться в лапти, коль скоро прогресс подарил нам более удобную и соответствующую времени обувь! Традиция вообще не опровергает прогресса, как одна сторона медали не может опровергать вторую, иначе и самой медали-то не получится.

Так уж сложилось, что попытки перекроить национальный код по принципу «до основанья, а затем» в России рано или поздно порождали мощный откат той или иной степени драматизма. Реформа церковных обрядов вызвала многовековой раскол. Преобразования Петра I, сколь великие, столь и неоднозначные, сделали Россию империей мировой величины, но посеяли зерна далеко идущих противоречий – а когда век спустя кризис отношений с Европой стал очевиден, Петру заочно ответило эхо славянофильства и русско-византийской эклектики. Попытка большевиков построить государство без исторического фундамента едва не привела к потере не только государственности, но и национальной идентичности, и настоящую Державу пришлось создавать не вопреки, а на основе опыта прошлого. Не обошлось без идеологических казусов – так персонажами со знаком плюс оказались и повстанец Пугачев, и его прославленный конвоир полководец Суворов. Но в том и смысл истории, что она не переваривает однозначных оценок.

Авторы этой книги

Нашему поколению довелось обрести бесценный, хотя и печальный, опыт. Мы видели, как историю ставят на службу идеологии. Видели, как с помощью истории нас пытались принудить каяться и посыпать голову пеплом. Видели, как за разные трактовки истории спорили до хрипоты и взаимных оскорблений. Хватит ползать на брюхе, как писал один наш современник – пора учиться свою историю просто уважать.

Отправной точкой этого уважения может стать любовь к собственной исторической среде. Помните – с чего начинается Родина? Наша история – это не только сухие архивы (хотя куда же без них!), это наши города и села, где архитектурным, монументальным, планировочным языком зашифрованы наши трагедия и слава, позор и доблесть. Наша память, не поддающаяся реставрации с заменой конструкций и не оживающая с возведением «новоделов». Это – история страны, написанная ее городами. Конечно, в одной книге никогда не рассказать обо всем. Но можно начать. И коли так – начать с понимания того, что наша история – здесь, с нами, в этих улочках и домиках. И осознать глубинный – а не показательно-пафосный – смысл слов «не нужен мне берег турецкий». И полюбить эти такие разные, иногда забытые, иногда изменившиеся до неузнаваемости старинные русские города.

Потому что они – наши.

Глава 1
Откуда есть пошла

Первая столица?

Если этой книге суждено начаться с вопроса, лучше задать его там, где можно максимально отрешиться от проблем и суеты современности. И пусть это будет бывший город, а ныне село Старая Ладога на берегу Волхова, в паре десятков верст от его устья – места, где былинная река впадает в легендарное озеро. Голубое небо, белые облака, пронзительно-синяя вода, зелень травы и деревьев – и вот, как чудесный орнамент, раскрывается невероятная, дух захватывающая панорама. Посредине – крепость, настолько осязаемо старинная, что даже не верится в то, что из руин ее подняли в 60-е – 70-е годы ХХ века (советские реставраторы знали свое дело). По левую руку – Никольский монастырь, хоть и подпорченный «псевдорусскими» башенками, но сохранивший собор XVII века. По правую руку – другой монастырь, Успенский, тут храм аж XII столетия; еще правее – Предтеченская церковь бывшей Ивановской обители. Дивное сочетание крепостной мощи и пасторали! Здесь, как со времен Нашего Всего принято говорить, русский дух.

В древней истории города-крепости викинги играли роль, наверное, не меньшую, чем славяне. Ладога, тогда еще совсем не старая, заложенная не позже 753 года (данные археологии) – была первым опорным пунктом русской земли на знаменитом торговом пути «из варяг в греки». Для славян – «окно в Европу»; для «наших западных партнеров» – ворота в сказочную восточную Гардарику. Для тех и других – место торговых и дипломатических встреч, купеческий перевалочный узел, точка культурного обмена, наконец. Ну просто не могла не родиться на свет теория о том, что основатель первой «всероссийской» правящей династии Рюрик изначально пришел «володеть и княжить» не в Новгород, а в Ладогу!

Старая Ладога

О призвании варягов – речь особая. Уж сколько лет твердят миру, что в 862 году навести порядок в «великой и обильной» земле славян были призваны три брата – Рюрик, Синеус и Трувор. Этот магический, в силу сакральности числа, триумвират прочно угнездился в русских умах из-за ошибки летописцев и пристрастий норманистов. Многие историки признают только Рюрика, а остальные двое – это всего лишь искаженные старошведские sine hus (свой род) и thru varing (верная дружина). То ли кто-то что-то недотолмачил, то ли переписчик вспомнил русские сказки с тремя братьями… ну а норманистам, наверное, было просто приятно, что новгородцы призвали «володеть и княжить» не одного варяга, а сразу трех.

Оставим в стороне измышления на тему, что вообще произошло в 862 году: фактическое рождение русской государственности или же рядовое для того времени событие внешней политики – найм стороннего князя, приглашение «независимого арбитра» на уже существующее к тому времени «игровое поле»? Конец этим спорам, пожалуй, может положить только Страшный Суд. Тем более что старые споры породили новые – а куда «сел» приглашенный Рюрик? Традиционно пунктом прибытия варягов, согласно «Повести временных лет», считался Новгород; да только по Ипатьевскому списку той же летописи (а он считается одним из важнейших документальных источников древнерусской истории) выходит, что до 864 года Рюрик сидел в Ладоге. Теория о «Старой Ладоге – первой столице Древней Руси» оказалась привлекательной для романтиков, дотошных скептиков и вообще искренних любителей маленького древнего села, давно утратившего городской статус. Настолько привлекательной, что в ревнивом Питере 15 августа на общегородском уровне празднуется «День Ладоги, первой столицы Руси, предшественницы Санкт-Петербурга». Новгородские и московские смотрят искоса, о стены Старой Ладоги до сих пор ломаются копья – так столица или нет?

Что уж говорить о такой – на этом фоне – «мелочи», как споры о том, где похоронен легендарный Вещий Олег? Поставленный Рюриком при малолетнем сыне регент, о котором знают даже те, кто не знает о Рюрике – а все, опять-таки, благодаря Пушкину. Из уроков литературы – еще не истории – мы вынесли: «кудесник, любимец богов» предсказал ему «смерть от коня своего» вскоре после того, как Олег прибил свой щит на врата Цареграда… А дальше начинаются разногласия. Часть летописей «хоронит» князя на Днепре, в Киеве, на горе Щековице, другие – в Ладоге.

Тут вот в чем дело. В окрестностях Старой Ладоги сохранилось несколько курганов – стоят цепочкой к северу от города. Эти древние насыпи не первое столетие будоражат воображение и простых людей, и ученых. Особенно один из них. Одни говорят, будто тайные ходы соединяют этот курган с пещерами, монастырями и крепостью, другие наделяют холм эзотерической силой, а третьи спорят о том, не является ли он могилой Вещего Олега.

Собственно, никаких княжеских захоронений ни в одном из этих мест не обнаружено. Да и змей, смертельно опасных для мужчины в расцвете сил, ни на Днепре, ни на Волхове не водилось. Разве что летописцы использовали образ змеи-убийцы как иносказание? Неоспоримый факт: незадолго до смерти Вещий князь отправился в Ладогу. И конечно, не для того, чтобы взглянуть на кости своего почившего верного коня, который действительно дожил свой век в Ладоге – после печально известного предсказания волхвов Олег и правда отправил его подальше от себя. Есть резонные предположения, что княживший в то время в городке Игорь (тот самый сын Рюрика) затеял бунт. Олег поехал усмирять, да не усмирил, бунтовщики расправились и с князем, и с дружиной. В таком случае змеей, образно говоря, оказывается воспитанный самим Олегом Игорь.

Как вариант исторического ребуса: Вещий Олег отправился в Ладогу после очередного похода, уже будучи смертельно больным, чтобы закончить свои дни там, где был похоронен и сам Рюрик. Слабое звено: никто так и не доказал, что Рюрика похоронили в Ладоге.

Мало версий? Есть еще вот какая – чтобы и Киеву «не обидно». Возможно, Олег таки умер в Киеве, а в Ладогу могли доставить частицу пепла, оставшегося после сожжения тела в соответствии с варяжской погребальной традицией. Это вполне было в духе древних обычаев викингов.

И еще одна забавная деталь. В 1783 году Екатерина II задумала масштабный проект – своего рода историю государства Российского, отчеканенную в памятных медалях. Одна из них была посвящена Вещему Олегу, с надписью: «Олег скончался в 912 году, погребен на горе Щековице». Вот только на уже готовой медали красовались четыре кургана, очень напоминающие староладожские…

ЗАБЫТАЯ МАТЬ

«Да будет это мать городов русских», – сказал варяг Вещий Олег в 882 году, установив свою власть над Киевом и казнив варяжских же самопровозглашенных наместников Аскольда и Дира.

Древнему Киеву, чье начало овеяно легендами и мифами (от креста апостола Андрея до трех братьев Кия, Щека и Хорива – о, эта троебратица!), громкий титул пожаловал хоть и родовитый, но все же не вполне «династийный» викинг, к тому же захвативший город силой.

Казалось бы, чем не повод титул оспорить? Но прижилось.

В IX–XIII веках Киев – столица Руси и «венец карьеры» для расплодившихся князей и княжичей из рода Рюриковичей. Иерархическая система городов делала киевского правителя главным над всеми другими; и хотя история знала массу случаев прямого неподчинения, магия «киевского стола» привораживала князей вплоть до Юрия Долгорукого. Благодатный климат, «внешнеполитически удобное» расположение, верность традициям сделали город колыбелью русской цивилизации, оставив позади более логичные, с точки зрения «откуда есть пошла», Ладогу и Новгород. И даже София Киевская больше и помпезнее Новгородской – Киев подчеркивал связь и преемственность с Византией, покуда Москва не взяла на себя почетное и тяжкое бремя «Третьего Рима».

Монгольское нашествие стало крахом киевского владычества. Строго говоря, первым гвоздем в гроб «Киевской» Руси стала дерзкая выходка Андрея Боголюбского, фактически основавшего свое независимое государство в глухоманных Владимиро-Суздальских землях – тех самых, откуда так стремился сбежать в пресловутый Киев его отец, Юрий Долгорукий… В 1155 году Андрей переехал во Владимир, дав начало новому этапу русской истории – без Киева. А 1240-м пришел Батый. Массовая резня, устроенная захватчиками, выбила «мать городов русских» из исторической колеи. Город не был уничтожен подчистую, но утратил и силу, и вес, и самостоятельность; в 1243 году ярлык на княжение в Киеве из монгольских рук получил Ярослав Владимирский – отец Александра Невского, признанный в Сарае правителем всех русских земель. Это был сокрушительный апперкот поверженной столице – владимирские возглавили киевских. Южнорусские славяне, в отличие от славян северных, не смогли сориентироваться, сманеврировать, сгруппироваться перед лицом новой угрозы. К началу XIV века Киев в качестве политического центра Руси уже никого не интересовал. В 1362 году он перешел под власть Литвы, потом автоматически вошел в состав Речи Посполитой, и только в 1654 году при царе Алексее Михайловиче воссоединился с Русским царством. Это было важное символическое и политическое достижение, но того реального веса, что раньше, Киев уже не имел.

Господин Великий Новгород

Когда смотришь на могучую твердыню новгородского кремля-детинца, на мощные краснокирпичные стены, увенчанные «ласточкиными хвостами», на громоздящиеся над кромкой Волхова суровые башни – как-то даже огорошивает мысль, что эта красота и мощь ни разу не оказала сопротивления иноземным захватчикам.

Впрочем, вплоть до Смутного времени, когда город без боя сдался шведам и был «просвещенной Европой» вчистую разорен, иноземцы сюда просто не доходили. И до тех пор Новгороду (до 1478-го – Господину Великому Новгороду, с 1999-го – просто Великому, уже без «Господина») удавалось благополучно разминуться с войной.

Новгород Великий

Главным образом причиной тому – успешная стратегия, избранная новгородцами еще в незапамятные времена (а Великий Новгород – из древнейших русских городов, из тех, чья дата основания теряется в пыли веков; известно, что в XI веке город уже вовсю был, остальное – домыслы и гипотезы). В основе стратегии лежало максимальное территориальное расширение – желательно, до естественных границ. Огромные и малозаселенные просторы Русского Севера тому всемерно способствовали. На осваиваемых пространствах возникали новгородские аванпосты, становившиеся административными центрами. На западе (рубежи рек Шелонь, Ловать, Великая) – Порхов, Луки, Псков; на северо-западе – Корела (Приозерск), Орешек (Шлиссельбург), Копорье под Ломоносовым. На юге владения Новгорода распространялись до Торжка и Волоколамска. А вот на востоке и на севере, где не было столь жесткой территориальной конкуренции со стороны других русских княжеств или «наших западных партнеров», границы раздвинулись до Уральского хребта и Северного Ледовитого океана.

Так и получилось, что все войны и неурядицы, которые сотрясали Новгородскую землю, случались где-то на периферии, вдали от сердца огромного государства. Север сражается со шведами, запад – с Ливонским орденом, восток усмиряет непокорных черемис и зырян, монголы разоряют Торжок, прокатываются по Валдаю, но дальше не идут – разворачиваются по непонятной причине у Игнач-креста… А сердце, Новгород, живет и развивается – грозные для Руси XII–XIV века стали периодом его расцвета. Взгромоздившись на «путь из варяг в греки», город успешно торговал и с Западом (Ганза держала здесь свою контору), и с Востоком, и со своими братьями-славянами из соседних княжеств. Собственно Великий Новгород – не столько воин, сколько купец. А кремль – символ экономического могущества.

Еще Новгород называют родиной русской демократии. Это, в общем-то, действительно так, если вам по душе такие формы «демократического волеизъявления», как кулачный бой на мосту через Волхов со сбрасыванием проигравшей стороны в реку… Но это, кроме шуток, не правило, а скорее исключение из него, хотя и нередко имевшее место: когда часть горожан, недовольных решением основного веча на Софийской стороне, собирало свое альтернативное вече на Торговой, а дальше следовало вышеупомянутое выяснение отношений. Вообще же, общегородской совет сходился в детинце, у Софийского собора. Вече решало важнейшие вопросы Новгородской республики – занималось внешней политикой и торговлей, судопроизводством, вече же объявляло войну и приглашало или «отправляло в отставку» князя – наемного менеджера, да, все верно. Историки до сих пор не могут определиться в однозначной оценке этого института самоуправления – народная демократия или умело маскирующаяся под нее боярская олигархия? Но что сомнений не вызывает – то, что вече серьезно ограничивало власть князя. Что испытал на себе, например, Александр Невский: в 1240 году он выгнал шведов за пределы Новгородской земли (Невская битва), в том же 1240-м «благодарные горожане» вышвырнули князя, но только затем, чтобы через год призвать вновь – немцы заняли Псков и Копорье, хозяйничали уже в тридцати вестах от Новгорода… В общем, услуги «кризисного менеджера» вновь пришлись ко двору, но об этом позже.

Новгородское вече просуществовало до 1478 года, когда феодальная республика была присоединена к Великому княжеству Московскому.

Тогда крепости пришлось помериться силами не с иноземцами, а со своими же, русскими Иванами. Иваном Васильевичем Третьим «Великим» и Иваном Васильевичем Четвертым «Грозным». Оба Васильича сыграли в жизни Новгорода роль роковую, а в существовании независимой Новгородской республики – катастрофическую.

В 1470 году новгородцы достаточно грубо нарушили условия Яжелбицкого мира с Москвой. Этот договор они вообще не особо жаловали – он сильно подрывал их самостоятельность, в частности, не давал возможности вести независимую внешнюю политику. Итак, в 1470-м, после смерти архиепископа Ионы, новгородцы приняли посланников от Великого княжества Литовского, более того – нового кандидата в архиепископы отправили на утверждение не к московскому митрополиту, а к киевскому, ходившему тогда «под Литвой». Одновременно наметился союз с дряхлеющей, но все еще опасной Ордой. В Москве подобный маневр расценили как «предательство православия», и в 1471 году новгородское войско было разбито на Шелони.

Генеральное сражение решило исход кампании, новгородский посадник Дмитрий Борецкий и многие бояре были казнены, и на семь лет воцарился Коростынский мир, закреплявший положение Новгорода как неотъемлемой части Русской земли, подчиненной Великому князю, но… формально независимой. Дьявол, как говорится, в деталях, и эта «незавершенность», половинчатость договора оставляла пространство для политических интриг. К 1477-му они вылились в раскол – часть бояр, пользуясь поддержкой посадских (то есть налогоплательщиков), требовала безоговорочного присоединения к Москве; другая, большая часть, контролировавшая вече, требовала сохранения статус-кво и отказывалась признавать Ивана III государем. В ходе демократической вечевой дискуссии над сторонниками «промосковской партии» учинили физическую расправу, но те успели отправить Ивану III послов с описанием сложившейся политической ситуации. Иван Васильевич немедленно отправился на усмирение мятежа. Памятуя крах на Шелони, новгородцы выходить из города в чисто поле не стали, а подготовились к осаде и, вдохновляемые небезызвестной Марфой Посадницей (матерью Дмитрия Борецкого), попытались вступить в переговоры. Но Иван III понимал, что время полумер прошло – он и слышать не хотел о сохранении в строптивом городе какого-либо посадника или веча. В осажденном Новгороде начался голод, уцелевшие «промосковские» подняли головы – и в 1478-м горожане сочли за меньшее зло полностью подчиниться Москве.

Иван III не стал учинять массовых казней. Марфу Посадницу постригли в монахини. «Неблагонадежных» бояр расселили из Новгорода по другим русским землям. Вечевой колокол увезли в столицу.

Сто лет спустя четвертый Иван был не столь благодушен. Историки убеждены, что карательный поход на Новгород Грозный устроил, что называется, «на ровном месте», не имея реального повода. Донос некого бродяги Петра о новгородской «измене» был безоснователен и противоречив, и по здравому разумению следовало, конечно, казнить за поклеп самого бродягу, а не тысячи невинных людей. Но… то было время опричнины, было не до здравых разумений. Показательно разорив по пути Клин, Тверь и Торжок (в Твери Малюта Скуратов собственноручно удушил опального митрополита Московского Филиппа II, отказавшегося благословить карательную экспедицию), царское войско подошло к Новгороду. 2 января 1570-го город блокировали стрельцы, 6 января явился сам царь, 8 января, после неудачных попыток местного духовенства решить вопрос дипломатией, начались казни.

До сих пор неизвестно, сколько народу погубили опричники в Новгороде. Цифры из синодиков Грозного – две с лишним тысячи человек – откровенно неполны и занижены, по поздним оценкам, погибли от пяти до пятнадцати тысяч. Массовые казни, совершаемые с чудовищной изобретательностью, разбой и грабежи, а потом еще голод и эпидемия чумы выкосили город – Волхов был буквально запружен телами, говорили современники. Место массовых захоронений поныне носит название Красное Поле – и в данном случае «красное» значит отнюдь не «красивое». По самым смелым оценкам, террор выкосил до половины городского населения…

Неудивительно, что Ивана Грозного очень не любят в Новгороде. То есть большими буквами – ОЧЕНЬ. На памятнике «Тысячелетие России», установленном в 1862 году в кремле, Грозного нет, хотя есть его первая жена Анастасия Захарьина-Юрьева и целых четыре ныне малоизвестных литовских князя – Гедимин, Ольгерд, Витовт и Довмонт.

Коль скоро речь зашла о памятниках… Великий Новгород – это поистине уникальный заповедник средневековой русской архитектуры, недаром его наследие включено в золотой фонд ЮНЕСКО, что называется, в списочном порядке – так и числится: «Исторические памятники Новгорода и окрестностей». Разумеется, с первого взгляда влюбляет в себя кремль – сердце города, а «сердце сердца» – Софийский собор. Преемник Софии Константинопольской, время постройки – 1045–1050 годы, древнейший славянский православный храм на территории нашей страны, с тех пор, как после 1991-го София Киевская осталась на Украине, а София Полоцкая – в Белоруссии. С былинных времен сохранились величественный, массивный объем храма, фрагменты фресок XII века, уникальный памятник художественного литья – парадный вход в собор, Магдебургские врата, очевидно, привезенные новгородцами из Европы в качестве трофея. А еще собор – усыпальница новгородских епископов и архиепископов, многие из которых причислены к лику святых.

На правом берегу Волхова, напротив кремля – Ярославово дворище и Торг. В прошлом – княжеская резиденция, гостиный двор и место собрания «альтернативного веча». Ныне – хорошо сохранившийся уголок старины: семь средневековых храмов на одном пятачке, визуально объединенных построенной у береговой линии аркадой. Она появилась лишь в конце XVIII века, но удачно «вписалась», подчеркнула общность древних церквей. Из приходских храмов Новгорода обязательно нужно увидеть Спаса на Ильине улице (а внутри – уникальные росписи Феофана Грека), древнейшую, XII века храм Петра и Павла на Синичьей горе, его «тезку» – Петра и Павла в Кожевниках, храмы Спаса на Ковалеве и Спаса на Нередице. И это только самое-самое! А новгородские монастыри? В прежние времена город буквально обрастал ими; они, как и в Москве, играли роль сторожей, взявших Новгород в защитное кольцо. Древний Антониев, основанный в самом начале XII века Антонием Римлянином – трехглавый собор этой обители числится среди жемчужин новгородской архитектурной школы; видный Хутынский, где нашел упокоение великий русский поэт Г.Р. Державин; яркий и расписной Вяжищский, что в окрестностях Новгорода… А как не упомянуть еще одно архитектурное сокровище – Юрьев монастырь, на южной окраине города? Георгиевский собор XII века, тоже трехглавый – одна из вершин архитектуры не только местной, но и общерусской. Без упоминания этого грандиозного сооружения не обходится ни один обзор древнего нашего зодчества! А раз уж прибыли в Юрьев – грех не заехать и в соседние Витославицы, посетить один из лучших в России музеев деревянного зодчества, увидеть непарадную, сельскую сторону жизни Новгородской земли… Нет, решительно, Новгород – не из тех городов, в которые можно «заглянуть ненадолго». Столицу Русского Севера нужно постигать неспешно, в ритме жизни средневекового города, и вдумчиво, как опытный исследователь.

И оторопь берет, когда понимаешь, что этого – если не всего, то очень, очень многого могло не быть! Что Великая Отечественная война, гитлеровская оккупация и хищническое разграбление города захватчиками едва не лишило Россию и мир бесценной сокровищницы средневекового искусства. Расхищены были коллекции городского музея; вражеские артиллеристы прицельно обстреливали кремль, «спортивно» целясь в золотой купол Софийского собора. В кошмарных руинах лежали Спас на Нередице, Спас на Ковалеве, Никола на Липне и Хутынский монастырь. В разбитых снарядами храмах гибло мировое достояние – бесценные фрески… Отступая из Новгорода в январе 1944-го, фашисты вывозили все, что могли и сжигали то, что не вывозилось. Освободители пришли на дымящиеся развалины…

Юрьев монастырь

…Не все военные раны удалось залечить Новгороду. Что-то погибло безвозвратно, что-то можно было восстановить, да не дошли руки, не хватило денег (или желания, если говорить о новейшем времени, когда деньги есть, да всё как-то не на то). Но главное восстановлено, и это – результат титанического подвига советских реставраторов, архитекторов, искусствоведов. Старинные постройки собирали буквально по камешкам, росписи, какие могли – по лоскуткам краски. Отдадим дань уважения этим великим труженикам, сделавшим немыслимо великое дело – возродившим к жизни историю так, что нам, потомкам, кажется, будто никогда ее и не разрушали…

Дом Святой Троицы

Не родился еще, наверное, такой человек, который, приехав в Псков и решив поближе познакомиться с историей этого города, избежал бы неизбежной «псковской инициации»: ему обязательно или расскажут, или дадут прочитать известное стихотворение уроженца города А.Н. Яхонтова. И вновь начнутся:

 
Меч тяжелый Гавриила,
Пятиглавый наш собор,
Князя Довмонта могила,
Запах древности, простор,
Чудотворные иконы,
Стены старого Кремля,
Башня, славная в дни оны
Чудной силой обороны
От Батура короля…
 

Мало кто честно упоминает, что стихотворение вообще-то сатирическое, есть там и такие строки: «Клуб – должник неисправимый, члены – клубу должники, мир и сон неодолимый, немцы всюду, кабаки»…

Псков

Отметим все же, что Яхонтов, иронизируя над современными ему (XIX в.) городскими реалиями, все же отдавал должное великому прошлому.

Псков – город с неповторимым и легко узнаваемым лицом. Суровая крепость, отражающиеся в неторопливых водах реки Великой башни, маковки одноглавых церквей с их характерными звонницами-«стеночками» – побывавший в Пскове однажды запомнит его на всю жизнь. Сами жители к этому суровому величию привычны: магические для уха приезжих слова «Кром», «Окольный город», «Завеличье», «Запсковье» – всего лишь названия главных исторически сложившихся районов. В новое время к ним прибавилось еще и оригинальное «Завокзалье»: чисто псковская изюминка, странно-звучная смесь нового и былинного.

Впервые город упоминается в летописях в 903 году, когда, согласно «Повести временных лет», первому князю из династии Рюриковичей Игорю «привели жену из Пскова именем Ольгу». То есть город уже был, но почему-то псковичи почитают Ольгу как основательницу. Наверное, потому, что она заложила главный храм Пскова – Троицкий. По легенде, как-то княгиня увидела знамение – три луча света ударили в землю на берегу Великой. На том месте и поставили собор…

Существует еще одна легенда – о том, что Игорь встретил будущую жену во время охоты, на переправе под Псковом – а именно в селе Выбуты, считающемся родиной Ольги. Там до сих пор есть большой валун, «Ольгин камень», для сомневающихся отмеченный соответствующей мемориальной табличкой. Так вот, по легенде, князь Игорь влюбился, но Ольга «дала ему от ворот поворот», что Игоря, впрочем, только раззадорило. В итоге Ольга стала его женой. А когда в 945 году князя убили древляне, править пришлось княгине, ведь их сыну Святославу было всего три года. Широко известен летописный рассказ о том, как княгиня жестоко отомстила древлянам: первое их посольство сбросила в яму и приказала закопать живьем, второе – сожгла в бане, потом устроила бойню в древлянской столице…

Несмотря на нелицеприятные летописные подробности, в глазах Церкви Ольга стала святой, поскольку еще до Крещения Руси князем Владимиром приняла православие. Для этого она специально ездила в Константинополь. В середине XVI века Церковь причислила Ольгу к лику святых равноапостольных – такой чести за всю историю удостоились еще только пять женщин.

В 2003 году, к 1100-летию Пскова, в городе появилось сразу два памятника Ольге. Первый – скульптора Вячеслава Клыкова – изображает княгиню мудрой правительницей и бабушкой крестителя Руси, Владимира Святого. Второй подарил городу Зураб Церетели: горожане шутят, что строгая молодая женщина в шлеме, со щитом и мечом – это кто угодно, царица Тамара, Родина-мать, но только не Ольга. Злые языки говорили даже, что Церетели сначала и ваял именно Тамару, намереваясь подарить ее родному Тбилиси, но что-то не сложилось, и пришлось «переделывать»…

Издревле псковичи были гордыми, вольнолюбивыми людьми. Как и в Новгороде, здесь существовала вечевая республика – на общем собрании решали насущные проблемы вплоть до избрания князей. В Древнерусском государстве Псковская земля стояла особняком, признавая верховенство Киева лишь формально; в XII веке Псков попал под власть Новгорода, однако продолжил настойчиво проводить самостоятельную политику.

В сложной игре на противоречиях между Новгородом и западными соседями имелись свои выгоды, однако не меньшими были и риски. В Прибалтике утвердились рыцари Ливонского Ордена, грезившие о крестовом походе на восток. Беда пришла в 1240 году; немцы взяли псковский форпост – Изборск и осадили сам город. Крепость какое-то время держалась, пока боярин Твердила не отворил врагу городские ворота… Впрочем, долго хозяйничать в русской крепости ливонцам не дали. В 1242 году дружины Александра Невского освободили город. К немцам подошли резервы, к русским – подкрепления из Владимира и Суздаля, и 5 апреля 1242 года армии сошлись на Чудском озере у мыса Сиговец. Началась битва, вошедшая в историю как Ледовое Побоище.

Об этом сражении мы знаем больше легенд, чем фактов. Похоже, что даже знаменитая сцена с проваливанием псов-рыцарей в воду – художественный вымысел. Невский не мог использовать «преимущество тонкого льда» хотя бы потому, что вес русского конного дружинника в полном облачении не сильно уступал весу закованного в латы «риттера». Точно не известно и соотношение сторон; указывают примерно 15 тысяч русских против 10 тысяч немцев и их союзников. Миф о «чудовищных потерях русских при двадцати убитых немецких рыцарях» не более чем профанация: ливонцы действительно признали потерю двадцати братьев Ордена, но надо понимать, что брат Ордена – это штучный товар на вес золота, на каждого приходятся десятки «расходных бойцов» – кнехтов, наемников и союзников из числа «чуди»; и вот их потерь никто никогда не считал. Так или иначе, ливонцы безоговорочно признали поражение и отказались (хоть и ненадолго) от претензий на русские земли.

Победа укрепила Псков. В середине XIII века новгородцы признали независимость псковитян – пример «национального самоопределения», свершившегося бескровно! Псковским правителем тогда был Довмонт; его княжением начался «золотой век» города. Литовец по происхождению, покинул дом из-за междоусобных войн. Решил поселиться в Пскове, чтобы набраться сил для дальнейшей борьбы на родине, но в итоге обрусел, принял православную веру, и местные жители избрали его своим князем.

В древнем Пскове

Довмонт правил с 1266 года по 1299-й. В летописях о нем писали как о доблестном и честном воине. Он несколько раз успешно отражал нападения противника, для укрепления обороноспособности повелел пристроить к Крому с юга дополнительную каменную стену, которая с тех пор носит имя Довмонтова города.

В 1510 году Псков «в добровольно-принудительном порядке», но все же бескровно присоединился к Московскому государству.

Свою самую знаменитую осаду крепости пришлось держать в Ливонскую войну. Это была славная страница той в целом неудачной для русских кампании. В 1581 году к городу подошли войска польского короля Стефана Батория, того самого Батура из стихов Яхонтова. Осада продолжалась полгода; за это время польско-литовские силы предприняли несколько штурмов. В ходе первого (8 сентября) атакующим удалось ворваться в Покровскую башню; но в тот же день защитники города отбили ее рукопашной контратакой. Спустя полтора месяца, 24 октября, неприятель атаковал все ту же Покровскую башню, разрушив прясло стены (знаменитый Баториев пролом). Однако ворваться в город нападающие не смогли – оказалось, что за крепостной стеной псковичи успели воздвигнуть деревянный частокол, преодолеть который полякам уже не удалось. Последний штурм, 2 ноября, русские отбили артиллерийским огнем…

Героическая оборона Пскова заставила польского короля пойти на мировую. И хотя условия Ям-Запольского договора 1582 года трудно было назвать благоприятными для России (наша страна отказывалась от своих владений в Прибалтике и Белоруссии), захваченные псковские земли – Опочку, Великие Луки, Порхов, Себеж – поляки возвращали Москве. И в этом велика заслуга псковичей, грудью вставших на защиту родной земли.

Мирная жизнь пришла не скоро. Псков достойно выдерживал вражеские осады и в Смуту, и в Северную войну 1700–1721 годов. Зато потом мир установился на целых два столетия: и Отечественная война 1812-го, и «Вторая Отечественная», как современники называли Первую Мировую войну, обошли Псков стороной. А 2 марта 1917 года в императорском поезде, остановленном на станции Псков (вовсе не на станции Дно – это тоже миф), подписал отречение последний русский самодержец – Николай II.

В ХХ веке Псков дважды был под немцами. В первый раз его заняли войска кайзеровской Германии. Вторая оккупация была куда страшней – фашисты удерживали Псков три года, с 9 июля 1941-го по 23 июля 1944-го. Эвакуировать всех жителей не успели: когда в город вошли враги, там оставалось 12 тысяч гражданских. Около трети из них погибло. К моменту освобождения город лежал в руинах. Залечивать раны Пскову пришлось не один год.

Именно в советское время была частично восстановлена Псковская крепость. В древние времена она считалась одной из лучших на Руси. Четыре пояса каменных стен общей длиной девять километров, сорок башен. Соразмерна только смоленская крепость, также защищавшая опасное западное направление… Сердцем крепости был кремль – Кром. И немногие из гостей города догадываются, что это величественное сооружение – скорее живой монумент советским реставраторам, нежели памятник средневекового зодчества. Разбирать аутентичную крепость начали еще в XVIII столетии, к началу ХХ века руинированные стены Крома стояли максимум на треть от своей прежней высоты…

Сейчас «Псковским кремлем» называют как собственно Кром, так и прилегающий к нему Довмонтов город – вторую линию обороны. Третья – «Средний город» – не сохранилась. Четвертая – Окольный город, охватывающая целиком нынешний исторический центр и продолжающаяся в Запсковье, районе города за рекой Псковой.

В центре Крома возвышается огромный красавец храм – Троицкий собор. Стоит на том самом месте, где, по преданию, построила свой деревянный храм Ольга; там, где ударили в землю три луча света. Нынешний собор был возведен в 1682–1699 годах. Даже сейчас его примечаешь издалека. А еще лет сто назад золотой верх собора был виден из любой точки малоэтажного города! Издревле Троица была небесным покровителем и духовным символом Пскова. Благодарный город, в свою очередь, называл себя Домом Святой Троицы.

В иконостасе собора семь ярусов. Подобных в России немного (традиционно устанавливали в пять ярусов). Семиярусные есть еще в Большом соборе Донского монастыря в Москве, Успенском соборе Рязани и Введенском храме Сольвычегодска.

За пределами кремля тоже много интересного. К сожалению, война сильно порушила Псков, поэтому рядов старой застройки здесь не увидишь – к жизни его возрождали советские градостроители. С другой стороны, согласно их концепции, историческую часть застраивали малоэтажными домами, что позволило максимально сохранить среду, акцентировать внимание на уникальных храмах. А церквей в Пскове до наших дней дошло около пятидесяти! Особенно интересны церковь Николы со Усохи, Василия на Горке, Успения от Пролома (все три – XVI в.), и еще более древние Архангельская с Городца и Георгия со Взвоза.

Отдельно остановимся у «Баториева пролома» – в юго-западном углу крепости. Святое место, покрывшее себя славой в Ливонскую войну, отмечено самой мощной в городе (и одной из мощнейших во всей Европе) башней – Покровской; диаметр ее шатра у основания – 25 метров. Из-за могучей стены выглядывают маленькие главки близняшек-церквей Покрова и Рождества от Пролома. Отсюда открывается прекрасный вид через реку Великую, на Завеличье и Мирожский монастырь, основанный в XII столетии. Его главная достопримечательность – обязательно нужно видеть! – фрески XII века. Росписи удивительно хорошо сохранились – аналога им нигде в России больше нет. Правда, в XVII веке фрески забелили, но парадоксальным образом именно это и спасло их от превратностей северной погоды. А чуть не погубила их как раз попытка восстановления в конце XIX века. Росписи очистили, увидели, что краска местами потерлась, а некоторые фрагменты сбиты – ну и прислали по указу Синода неких владимирских «мастеров» из доморощенных грамотеев. Те сначала промыли фрески, что, конечно, не пошло им на пользу, а в довершение еще и «домазали лишнее» масляной краской. Реально восстанавливать уникальную стенопись начали только в 1930-е годы.

Живописнейшим уголком Запсковья по праву считается Гремячая гора. На крутом берегу Псковы возвышается стройный цилиндр Гремячей башни, серый известняк которой оттеняет и оживляет белоснежная церковка Козьмы и Дамиана.

А еще – немного в России найдется городов, в которых сохранилось бы столько палат XVII века! Ценителям архитектуры широко известны солодежня и дом Печенко, палаты Меншиковых и двор Подзноевых… Знаменитые Поганкины палаты – один из символов города и центров его культурной жизни. Псковский историко-художественный и архитектурный музей собрал здесь бесценные коллекции икон XIV–XVII веков – самобытная псковская иконопись не имеет аналогов в древнерусском искусстве. Отдельные экспозиции посвящены художественному серебру и декоративно-прикладному искусству. А изначально палаты принадлежали купцу Сергею Поганкину. Был он крайне состоятелен, торговал льном, салом, пенькой и кожей не только с русскими городами, но и с зарубежными. О происхождении неблагозвучной фамилии купца ходят две легенды. Согласно первой, когда Иван Грозный решил обложить псковичей очередными поборами, предок купца якобы осведомился у царя, сколько же именно он хочет, на что Грозный воскликнул что-то вроде: «Ах, ты поганый, да разве ты можешь дать столько, сколько я захочу?». Остроумно, но едва ли исторически верно; спроси купец такое у Ивана Васильевича, он, скорее всего, обрек бы свой род на немедленное вымирание. По более правдоподобной версии, Поганкиных прозвали так за то, что они вели не совсем честную торговлю.

В Пскове

Прогулка по Пскову будет неполной, если не отъехать от города немного на север. На горе Соколиха в 1993 году был открыт огромный монумент в память Ледового побоища (скульптор И. Козловский, архитектор П. Бутенко). Центральная фигура – Александр Невский – изображен вполоборота, конь его как бы направляется к месту грядущей битвы, а сам князь при этом оглядывается на Псков, на русскую землю. Невского окружают фигуры воинов, горожан, крестьян – это памятник не только князю, но и всему народу.

Поэзия Железного города

Изборск… Ныне село, а давным-давно – пригород Пскова. Удивительно русский и по-русски многослойный городок. Взобравшиеся на вершину холма белые грибы древних башен спокойно взирают на творящуюся под ногами суету: здесь всегда много туристов, тесновато всем желающим, особенно в «высокий сезон». Невелик Изборск! А когда-то ведь был одним из самых важных пограничных аванпостов. Правда, на нынешнем месте располагался не искони: первоначально крепость стояла на городище, что по несправедливому историческому недоразумению называется Труворовым.

В древнем Изборске

Вот где «отметился» второй варяг, мифический, в отличие от исторического Рюрика! Народной молве факты не указ – и стал Трувор одной из местных достопримечательностей. Стоит ли удивляться, что самый большой каменный крест на городище тоже назвали Труворовым? Нелепица, конечно, невероятная – трудно представить, что задолго до Крещения Руси варяжский язычник (даже существуй он на самом деле) возжелал бы быть погребенным по христианскому обычаю. Да и крест сильно помоложе будет, век пятнадцатый. Но что поделаешь – традиция! Трувор так Трувор, тем более что сама Матушка Екатерина на памятной в честь городка медали высочайше повелела отчеканить – «Трувор скончался в Изборске в 864 году». Жаль только, к юбилею Изборска с крестом перехимичили – отполировали так, что он выглядит не тысячелетним и даже не пятисотлетним, а каким-то модерновым, из евроматериалов. Остается надеяться, что время и погода возьмут свое обратно.

На деле же крепость на Труворовом городище, о которой упоминается с IX века, основал князь Словен, в нарекли ее логично Словенском (существующее название город обрел позже в честь правнука Словена – Избора). Кстати, именно эта крепость, а вовсе не нынешняя, была взята немецкими «псами-рыцарями» во время их похода на Псков.

Шло время, городок разрастался и вскоре уже не мог поместиться на небольшом всхолмье. В 1303 году Изборск перенесли на нынешнее место – на Жеравью, то есть Журавлиную гору. А противников у Руси меньше не делалось! Опасность исходила от немцев, литовцев, поляков, шведов… И на их пути неизменно вставал Изборск. Предусмотрительные горожане собрали внушительные запасы оружия и продовольствия. Вот только вопрос с питьевой водой стоял остро: крепость-то на горе, а источники – под ней. Поэтому жители прокопали секретный подземный ход, ведущий к колодцу. Много раз он выручал изборян, но в 1341-м, когда город в очередной раз осаждали враги, по чьему-то предательскому наущению они перекрыли подходы к водному тайнику. И «стояша под Изборском десять дней и воду отъяша от изборян… И мало не взяша его». Но даром, что ли, Изборск нарекли Железным городом? Причем сами же неприятели нарекли, пораженные стойкостью твердыни. Выстоял форпост, не пал. И «отъидоша прочь» враг. Изборяне сочли это заступничеством Николая Чудотворца – покровителя города, в честь этого святого в крепости стоит древний храм. Сколько легенд сохранилось о «местных» чудесах Николы! Одна из самых любимых здесь – о том, как во время очередной осады горожане хотели у Пскова попросить подмогу. И для этого отправили туда… целую башню вместе со звонарем. Причем по воздуху – город-то окружен был. Башня летела, а звонарь в сполошный колокол бил. Псковичи прислали войска, сняли осаду, а башню себе оставили, Гремячьей с тех пор называют. Мы ее в Пскове уже видели, правда, легенды там о ней рассказывают другие.

Брали Изборскую крепость лишь дважды – первый раз «случайно», в результате «изборской измены»: двое предателей, ряженые в опричников Ивана Грозного, именем царя приказали открыть ворота и впустили в город «литву». Потом Иван Васильевич жестоко расправился с виновными. Чуть позже в крепостных стенах успел «отметиться» Стефан Баторий. Впрочем, не долго «гостил» – обломал зубы о Псков…

…Обойдём изборскую твердыню кругом. Она невелика; башни коренастые, не то чтобы очень высокие, но за счет положения на горе крепость кажется выше и мощнее. Если смотреть снизу, из долины, и вовсе кажется: плывет град Изборск где-то между небом и землей – не крепость, а какой-то воздушный Китеж. Путь наш начинается от Никольского захаба, названного по главному крепостному храму. Это не оговорка, не «городскому», а именно «крепостному» – вплотную приставленный к захабу крепкий собор был очень даже боевым: мог при необходимости выполнять роль дополнительной дозорной вышки, а его древняя звонница (не сохранилась) была взгромождена прямо на соседнюю Колокольную башню. Могла и на молитву позвать, и, если надо, в набат ударить. Мощный колокол слышали в самом Пскове. Не на пустом месте возникают легенды о летающих звонарях!

Одна из древнейших крепостей Руси

А какие имена у изборских башенок! Такой древностью веет, интуитивно родной и в то же время уже глубоко экзотичной. Вышка, Рябиновка, Темнушка… Три башни-сестры защищают самое опасное направление – западную, «приступную» стену, опечатанную каменными крестами. Поодаль, у обрыва, – четырехгранная Талавская, единственная из изборских башен, которая не круглая. Трогательная Луковка, ещё одна башня-оригиналка, расположена внутри городской стены, запахнулась в нее, как в полукружие каменной шали. Отчего? Ведь древние зодчие обычно старались выносить башни подальше за линию стен, чтобы кинжалить огнем противника, не дать ему подобраться вплотную, подкопаться, заложить подрывной заряд… Необычному решению Луковки есть объяснение: прежде всего это самая древняя башня Изборска, строили ее каменной уже тогда, когда все остальное было еще из дерева. А при перестройке крепости Луковку «обтекли» стенами из местного камня – известняка. Во-вторых (и в главных), в нижних этажах этой башни располагалось такое специфическое заведение, как пороховой склад. Изборяне прекрасно понимали: ухни в «погреба зелейные» какой-нибудь особо точно выпущенный вражий боезаряд – и крепость, и ее обитателей мигом разберет на составные части и раскидает по округе аж до Мальской долины. Так что дополнительное укрепление в виде опоясывающей башню стены, безусловно, имело смысл.

Сейчас на Луковке смотровая площадка. Как хорош вид с нее на крепость и окрестности! Твердыня вся как на ладони; прямо у ног – Никольский собор, слева раскинулось селение Старый Изборск, над деревьями и домиками возвышаются маячками маковки церквей. Дальше – чуть всхолмленная долина, траченная болотами и подшитая по краям перелесками. Справа расстилается гладь Городищенского озера. Что это за цепочка людей тянется к нему вниз по склону от подножия Талавской башни? Пойдем и мы вслед за ними. И у подошвы холма попадем в удивительное место, где прямо из крутого скального обрыва, из расселин известняка, бьют струи воды. Знаменитые Словенские ключи.

Издавна они считаются одним из символов Изборска. 12 источников бьют здесь более тысячи лет, хотя впервые упомянули о них лишь в XVII веке. Каждую секунду они выбрасывают на поверхность по три с половиной литра чистейшей воды: она очищается естественным образом, проходя через слои известняка. Благодаря постоянной температуре около восьми градусов, ключи не замерзают даже в лютые морозы, бьют из-под земли круглый год и сливаются в «Реку Жизни». А там, где эта «река» впадает в Городищенское озеро, зимой образуется полынья, в которой греются утки и лебеди.

Люди издавна наделяют Словенские ключи особой силой – даровать любовь, удачу, богатство… Надо лишь выпить воды из соответствующего источника. Жаль, никто теперь достоверно не знает, какой из родников за что «отвечает» – нужный теоретически должен подсказать «внутренний голос». Беря у ключей святую воду, лучше внимательно слушать интуицию: точно известно, что один из них называется в народе «Девичьи слезы»…

Родина небесного заступника

Коль скоро речь заходит об Александре Невском, несправедливо было бы обойти вниманием его родной город – Переславль-Залесский. Он, может, и не вписал яркой страницы в боевую летопись, и выглядит ныне сугубо мирным городком… Однако же тут и тысячелетняя история, и Золотое кольцо, и красоты на любой вкус – от белокаменного зодчества до Плещеева озера с его рыбаками и кайтерами. И вообще, место удивительное, с дивной энергетикой.

Не так давно люди без тени улыбки говорили: «Переславль-городок – Москвы уголок». А еще раньше – больше того: «Переславль – Москве старший брат». Полно! Не ирония ли? А вот и нет. Дело было так.

Переславль на его нынешнем месте основал Юрий Долгорукий в 1152 году – то есть вроде как позже Москвы, однако город на берегу Плещеева озера был и раньше. Доказательством тому – валы древнего Клещина, ныне утратившего и статус, и имя – теперь это село Городище к северу от Переславля. Не до конца ясно, что подвигло Долгорукого перенести город на пять километров южнее. Возможно, непокладистость клещинского населения – этнических меря, идолопоклонников, пляшущих на «Ярилиной плеши» и поклоняющихся Синему камню. И то, и другое сохранилось, только на «плеши» – лысой Александровой горе – вбили крест, запечатали языческое капище православной святыней. А Синему камню по сию пору символические подношения приносят. Надо полагать, те же люди, что полчаса назад свечку в ближайшем храме ставили.

В Переславле-Залесском

Юрию Долгорукому язычество было не по душе, и в новом городе он первым делом стал строить Спасо-Преображенский собор. Не успел – строительство заканчивал его сын, Андрей Боголюбский в 1157 году. Практически первозданная сохранность этого красавца, оспаривающего у знаменитой церкви в Кидекше право считаться самым ранним владимиро-суздальским белокаменным храмом – настоящее чудо. Ну нету другого такого во всей Ярославской области, на всей Верхней Волге! Да, Переславль – город волжский, хотя это и не очевидно – Плещеево озеро соединяется речушкой Вёксой через Сомино озеро с Нерлью, той, что впадает в Волгу у бывшего древнего города Скнятина, под Калязином. Но ни к Волге, ни к Ярославлю город никогда исторически не тяготел. К Владимиру – да, к Москве… а в Ярославскую область его только в ХХ веке включили. Просто так.

В древние времена вплотную к Преображенскому собору примыкали княжеские хоромы, в которых то ли в 1220, то ли в 1221 году родился Александр Невский. Не совсем там, где сейчас стоит памятник полководцу – бюст поставили по центру Красной площади, так лучше смотрелось. Автор памятника – советский скульптор Сергей Орлов, изваявший к тому времени Юрия Долгорукого у Моссовета.

Еще одна архитектурная жемчужина – стоящая чуть в стороне церковь Петра Митрополита. Шатровый храм XVI века, не имеющий аналогов в русском зодчестве. Строителям его удалось создать нечто совершенно особенное по пропорциям и форме. И очень «камерное», душевное по размеру. Советские реставраторы вернули церкви облик, близкий к первоначальному, убрав в первую очередь вызывающе-лиловую окраску стен – «художество» конца XIX века. Деликатную колокольню 1820-х годов, впрочем, оставили.

Преображенский собор

Валы, закольцевавшие сердце древнего Переславля – отдельная поэма инженерного искусства. Оплывшие со временем, они и сейчас поражают высотой – а в средние века они, с установленной сверху деревянной крепостью, полностью закрывали Преображенский собор! Двухкилометровый вал со всех сторон окружала вода – река Трубеж с засыпанными позже речонкой Мурмаж и рвом с пугающим названием Гробля. Мощной крепостью был Переславль, хотя изощренные в осадном искусстве монголо-татары разоряли его целых шесть раз.

С 1175 по 1302 год город был центром княжества, до монгольского нашествия включавшего, кстати, и Тверь. Москве оно перешло, что называется, «без единого выстрела» – умерший в 1302 году переславский князь Иван Дмитриевич был бездетен и, по указанию летописца, завещал выморочное княжество своему дяде – Даниилу Московскому. В тех реалиях это был щедрый подарок «захолустному» правителю, вдруг получившему во владение крупный и знатный город, мощный в военном, торговом и культурном плане. На некоторое время Переславль даже оказался в эпицентре вооруженного соперничества Москвы и Твери, де-факто считался «второй столицей» московского княжества. Вот и получается, действительно – Москве старший брат.

Особый статус города подкреплялся… гастрономически. Кулинарная звезда Переславля – копченая ряпушка, реликтовая пресноводная сельдь, те самые рыбки, удостоенные чести красоваться на городском гербе. «Царская селедка» была не простой рыбой, а ритуальной – ее подавали под занавес пира в честь коронации нового московского правителя. Ряпушка, сделавшая переславцев «государевыми рыбаками», теоретически водится в Плещеевом озере и сейчас, но практически стала сугубой редкостью. Еще в XIX веке знаменитый писатель-славянофил Иван Аксаков сетовал: «В Переславле нет ни одной переславской селедки». Что уж говорить про наш экологически безрассудный XXI век?

Зато Переславль покоряет богатством архитектуры. Шесть монастырских комплексов – что называется, на любой вкус. Восстановленный из руин Никитский монастырь, где подвизался раскаявшийся мздоимец, столпник Никита – настоящая крепость, надежный северный страж города. Скромный, самодостаточный Троице-Данилов, подкупающий аскетичностью средневековых форм при легком изяществе декора. Яркий Горицкий, с его сочной пластикой барокко и выразительной игрой форм, царящих над безбрежной гладью Плещеева озера. Монументальный Федоровский, некогда – богатейший в городе (это его собор был заложен по приказу Ивана Грозного в честь рождения сына Федора – последнего царствовавшего Рюриковича; место, где царица разрешилась родами, отмечено знаменитой часовней «Крест»). «Веселенький» Сретенский монастырь, недействующий, в кольце валов – эмоциональным всплеском оттеняет строгость Преображенского собора. Вот только Никольскому монастырю очень не повезло – в ХХ веке он лишился главного храма и колокольни. Уже в наши дни их, не спросив мнения специалистов, заменили на нечто, по замыслу призванное намекать на древнерусское зодчество – но не намекающее, увы, ни разу. Новодел фонит, как восьмая нота в гамме, вываливается из архитектурного контекста города. Может быть, потомки, не видевшие, «как было», будут относиться к этому алярюсу спокойней.

Трудно рассказывать о Переславле вкратце, как невозможно окинуть этот город «беглым взглядом» – по-хорошему, внимательно осмотреть его за день не получится, или это должен быть очень уж длинный световой день. Тут ведь не только архитектура. В новейшее время город охватил настоящий бум маленьких частных музейчиков разной степени исторической ценности: от довольно познавательных собраний до, честно говоря, бессистемных коллекций рухляди – обеспечивающих, однако же, веселое времяпрепровождение. Недавно открылся музей Александра Невского… Можно заехать в дом к сказочным берендеям, узнать, насколько они сказочные: это ведь только в Костроме бают, что берендеи – лесные колдуны и медвежьи дети, в Переславле же убеждены, что настоящих берендеев – древних кочевников юга – поселил на этих землях все тот же Юрий Долгорукий, союзничавший с южным племенем… Обязательно стоит заглянуть в приветливый и ухоженный дендрологический сад, созданный в 1952 году заслуженным лесоводом Сергеем Харитоновым. А в окрестностях города, в селе Брынчаги – родина конструктора Михаила Кошкина, давшего «путевку в жизнь» знаменитому Т-34. Поворот с М-8 не пропустите – трудно не заметить танк на высоченном постаменте. Ну и места вокруг – сказочные, какие не враз найдешь даже в нашей щедрой на спокойную красоту средней полосе: леса на юге – поля на севере, да Берендеево болото на востоке, загадочная Александрова гора и устье Трубежа, отмеченное маяком Сорокосвятской церкви у самой кромки воды – словно храм вырастает из озера… Ну и само озеро, конечно. Вдохновлявшее и писателей, и государственных деятелей – от Пришвина до Петра Великого. Летом над ним кружат воздушные шары – в Переславле проводятся фестивали воздухоплавания. Зимой – заледенелая белая гладь. И во все времена года – жизнь и душа Переславля. И где-то там, под водой, прячется ставшая почти мифической ряпушка…

Загадочное Белозерье

Из трех легендарно-мифических варягов нам осталось отследить путь того, чье имя звучит наиболее забавно для русского уха. По Нестору, Синеус сел на Белоозере; а коль скоро и Новгород, и Изборск – безусловно города, то традиция отождествляет летописное Белоозеро с безусловным городом Белозерском.

Так-то оно так, да не совсем. И для того, чтобы отыскать «Синеусов след», придется изрядно попетлять вокруг озера Белого. Старый Белозерск, в который теоретически могли бы призвать варяга, оказался непростым городом – переезжим, «место дислокации» менял несколько раз. Вот задачка археологам! Долгое время бытовала кажущаяся убедительной версия, что летописное Белоозеро – это Киснема, нынешнее село Троицкое на северном берегу. «Тепло», но явно не «горячо» – раскопки в Киснеме так и не нащупали ничего ниже Х века, соответственно, Белозерском образца 862 года она быть не может… Свою версию выдвигал историк русской архитектуры и градостроительства Михаил Кудрявцев, обнаруживший древнее городище в районе села Зубово (это уже западный берег). Большое городище, длина укреплений – целых восемь километров, и по времени вроде подходит. Вот только на «практически официальном» уровне утвердилась другая версия, белозерам не очень приятная, зато подтвержденная археологом Сергеем Захаровым: старый город – это нынешнее село Крохино на южном берегу озера, близ того места, где из него вытекает река Шексна. Археологические исследования вроде подвели научный базис под теоретический спор, но у горожан переполох: ведь крохинское городище датируется никак не 862 годом, оно объективно младше на столетие! А дальше со всеми вытекающими: значит, городу не 1150 лет, а «только» 1050, значит, не было никогда никакого Синеуса в Белозерске, значит, написанному в летописи доверяй, но проверяй, и еще сколько таких «значит»… Ну и по-человечески обидно, конечно. До того, что добрая половина белозеров упорно празднует день рождения города «по старому стилю», как если бы он был основан в 862-м. Другая половина нашла компромисс: городу Белозерску – 1050 лет, а области Белоозеро – 1150! С одной стороны, вызывает улыбку, с другой… а что, если в поисках истины и впрямь придется отказаться от общепринятых аксиом, перевести их в разряд теорем или даже заблуждений? Что, если летописное Белоозеро и нынешний Белозерск – это, мягко говоря, не одно и то же?

Ладно, домыслы домыслами, а в середине XIV века Белозерск совершенно точно в очередной раз переехал. «Моровая язва» опустошила городок у истока Шексны (который теперь Крохино), и его перенесли на нынешнее место. Так что если совсем уж строго говорить, не 862-й и не 962-й, а 1364-й – год основания того города, что дошел до наших дней.

Именно этот город на несколько столетий стал торговой и культурной столицей края. Именно отсюда в 1380-м вышла на Куликово поле белозерская дружина во главе с великим князем Федором Романовичем. И сам правитель Белозерья, и сын его, и брат пали, защищая русскую землю. Но княжество, вопреки устоявшейся легенде, не осталось выморочным – его возглавил племянник погибшего Федора. Москве Великое княжество Белозерское отошло чуть позже – в 1389-м. Чтобы в 1432–1485 годах вновь почувствовать вкус «Величия», то есть самостоятельности. Правда, в несколько необычном виде – как Великое княжество… Верейско-Белозерское. Для внука Дмитрия Донского Михаила Андреевича, правившего этим странным образованием, семьсот верст, видать, не крюк были. А после его смерти и Белозерск, и Верея снова стали «московскими». Теперь уже навсегда.

Но вот что интересно: и московские князья, и затем цари по какой-то причине уделяли очень пристальное внимание укреплению затерянного в северных лесах и болотах города! Нынешние валы (точнее, Валы – местное имя собственное белозерского детинца, столичное слово «кремль» здесь не особо жалуют) – это плод фортификационных работ, развернувшихся при Иване III. Крепость расширили, вал подняли, ров углубили. И больше века поддерживали в боевой готовности – а от кого, спрашивается, было белозерам обороняться? Вражьим войскам в такую глушь заходить было не с руки… ну, или не с ноги. Известно же – даже в страшную Смуту иные города горели по многу раз, а в Белозерск лишь раз заглянули интервенты. Поляки заняли крепость «за здорово живешь» – но только потому, что в ней практически не оставалось боеспособных мужчин. А когда вспыхнуло народное восстание – захватчики сочли за лучшее быстренько ретироваться.

Так от кого же планировали русские правители оборонять белозерскую глухомань? На этот счет есть несколько точек зрения. Во-первых, Белозерск мог рассматриваться как «резервная ставка» – ну или просто место, где можно в случае чего тихо отсидеться. Известно ведь, прятал здесь тот же Иван III свою супругу Софью Палеолог, когда сам отправлялся на Угру, меряться силами с ханом Ахматом. Идея «царского бункера» до того льстит белозерам, что приходилось слышать даже такое: мол, библиотеку-то Ивана Грозного спрятали не в Москве, и не в Александровской слободе, и даже не в Старице, а… где б вы думали? Неужели догадались? Ну, положим, про библиотеку – байки, но был и еще один резон возводить в Белозерске мощную крепость. Глушь-то она глушью, но ведь Белозерье – это северо-западная граница Волжского бассейна, водораздел, перевалочный пункт в Северодвинскую систему, в систему Ледовитого океана… Это в XVI веке Вологда и Устюг перехватили роль опорных пунктов торговли; до того главными «воротами севера» было Белозерье. Физическое укрепление города способствовало и укреплению экономическому…

Валы – все, что дошло до нас от средневекового Белозерска. Наследие XVI–XVII столетий – дивные и самобытные церкви, такие истинно северные: Успенский собор 1552 года, Преображенский – 1668-го, да более поздний (1723), но попадающий «в тему» храм Спаса Всемилостивого, у местных получивший фривольное прозвище «Спас-на-Канале». Сам Канал – памятник подвигам не души, но разума, инженерный шедевр XIX века: Мариинская водная система. Именно открытие в 1846 году Белозерского обводного канала завершило формирование речной магистрали, ныне известной как Волго-Балт… Мариинская система вдохнула новую жизнь в экономику захиревшего было Белозерска, но не смогла изменить его сложившийся за сотни лет уклад – неторопливый, патриархальный, более сельский, нежели городской, удивительно сочетающий некоторую неряшливость по отношению к себе со спокойной, уверенной в собственных силах степенностью. Он такой и сейчас – чтобы понять это, нужно пройтись по этим улицам, посмотреть на эти старые домики и убеленные сединами храмы, вдохнуть этот воздух, вглядеться в безбрежную озерную гладь, синюю-синюю под искрящимся солнцем.

А в светлые летние ночи – действительно Белую.

Град сторожевой

Муром – город, если вдуматься, парадоксальный.

Прочно «прописался» на Золотом кольце – при этом находится на совершеннейшем отшибе, отгородившись, для полноты картины, от остальных городов знаменитыми муромскими лесами, которые и по сей день заповедны и дремучи. Город головокружительно древний – упоминается среди первых русских поселений, – при этом памятников совсем уж седой старины в нем нет ни одного, и даже собор Спасского монастыря XVI века печати старости не несет: советское время обитель пережила в небрежении, а после реставраторы перестарались и заштукатурили даже те морщины, которые хороший вкус рекомендовал бы оставить… Город кажется воплощением христианской святости, когда видишь все эти маковки сбегающих к Оке церквей. Ажурные, как взбитые сливки, Благовещенский и Троицкий монастыри, кажущиеся близнецами, пока не начнешь рассматривать их детально; еще одна «вариация на тему» – задумчивый Воскресенский монастырь, отодвинувшийся от остального города за глубокий овраг; позитивно-рыжий Никола Набережный… А меж тем христианство приживалось тут долго и с трудом: языческие мурома противились этнической и религиозной ассимиляции до XII века, да и в конце XIII-го было дело – изгнали горожане по чьему-то наущению епископа Василия, будущего святителя Рязанского… Ну и еще парадокс: Муром – важнейший юго-восточный форпост Древней Руси, «град сторожевой» – а поди найди в нем сейчас приметы боевого прошлого! В какой-то момент крепостная суровость уступила место дородной купеческой ухоженности, и ее историческая часть Мурома воплощает и поныне. О том, что город, вообще-то, родина богатырей – напоминает возвышающийся вместо утраченного городского собора с поднятым мечом скульптурный Илья Муромец (работа В. Клыкова), да паровоз одноименного бронепоезда, поставленный на вечную стоянку у вокзала. Земляки богатыря подарили состав фронту в 1942 году, «Илья Муромец» дошел почти до Берлина (закончил боевой путь в 50 километрах от него) и, между прочим, уничтожил немецкий бронепоезд «Адольф Гитлер». Очень символично.

Муром

Былинный богатырь Илья известен каждому ребенку с детства. Это – воин и надежный защитник земли русской от всякой вражьей нечисти. Герой киевских былин потом перекочевал в русские народные сказки, а также в сказания некоторых неславянских народов, например, норвежских, германских и финских племен. Наверняка многие помнят, как Илья служил князю Владимиру, сражался с Идолищем и Соловьем-Разбойником. Но прежде, чем взяться за подвиги, он сидел сиднем 33 года, пока его не исцелили странствующие калики перехожие. Между прочим, это были не обычные старцы – в дореволюционных изданиях былин пишут, что Илье явился сам Христос с двумя апостолами. Для советских ребят такие подробности опустили.

Памятник богатырю Илье в Муроме

У былинного персонажа был вполне реальный исторический прототип. «Настоящий» Илья жил в XI–XII веках. Родился в крестьянской семье в селе Карачарово под Муромом. Правда, кое-кто стремится «поселить» богатыря в черниговском селе Моровск (ну да, звучит прямо как «Муром», как не спутать), но это вряд ли – в Карачарове ведь даже колодец есть, якобы образовавшийся от удара копыта богатырского коня Бурушки. Еще об Илье Муромце известно, что незадолго до смерти он принял монашество в Киево-Печерской Лавре, где и был похоронен. Чтобы поклониться мощам, ехать в Киев не обязательно: часть их находится в Муроме. В 1643 году преподобный Илия Муромский был причислен к лику святых.

Для сомневающихся в историчности Ильи добавим: уже в наше время, в конце 80-х годов прошлого века, его останки были тщательно изучены с использованием новейших технологий. Исследования показали, что монах действительно был весьма внушительного по тем временам роста – 177 сантиметров – и богатырского телосложения. Ученые нашли подтверждения и тому, что Илья Муромец действительно одно время страдал болезнью, не позволявшей ему двигаться. Кроме того, возраст мощей вполне совпадает с тем, что указывают былины и сказания. Вот только в монахах он проходил недолго и не успел совершить подвигов во имя веры. Поэтому и жития Илии Муромского в Киево-Печерском патерике нет. Но былины и истинная народность героя – чем не памятник?

Другие известнейшие муромские святые – Петр и Феврония – почитаются сейчас как хранители семьи и брака. Между тем, об их земной жизни почти ничего не известно. Вернее – все, что мы о них знаем, почерпнуто из «Повести о Петре и Февронии», написанной в XVI веке неким священником Ермолаем по заказу митрополита московского Макария. Ермолай же создавал свою «Повесть» на основе устных преданий, коих в Муроме было предостаточно. Так что это произведение, в первую очередь, все же литературное и поэтичное – рассказывающее об истинной любви, способной преодолеть болезнь, социальные различия и вообще любые невзгоды. Так, мы узнаем, что Петр, брат муромского князя, сразился со змеем, убил его – но от крови чудища покрылся страшными язвами. Все лекари княжества оказались бессильны, но однажды Петру приснилось, что спасти его может только дочь бортника-пчеловода Феврония. Петр разыскал девушку, но та согласилась вылечить княжеского брата лишь при условии, что тот женится на ней. Петр пообещал, но едва исцелившись, нарушил свое слово (сыграл классический предрассудок – разница в происхождении). Болезнь вернулась и Петр, поняв намек, все-таки сыграл свадьбу.

Но благоденствие было недолгим. Как только Петр унаследовал муромский престол, местная знать выставила ему условие – избавиться от «недостойной князя» жены. Супруги предпочли вообще уйти из города и терпеть лишения, лишь бы не расставаться. Правда, со временем княжество погрязло в междоусобицах, и Петра призвали назад, на сей раз вместе с Февронией…

Под старость князь с княгиней вместе приняли монашество, взяли имена Давид и Евфросинья и поселились в соседних монастырях. Мужской – Благовещенский, женский – Троицкий… это они украшают сейчас центр города. А похоронить себя супруги завещали в одной могиле. Петр-Давид даже сам смастерил «двойной» гроб. Умерли они в один день на пасхальной неделе, но люди не решились выполнить их просьбу – слишком уж необычная она была, по христианским меркам. Супругов положили в разные гробы, но наутро они оказались лежащими вместе. В итоге, так вместе и похоронили.

Конечно, в «Повести о Петре и Февронии» немало вымысла, но исследователи не сомневаются в том, что у героев этого произведения были реальные прототипы. Скорее всего, это муромский князь Давид (вспомним монашеское имя Петра) и его жена.

Как бы то ни было, такие истории необходимы, их надо знать и помнить – особенно сегодня, когда после духовного и этического безвременья люди заново открывают для себя такие вечные понятия, как честь, любовь и верность. Ведь семья – это та самая животворящая клеточка, первооснова, заложенная в фундамент общества, без которой оно, общество, обречено на гибель.

Большой памятник Петру и Февронии стоит на площади перед Троицким и Благовещенским монастырями. В ногах у князя и княгини припрятан заяц – считается, что если потереть ему нос, счастье в браке обеспечено, отчего мордашка животного сильно выделяется блеском на фоне остального памятника. Те, кто полагает подобный ритуал дремучим язычеством, поклоняются мощам святых в соборе Троицкого монастыря.

Интересная коллекция Муромского историко-художественного музея располагается в доме Зворыкиных – местного купеческого рода, подарившего миру немало талантливых ученых, в частности – одного из «отцов телевидения» В.К. Зворыкина. Правда, свое знаменитое изобретение он сделал уже в эмиграции, в США.