Kitabı oxu: «Картинки с карантинки. Размышлялки в интерьере самоизоляции»

© Григорий Саркисов, 2026

ISBN 978-5-0068-0181-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГРИГОРИЙ САРКИСОВ

Картинки с карантинки

Коронавирус и забота московской мэрии о моем здоровье дали массу свободного времени. И хотя коронавирусная эпопея пришлась аккурат на переезд на новую квартиру — или это мой переезд совпал с эпопеей, — мне все же удавалось хотя бы изредка прорываться к письменному столу и что-то писать. Вот так незаметно, почти за полтора месяца самоизоляционного домоседства, набралось изрядное количество карантинных «гришуток». Словом, спасибо тебе, карантин! Спасибо также моему другу Виссариону Каке, — выдающемуся поэту и верхолазу современности. Промаявшись на родных просторах первые пятьдесят лет жизни, Виссарион махнул рукой — и махнул в Зимбабве, где и поныне живёт на деньги от сдаваемой московской квартиры. Надо ли говорить, что Виссарион тут же оказался в списке местных олигархов? Но богатство и валяние дурака не затупили острый ум. В ежедневных телефонных разговорах с Виссарионом автор черпал вдохновение и находил бриллианты Мысли, что и вылилось в целую главу «Мысли и мюсли», поскольку наиболее драгоценные мысли приходили в голову вместе с мюслями. Читай, читатель.

Плотник

 
По пыльной дороге бреду потихоньку,
Истерты в кровь ноги, и тоща котомка,
Тащу по проселкам уставшее тело
Куда и откуда — какое вам дело?
Несу я не злато, не снасти для лова,
Несу — только мысли, несу только Слово.
И имя мое ни о чем вам не скажет,
Судьбу мою имя никак не предскажет.
Что ж в имени толку на свете на этом?
Я — плотник. Иисус. Из Назарета.
 

Случай на Патриарших

Во время карантинной самоизоляции полицейские задержали гулявшего на Чистых Прудах москвича по имении Иисус (Из газет)

 
В Москве на Патриарших
Поймали Иисуса,
Он там гулял с собакой,
И явно нарушал.
Гоняться за Иисусом,
Конечно, дело вкуса,
Но, говорят, Иуда
В полицию звонил.
И долго-долго-долго
Опрашивал Иисуса
Терзаемый мигренью
Районный прокурор,
А после чисто-чисто
Согласно новой моде,
Он руки мыл, используя
Водочный раствор…
История с Иисусом,
Конечно, презабавная,
Но что-то там знакомое
Проглядывает в ней,
И что-то очень нужное,
А может быть, и главное,
Даст опыт героических
И незабвенных дней.
 

На плато

 
Вот-вот, говорят, будет «плато»,
И вирус уйдет в Никуда…
Не слишком ль высокая плата
За наши грехи, господа?
 
 
Наверное, мы и грешили,
И жили мы как-то не так,
Но где-то же все же решили
Устроить нам этот бардак?
 
 
Теперь—то мы стали умнее,
Клянемся по-новому жить!
Мы будем ходить на работу!
«Налево» не будем ходить!
 
 
Мы завтра же врать перестанем,
И ближнего будем любить,
А главное — истово станем
Мы спиртом конечности мыть!
 
 
И пусть нам пеняют Оттуда:
Мол, люди неправдой грешат,
Но верим в великое чудо:
Гулять без собак разрешат!
 

Туман

 
Словесный напустив туман,
Спеша от мысли к мысли,
Слагает вирши графоман
Без логики и смысла.
И вот, бездарны и лихи,
Пошли гулять по свету
Как-будто вроде бы стихи
Как вроде бы поэта…
 

Не надо

Не надо спорить с дураком.

Ни цифрами, ни кулаком

Ты не докажешь ничего,

И проще плюнуть на него.

Не надо спорить с дураком.

Pro кошек

 
Весна пришла. Запели птички.
Спещат букашки в мураву.
А кошка Мурка, истеричка,
Зовет кота на рандеву.
И кот поет ей серенады.
Орет как резаный, вестимо.
Молчи, мурлыка! Думать надо!
Любовь и карантин — несовместимы!
 

Пересмешки

 
Остановите время, я сойду
На станции, уставший и помятый.
Вы спросите: в каком году?
Конечно же, в родных семидесятых.
…И по росе из прошлого пройду,
Моча в росе свои морщинистые ноги…
Александр ХАСАНОВ
 
 
Моча в росе. И поезд опоздал.
Покрылись рожью спички и дороги,
БАМ, Брежнев, Сахаров, и Тур наш Хейердал, —
По всем прошлись мои морщинистые ноги!
Пусть я теперь уставший и помятый,
Но только отмените Интернет,
Меня верните в год семидесятый,
Где в бочках квас, а кока-колы — нет!
В семидесятом приснопамятном году
Не знали мы дурацких технологий.
Остановите время! Я сойду,
Моча в росе морщинистые ноги…
 

Привет Губерману

Я Губермана уважаю за уменье

Вложить в четыре строчки мыслей Эверест,

За неушедшее с годами вдохновенье,

И неуемное желание — слиха! — нести свой крест…

День, который плохо начат,

Не брани, тоскливо ноя,

Потому что и удача

Утром стонет с перепоя

Игорь Губерман

Днем удача тоже спит,

И до вечера продрыхнет.

Вечер. Жажда. Надо пить,

А не то желудок вспыхнет.

Ночь прошла. Уже рассвет.

Безобразие какое!

А удачи нет как нет.

Спит, зараза, с перепоя…

Есть женщины осеннего шитья,

Они, пройдя свой жизненный экватор,

В постели то слезливы, как дитя,

То яростны, как римский гладиатор.

И. Губерман

Есть женщины весеннего шиться,

Прохладнее, чем летом радиаторы.

Они в постели, — как ленивая кутья,

Шустры, как неживые гладиаторы.

Игорю Губерману

Он не склочен, не спесив,

А стихи его — малой длины.

И, блинами портвейн закусив,

Он шедевры печет — как блины.

Ему же

У многих нынче юмор — талисман,

В крови, как крэк в тщедушном теле наркомана,

И в наши дни давно вошел гарикоман,

Подсевший плотно на стихи И. Губермана.

Опять ему же

Четыре строчки Губермана

Иного содержательней романа,

И жалят глупость гарики-комарики,

Ах, Боже! Что за чудо эти гарики!

Александру Гордону

Собой хорош, зело приятен,

Читал и Маркса, и Прудона

Ты поищи ещё, приятель,

Такого редкого Гордона!

Эхо харрассмента

Как-то Алексея Венедиктова, главного редактора «Эха Москвы», обвинила в харрассменте некая дама, с которой его угораздило ехать в одной машине. Мой друг, журналист, писатель и разведчик Михаил Любимов написал по этому поводу:

 
И всё случилось потому,
Что проявил он слабину,
А надо было бы дожать,
Антилигент, ядрена мать!
 

А я написал:

 
Интеллигенты вечно слабы
К правам, словам и прочей ерунде,
Что остро чувствуют все бабы,
Подверженные харрассменту при езде,
На будущее, Леша, не теряйся,
Хватай за ляжки дуру, и за грудь!
Ни на секунду с ней не расслабляйся,
Ну, и о харрасменте — не забудь!
 

Николаю Гумилёву

 
Человек ума и чести,
Он стихи творить родился,
Без притворства и без лести
Перед Зверем не склонился.
 

Ушедшим

Увы, в карантинные времена случилось немало печальных событий. Два события меня потрясли особенно, — это смерть писателей Эдуарда Лимонова и Александра Кабакова. Кабакова читал и уважал давно, еще со студенческой скамьи. Это в высшей степени талантливый писатель и благородный человек, оказавшийся одним из последних донкихотов—шестидесятников. Таких людей больше не делают, и печально, что они уходят, унося с собой мысли, настроение и аромат того оттепельного времени, оказавшегося только преддверием новых заморозков. Уход Кабакова — несомненно, огромная потеря для русской литературы и общественной мысли. А вот Лимонова я открыл для себя сравнительно недавно, в конце девяностых, — до этого смущала его р-р-революционная пассионарность, и какая-то дьявольская внешняя, а может, и внутренняя схожесть с Лейбой Давидовичем Бронштейном, за свирепость прозванным Троцким. Но когда я начал читать Лимонова-писателя — и не только «Это я, Эдичка», конечно, а куда более зрелые вещи, — я увидел очень тонко чувствующего и глубоко думающего человека. И его уход, опять же, потеря не столько для не к ночи будь помянутой российской политики, но — для русской литературы. Жалко.

Эдуарду Лимонову

 
Лимонов умер. Умер Эдичка.
Последний партизан и хулиган.
И время было для него — лишь времечком,
И сам он был не ветер — ураган!
Бунтарь, главарь, философ и поэт,
Он не любил тупых ослов при власти,
И мог во Тьме легко увидеть Свет,
И сердца не жалел, и ярости, и страсти.
Теперь окончен бал. И тенью
Уходит в Вечность, чтоб
Бессмертным стать, —
Лимонов. Эдичка.
Кому-то был чудак, кому-то — гений,
Но, может быть, теперь его нам будет
Не хватать…
 

Александру Кабакову и «шестидесятникам»

 
Уходит тихо поколение,
Оттепели дети покидают нас,
Оставляя нам стихотворения,
Книги, песни, оптимизм и джаз.
 

ГриШУТКИ

Вот как оно писалось, в той же последовательности, — так и даю написанное во время карантина, в который я попал, приехав из Зимбабве в Москву навестить больную тётушку. Знающий человек углядит здесь море пессимизма, но это автора просто накрыло лирическое настроение, а где лирика — там неподалеку ищи и хандру, и сплин, и другие формы вялотекущей шизофрении. Так что, читатель, не суди строго, все это писал не совсем адекватный узник квартиры в Бибирево, откуда его потом перевезли вместе с мягкой и твердой мебелью в квартиру в Сокольниках, спасибо «Газелькину» и апостолам его — грузчикам Саньку и Саиду, а также их бригадиру Раису Израилевичу Иванову.

 
Жираф задрал к пустому небу хобот,
Взасос поцеловал тапира робот.
Хияхлик хилый хороводом ходит…
Вот что на карантине в голову приходит.
 
 
В минуты тихие печали
Мы вспоминаем тех, кто далеко,
Кого не поняли, и не обняли,
И с кем расстались глупо и легко…
 
 
Я Хендрикса люблю импровизации,
Когда гитара оживает вдохновением,
И посылает к черту муть цивилизации,
В которой нет ни взлетов, ни падений…
 
 
Герой — не тот, кто бьет врага во дни войны,
Не тот, кто рубит-колет в рукопашной,
Герой — кто не боится тишины,
И одиночество кому не страшно.
 
 
С иной встречаясь бабой-коброю,
Я не могу ее ударить шваброю:
То ли у меня сердце доброе,
То ли у меня нервы слабые…
 
 
Летит времен неутомимый бег,
Но не забудешь, даже если сильно захотеть:
Шаг в сторону — считается побег,
Прыжок — считается попыткой улететь.
 
 
От слов Мудреца спирает в зобу.
Еще бы! Вот она — Истина!
Но бывает и так, что семь пядей во лбу —
Это всего лишь — лысина…
 
 
Хочется гулять и веселиться
Там, где веселятся и гуляют.
Но серьезные начальственные лица
Нам уже и это запрещают…
 
 
Весьма забавную картину
Увидим после карантина:
Когда мы с карантина слезем,
И в дверь квартиры не пролезем.
 
 
Когда тебе не мил весь свет,
Ты вспомни поле, море, речку,
А если толку от воспоминаний нет,
Порадуйся, что ты запасся гречкой!
 
 
Суд Революции красиво начинается
Над сворой псов и прочих палачей,
Но почему-то всё всегда кончается
Безумными глазами Ильичей.
 
 
История, известно, тетка злая:
Не сядь Ильич в закрытый немцами вагон,
Не превратилась бы страна большая
В один закрытый и большой загон.
 
 
Благую весть Природы донесу:
Весна пришла, и мир опять зелено-синий,
И май — о, радость! — на носу,
Который, к сожаленью, в карантине…
 
 
Люблю веселья шум, и пляски удалые.
Но больше благодарен я Судьбе,
Когда уходят в тишину бураны злые,
И кто-то грустную мелодию выводит на трубе.
 
 
В младые времена мы шустрые ребята,
Что время нам! Мы время обойдем!
А время все бежит, летит куда-то,
И мы бежим, Но устаем. И — отстаем..
 
 
Люблю медузы яркие наряды,
Она прекрасна — что там Навсикая! —
Пока парализующим разрядом
Не стреканет уродина морская.
 
 
Вот только сядешь выпить-закусить, —
К тебе с делами разными бросаются:
То надо бегать от инфаркта, то тусить…
Вот так и бегаешь. А водка — выдыхается.
 
 
Не грусти, если мрак и разлука,
Пусть вокруг и обман на обмане,
Все же жизнь — интересная штука,
Да и ты ведь — не ежик в тумане.
 

Мыслищи из Карантинища

 
На улице чисто, нет ни соринки:
Сорят в квартирах свиньи и свинки,
И прочая дома сорит скотина…
Есть все-таки польза от карантина!
 
 
Я видел немало сановных особ,
Что были собою довольны,
У каждого был твердокаменный лоб,
И зад — железобетонный.
 
 
Я с дамами не спорю:
Слова о даму гнутся.
К чему плеваться в море?
Приятней — окунуться.
 
 
Слова красивые и выраженья сильные
Не тратьте зря, а лучше — промолчите,
И бисер не мечите перед свиньями,
Тем более, перед ослами — не мечите.
 
 
Давно живя в подлунном мире,
Не уяснил я досконально,
Причину, по которой все кумиры
Так странно-упоительно банальны.
 
 
Скрипя мозгами над тетрадкой,
Он водку попивал украдкой,
И даром Божьим обделенный,
Подножку ставил змий зеленый
 
 
Получив кирпичом по темени,
У меня аж дыханье сперло.
Обстоятельства места и времени
Не важны, если рифма поперла.