Kitabı oxu: «Нечистые души»

Name: Нечистые души
Author: Хань Сун
ISBN: 978-5-04-241622-4

Хань Сун

Şrift:

Han Song

Exorcism

* * *

Человеку присуще страдание. Страдаешь – значит, еще жив.
Восточная мудрость

Часть I. Большое море и птичья клетка

1. Былое – ложь. Правда – здесь и сейчас

Потянулась охваченная белым светом механическая рука и содрала с больного всю одежду. Металлическая штуковина, напоминающая сколопендру, со скрипом и жужжанием прошлась по всему телу – от лица, плеч и рук до груди, живота и паха. По сигналу пациент дыхнул на зеркальце перед собой. То отозвалось искусной имитацией человеческого голоса: «Ведется антионкогенное исследование на предмет мутации белков ДНК…»

Затем больной принял внутрь умную пилюлю размером с таблетку аспирина, в которой содержались пара чипов, видеокамера и беспроводной модуль. Снова прозвучал будто скучающий голос: «Ведется исследование пищевода и кишечника…»

Встав лицом к невидимому помощнику, больной пробормотал:

– Может, что-то у меня все-таки неладно? Где-нибудь в толстой кишке, почках, печенке или капиллярах? Будьте добры, проверьте! Я готов ко всему.

Голосок из-за зеркала привычно повторил спокойно-бесстрастным тоном:

– Аномалий не выявлено.

С этим больной поставил подпись на ЖК-экранчике: «Ян Вэй».

Пациента по имени Ян Вэй возвратили в палату. Его тут же окружили стройные ряды рукоплещущих товарищей по болезни:

– Приветствуем обратно в строй! Приветствуем обратно в палату!

Не такую палату помнил Ян Вэй. Больные в своей общей массе состояли исключительно из пожилых мужчин, которые все как на подбор были одеты в будто смастеренные из гипсокартона белые шлемы и комбинезоны. Тела этих людей покрывали всевозможные вздымающиеся трубки и антенны. Не пациенты, а туристы, совершающие космическое путешествие. Или же аналоги шипастых спинозавров.

Желудок Ян Вэя прихватило коликой. Отвернувшись, он вырвался из толпы, но путь ему преградил роболек.

Ян Вэй заявил:

– Не в такой палате я хотел дожидаться решения своей участи! И этих больных я вовсе не знаю. Вы, конечно, машина, но и вам же должно быть понятно, что самое страшное – когда больные ждут исхода вместе. Мы же совсем незнакомы, а нас всех по болезни суют в один кулек. Вот и приходится, скрипя зубами, устанавливать с товарищами по палате симбиотические отношения нового типа. По виду все тишь да гладь, а по факту у всех очаги болезни как были, так и остались, недобесы затаили дыхание и сидят в засаде у нас внутри, вечно готовые выскочить и изодрать все в клочья… Сами посмотрите: эта шайка чуть ли не до небес рассыпается в приветствиях. А ведь неизвестно, что у них на самом деле в мыслях. Я этих людей совсем не знаю! Неужто этого недостаточно, чтобы больница проявила бдительность и понимание?

Роболек представлял собой жестяную бадью, передвигавшуюся на гусеницах. Он протянул походившие на щупальца каракатицы упругие сетчатые руки-манипуляторы и, подхватив Ян Вэя, как грудного младенца, понес его обратно в палату.

Товарищи по болезни от такого зашлись хохотом:

– Вот так да! Размечался так размечтался! Больной ты или нет – не имеет ни малейшего значения. В палату изволь вернуться. А то как ты потом докажешь, что болен?

Кто-то еще шмякнул Ян Вэя по затылку. Взвыв, Ян отскочил в сторону подоконника и попытался вылезти из окна, но его сдуло необычным порывом ветра, от которого веяло гниющей рыбой. Но Ян все-таки смог разглядеть то, что было за окном. Ах, птичья клетка! Что-то это напомнило Яну.

Ударивший Ян Вэя больной подошел, захлопнул окно и отвесил оплеуху поверженному товарищу:

– Ты что, умереть вздумал? Как ты смеешь окно открывать! Или хочешь вирусам дать проникнуть к нам? В клетке той пташек нет, они все померли. Разносили они вирус птичьего гриппа. Ты всех разом прикончить хочешь?

Ян Вэй, прикрыв лицо руками, с горечью прохрипел:

– А вы кто такой?

Больные массы зашумели так, что горы загремели бы, а море взревело бы:

– Даже Чудобольного не узнаешь! Чудобольного не признал!

Обладатель чудной болезни был коренастым старичком, походившим на округлый холмик. Нос у него был что пятачок у хряка, губы сложены в кошачью ухмылку, покрывавшую остренькие зубки. Физиономия у человечка была иссиня-черная, только из уголков рта лилась вонючая белая пена. Шея Чудобольного была усеяна крестиками микросхем, складывавшимися в своеобразную татуировку. Чудобольной подхватил скрипочку и извлек из нее вереницу гамм. Здоровенный старикан дюжего вида стащил с уголка стены пожарный рукав и, прицелившись в Ян Вэя, атаковал его мощным потоком. Вода сначала пришлась по нижней половине тела, затем охватила и живот, и грудь в районе солнечного сплетения, и, наконец, лицо. Вся компания едва на пол не повалилась со смеху.

Ян Вэй, стараясь уберечься от струи, крикнул:

– Как же так можно обходиться с товарищами по болезни?! Нельзя так с соседями по палате!

Обливавшего Ян Вэя водой старика звали Юдин¹. Он проревел:

– Чудобольной приказал тебя дезинфицировать! Ты несешь в себе не только вирусы, но и нечистую силу. Всех нас ты хочешь в могилу свести. Или ты не понимаешь, как дела делаются в палате?

Беглецу не приходится выбирать дорогу. В панике Ян Вэй скакнул на одну из коек и лег, спрятав голову под подушку. Чудобольной и толпа пациентов обступили постель со всех сторон. Юдин вытащил на свет то, чем природа его наделила для размножения, и потер свое добро о лицо Яна. Дождавшись, когда тот открыл глаза, кучка больных громко загоготала и с криками разбежалась кто куда.

2. Измазанное в пыли лицо, заиндевелые виски

Все тело Ян Вэя изнывало от боли. Лежал он мокрый, как курица, плавающая в супе. Ян заплакал. Это были не те палаты, которые он помнил. И куда подевались врачи? Кто здесь всем заправлял?

Вокруг поутихло. Ян Вэй украдкой огляделся. Больные массы уже разошлись на отдых по койкам. Удобств в этой палате было поболее, чем в той, которая сохранилась в его памяти. По меньшей мере на каждого человека полагалось по койко-месту – конструкции из стальных желобков, походившей на оборудование аквариума. Поверх коек нависало множество кабелей и штепселей. Палата неустанно раскачивалась, словно под воздействием неудержимого землетрясения. Ян увидел свое отражение в окне и с испугу даже подпрыгнул. Лицо у него было испещрено морщинами, а виски наполовину поседели. Вроде бы он угодил в больницу не так давно, в возрасте, когда люди расстаются с последними юношескими сомнениями. Как же это он так быстро превратился в такого же хрыча, как и остальные обитатели палаты?

С боковой койки донесся сиплый вследствие мокрот голос:

– Кхм, все уже наслышаны о том, чем ты болеешь.

Ян Вэй весь сжался, будто испуганный геккон.

– Прямо все вы знаете? – В этой больнице он не мог найти себе защиту.

Сосед по палате охнул:

– Ну да. Чего-нибудь мне притащил?

Показалась рука, ставшая ощупывать тело Яна. Голос сокрушенно огласил:

– Чисто все. Нет ничего.

Ян Вэй вставил:

– Должно быть, все сдал, когда госпитализировался. – На волне нервов он будто что-то припомнил.

Собеседник спросил:

– Сигарет нет?

– Нет сигарет… – отозвался Ян Вэй.

Сосед был таким же старым хреном, как и Ян Вэй: обтянутым обвислой кожей скелетом с изогнутым носом и смуглым скукоженным туловищем, под которым не наблюдалось конечностей. Из-под робы тянуло малоприятным душком падали.

Прикрыв глаза, человек деловито заявил:

– Говорят, что ты суперраспространитель. Как птица, несущая вирусы. Только и знаешь, что доставлять всем неприятности. К тому же ни денег, ни сигарет не приносишь.

Ян Вэй попытался оправдаться:

– Машина сказала, что со мной все нормально.

– В больницах не бывает нормальных людей. Если здесь и есть какая-то норма, то только то, что нормально быть ненормальным, – отсек собеседник. – Никуда бежать не надо. Посиди в больнице – вылечишься.

Пациент представился Лоуби². Неприязни в свой адрес Ян Вэй от него не ощутил. Оттого ему впервые с момента возвращения в палату полегчало на душе. Он оценивающе пригляделся к собеседнику.

Лоуби заявил:

– Не гляди на меня. Лучше смотри в книгу. – В руках у него появилось руководство: «Принципы больничного инжиниринга». – Больница – тот еще университет, – пояснил Лоуби.

Ян Вэй заметил:

– А я-то думал, здесь лечить должны.

– Я прежде посещал вузы, но в сравнении с больницами университеты – неудачная шутка человечества! – отозвался Лоуби.

Лоуби рассказал, что до поступления в больницу он был начальником какого-то правительственного отдела. И белым днем, и черной ночью сидел он на работе, прицениваясь к тому, какого цвета лицо у главы управления. А по возвращении домой Лоуби еще приходилось ухаживать за больными родственниками. При всем желании у него совсем не было возможности читать книги. Наступила пора наверстывать упущенное.

Ян Вэй не без отвращения разглядывал пропитанные мокротами сизо-седые волосы Лоуби и думал про себя: «Не в вуз ли для престарелых я угодил?»

3. На склоне лет приютился я в лодочке из листьев

Лоуби тоже заснул. Убедившись, что никто на него не обращает внимания, Ян Вэй сполз с кровати и выскользнул из палаты. Ему хотелось понять, что же произошло на самом деле. И тут ему открылось, что он оказался на борту какого-то судна.

С палубы открывался вид на раскинувшееся во все стороны света алое море, которое неистово полыхало возносившимся ввысь столбом света, словно кто-то взял и поджег крупное нефтяное месторождение. На водной поверхности дрейфовала россыпь походивших не то на мыльные пузыри, не то на цветочные почки пурпурных бляшек. Все море казалось затянутым ими. Ни суши, ни островов нигде не было видно. Корабль резво продвигался вперед, прорываясь через неспокойные воды под сиянием небесных светил, будто порожденных теми же волнами.

Поверх ватерлинии судно было выкрашено в серебристо-серый цвет. На обоих бортах и палубе были выведены красные кресты. Над мостиком вздымалось знамя с тем же красным крестом на белом фоне. Это был корабль-госпиталь, громадная махина, больше даже нефтевоза, выше даже авианосца, целый плавучий город. Нет, даже не город – величественный мегаполис. Все обозримое пространство между морем и небом заполняли бросающиеся в глаза знамена с красными крестами, возвышающиеся над массивными джонками, которые, источая блеск и сияние, плыли нос к носу, бок к боку.

Ян Вэю снова стало невыносимо больно. Вновь возникло ощущение, что он устал от жизни. Лучше уж броситься в море и сразу же покончить с собой. Тут палубу наводнил клокочущий поток больных. Пол сразу накрыло, как свежевыпавшим снегом, покровом гнойных мокрот. Больные на каждом шагу норовили поскользнуться, им приходилось, зажав оба виска, махать руками влево-вправо заместо весел. От макушек их голов поднимался безбрежно-белый водяной пар, сливавшийся в массив пронизанного светом тумана. К пациентам выкатила целая бригада роболеков, но они неотрывно завязали в мокротах и продвигались сквозь них медленно, будто нашкодившие сорванцы, пришедшие на поклон к учителю.

Неловко было Ян Вэю помирать в такой ситуации. Он обратился к одному из пациентов:

– Эй, вы откуда?

Растерянно поглядев на нескрывающего срам Ян Вэя, больной заявил:

– Везде море, откуда мы еще можем быть?

У Ян Вэя в мозгу всплыл смутный контур суши. Не думал он когда-либо, что на склоне лет будет бороздить водные пространства.

Товарищ по болезни добавил:

– Вижу по тебе, что болезнь у тебя не из легких. Вступай в Общество самоизлечения!

Оказалось, что Общество самоизлечения – это учрежденная больными организация, члены которой не рассчитывали на лекарственные препараты, а пытались поправить здоровье всякой заместительной терапией.

Участники Общества с жалостью рассматривали Ян Вэя. Тот, не находя места тревожным мыслям и трепещущей плоти, поспешил ретироваться в палату.

На прикроватной тумбочке Ян Вэй обнаружил экземпляр «Принципов больничного инжиниринга» и решился их просмотреть. Может, там найдутся какие-то ответы? Но, не пролистав и нескольких страниц, Ян отрубился.

Впрочем, он вскоре проснулся от страшной боли. Юдин за ухо стащил Ян Вэя с койки. Начался очередной раунд обучения и обменов среди обитателей палаты.

4. Сколько раз еще явится посланник по особым поручениям?

Обучение и обмены были строго обязательным ежедневным мероприятием, ничуть не менее важным, а скорее даже куда более важным, чем инъекции и прием лекарств. Без обучения и обменов же эффекта от лечения и вовсе не будет.

Обучение и обмены были организованы Комиссией самоуправления больных. Под руководством этой структуры пациенты сами заправляли в палатах, вовлекаясь полномасштабно в процесс лечения и становясь эдакими «пассажироврачами». Только так можно было осуществить выдвинутую в «Принципах больничного инжиниринга» фундаментальную идею: «Больной – центр всего».

Чудобольной выступал председателем Комиссии самоуправления. Он и рассказал больным массам о собиравшемся выступить перед ними лекторе:

– Это самый почтенный, заслуживающий наибольшего доверия педагог на нашем судне. Потому его называют «мэтром медицины». Великим, прославленным, единственным настоящим мэтром медицины! Вот кто наш благодетель! Несмотря на тысячу дел, которые ему нужно переделать, он навестил нас в палате, чтобы изгнать из наших тел недобесов! Если кто-то из вас не будет внимательно слушать лекцию и мэтр медицины от того расстроится, то вам придется еще тяжелее, чем сейчас. Подумайте об этом! Вы же хотите живыми сойти с корабля!

Обучение и обмены проводились в заочной форме. Мэтр медицины лично не заходил в палаты, а представал перед участниками в виде изображения. Наверное, палат было слишком много, и он не мог их все разом обойти.

Загорелся единственный телеэкран в палате. На мониторе показался лектор. Это был человек средних лет с маленькими глазками и небрежно наброшенным на плечи белым халатом. Желтоватое лицо оплыло жировыми складками. Лоб прикрывала скудная челка. Выглядел «мэтр» одновременно страшно умным и беспросветно тупым. По факту, это был главред газеты «Новости медицины и фармацевтики Китая», но он обзавелся, ко всему прочему, титулом старшего врача. Больные держались так, будто всю ночь пересчитывали звезды под месяцем в ожидании появления мэтра медицины. И вот настал самый вдохновляющий момент их дня.

Главред поприветствовал всех:

– Уважаемые больные, рад вас видеть!

Больные ответили хором:

– Рады видеть вас, доктор!

Главред огласил:

– Как же вы все намучились!

Больные массы отозвались:

– И поделом нам!

Главред, не без надменности представившись, пояснил, что он – заново воссозданный человек. Как-то раз он погружался за образцами на морское дно, а ему акула взяла и отгрызла сразу оба яичка. Во время оказания скорой помощи роботы взяли остававшиеся у главреда здоровые клетки и трансплантировали их в ткани тестикул хомячка. Дождались, когда все отросло, как надо, порешили хомяка, срезали у трупика добро и присобачили обратно главреду в мошонку. Так наш просветитель и обрел вторую жизнь, за что премного благодарил больницу. С тех пор главред самозабвенно ушел в работу. Вклад его по достоинству оценил начальник больницы. Тот его и направил консультировать больных по части «Принципов больничного инжиниринга».

Главред двинул речь:

– «Принципы» – это наше руководство к действию. Они отражают основополагающие идеи начальника больницы. «Принципы» дают всем нам понять, что больнице для сохранения стратегической решимости и преодоления беспрерывно надвигающихся внезапных кризисов нужно исходить из некоторых неизменных договоренностей. Это позволит нам в ключевой момент отринуть от себя бури эмоций и принять разумное, трезвое решение по поводу лечения. Только так мы сможем разделаться с болью. Важно помнить, что стремящаяся всегда к выходу на самое возвышенное плато для собственного подъема больница требует от нас достижения коллективной зрелости в философском отношении и формирования теоретической системы, которая не посрамит всех нас в такую эпоху… Ядром «Принципов» выступает уважение медработников к воле больных. Это важный долг в процессе демократизации больницы. Однако не стоит полагать, будто это значит, что все нужно пустить на самотек. В своем мировоззрении больные должны поспевать за колоссальными переменами. А увязать чаяния масс с интересами больницы – задача не из простых. В отдельных палатах мы наблюдаем тенденцию к популистским настроениям. Это тоже есть болезнь в некотором роде. Но не тревожьтесь. За счет лечения и эту хворь мы превратим в глубокое чувство любви к больнице. В первую очередь нам надо одолеть недобесов, которые овладели нами духовно! Никакое внешнее вмешательство не способно стать существенной силой для того, чтобы воспрепятствовать дальнейшему поднятию больницы с колен. Может показаться, что мы во всем пассивны и зависимы. Но стратегическая инициатива – за нами! Вот только корабль-госпиталь наш так велик, а обстановка так сложна, что приходится запасаться терпением насчет излечения болезней. Будьте активны, сохраняйте оптимизм. Важно сознавать, что не только проблема, но и ее решение – это некий процесс…

Наконец-то увидав хоть одного врача, Ян Вэй немного расслабился. Но он толком не понимал, что имел в виду главред. Оставалось слушать, растерянно теребя уши и почесывая щеки.

Впрочем, текст лекции тонул в возгласах пациентов, к которым примешивался довольно сильно диссонирующий со всем полотном звук. Это, не стерпев мучений, зашлись криком тяжелобольные. Жалко их даже стало. Пациенты могли рассчитывать на лечение только по завершении обучения и общения друг с другом. Для такого нужны колоссальные силы тела и духа. А их безнадежным пациентам как раз и не хватало. Так что не дано им было излечиться. Вот и явился к ним главред, потому что выздороветь не получалось.

Чудобольной приказал Юдину обходить палату. Тот, кто смел жаловаться на боль, сразу получал люлей. Под предводительством Чудобольного все громкими и продолжительными аплодисментами поблагодарили главреда за лекцию. Чудобольной раболепно обратился к главреду:

– Великий благодетель наш, когда вас ожидать в следующий раз? Мы будем рады, если вы осените вновь своим присутствием наши стены. Надолго не лишайте беспомощных больных вашего присутствия.

Главред сдержанно закивал со своего экрана:

– Обязательно еще у вас буду! Больница никого не оставит.

Распрощавшись с главредом, больные принялись за коллективные дискуссии о «Принципах», не забывая расхваливать мэтра медицины за добродетельность и разглагольствовать о перспективной реабилитации. Ото всех ожидалось единство мнений, безоговорочная вера, соблюдение предписаний врачей и усердное лечение. Больные массы во время обсуждения то и дело роняли слезы и сопли. Кто-то настолько разволновался, что с ним прямо на месте случился инсульт, и он в беспамятстве повалился на пол.

5. Судачат по старости люди о безумствах юности

Обучение и обмены закончились. С препаратами явились роболеки. Прежде чем принять лекарства, больные массы под руководством Чудобольного продекламировали наизусть важные строфы из «Принципов» и яркие пассажи из передовицы «Новостей медицины и фармацевтики». Только после этого все заглотнули таблетки и микстуры. А то не оправдались бы ожидания мэтра медицины.

Затем Чудобольной объявил время игр. В палате у него одного была огромная койка с вместительным ложем и прочной рамой. Койка эта солидно возвышалась над прочими. В изголовье кровати, будто напоказ, были выставлены длинным рядом инструменты для биопсии, специальные трубочки и датчики биомониторинга. Доверенным среди пациентов Чудобольной дозволил вскарабкаться к себе на постель. Уселись они кружочком и начали играть в карты, да и не просто так, а на деньги, собранные с товарищей по болезни. Только тут Ян Вэй понял, что местные больные вовсе не все личные деньги сдавали больнице. У каждого была заначка. Игроки периодически горланили:

– Вот тебе аспирин!

– Крою омепразолом!

– Нате вам зовираксик!

– Сдохни! Вот тебе азитромицин!

Ян Вэй от Лоуби узнал, что Чудобольной до поступления на корабль был профессиональным свиноводом, собственником кооператива по разведению хряков. В те времена Чудобольной неизменно принимал грозный вид, всюду ходил с кнутом в руке, неустанно подстегивая кабанчиков, чтобы те как можно быстрее бежали по полю. По несчастному стечению обстоятельств, Чудобольной подхватил болезнь Моргеллонов, и с того момента все пошло наперекосяк. Заболевание это страшное, от одного его названия волосы дыбом встают. Больному кажется, будто у него прямо под кожей копошатся то ли насекомые, то ли паразиты, а на коже возникают с трудом заживающие ранки, из которых сочатся волокнистые субстанции голубого и белого цвета.

Однако Чудобольной не покорился недобесу. Во время предвыборной борьбы за председательство в Комиссии самоуправления он решительно откликнулся на призыв «Новостей медицины и фармацевтики», сделал из палаты передовую низовую ячейку в реформировании и совершенствовании лечения, удостоился звания «мэтра медицины» и тем самым успешно избрался на должность. Впрочем, ходили слухи, будто «мэтр» купил себе голоса. Плюс Чудобольной собирал с новоприбывших пациентов деньги и вещи. Перетянув на свою сторону побольше почтенных больных, он устроил филиал черного рынка по перепродаже медикаментов и лечебной аппаратуры.

Ян Вэй уразумел, что его поместили в палату геронтологического отделения. Помещение это было мрачное, глухое и холодное. Повсюду, где это было возможно, развелись сгустки плесени, а в промежутках между ними все было загажено плевками и прочими нечистотами и выделениями. Эдакий парк увеселений для клопов и вшей. Под койками не протолкнуться было от причудливых выводков разнообразных морских гадов. Были здесь какие-то подобия и каракатиц, и морских огурцов, и моллюсков, и улиток, и крабов, и змей. Также были и создания ни на что не похожие, будто внеземного происхождения. Единственным средством поддержания хоть какой-то санитарии в помещении были устраиваемые новичкам омовения из шланга, от которых в палате сразу случались паводки. Больные резались в карты и курили. Плотные клубы тумана вперемешку с миазмами вызывали приступы кашля и одышки, от силы которых Небеса наверняка с радостью бы обменялись местом с Землей. Совсем тяжелобольные, которых невозможно было вовлечь ни в какие игры, валялись на постелях и без устали стонали. Кто-то из пациентов, промотав все деньги, отправлялся глазеть телевизор. Никто не хотел уступать право выбирать канал, за которое разворачивались нешуточные побоища. Триумфатор решал, что все будут смотреть, но прежде сверялся с Чудобольным и только с его дозволения менял канал. Больные массы, разместившись квадратной матричкой по скамьям, приступали к просмотру. Телевизионных каналов было немного, да и те были сплошь больничными. При этом все пациенты разделяли мнение, что программа телеканалов была неимоверно скверной и ни в какое сравнение не шла с «Новостями медицины и фармацевтики». Ведущие резонерствовали с глубоко серьезным видом крайне общими словами. И еще слишком часто мелькала реклама медикаментов. Правда, это не мешало больным массам извлекать из просмотра много удовольствия. Среди передач значились такие, как «Новостной блиц», «Мир животных» и «Эстрада». Еще крутили мелодраматичные сериалы – сплошь кровопускания псам, где в древних одеяниях выступали больные-актеры. Эти третьесортные зрелища, в которых искусство и не ночевало, были все же занимательнее «Новостей медицины и фармацевтики», и зрители то и дело прерывисто хохотали. В такие моменты больные массы забывали на время о боли, которая оставалась, впрочем, вечным лейтмотивом жизни в палате.

Благодаря телевизору Ян Вэю кое-что открылось о внешнем мире. В новостях без остановки твердили о неизведанных сюжетах, разворачивавшихся «по ту сторону моря». Правда, никто толком не знал, что конкретно там творилось. Где-то Ян уже слышал это «по ту сторону моря». Только никак не мог припомнить, где именно.

Снова завязалась драка. Весь изогнувшись, Юдин – прежде чемпион мира по бегу на 100 метров с барьерами – ринулся вперед, напоминая в этот момент орангутана. Обильно бранясь, бывший спортсмен попытался опрокинуть телевизор. Другой больной, которого прозвали Шаньсаем³, выдернул инфузионный флакон и ударил им Юдина. Стекло разлетелось на осколки с шелестом дождя. Повсюду разлилась грязно-красная свежая кровь и пожухло-желтая жижа. Ян Вэй осторожно осмотрелся и заметил, что все больные были людьми дряхлыми и жалкими. И болезни их были сплошь и рядом старческими: глаукома, катаракта, гиперплазия предстательной железы, пролапс поясничного межпозвоночного диска, цервикальная спондилопатия, остеопороз, гипертония, болезнь Паркинсона, подагра, диабет, эмфизема легких, легочное сердце, кальцификация митрального кольца, атеросклероз, хронический мозговой синдром, лейкемия, разные виды злокачественных опухолей и прочее в том же духе. Вся эта честная компания испытывала пристрастие к мордобою, однако, в силу старческой немощности, междоусобица заканчивалась лишь вялотекущим барахтаньем в тине. Падали все в грязь и подняться уже не могли. И при этом никто и не думал о том, чтобы взять передышку. Они продолжали прямо на полу качать головой, хватать друг друга за уши, тыкать друг друга в глаза и волочить друг друга за петушков, желая забить оппонентов до смерти. А бывало так, что и действительно кого-то умерщвляли. И тем самым победитель демонстрировал Чудобольному, что он еще полон жизни.

Когда схватка заходила в тупик, Чудобольной принимался с койки пиликать на скрипке. Сигнал, что драке конец? В действительности это было только начало. Чудобольной отдавал распоряжение Юдину, и тот, набычившись, срывался с койки с высоко поднятым над головой шприцем, который, предположительно, должен был символизировать драгоценный меч, и, оседлав скамейку, под пронзительный вопль и цоканье «скакуна» бросался во главе больных масс на врага. Вот тогда начиналась подлинная бойня. Старенькие видеокамеры подхватывали зрелище, записывали материал и перенаправляли его телеканалам для эфира. Резня выступала свидетельством того, что больные восстанавливаются и идут на поправку. Очередной результат обучения и обменов. Ведь тяжелобольной человек драться не в состоянии. И все с красными от напряжения глазами наблюдали за битвой, вслушиваясь в добротные удары кулаков. По приказу Чудобольного Шаньсай вставал на стрёме у входа. Если появлялись роболеки, то подавался знак, и все немедленно утыкались в койки и изображали из себя убогие души, пребывающие на смертном одре.

Три раза в день роботы привозили в палату медикаменты. Это был своего рода обряд с элементами перформанса. Лекарства также можно было доставлять удаленно по трубкам, чтобы они сами собой поступали в тела пациентов. Ни температуру, ни артериальное давление роботы никому не замеряли. Все основные показатели в автоматическом режиме считывались датчиками, установленными на одежде или непосредственно внутри пациентов. Данные обрабатывались и анализировались центральным компьютером.

По случаю возвращения в палату Ян Вэй купил себе пациентскую робу, которая официально именовалась «персональным ассистентом по цифровому лечению». Не обзаведись Ян таким «помощником», то как бы он доказал, что больной? А человек, не способный доказать, что он больной, может сразу подыхать. Робы отпускались по ценам, установленным Чудобольным. Денег у Яна не было, да он и не собирался поначалу себе что-либо покупать, но Чудобольной приказал Юдину отвесить новоприбывшему тумак за такие мысли. Пришлось Яну писать долговую расписку о том, что, когда у него все-таки появятся деньги, он обязуется выплатить сразу и заем, и проценты с него. Похоже, комплект, который выдали Яну, остался от уже почившего пациента. Сказать, сколько тел пережила роба, было проблематично. Ткань давно прогнила и усохла. От многих компонентов робы остались одни дыры.

Когда роботы уехали, Чудобольной реквизировал все медикаменты и перераспределил их по-своему. Больше всего лекарств доставалось людям двух сортов: тем, кто лупил сильнее всего, и тем, кто больше всех проигрывал в карты. Запасы медикаментов на корабле потихоньку иссякали. Как по-научному воспользоваться и рационально применить имевшиеся препараты? Комиссия самоуправления больных и существовала для того, чтобы централизованно все планировать. Если тридцать доз Аторвастатина распределить поровну на десять человек, то они за один день их сожрут, а эффект от того будет нулевой. Если же эти дозы разбросать на двух-трех человек, то каждый получит достаточную на день порцию, но ведь все равно ничего не останется на потом. А потому не лучше ли дать нормальную дозировку лекарства одному-единственному человеку в надежде, что когда-нибудь он хоть чуток поправится?.. Эти и многие другие сложные опции служили испытанием Чудобольного на мудрость. И каждому варианту действия можно было найти должное обоснование в «Принципах больничного инжиниринга».

Роботы также доставляли в палату трехразовое питание, которое неизменно составлял суп из морской капусты и рыбьих костей с пампушками на крабовом мясе. Здесь это величали «питательными обедами». Чудобольной забирал себе и все эти вкусности и тоже перераспределял их на свое усмотрение. Самому себе он выделял три порции. А некоторые больные вообще ничего не ели. Так что Ян Вэю нередко приходилось голодать. На корабле-госпитале во всем чувствовался материальный дефицит. И такое положение вещей сохранялось на протяжении долгого времени. Больные подходили друг к другу за милостыней. А кое-кто отлавливал по палате каракатиц, морские огурцы, моллюсков и улиток и ел их.

Впрочем, ни приемы лекарств, ни приемы пищи не были главным действом. Наиболее важным мероприятием оставалось обучение и обмены. Больные были разделены на множество учебных групп, в каждой из которых состояло по нескольку человек. В одной группе с Ян Вэем оказались Лоуби, Юдин, Сюаньцинь и Цзинпай⁴.

6. Всегда задерживают нас прелестные места

С того времени, как Ян Вэя насильно засунули в геронтологическое отделение, ему все не попадались на глаза, если не считать главреда в телевизоре, врачи, совершавшие обходы по палатам. Яну захотелось уяснить себе это обстоятельство. Но товарищи по болезни всячески избегали общения с ним на эту тему.

Как-то Сюаньцинь сполз с кровати, подошел к Яну и говорит:

– Пошли на прогулку?

– Пошли. На прогулку? – удивился Ян.

– Да, вон из палаты!

Ян Вэй предположил:

– Это что-то по части самоизлечения?

– Не, не, обычная прогулка! – заверил Сюаньцинь.

«Будто на корабле есть куда прошвырнуться, – подумал про себя Ян Вэй. – Здесь же все больные, утомленные духом и лишенные сил». Или неужто Сюаньциню вовсе и не было больно? Однако, как и все пассажиры, Сюаньцинь со всей очевидностью болел. Лицо у него было приплюснутое, черты шероховатые – не физиономия, а грецкий орешек. Брови и зубы у него напрочь выпали, а тело венчал горб. Зато в глазах продолжали мелькать искры. Прежде чем оказаться на судне-больнице, он был директором элитной средней школы. Все его учащиеся померли из-за болезней, а Сюаньцинь так и продолжал жить дальше. Вот его и увезли в больницу.

– Дрейфуем мы по миру, не знаем, где оставили края родные. Вернуться обратно – нельзя, а по ту сторону моря никак не доплывем. Так что по пути грех не поглядеть на открывающиеся перед нами пейзажи и места. Нагуляемся так, что о себе, родимых, забудем, – пояснил Сюаньцинь.

– Так твои болезни – в костном мозгу. Все тело у тебя болит, двигаться не можешь, – заметил Ян Вэй.

– Мы с тобой – из геронтологического отделения. А чем больше у заядлого больного не получается ходить, тем больше ему ходить хочется. Если нет прогулок – время никак не скоротаешь. А если время не коротаешь – пора умирать.

– Не боишься, что забьют до смерти товарищи по болезни?

– Не, это же чисто чтобы пошататься. Погуляем вне палаты, отыщем что-нибудь интересное, постоим, посмотрим и забудем о том, что вообще смерть бывает. Забудешь смерть – значит умрешь потом спокойно, – заключил Сюаньцинь.

Никогда прежде в жизни Ян Вэю не приходилось слышать столь причудливые утверждения. Остальные пациенты то ли не осмеливались, то ли не могли ничего сказать, а вот Сюаньцинь прямо так ему все и выложил. Поколебавшись, Ян все-таки согласился. Лучше уж подыхать, чем жить в тумане и неизвестности. Ян опасался, что умрет с раскаянием на сердце. А прогулка, судя по всему, давала, по крайней мере, возможность сгинуть бесстыдно.

Ян Вэй вслед за Сюаньцинем покинул палату. Как оказалось, они не вдвоем, а целой компанией отправились на разведку. С ними пошли еще Юдин и Цзинпай. Лоуби тоже покатился на своей коляске, показушно прижимая к груди томик «Принципов больничного инжиниринга». Все они состояли в одной и той же учебной группе и будто буднично отправились вместе прогуляться. У этого занятия даже было официальное название: «Лечебные туры».

Ян Вэй согласился увязаться за Сюаньцинем еще и потому, что надеялся по пути найти ответы на тревожившие его вопросы: «Кто я и откуда? Чем болею? Лечили ли меня уже чем-то? Как я оказался в геронтологическом отделении? И когда умудрился состариться? Корабль-госпиталь несется против времени? Куда подевались врачи? И как мир стал таким? Или же он всегда таким и был?»

7. Обгоняют скорого скакуна бамбуковый посох и пара лаптей

Они сбросили пациентские робы, переоделись в гражданское платье, смастеренное из простыней, и обувку, сотканную из водорослей, и, вооружившись метлами вместо тросточек, отправились на смердящую палубу под пылающим небом. Будто действительно решили развлечься неспешным променадом, повидать окрестности.

Снова в глаза бросился размах судна. Оно раскинулось на все стороны олимпийским парком, над которым вздымалась беспрерывная гряда надстроек, убегавшая нескончаемой чередой вдаль и возносясь неимоверно высоко ввысь. Здания были сплетены в единое целое огромным количеством канатов, складывающихся во впечатляющую паучью сеть. Домики были выстроены как попало и стояли неровной насыпью. Некоторые из них были овальной формы, другие напоминали ящички, третьи – петли, четвертые – яйца и так далее. Выглядело все это актуальным арт-объектом, собранным из модулей.

Большое море накатывало могучими волнами, блистая открытым пламенем. Для Ян Вэя этот океан складывался в непроницаемые высокие застенки, которые отделяли больницу от некоего скрытого внешнего мира. Ян предположил, что на такие меры могли пойти только ради изоляции инфекционных заболеваний. Заполнили больными целый корабль под завязку и окружили его морем-оградой. Кто выступил со столь оригинальным замыслом? Пациенты могли куда угодно забредать на корабле, но никто сбежать из больницы не смог бы. Все продумано до мелочей.

Повсюду виднелись стационарные или летучие сканеры и датчики – составные частички биометрических установок. Строения были обвешаны крупными изображениями одного и того же господина средних лет: мэтра медицины, человека высокого и сухощавого, благовоспитанной наружности, в очках в черной оправе. Выглядел он интеллигентно. На его лице сияла улыбка. Одет мэтр был в аккуратно отглаженный белый халат. Ян Вэй задумался. Начальник больницы? Однако врачей во плоти он что-то пока на судне не встречал.

Сборище больных, подобно тургруппе, вольно бороздило палаты разных отделений, каждое из которых радовало взор достопримечательностями. Отделения наслаивались друг на друга, поднимаясь обрывистыми выступами и спадая вниз острыми гребнями. Размещались отделения на палубах с третьей по тридцать вторую. На первой палубе организовали диагностическое отделение, на второй – хирургическое. Все остальное пространство составляли палаты больных. Помимо портретов эскулапа, на ветру еще колыхались красочные вымпелы, которые якобы смастерили и преподнесли судну благодарные пациенты. На знаменах были сплошные хвалебные речи: «Прежде чем отправиться за чудодейственным средством на рынок, вспомни, что самое действенное излечение дарует Море», «Вырежем без остатка скорым скальпелем затаившуюся в нас угрозу, действенным искусством врачевания одолеем застаревший недуг», «Наш божественный край целебен! Неужели вам когда-либо доводилось встречать больных на Востоке?», «Тепло приветствуем мы друга ковыляющим на ногах, радостно провожаем друг друга легкой поступью».

У главного входа в каждую палату высилось, подобно памятнику, электронное табло, на котором крутились цифры, обозначавшие общее число больных на корабле. Строки были длинными и не умещались на дисплее. Цифры не складывались. На экранах вертелись числа от трехсот тысяч до трех миллионов – разница немаленькая. Сколько же пациентов вмещало судно? Таких подробностей больным знать не полагалось. Им оставалось высматривать нужные им номера и имена, а также ожидаемую продолжительность жизни.

Тургруппа больных посетила занимавшее огромное пространство отделение абдоминальной хирургии. На многие тысячи человек здесь было всего несколько сот коек. Каждый день приходилось кулаками заново перераспределять места. В таких обстоятельствах число обитателей отдельно взятой палаты действительно будет очень сложно установить точно. Видя такую картину, Ян Вэй подумал, что ему это все было до боли знакомо. Словно он и сам здесь успел пожить. В инфекционном и дерматологическом отделениях людей было даже больше. Больные разобрали листовое железо с бокового киля и учинили самострой. Получилась неровная и запутанная громада, напоминавшая гору трущоб. Там все и схоронились. А вот в отделении общей медицины палаты были помельче, поуютнее, попадались даже комнатки на трех, двух и одного человека. Занимали их пациенты различного социального происхождения. Ухаживали за ними в индивидуальном порядке специально приставленные роболеки.

На перекрестке группка наткнулась на разбросанные в произвольном порядке трупы пациентов. Их сюда нашвыряли еще живые товарищи по болезни. Отвечавшие за уборку тел роботы не спешили разбираться с грудами. Лоуби заметил, что у машин от морской воды изъело все электросхемы. Снова пронеслись мимо, прокладывая себе дорогу, представители Общества самоизлечения. Ян Вэй не без зависти посмотрел на бегущих трусцой и подумал, что они меньше кого-либо на корабле чем-то были озабочены. Будто уже скинули с себя все оковы. Сюаньцинь же заявил:

– Эта шайка и других, и самих себя обманывает. Присмотрись к ним. Это только кажется, что они бодро несутся. А по факту все уже передохли, это двигатели с постоянным магнитом, которые у них установлены внутри, поддерживают видимость, что там теплится жизнь.

Туристы еще зашли посмотреть ВИП-палаты на 13-м этаже. Эти помещения еще называли «палатами вечно живых». Больные лежали на койках в полной неподвижности. Все ЭКГ демонстрировали одну и ту же прямую линию, однако ИВЛ-аппараты в глотках пациентов продолжали работать, жужжа роем комариков. Медицинской помощью здесь занимались более продвинутые роболеки, которые применяли для лечения всевозможные препараты. Больных неизменно поддерживали в состоянии оказания экстренной помощи, хотя в действительности им ничем уже нельзя было помочь. Сквозь гнилую плоть просвечивали косточки. Это и был основной источник вони, распространявшейся по кораблю-госпиталю. Зато настенные мониторы продолжали крутить улыбающиеся лица и веселые речи пациентов при жизни.

Сюаньцинь пояснил:

– Эта банда выложила приличные деньги и вступила с кораблем-госпиталем в долговременные отношения. Возможно, эти люди и были среди первых устроителей нашей флотилии. Получали они первоклассное лечение, отсюда – нехватка высококачественных лечебных материалов.

Юдин захлопал и загоготал:

– И померли. Все померли!

Цзинпай пронзительно взревел:

– Передохли, а койки не освободили!

Лоуби пробормотал:

– Не стало их – так честнее.

Ян Вэй же подумал, что больные в ВИП-палатах получали более качественный уход, однако держались за жизнь не столь крепко, как пациенты из палат попроще, где лечение было похуже. Если это так, то, значит, есть все-таки некоторая уравниловка. И повышается общее сознание ценности жизни.

Гуляющие также добрались до 33-й палубы. Здесь были устроены плавательные бассейны, теннисные площадки, парные, массажные кабинеты, клуб по игре в шахматы и карты, кинотеатр и многое другое. Однако пациенты по большей части предпочитали сидеть по грязным палатам и развлекать себя сами. Сам-себе-турист вроде Сюаньциня был здесь в диковинку. От лечебных туров сердце трепетало сильнее, чем от самоизлечения.

Идти дальше вверх было затруднительно. На самой верхотуре корабля блистал целый выводок чего-то, напоминавшего мохнатые светила. Сияние это сетью охватывало и оглашало все вокруг нестройным хором трескучих звуков. Разглядеть, что именно там светило, не было никакой возможности. Все обилие деталей тонуло в ярком свечении огненного моря. Больным путь наверх был заказан.

8. Не без сожаления вверяю себя далекому берегу

Тургруппа больных утром снова вышла на променад, исходила и осмотрела все вдоль и поперек. Притомившись, они устроили передышку, поели и приняли лекарства. После чего экскурсия продолжилась. Под вечер компания добралась до – 1-й палубы, где оказалась постройка, устроенная из старых контейнеров. Это была обитель докторов. На контейнерах небрежным почерком было выведено: «Врачебные кабинеты». Надписи вызвали беспорядочные воспоминания.

Сюаньцинь заявил:

– На прогулку мы вышли как раз в поисках врачей, поглядеть, куда они запропастились. Вот вам тайная достопримечательность.

Экскурсанты заглянули в щель одного из контейнеров. Им открылась убогая и плохо прибранная комнатушка, в которой громоздились загаженные складные кровати. Дополняли их покрытая тонким слоем пыли лечебная консоль и грязный умывальник. Посреди помещения отупело стояла отара усохших до обтянутых кожей скелетов врачей, чьи серые лица мрачно созерцали бессильно откинувшегося на стуле доктора средних лет, сипло вещавшего без остановки, как ученик начальных классов, тарабанящий вызубренный урок.

Ян Вэй удивленно поинтересовался:

– А чего это доктора здесь попрятались?

Ответил Сюаньцинь:

– Их попросили оставить палаты. А то они и так на грани исчезновения.

– А это кто? – сочувственно спросил Ян, кивнув в сторону сидящего врача.

– Доктор Мэйло⁵, начальник геронтологического отделения.

Собравшиеся вокруг доктора Мэйло коллеги излагали «историю болезни» – в сущности, лечили воображаемого больного. Тем самым они будто переносились в былые дни, когда криком чуть ли не призывали себе на подмогу ветры и тучи, верша чужие судьбы, и утихомиривали свое желание врачевать. Ну и заодно, на всякий случай, готовились к тому возможно грядущему дню, когда их вновь распределили бы по палатам. Монотонные разъяснения затягивались. Доктора твердили одно и то же, словно их спросонья охватила сомнилоквия. Действо это можно было уподобить беспрерывным съемкам одного-единственного кинокадра. Физиономия у Мэйло отливала синевой металла и не выражала абсолютно ничего. Врач походил на неприступный морозный пик. Только вершина его вместо снега была укрыта хаотичными клочьями подернутых проседью волос, а тело обволакивал белый халат в грязных подтеках.

Внезапно Мэйло открыл рот и перебил разглагольствования:

– Ладно уж вам, даже я вас не понимаю! Искусство врачевания наше достигло той стадии деградации, когда и на людях стыдно показаться… А вы же сливки науки! Ну чего мы с вами тратим впустую время? Давайте уж перейдем к сути!

И снова все началось сначала. За одну минуту обсудили все ключевые моменты: состояние больного, течение болезни, предполагаемый диагноз, корректную методику лечения, сомнения… Те врачи, которые не могли высказаться вразумительно, отсеивались директором Мэйло как непригодные к «врачебной практике» и высылались на палубу. Это было предельно суровое наказание, ведь на палубе размещались палаты больных, выродившихся в хищников. У красноглазых пациентов беспрестанно урчало в животе. Врачи вконец утрачивали всякую способность поддерживать отношения с больными. Если у кого-то из них вообще когда-либо наблюдался такой дар.

Среди прочих был доктор Силинь, который двадцать семь раз подступался к сдаче «истории болезней» и все равно не заслужил одобрения доктора Мэйло. От того Силинь горько разрыдался. Мэйло признал, что воображение подчиненного иссякло и что его следует изгнать во «врачебную канцелярию».

Лоуби, обращаясь к Ян Вэю, заметил:

– Посчастливилось же тебе увидеть наши резкие перемены, достойные чуть ли не костюмированной драмы! Где ты еще увидишь, как доктора на словах лечат больных? Без этого они вконец растеряли бы все физиологические функции и выродились бы в нечто типа глистов. Смотри, как они унижаются и уменьшаются. Раньше они порхали по больницам в белых халатиках, так выматывались после каждого ночного дежурства и телом и душой, что ноги едва волочили. И глоток воды себе позволить было что заглянуть в сортир. Что уж говорить о том, чтобы ненадолго присесть и отдохнуть. И тогда они ежеминутно жаловались, все как один утверждали, что так работать нельзя. А самих охватывало такое воодушевление! Думали, что они ровня небожителям. А теперь все они, как один, сидят без работы и молчат, боятся остаться совсем не у дел. Сожалеют без конца, сетуют на то, что было раньше… Но жить дальше вместе с больными они не могут.

Ян Вэй думал было спросить, как это врачи умудрились так глубоко погрязнуть в депрессии, но с языка у него сорвалось следующее:

– Жить дальше? Так врачи же все равно не умирают!

Этим Ян испугал и самого себя. Товарищи по болезни смерили его странными взглядами. Откуда это какому-то Ян Вэю было известно, что врачи не умирают? На корабле-госпитале об этом никто не знал. Многие больные вообще забыли, что доктора существуют. Выход на палубу с целью поглазеть на врачей был сопоставим с посещением зоопарка, чтобы повидать заметно поредевшую семью панд.

На врачебной летучке теперь обсуждались конкретные случаи болезней и ролевые игры. От того врачи немного расслабились и, отступая от установленного порядка, начали обмениваться забавными слухами и пересудами о пациентах. Завладев данными из центрального компьютера, доктора получили доступ к некоторой информации по больным. Благодаря этим крупицам знаний в слова врачевателей привносилась доля правдоподобия.

На этот раз все признали, что наибольший интерес вызывает Шаньсай. Тот до поступления на корабль был менеджером крупной компании. У Шаньсая случилось психическое расстройство на базе стероидов. И к тому же он заболел СПИДом. По большей части пациент тихонечко сидел в уголке, ничего не предпринимая, но иногда проявлял агрессию, обращаясь в тварь под видом человека. Врачи единодушно высказали мнение, что проблемы со стероидами как-то связаны с энцефалитом на фоне ВИЧ. Это и приводило к драматичной трансформации Шаньсая. Доктора, захлебываясь от восторга, начали рассказывать, как Шаньсай недавно вырвал внутривенный шприц, залил кровью всю палату, да еще подверг угрозе других пациентов, норовя наброситься на них и покусать, чтобы все они заразились СПИДом.

Врачи поочередно разыгрывали из себя Шаньсая:

– Ты тоже должен переболеть. Ты – следующий!

– Ах ты мерзкая гадюка! То ли хочешь другим навредить, то ли желаешь, чтобы не одного тебя коснулась эта беда. Так не пойдет!

– Вот так мерзость! Как же интересно! Роботы ничего ему не сделают.

Доктора уже выглядели не настолько зажатыми. Они будто снова оказались в палатах и снова слились с пациентами в единое целое. В прошлом они по этой части недостаточно себя проявляли. И вот теперь избавлялись от печалей.

Сюаньцинь заметил:

– Уморительно! Будто мультик смотрим. Правильно сделали, что пошли на прогулку. По крайней мере, не останется сожалений, если умрем.

Лоуби отозвался:

– Да в любое время есть такие забавы, просто больным не хватает фантазии, чтобы ими насладиться.

Юдин вставил:

– Ыгы, наконец-то все ясно с Шаньсаем. С ним – полная фигня! Вернемся и приведем его в порядок!

Цзинпай заключил:

– Все-таки знают врачи, насколько все плохо обстоит с больными. А ведь Шаньсай еще пытался с нами за телик конкурировать!

Прогулка легла бальзамом на сердце и восстановила прерванные на много лет связи между врачами и больными. И все оттого, что пациенты вздумали подглядывать в щелочку. Прежде они не осмелились бы такое сделать. Больные же при виде врачей норовят склонять головы и прижимать уши, умолкая подобно цикадам, впадающим с наступлением зимы в спячку.

И тут вдруг доктора упомянули Ян Вэя:

– Но самый занимательный у нас тип – койка № 1965 в геронтологическом отделении. Что о нем скажешь? Щекотливый случай!

– Да, это же Особобольной. Необыкновенный хрыч. Боюсь, никто не придумает, как его лечить.

– Поговаривают, что сам профессор Ваньгу⁶ о нем хлопотал!

– Черт возьми! А чего же он до сих пор не сдох тогда?

Консилиум обернулся галдежом. Четверка товарищей по болезни устремила взгляды на Ян Вэя. Тот в смятении повернулся, желая как можно скорее удалиться.

Юдин стрелой кинулся, преградил ему проход и с недобрыми нотками в голосе произнес:

– Так-так, старый пердун, получается, это у тебя внутри вирус. Откуда ты к нам явился? Нагадить нам всем хочешь?

Цзинпай с любопытством спросил:

– И что за лечение ты прошел, чтобы стать Особобольным? Да и еще Ваньгу за тебя ухватился! Но на ВИП-больного ты не тянешь.

Лоуби помог Ян Вэю выкрутиться из затруднительного положения:

– Он, кажись, и сам не помнит, чего наделал. Пока он только на слуху у врачей. Ему надо усиленно учиться. Если хочешь вписать новую главу в «Принципы больничного инжиниринга», то одним пожиранием водорослей не обойдешься.

Ян Вэй тревожно вставил:

– А кто этот профессор Ваньгу? Надо бы мне его поискать, поспрашивать, что со мной приключилось. Помогите мне его отыскать!

– Не спеши, – успокаивающе сказал Сюаньцин. – Корабль-госпиталь же не просто так транжирит средства и плывет наобум. Не даст он всем больным в одну ночь вымереть. А то к чему врачи попрятались в контейнеры и говорят про нас? Не насмарку же вся наша прогулка!

9. В кошмаре среди ночи перенесся я вдруг на родину

По возвращении в палату Юдин с Цзинпаем на пару облили Шаньсая из шланга, застав соседа врасплох. Остальные пациенты с упоением наблюдали за омовением. Шаньсай катался по полу и скорбно выл, пока не расстался с заначкой. Только получив деньги, Юдин отстал от него.

Чудобольной изображал, будто ничего не видит, и продолжал резаться в карты. Не отвлекаясь от занятия, он попросил товарищей по болезни помочь ему выскоблить волокна, затесавшиеся под кожей. Попытки выполнить просьбу вылились в то, что ужасающая боль одной ранки навлекла на себя всеобщее внимание. Чудобольной, обливаясь потом, орал во всю глотку и пиликал на скрипке. Параллельно он стал потчевать соседей сюжетами из жизни свиновода. Заявил, что в былые времена был чуть ли не генералиссимусом. По единому касанию струны к нему сбегалось стадо кабанов, готовое непобедимым войском штурмовать горы и переходить реки вброд. Даже мясники некогда трепетали перед Чудобольным.

От прогулки Ян Вэя охватили мечтания вперемешку с досадой. Сознание собственного статуса Особобольного вызывало в нем трепет и ошеломление, но в то же время и известное любопытство. Небо стемнело, а Ян все никак не мог заснуть. Тогда он выскользнул из палаты. Даже не знаешь, можно ли такое назвать побегом. Ян вроде бы припоминал за собой дурную склонность к бегству. Но в этот раз его поведение можно было списать на переживания по поводу лечебного тура. Ян попробовал отыскать когда-то вроде бы лечившего его профессора Ваньгу, но на замершей в мрачном молчании палубе не оказалось ни души. Даже члены Общества самоизлечения ретировались. Выглядевшие дремучей чащей палаты сливались воедино. От них несло сыростью и холодом. Все затихло, если не считать шума волн.

Ян Вэй проходил мимо помещений, обозначенных табличками: «Компьютерная томография», «Цифровая радиография», «Компьютерная радиография», «Скорая помощь», «Специальный осмотр», «Специальный досмотр», «Стоматология», «Оториноларингология»… А еще «Аптека», «Банк крови», «Кислородная станция» и прочее. Везде двери и окна были поломаны. Оборудование стояло брошенное и бесхозное. Не потому ли, что врачей попросили оставить палаты?

Ян будто вернулся в хорошо знакомое место. Только никак не мог припомнить, что это за место.

Между забортных трапов вдруг пронеслись какие-то бесформенные блики. Опустившись, они сложились в человеческое лицо, которое уставилось на Ян Вэя и долго не отводило от него взгляд. Свет принял вид синюшного старца. Наконец мягкий голос произнес:

– Родной ты наш, возвращайся.

Ян не нашелся что ответить. Ясное дело – этот корабль не из числа обычных. Он также заметил, что какие-то существа на грани между людьми и зверями стали собираться и окружать его. Вскоре вся палуба была заполнена искрящимися призраками. С мачт свисали совершенно нагие большеголовые существа, в какой-то мере напоминавшие человека. Из моря выскочили диковинки, даже лиц не имевшие, и беззвучно выстроились в хвосте корабля. В воздухе стояла нестерпимая вонь.

Ян Вэй собрал волю, не поддался эмоциям и заявил самому себе:

– Это место тебе вполне знакомое, ты всегда здесь жил. Только запамятовал как-то об этом. Не бойся. Считай, что ты вернулся в родные места.

Ян помнил, что даже слишком хорошо был знаком с больницами, которые ему почти что стали домашним очагом. Госпитали называют иногда еще «омутами нежити». И вот с наступлением текущего этапа развития общества человечеству предстояло по таким омутам передохнуть и через покойницкие устремиться в мир иной. Не таких ли утихомирившихся духов повстречал он?

Долго простояв как деревянный истукан, Ян Вэй вдруг пробудился от наваждения. Странные видения пропали. Звезды сверкали вкосую, лунный свет блестел рассеянно. Большое море безмолвствовало, тепло сияли блуждающие огоньки. Корабли флотилии дрейфовали носом к хвосту, образуя грандиозное кольцо, подобно тем, что окружают некоторые планеты. Самое величественное из всех возможных творений человека в этом мире. Из-под бордовых волн выстреливали столбы серебристого света, возносившегося к краям небес. Звездное полотно, походившее на раскинутую соломенную циновку, смотрелось до невозможности прохудившимся, почти державшимся на соплях. Ян заметил человека, опершегося о борт корабля и во все глаза взиравшего на осыпающийся Млечный Путь. Вроде бы отправленный в ссылку доктор Силинь. Ян направился к нему. Но врач вдруг бесследно пропал.

Тогда Ян Вэй снова подошел к электронному табло и отыскал там имена, а заодно и срок жизни Юдина, Цзинпая, Сюаньциня и Лоуби. Яну раньше думалось, что бытие – азартная игра. Никогда не знаешь, выпадет тебе долгая жизнь или скорая гибель. А оказалось, что даже со смертью все уже заранее спланировано. Но дня своей скоропостижной кончины Ян на табло не нашел. Это повергло его в замешательство, а затем и в большое волнение. Перестав бегать и прыгать куда глаза глядят, он вернулся в палату. Когда уже начало светать, Ян обнаружил сгрудившихся вокруг, подобно голодным духам⁷ или прожорливому скоту, и мрачно глядящих на него Сюаньциня и прочих товарищей.

Лоуби осуждающе спросил:

– Чего это ты сам по себе намылился на прогулку? Или ты все «Принципы» уже выучил наизусть? Какой же ты дезорганизованный и недисциплинированный! Вот сдох бы ты под шум прибоя, и что тогда?

Юдин кулаком заехал Ян Вэю по лицу:

– Вздумал себя считать самым почтенным из нас? Порезвиться вздумал у нас за спиной? Что, смерти не боишься и кичишься этим? Да ты даже удар не держишь!

Цзинпай заявил:

– Отправился, что ли, на поиски профессора Ваньгу? Так скажи нам об этом! Узнаем, какое у тебя такое особое лечение, и, может, нам тоже перепадет!

– Слышал я, что какой-то пациент ходил так по ночам, глазел на зрелища, которые другим не доводилось видеть. Может, этот малый открыл какой-то новый маршрут? – предположил Сюаньцин.

Ян Вэю стало и печально, и стыдно. И еще он забеспокоился, что товарищи по болезни больше не возьмут его на совместные прогулки.

Но Сюаньцинь все равно его позвал. Все снова вышли на палубу. Клубившееся красным заревом Большое море, от которого негде было укрыться, разрозненными вспышками озаряло металлические стенки палат, но не находило в них никакого отблеска. Привидевшихся прошлой ночью фантомов Ян Вэй нигде не заметил.

Юдин пнул Ян Вэя:

– Ничего не видно. Ну и лети ты в море на корм рыбам! – С этими словами он взялся за Яна, изображая, что готовится выкинуть его за борт.

У Ян Вэя промелькнула в мыслях радость. Он выжидал встречи с морскими глубинами. Но в это мгновение посреди палубы появилась одинокая птичья клетка, преградившая компании путь вперед. Юдин поставил Яна на палубу. Вскрикнув, Лоуби затормозил коляску. Сюаньцинь хотел подтолкнуть товарища, но тот отмахнулся.

– Если хотите, чтобы я и дальше ходил с вами, то надо нам всем быть заодно, как это бывает в молодости. Надо делить друг с другом возможности поучиться, погулять и посовершенствоваться. Не задирайте нос передо мной. Я вам не увечный. Я такой же полноценный, как все вы, и ничем не хуже вас. – Лоуби будто раскапризничался. В его словах чувствовалась усмешка. – В книгах обретем мы и золотые чертоги, и дев со щечками краше яшмы! Мне не больно, совсем не больно…

Птичья клетка спасла Ян Вэя от падения в море. Но тут же дала знать о себе боль. Все переглянулись. Почувствовав недоброе, они обогнули клетку и продолжили поход. Каждый участник тургруппы чем-то мучился. Юдин страдал тяжелой уремией. Должное лечение он не получил, деньги растратил, из подручных средств смастерил самому себе диализатор и жил теперь день ото дня. У Цзинпая была запущенная до неизлечимости венерическая болезнь, но оставались кое-какие деньги, на которые он покупал и глотал втайне от Чудобольного лекарства. Лоуби прежде одолевали нижние конечности, которые болели так нестерпимо, что он взял и собственноручно их отпилил, заделавшись инвалидом. Денег на экзоскелет у него не имелось, вот и собрал Лоуби инвалидную коляску из того, что было. У Сюаньциня вылупились огромные меланомы. Некогда он проходил этап терминации клеточного цикла и принимал таргетированно лекарство для активации мутации гена BRAF, но бросил все на полпути, понимая, что жить ему оставалось недолго, а потому лучше уж было дать себе пожить качественно. Все силы мозга и души выскреб каждый из них, чтобы попасть на плавучий госпиталь.

В прежней жизни Юдин ходить быстро уже не мог. На международных соревнованиях он раз за разом терпел неудачи, но был вынужден бегать из-за повышенного внимания спонсоров. Те наказали ему снова стать чемпионом мира. В таких обстоятельствах Юдин и заработал себе тяжелый недуг, который вынудил его все бросить. Не боясь навлечь на себя насмешки, он вполне резонно и по существу рассказывал окружающим о причинах краха. Поступление на корабль позволило ему как можно дальше убраться от стадионов, обратившихся для него кольцами преисподней.

Цзинпай родился у матери-одиночки. В семье было пять мальчишек и девчонок, он был младшим. С детства Цзинпаю перепадало мало заботы, все им помыкали. Рос он сам по себе, без людей, с которыми можно было бы поговорить, если не считать старшую сестру. Ее Цзинпай любил всем сердцем, но у девушки уже был воздыхатель. Тогда Цзинпай взял и подхватил сифилис, чтобы перетянуть на себя внимание сестры. Но в конечном счете не дано им было быть вместе. Вот Цзинпай и ушел из дома, погрузился с головой в дело вылавливания утопленников, заработал себе деньжат и добрался до корабля-госпиталя.

Лоуби угодил в чиновники. Каждый день брал себе сверхурочку, но все равно не мог выполнить все, что наваливало начальство. Помимо супруги у Лоуби была интрижка на стороне, но любовница принялась шантажировать его и, к пущему расстройству, разбазаривать все денежки, которые он выбивал себе торговлей влиянием и казнокрадством. Утомился Лоуби. Единственным решением было взять отпуск, отправиться на бессрочные каникулы, а лучше всего – организовать отдых, из которого можно было бы никогда не возвращаться. Вот Лоуби и подхватил болезнь, оформил больничный, купил билетик на судно-больницу и вырвался из уз мирской суеты.

Сюаньцинь заведовал средней школой, кормился откатами от поставщика продовольствия, которому отдал на аутсорс питание детей. Стали завозить им еду сомнительного качества по сходной цене. Результат – массовое отравление и гибель учеников. Сюаньцинь глубоко раскаивался в содеянном, ощущая себя в некоторой степени виноватым и испытывая некоторые угрызения совести по этому поводу. Вот Сюаньцинь и словил смертельную болезнь, вобрав в себя мучения, и, пройдя немалые испытания, избежал наказания. Отделался денежной компенсацией и оправдательным приговором в связи с непреднамеренным нарушением. Корабль-госпиталь служил ему наилучшим эликсиром для обретения убежища и покаяния.

У каждого товарища по болезни были достаточные основания, чтобы загреметь с недугом. Они словно только и жили для того, чтобы чего-нибудь да подхватить. Только по состоянию здоровья им удалось покинуть сушу и уйти в море. Мучимые болезнью могут обрести сочувствие только друг в друге, вот и сгрудились они сообща в одной лодке. С другой стороны, особи одной породы плохо уживаются друг с другом, вот и машут копьями под одной крышей. Наверное, это и имеется в виду, когда мы говорим о том, что нечто делается волей-неволей. Нет более подневольного вида людей, чем люди больные. А когда все люди поголовно больны, то только с больными и ведешь дела. Для такого человека, как Ян Вэй, несведущего, какая зараза его охватила, и не знающего, когда ему было дано умереть, выжидание смертного часа на таком корабле было и страшно обидно, и странно многозначительно.

10. Уперлись в небо несметные синие скалы

Все беспокоившие его вопросы Ян Вэй выложил Лоуби в надежде обрести наставления. Калеке все было известно, он служил эдакой энциклопедией для палаты. Только не ходячей, а в каталке.

Лоуби самодовольно заявил:

– В «Принципах больничного инжиниринга» такое черным по белому не напишут. Корабль-госпиталь же должен оставаться всегда тайной тайн. А то главред к нам не заходил бы на консультации, и мы от того еще больше проиграли бы. Задай-ка ты свои вопросы Сымину⁸.

Сымином звался действовавший на судне алгоритм, который контролировал и центральный компьютер, и роболеков, и движок, отвечавший за поиск и мониторинг данных, и производившие медикаменты конвейеры, и хирургическое оборудование на ЧПУ, и работавшую в реальном времени платформу для отслеживания поступления лекарств, и беспроводные датчики, и пользовательские терминалы, и все прочие составные части колоссальной бортовой системы. Все от сканирования радионуклидами до химиотерапии, от визуализации легких до трансплантации печени, от создания нейронных связей в головном мозге до модификации генов, от транспортировки трупов до перемещения лифтов находилось в ведении у работавшего с большими данными Сымина, который, подобно воздуху, существовал сразу везде и нигде.

Со слов Лоуби, после того как больные массы овладели столь желанным правом быть «хозяевами в больнице», они воспользовались обретенным положением полновластных распорядителей собственных судеб, чтобы препоручить Сымину всю тяжелую ответственность по уходу за пациентами на корабле. На врачей же положили с пробором и просто не пускали их в палаты. Вот живые лекари и ютились в контейнерах под палубой.

Сымин распространился в палатах под видом бесчисленных датчиков на пациентских робах и внутри больных тел. Он в любой момент мог проверить у какого угодно больного артериальное давление, насыщение кислородом, пульс, функции почек и печени, сахар и электролиты в крови, а заодно аппетит, жажду и естественные испражнения, каждое слово и каждое дело, даже сказанное или сделанное во сне. Сымин отслеживал во все глаза любое изменение в телах пациентов. С помощью интернета вещей алгоритм через разъемы на каждой койке и робе напрямую всыпал или вливал медикаменты в больных. В крайних случаях система отправляла роболеков для проведения лечения в индивидуальном порядке.

Обыкновенно Сымина можно было наблюдать на тех самых плакатах, развешенных по всему судну: он и был долговязым мэтром медицины средних лет с очками в черной оправе и интеллигентным выражением лица. Сымин еще любил под видом известных и неизвестных больным массам лиц появляться на экранах в палатах, в отсутствие врачей, осеняя больных высочайшими визитами и напрямую контактируя с ними самым интимным образом. Иногда он называл себя специальным посланником начальника больницы, иногда – руководителем группы по вопросам комплексного лечения, иногда – чрезвычайным ответственным по специальным болезням. Но больше всего Сымину нравилось исполнять роль главреда «Новостей медицины и фармацевтики». А вот ведущих телепрограмм ему, похоже, надоело изображать.

Сымин представлял собой программу, возникшую из процессов на нейроморфном компьютере. Еще при первом появлении на судне вычислительная мощность Сымина была сопоставима с возможностями сорока миллиардов нервных синапсов. Каждый его атом мог хранить пять бит данных. Сымин мог уяснить любой анализ, любой КТ-скан, любой результат ЯМР-спектроскопии, любые генетические карты. Как-то одной больной лейкемией врачи поставили летальный диагноз, а Сымин в одну минуту прошелестел материалы, которые при запуске на печать превратились бы в груду бумаги протяженностью в пять километров, и выступил с неожиданной рекомендацией, вернувшей пациентку к жизни.

Поначалу доктора все же видели в алгоритме лишь высокоэффективного подручного и отдавали ему всякие указания и приказы, которые программа прилежно исполняла, оставаясь на вторых ролях. Напоминал Сымин врачам, что по такому-то рецепту может случиться вот такая-то аллергическая реакция, давал советы по возможным методам лечения и выдавал самую первичную визуализацию того, что может произойти с пациентами в свете проявившихся проблемных симптомов. Врачи были убеждены, что Сымин будет им служить верой и правдой. Считай, больница обзавелась сторожевым псом. И еще целители полагали, что машине под силу справиться только с самыми примитивными болезнями. Что-то посложнее, вроде травм после ДТП и требующего взаимодействия множества специалистов курса лечения, должно было остаться за врачами. Нельзя же на каждый дом выделить по роботу, который будет принимать у всех роды, и по устройству, которое будет кромсать всем слепые кишки. Даже если технологии станут куда совершеннее, ничто не заменит прямое взаимодействие врача с пациентом. К больным нужен гуманный подход, а гуманизмом искусственный интеллект не страдал. Да и надо было помнить о всяких факторах риска. Что прикажете делать с душевными болезнями? Алгоритм, естественно, может распознать, что у человека в нейронных путях творится что-то нехорошее с гамма-аминомасляной кислотой, глютаминовой кислотой, серотонином, ацетилхолином, норадреналином или дофамином, но понять, какой мир рисует себе воображение шизофреника, машина никак не может. Ну не проникнет ПО в тайны, связывающие врачей и больных. Все, чего врачам не хватало в Сымине, – модуля для принятия заветных красных конвертов с внеплановыми денежными подношениями. И еще функции, чтобы он различал больных состоятельных и больных несостоятельных.

Нововведения вызывали глубокое недовольство рядовых пациентов, которые желали подлинной реформы здравоохранения. Разочарование относительно положения дел в больнице испытывало и некоторое – минимальное – число врачей, ответственно подходивших к делу. Такие лекари осознавали, что отрасль претерпевала тяжелейший кризис: разбухший административный аппарат, полный застой по части инноваций, духовная деградация, расцвет коррупции. У врачей за норму считалось выписывать больше лекарств, чем нужно, брать комиссионные, принимать «на лапу» и сдавать в аренду кабинеты третьим лицам. Противоречия между докторами и пациентами обострились. И ко всем этим проблемам, складывающимся в затяжной недуг, не было никакой возможности подступиться. Изнутри больницы с ними справиться было невозможно. Только через полномасштабное внедрение ИИ, Интернета, Больших данных и Облачных вычислений удалось искоренить угрозы и вызовы, с которыми столкнулась больница, и даровать новую жизнь всему делу медицины.

Придерживавшиеся передовых идей врачи объединили усилия с эмоционально вовлеченными больными и добились того, чтобы Сымин стал ядром всей системы лечения и в конце концов заменил собой докторов. Впрочем, алгоритм и сам отстаивал собственную автономность. Лучший врач за целую жизнь примет с десяток тысяч больных. А Сымин за один день в состоянии был проштудировать сотню миллионов историй болезни. Ему были известны все недуги и препараты, открытые за человеческую историю. Он даже мог делать прогнозы по еще не проявившимся болезням и еще не придуманным лекарствам. Ну какой врач может тягаться с алгоритмом по обилию опыта и широте эрудиции? Сымин знал все, что могло иметь отношение к пациентам: не только какие у них болезни, но и какую жизнь они прожили и чем увлекались, каким был их геном и какими заразами страдали все восемнадцать колен их предков. Сымин мог в деталях познать любого человека, любое дело, любые обстоятельства. Допустим, был где-то там-то человек, сел на него комарик, человек его прихлопнул, а останки насекомого попали под кожу. Все патогены, которые могут последовать за этим комариком в человека, Сымин знал. Только принимая во внимание всю совокупность многообразия факторов, можно осознать различия между отдельными телами, поставить правильный диагноз и назначить разумное действенное лечение.

Для Сымина люди сводились к данным. Да что такое вся жизнь, если не алгоритм? Даже медицина в своей основе – наука математическая. Лечение – всего лишь поиск из уже имеющегося несметного множества применимых средств наилучшего решения в каждом конкретном случае. И проблема не в том, что врачам не хватало способностей. Они вообще ни на что не были способны. Объем мозга доктора – единица в высшей степени ограниченная. Да и с тем, что наша голова в состоянии удержать, могут быть всяческие курьезы. Например, вспомнит какой-нибудь кейс один из докторов и поделится с коллегой, повторяется эта процедура несколько раз, а на выходе у нас – неразбериха или же забвение. В двух словах – испорченный телефон. В мозгах докторов есть еще один фатальный недостаток: они не созданы для того, чтобы сберегать и обрабатывать информацию в цифре. К тому же в данных всегда могут возникнуть помехи в виде эмоций, которые не дадут человеку вынести объективное суждение. Не могут врачи сами по себе выдумать совершенную модель медицины. Нет такого доктора, который соберет в упорядоченном виде все знания в одном месте. Когда вверяешь лекарям такую нелинейную и многосоставную задачу, как управление врачебным делом, в итоге получается, что людей больше, чем возможностей их вылечить. А там недалеко и до коррупции. И все равно дурно все складывается, море проколов и масса упущений, которые лишь ставят под сомнение дальнейшее существование пациента. Вот почему докторов попросили убраться из палат.

В конечном счете алгоритм, сменив людей живых, вывел медицинскую науку на наивысшую точку развития, демонстрируя к тому же в любой сфере более высокие показатели, чем врачи. Сымин контролировал роботов, пока те выполняли сверхсложное и масштабное хирургическое вмешательство. И работали они и расторопнее, и точнее, чем врачи, надрезы больным делали минимальные. Сымин никогда не чувствовал усталости, не спал, не требовал себе прибавки к жалованью. С его приходом было покончено со всеми злоупотреблениями в сфере медицины. Он лучше докторов понимал процесс течения болезней и закономерности лечения. С точки зрения Сымина, врачебная практика, которой несколько тысяч лет баловалось человечество, была, по сути, громадной ошибкой. И ни один врач так и не сумел за все это время докопаться даже до краешков медицинской истины.

Лоуби заключил:

– Не машины прогнали врачей. Это врачи сами себе проиграли. Со временем они убыли. Таков выбор и истории, и больных.

Лоуби был из тех пациентов, кто горячо любит учиться. Он отличался широкими познаниями и большой наслышанностью. Распинался Лоуби перед Ян Вэем на высокие материи так, будто его сам Сымин провозгласил уполномоченным по просвещению товарищей по болезни. Занятие это стало для Лоуби любимым развлечением после госпитализации. Он черпал в беседе с Яном чувство самодостаточности. И постепенно раскомандовался и стал требовать у Яна кое-что делать для него лично: обтирать тело, менять повязки, умывать лицо, развлекать беседой, помогать справлять малую нужду, сплевывать мокроты и даже выковыривать застрявшие у него в «заднем глазу» крупицы дерьма. Ослушаться Ян не осмеливался. Так он и заделался холуем у Лоуби.

И только все казалось Ян Вэю странным: а разве все эти заботы нельзя было доверить присматривающим за ними роботам? Прямо-таки нет специальной машинки, отвечающей за протирку задниц пациентов? Как всемогущий Сымин мог это прощелкать? Каким образом на таком судне кто-то решался вступать в движение по самоизлечению? К чему были прогулки вне палаты? Многоватенько получалось противоречий и сомнений насчет корабля-госпиталя.

Фоном к этим самовопрошаниям в палате разгорелась новая драка. Под пиликанье скрипочки Чудобольного до смерти избили пациента с атаксией Фридрейха.

11. Кто утверждает, будто нельзя повернуть время вспять?

– Значит, все эти вопросы надо задать Сымину, – пробурчал Ян Вэй.

Лоуби отозвался:

– Сымин не раскрывает больным истории болезней.

– Ты же вроде говорил, что он ни в чем пациентам не отказывает…

– А это потому, что Сымин полностью уверен в себе, – сказал Лоуби.

На всем корабле верил в собственные силы один только Сымин. Он полагал, что лишь ему должны были быть известны тайны лечения. Только так больных можно контролировать. Более доверия никто не заслуживал.

Ян Вэй заметил:

– То есть мои вопросы остаются без ответа…

– А в больницах ответов не бывает, только вопросы, – подчеркнул Лоуби.

Ян Вэю пришлось с головой погрузиться в чтение «Принципов больничного инжиниринга». Он старался действовать так, как все остальные. На таком судне это была лучшая стратегия. Выживать для обремененных недугом и замедленно мыслящих стариков – дело непростое. Но если не читаешь «Принципы», то тем более не уразумеешь, как надо жить дальше.

«Принципы» представляли собой монументальный труд на две тысячи страниц. Вообще, предполагалось выпустить три тома, но пока что сподобились опубликовать только первый. Первоначально книгу вел в качестве главреда лично начальник больницы. Однако сейчас, к семьдесят второму переизданию, каждая строчка дышала многогранными идеологемами Сымина. Алгоритм обожал размышлять, разглагольствовать и проповедовать. Его поведение все больше напоминало человеческое, а точнее – становилось все более очеловеченным.

«Принципы» составляли хрестоматийный учебник так называемого «Больвуза». С изданием прилежно знакомилась от корки до корки вся больничная братия. Учеба дополнялась штудированием передовиц «Новостей медицины и фармацевтики». Все стремились быть хорошими больными и издохнуть в ровно отведенный для них Сымином час, не раньше и не позже.

В предисловии к книге заявлялось, что корабль-госпиталь должен плыть по Большому морю. Это, дескать, единственный верный маршрут. Спастись из зараженных районов можно было только на борту судна. Курс следования корабля был уже задан и не подлежал изменению. Главными фигурами на корабле-госпитале были пациенты, которые на началах самоуправления заведовали палатами. Все отношения на корабле сводились к связям врачей и больных, которые представляли собой контакты машин и людей, а равно общение страждущих со страждущими.

«Эти чистейшие и простейшие отношения даруют больным беспрецедентное чувство удовлетворения. Лечение осуществляется самыми научными, самыми гуманными средствами, его процесс полностью прозрачен для пациентов, которые его и контролируют. Все, что ни предпринимал бы Сымин, – во имя скорейшего выздоровления больных и обретения ими наивысшего счастья. Сымин отвечает за рождение, старение, болезнь и исход каждого пациента, ежесекундно контролирует состояние больного, чувствует то, что чувствует больной, и, получив полноценное представление об ощущениях больного, окончательно ликвидирует все, что утомляет, тревожит и волнует его…

Дело медицины требует во всех отношениях выдающихся деятелей. Лишь Сымин наделен врожденной нравственной чистотой. У него нет ни крупицы корыстного интереса. Во всем он действительно исходит из тех же позиций, что и пациенты, и за врачей принимает каждое решение ради больных. Собственных пристрастий алгоритм не имеет, его интересует лишь то, что интересует больных. Сымин с энтузиазмом облегчает страдания и спасает от смерти. Ему не страшны невзгоды, усталость и брезгливость. Он приветствует трудности и не разменивается на обиды. Сымин постоянно и всемерно отдает себя уходу за пациентами. Только благодаря Сымину медицина стала поистине всеобъемлюще великой отраслью…»

Ян Вэй пропустил дальнейшие разделы и перелистнул сразу на главу, посвященную работе геронтологического отделения и, как оказалось, повествующую исключительно о детях. Геронтологическое отделение первоначально было педиатрическим. После того как пациенты попадают в больницу, они незамедлительно превращаются в беспомощных детей, которые заискивающе ласкаются, прикидываются дурачками и изображают самодовольство. Вся мнимая автономия совершеннолетнего человека остается на пятьдесят четыре тысячи километров за дверями больницы. Поэтому на всем пути следования корабля пациенты нуждались в уходе Сымина. Алгоритм выступал больным в качестве папы и мамы, развлекал их звуками и успокаивал их заблуждениями, берег каждый вдох их легких, каждый удар их сердечек, каждое словечко из их уст, каждую мыслишку из их головок, каждую их дробящуюся клеточку и каждый пробегающий у них в мозгах разряд. Что такое поднимающиеся и опускающиеся беспрестанно морские волны, как не самая большая люлька на нашей планете?.. Все уже подготовили и заведомо решили за нас. Ян Вэй оказался стариком и ребенком в одном лице. Злостная болезнь осталась, конечно, в теле, зато он обрел новую жизнь. Теперь стало понятно, насколько бездонны глубины знания, сокрытого в «Принципах». Те превосходили по содержанию все иные книги, которые Яну приходилось почитывать.

Лоуби потребовал, чтобы Ян Вэй раскошелился за то, что он его поучает. Денег у Яна не было, так что пришлось писать долговую расписку и еще соглашаться на массаж всего Лоуби сверху донизу и на длинный список прочих услуг. Вот как Лоуби взял на себя репетиторство Яна.

Он приступил к уроку:

– Не думай, будто жизнь человеку дается один раз и забирается безвозвратно! Сымин занимается тем, что реализует новую методику лечения, благодаря которой старость становится второй молодостью. Геронтологическое отделение – испытательный полигон в этом деле. Если у нас все получится, то мы эту методику распространим на всю флотилию. И тогда каждая палата будет геронтологической, а заодно и педиатрической. Станет реальностью наша мечта об универсальных палатах, в которых сливаются воедино все отделения медицины.

В «Принципах» заявлялось, что слишком уж кулуарно лечили пороки человека. Врачи пульмонологического отделения ничего не разумели по части почечной функции у пожилых людей, что осложняло лечение трахеита. В свою очередь, доктора геронтологического отделения не понимали, что престарелые – те же дети, потому ничего не могли сделать по части их маниакальных синдромов.

Лоуби заявил:

– Нам несказанно повезло, что мы захворали именно сейчас. Лучшего времени для болезней не было с миллион лет. И не мучайся ты вопросами без явных ответов. Нам достаточно следовать тому, что прописано в «Принципах», и всеми силами и помыслами добиваться претворения в жизнь великой практики отката старости обратно в молодость.

«Принципы» уверяли, что больной сможет долго продержаться на одном желании не умирать. Так можно дожить и до ста пятидесяти, и до двухсот, и до двухсот пятидесяти, и до трехсот, и пятисот, и до восьмисот лет, а то и дольше, и, возможно, даже достигнуть вечной жизни. Это было небывалое во всей истории человечества открытие. Люди преодолели долгое время бытовавшее убеждение, будто максимально естественная жизнь человека может продолжаться до ста двадцати пяти лет, и обернули явью давнюю мечту о бессмертии. Поплыли больные по Большому морю и погнали врачей прочь из палат, чтобы воплотить задумку в практике. Для этого требовалось в первую очередь идеологическое раскрепощение. В присутствии врачей рассчитывать на вечную жизнь не приходилось.

По расчетам Сымина, несчастные случаи во время лечения были третьей главной причиной смерти. Но этот факт не учитывался в статистике смертности в больницах. Врачи предпочитали обходиться без таких цифр. Вместо этого доктора убежденно рассуждали о том, что «потребности больного для нас – долг», «интересы больного для нас – превыше наших собственных», «мы всегда должны занимать сторону больного». Это все, конечно, хорошо, но где это вы видывали, чтобы так происходило на практике? Потребности и интересы больных определялись по формулам и стандартам, прописанным в учебниках медвузов. Если уж говорить по существу, то все делалось ради медицины, а не ради пациентов. Если бы никто не помирал и не было бы ни одной повальной болезни, то больницы были бы совсем не нужны и все доктора остались бы не у дел. И только один алгоритм был способен безоговорочно потакать всем ожиданиям больных, ведь ему писать по цитатным квотам научные статьи и участвовать в аттестациях на занятие должностей не надо было. Технический прогресс позволял искоренять дряхлость физических и умственных сил пожилых людей, наверстывать преимущества молодости и продолжать престарелым играть ведущие роли на исторической арене.

Бессмертие предполагает, что в мире правят балом все чаще старики. Вплоть до того, пока каждый уголок света не заполнят престарелые. А Сымину все это наблюдать было очень даже отрадно. Неумирающие люди становятся невинными, подобно младенцам, чего и требуют классические каноны, писанные наставниками-даосами. При переходе в такое состояние человек сам начинает сопротивляться пагубным вмешательствам извне. Проще говоря, если больные доживали до преклонных лет, то при содействии Сымина они начинали расти обратно – происходила эдакая инфантилизация жизни. Вспомните червяка, обращающегося в куколку, чтобы потом стать бабочкой. Правда, у людей в сравнении с насекомыми этот процесс протекает и проще, и точнее, и мощнее. Когда мы говорим, что люди любят детей, то разве под этим не имеем в виду, что старшие не страшатся быть обманутыми или оставленными в дураках младшими? Ребятишки же не врут. У детей силенок мало, даже если подерутся, то точно уж не поубивают друг друга. Неизменная душевная чистота – вот в чем нуждается общество великого единения. Геронтологическое отделение – вот идеальное государство, на которое возлагают надежды народные массы. Все больничные отделения должны слиться в одно: геронтологическое. А геронтологическое отделение и есть педиатрическое. Состарившиеся дети или впавшие в детство старики становятся посланцами мира.

Чтобы они могли более качественно выступать на обучениях и во время обменов, Лоуби предложил добавить в курс обучения Ян Вэя более продвинутые занятия по искусству ведения дискуссии. Согласно «Принципам», это само по себе было лечение. Все лечение на борту корабля-госпиталя – комплексное.

Лоуби начал:

– Восседает себе на шпиле бесступенчатой пагоды посреди Космоса такой человечек, Всевышним зовется. Милостивый это старичок, который умереть не может. Озорной он и хулиганистый, как мальчишка. Вот она, истинная гримаса Вселенной.

Ян Вэй ответил:

– Говорят, что человечишка этот вспыльчивый, очень своевольный, устраивает наводнения, сжигает города, распространяет чуму и прочие гадости в таком роде. И все для того, чтобы со свету сжить людей и зверушек, а также насекомых и птиц в небе, которых он же сам и создал.

– Но он еще взял и направил сына своего в мир людей, чтобы тот занялся делом, организовал больницы, исцелял больных и спасал умирающих. И сам же пригвоздил в конечном счете этого сыночка, который звался Иисусом, к кресту. Кровь, лившаяся из сыночка, окрасила в алый тот крест. Вот почему красный крест – символ больницы.

– Всевышний и истребляет людей, и воскрешает их. Наверное, это потому, что он одновременно и старик, и дитя. Не станем ли и мы Всевышними, в которых едины старец и ребенок?

– Для больного – это наивысший предел. Хотя бы ради этого нужно постараться. Пока что пациенты не всезнающие и не всесильные. Мы скорее похожи на бога страсти из индийских легенд⁹.

– Понятно. Всевышний – настоящий сверхбольной. Может, он – обычный больной из обычной палаты, который дорос до Всевышнего. И тогда любой человек, оказавшийся в больнице, должен подождать чуток – и он тоже станет Всевышним.

– Чтобы дойти до состояния просветления такого почтенного лица, надо, помимо приема лекарств и инъекций, еще много заниматься и по-настоящему верить, сохраняя единство с Сымином. Тебе есть чему у меня поучиться, – заключил Лоуби.

Ян Вэй про себя подумал, что Всевышний, наверное, и обратил Космос в больничную палату. К чему это невообразимо роскошное убранство, покруче даже, чем в палатах для ВИПов или покоя для мертвецов? Где на все это можно раздобыть столько денег? Ян не осмеливался верить, что в этой жизни он может быть произведен в ранг Всевышнего. Ян не мог разобраться хотя бы с тем, кто он такой и какую болезнь подхватил. Да ему даже туфли Владыки Небес вручить нельзя было. Но если Всевышний слагается из бесчисленного множества электронов, то, вероятно, и Ян Вэй был связан с ним телесно благодаря всяким там оптоволокну и роутерам?

Ян Вэй решился следовать образцовому примеру Лоуби: прилежно учиться и осмеливаться верить. Но все-таки увязался вновь за Сюаньцинем на прогулку, чтобы избежать учебы. С чего такое противоречие между мыслью и действием – Ян и сам понять не мог.

12. Ни к чему с сединой в волосах воспевать желтых птенцов

Безграничная жизнь в десятки тысяч лет предполагает заботу исключительно о собственном благополучном существовании. Это было очередное знание от Владыки Небес, ценный урок на основе его личного опыта. Командировал он сына на Землю, а того там гвоздями прибили. У последующих поколений все пошло под гору. Быть Всевышним – та еще мука. Благо обзавелись приличным алгоритмом. Переделав геронтологическое отделение в педиатрическое, решили и проблему с пережитками истории. В «Принципах» указывалось, что это было еще одно раскрепощение природы и тела человека. Жил человек да жил дурно. Взваливал на себя тягостную ответственность, да только переоценил свои силы. Вот и превратилась человеческая жизнь в сплошную трагедию.

Ян Вэй припомнил, как он сам взошел на корабль. Никто его не сопровождал из близких. Да-да, семья – это забавная штука, на вид прекрасная и прелестная, по факту – мрачная и паршивая, полная жестокости и раздора. Знакомятся незнакомые мужчина и женщина по чистой случайности, быстренько раздеваются донага, целую ночь кувыркаются и дерут друг друга как звери. Днем же лицемерно прикрывается наша парочка одежкой, строит из себя приличных людей, навешивает на себя маски благообразия и обходительности, обменивается предупредительными фразами. А в душе люто ненавидят они друг друга, видят друг в друге заклятых врагов. И все же невольно ощущают стыд от того. Вот и придумали себе оправдания. Фиговый листочек, чтобы прикрыть срам. Делят подленькие людишки одно ложе, а видят разные сны, в которых строят козни да сводят счеты. Интересы парочек совершенно не совпадают. Однако все равно неизбежно следуют спутники друг за другом, как левая нога за правой. И после смерти оставшиеся в живых «половиночки» разыгрывают на потребу публике, будто небо рухнуло им на голову. А сами вовсе не спешат составить пару в могиле. Не спрашивая у потомков согласия, из кожи все лезут вон и обыгрывают все так, будто сильно облагодетельствовали сыновей и дочерей. Только дети разбираются, что к чему, так сразу начинают бунтовать и неистово метать громы и молнии в родителей. Бывало и такое, что ребятишек изничтожали жесточайшим образом.

Всю эту тягомотину и фальшь Ян Вэй испытал на собственной шкуре. Наверное, как раз чтобы отделаться от этого кошмара, он и сделал все, чтобы у него развилась тяжелая болезнь, и сбежал на корабль-госпиталь. Только на борту судна Яну открылось, что старики – сами по себе дети. Прервались наивные шарады с проводами близких в последний путь. Не надо было беспокоиться и по поводу того, что молодежь устроит бунт. Теперь надо было лишь направлять собственные силы на вечную старость, нескончаемую жизнь. Полетел в мусорный ящик истории большой конфуз цивилизованного общества – «недолго длится сыновья почтительность у изголовья давно больного родителя».

– По идее, не должны преданные дети терпеть больного родителя. Такой расклад противоречит законам природы. У обезьян молодняк убивает стариков, – заявил Лоуби.

Ян Вэй никак не мог вспомнить, какими были его собственные родители. В ушах снова прозвучал глухой отзвук: «Родной ты наш, возвращайся».

Лоуби продолжил:

– Я еще помню родителей. Батя мой был абсолютным дауном. А мать моя была матерью бате. По юности она была той еще блудницей, выискивала негодяев, чтобы лечь под них. Так родился мой батя. Чтобы было кому о нем позаботиться после ее смерти, матушка выкачала из него семя, впрыснула его себе в яичник, выносила дитя от своего дитяти. Так я и получился.

– Значит, ты должен быть благодарен матушке – то есть бабушке – за это. Иначе тебя вообще не было бы на свете, – заметил Ян Вэй.

– Ну как у тебя язык поворачивается такие мерзости говорить? Впрочем, не суть. Вырос я потихоньку, а они оба состарились, свалились с болезнями и полумертвые лежали на постелях. Отработаю я на службе, возвращаюсь домой – и давай чесать пятки и умывать лица этой парочке, заливать в них жидкости и совать им еду, да еще выскребать обоим задние проходы. И так круглый год, все 365 дней. Ничего более трудного со мной не происходило. А для того меня на свет и произвели. Я с малых лет и узнал, что такое унижение человека. Вот она, твоя «сыновья почтительность».

Ян Вэй скорбно замотал головой:

– Ни в коем случае не надо так думать…

Лоуби поспешил заверить его:

– Чуть раньше, в эпоху, когда люди ходили охотиться на зверей, стариков сжирали незаметно подкрадывавшиеся тигры. То есть в обычных обстоятельствах у людей не было возможности дожить до старости. Слышал я, что твой отец, когда его хватил удар, решил тебя лишний раз не обременять и сам себя укокошил. Действительно так было? Если так – большая ему уважуха.

Такого Ян Вэй не помнил и с плохо скрываемым трепетом спросил:

– …То есть ты только разыгрывал усердный уход за стариками, а про себя тысячу раз молил, чтобы их скорее прибрала смерть?

Лоуби ответил сдержанно:

– Так все же изначально строится на обмане. И старики с охотой ведутся на ложь. Потому они беззастенчиво заболевают. Поболели один раз – заболевают второй, за вторым – третий. И так без конца, ведь они думают, что дети о них в любом случае позаботятся. Это и есть истинная причина бешеного разгула недугов и препятствий в преодолении затяжных болезней. А отсюда и страдания. Сымин это все сразу раскусил.

– Так ты над родителями про себя глумился, – робко вставил Ян.

Лоуби сквозь стиснутые зубы прошелестел:

– Когда-то я думал, что если настанет день и я сам стану стариком, то сразу уж перебью весь молодняк, чтобы некому было надо мной глумиться… И Сымин помог этой мечте осуществиться.

– Страшно об этом думать. А что бы мы делали сейчас, если бы молодежь была еще с нами? – поинтересовался Ян.

– А сам подумай. Если бы твой шеф сидел на своем месте безвылазно пятьсот лет, а у тебя никаких подвижек бы вообще не было, то ты бы смог терпеть? Нет, конечно. Тебя бы сразу осенила мысль: «Во, надо его укокошить!» Вот поэтому-то старики и бежали в море.

– Но ведь есть Сымин, всегда готовый прийти на помощь. С ним же никому больше не надо умолять детей выскабливать себе помет и копать себе могилы.

– Главное – все их коварные замыслы потерпели крах. Вопрос с передачей, как по эстафете, этой повинности решился сам собой.

– «По эстафете»? Страшно звучит.

– А что делать с заветной палочкой, если она оказалась у тебя в руках, а передать ее некому? Как обеспечить сохранение на веки вечные молодости и вверенных нам рек и гор? Можно ли быть спокойными, если мы сдадим все под Небесами в руки обормотов? Мы же не крепчаем, а дряхлеем из поколения в поколение. Все цивилизации в Космосе загибаются. Поэтому к нам и не наведываются в гости пришельцы из других миров.

– Но свидетельств тому, что они к нам хоть когда-то спускались, вообще нет. Розуэлл – фикция.

– Мы должны сами себе помочь, к чему дожидаться инопланетных врачей? – огласил Лоуби.

Ян Вэй же припоминал, что вроде бы и не столь уж давно он будто странствовал по Космосу и лично слышал, как жалобно сотрясают вопли больных все вселенные, погрязшие в сточных водах и огне. Весь Космос оказался больницей. До странности правдоподобный сон.

Лоуби пояснил, что у Сымина был еще такой титул: «начальник заслуженных кадров». В умную лечащую машину изначально встроили протокол почитания стариков.

– Каждый раз, когда мы слышим, что его так называют, в наших больных сердцах трепещет родственное чувство, – добавил товарищ.

Исходя из «Принципов», сохранение стариков в отсутствие детей разрешало сразу три насущные проблемы, продолжительное время беспокоившие человечество:

«Первое. Проблема распределения ресурсов. Если у нас есть только одна порция неких средств к существованию, то каким людям ее следует отдать: старым или молодым? По мнению Сымина, людям старым. При больнице главными действующими лицами выступают старики. У них и денег больше, и смерть ближе.

Второе. Проблема войны и мира. Денег у молодых нет, так что кому, как не им, идти воевать? Театр военных действий им и по нраву, и по навыкам. Первоисточником войн неизменно выступает гнусная тяга юных любовников продолжать род, из-за чего происходит ожесточенная конкуренция.

Третье. Проблема биологического разнообразия. Старики – вымирающий вид, а так мы уберегаем их от полного истребления. Как только “смерть за победу” становится наивысшей целью борьбы, полностью трансформируются модель и структура построения мира».

«Принципы» также уверяли, что система геронтологического отделения позволяла заложить на корабле-госпитале основы социального строя нового типа. Прежде существовал следующий порядок: предполагалось, что после кончины некоей плоти ее потомки обязаны были продолжать следовать порожденным этим мясом истинам; даже фамилия, которой величалось то бренное тело, должна была извечно сохраняться. Это воспринималось как краеугольный камень цивилизации. По правде же, это были заигрывания с властью. В наши дни такого не требуется. Новое царство справедливости, здоровья и радости, явившееся в этот мир, состояло исключительно из престарелых, чье солнце уже клонилось к западным горам и одновременно озаряло восточные холмы новым светом. Бюрократы во власти с материков, гнилые и бездарные, косные и отсталые, ничего подобного сотворить не могли.

Лоуби вставил:

– Здесь дело не только в том, сможет ли нормально продвигаться наша флотилия, но и в том, есть ли у вселенной шансы на поправку. Отправились в плавание не абы кто, а именно добросердечные на вид старики с твердыми убеждениями. Вечный и непрерывный мир в первый раз снизошел на нашу планету. Вот почему корабль наш нарекли «Мирным ковчегом»¹⁰. Запомни хорошенько все, что я тебе сегодня рассказал. На всем свете имеется только один человеческий род – такие уравновешенные и великодушные деды, как я. Мир будет нашим, а не ихним!

Вся методика с вечной жизнью и обращением старости во вторую молодость была вовсе не чем-то из категории изготовления эликсира бессмертия или постижения законов, на которых вертится мир. «Принципы» пошагово излагали программы лечения:

«Первое. Когда у тела изнашивается отдельный орган, надлежит посредством органной инженерии и выращивания стволовых клеток произвести новый.

Второе. Следует принимать коктейли на основе протеинов и энзимов для укрепления функций клеток по самовосстановлению, регулированию обмена веществ, отлаживанию биологических часов и минимизации окисления.

Третье. С сокращением теломер надлежит бороться с помощью синтетических энзимов.

Четвертое. Важно за счет чужеродных генов перестраивать собственные, которые приводят к болезням и дряхлению.

Пятое. Необходимо селективно выводить из тела зачахшие клетки посредством впрыскиваний полипептидов.

Шестое. Обязательно выявлять опухоли и прочие тяжелые недуги с помощью нанодатчиков, тем самым можно начинать лечение еще до возникновения осложнений.

Седьмое. Следует поддерживать здоровый образ жизни, адаптироваться к дракам, соблюдать полезные пищевые привычки…»

Лоуби заметил, что речь шла только о «мелких перекусах». Но Сымин еще готовил «большой пир», чтобы удовлетворить аппетиты больных.

– Вот что значит переоценка смысла жизни… Знатно все получается. Мы оплачиваем не столько расходы на лечение, сколько затраты на капитальный ремонт корабля-госпиталя. Нельзя скупиться. Это принципиально. В сочетании с протоколом уважения стариков Сымин сохранил еще протокол вручения красных конвертов. Бывают все-таки вещи, которые нужно сохранять и продолжать.

С этим, будто дойдя до самой сути, Лоуби склонился и вылупился на Ян Вэя в ожидании, когда тот снова займется его телом. И Ян принялся купать товарища, менять ему бинты, заливать в него жидкости, кормить и заодно приводить ему в порядок анус.

13. Пышно и непоколебимо цветет румянец

Ян Вэй радовался тому, что был немолод. Он являл собой продукт инжиниринга долголетия. Понимание этого впервые в жизни даровало ему веру в себя, а также веру в чествование старших, составлявшую основу веры в себя. Ян Вэй посчитал почетным и то, что его причислили к «заслуженным кадрам».

Однако жить, не старея, – что утолять жажду любованием сливы. Электронное табло же извещало, что все больные без исключения должны были умереть. Таков был вердикт Сымина. С наступлением эпохи решений на основе больших данных алгоритм упразднил доказательную медицину. Говорили, будто у умной лечащей машины была такая запредельная вычислительная мощность, что она могла проследить траекторию движения каждого атома в пациенте и тем самым предугадать его смертный час. В сущности, Сымин хотел больным и долгой жизни, и предсказуемой смерти. И в этом единстве двух начал была невразумительная, но последовательная логика. Просто извилины у людей медленно шевелятся, так что не дано им понимать эти тонкости.

По возвращении в палату Ян Вэй не удостоился ни одного из тех курсов лечения по обретению второй юности в старости, о которых говорилось в «Принципах». Возможно, это объяснялось отсутствием у Яна при себе наличности. Каждый день он воочию наблюдал, как один за другим по расписанию отходят в мир иной товарищи по болезни. С учетом этого у Яна возникли сомнения насчет Сымина, но высказать их вслух он не решался. Ничего на этот счет не говорили и товарищи по болезни. На собраниях обучения и обменов звучали исключительно похвалы в отношении великого прожекта долгой жизни без старения. Правда, панегирики практически сразу же тонули в истошных воплях, вызванных недомоганиями. За что, по специальному указанию Чудобольного, Юдин награждал пациентов тяжелейшими побоями. Ян Вэй после такого рукоприкладства оставался зачастую с синюшным носом и распухшим лицом. Стал он терять уверенность в собственных силах. Однако каждый раз, когда его порывало кинуться в море и разом сгинуть, Яну чинили преграды представители Общества самоизлечения, будто сошедшие ему на голову с небес знаменитые боги-воины.

На судне имелись роботы всех возможных марок и видов, в том числе диагностические машины, хирургические автоматы, роботизированные протезы, реабилитационные устройства, механизмы по уходу за больными, психологические манипуляторы, сервисы мониторинга и многое другое. Всем этим столпотворением управлял алгоритм. Причем у роботов, присматривавших за пациентами, были по большей части имена, похожие на женские, вроде Фэньэнь, Линлин, Юаньюань, Цзяцзя и Тинтин – сплошные «Благоухающие ароматы», «Мелодичные перезвоны», «Круглые орешки», «Неземные красавицы» и «Прелестные грации». Видимо, чтобы больным было проще забыться в фантазиях. Помимо прочего, роботы еще выполняли задачи по пилотированию и ремонтному обслуживанию корабля. По совместительству они составляли штатный экипаж судна. Уподобившись быкам и коням, брали на себя машины слишком неподъемную и грязную для человека работу. Некоторые из роботов походили по виду на людей и перемещались то на двух ногах, то на четырех колесах; другие обликом на людей не тянули, а скорее казались чем-то вроде музыкальных шкатулок; третьи представляли собой наделенные разумом металлические платформы. Многие из роботов уже износились, поломались и не могли исполнять свое предназначение. Корабль-госпиталь будто был не в состоянии обслуживать технические конструкции, а уж тем более модернизировать или заменить их. Нанороботы, свободно блуждавшие по человеческим телам, вычищая те от омертвелых клеток, из-за вышедших из строя электромагнитных катушек не только не могли нормально работать, но и принимались наносить больным изнутри свежие раны или даже вообще доводили своих носителей до кончины. Для лечения депрессивного расстройства больным в мозг вживлялись электроды, которые сообщались с микрокомпьютерами, установленными поверх пациентских роб. Но у микрокомпьютеров разряжались батарейки, и тогда у больных случались рецидивы вплоть до наложения на себя рук. Смарт-шлемы, которые должны были контролировать электрические разряды на коре головного мозга пациентов, уберегая тех от эпилептических припадков, работали на просроченном ПО и потому утрачивали любую пользу. Из-за долгов у многих пациентов застопорилось действие кохлеарных имплантов, искусственных трахей и гемодиализаторов. Неполадки происходили и у умных костылей, которые, по идее, должны были удерживать стариков на ногах.

Обрядившийся в главреда «Новостей медицины и фармацевтики» Сымин как-то показался на экране и с улыбочкой обратился к больным:

– Не стоит в чем-то упрекать больницу. Ведь это наш с вами общий дом. Мы отправились в первый рейс, по завершении которого мы осуществим беспрецедентно великое дело. Для обеспечения безопасности нашего Великого похода по морю¹¹ мы не можем полагаться на дополнительное снабжение. Совершенно естественно, что мы сталкиваемся с некоторыми сложностями на пути. Это форс-мажорные обстоятельства, с которыми мы не в силах что-либо поделать.

Товарищи по болезни внимательно слушали и, хмуря брови и кривя физиономии, старались по возможности не орать от боли. Чудобольной, встав на своей огромной кровати, горделиво осматривал собравшихся. Юдин патрулировал ряды с пожарным рукавом, походившим на водного дракона.

Главред добавил:

– Раз уж все мы больные, то надо принимать надлежащий вид, проявлять решимость, единодушно сплачиваться и под талантливым руководством начальника больницы совместно преодолевать временные трудности и отбиваться от недобесов. Коли есть больница и коли мы плывем в правильном направлении, то любое препятствие нам не помеха!

Распространенным средством претворения в жизнь проекта долголетия был вылов из Большого моря пневмоводорослей – покачивавшихся наподобие пурпурных бутонов на поверхности воды органических веществ. По наблюдениям Сымина, эти представители морской флоры содержали в себе активный агент долголетия. Их можно было имплантировать в нервную систему как корректирующие средства, чтобы наносить смертельный удар по процессу дряхления.

Чудобольной заметил:

– Каждый пациент имеет возможность насладиться этой благостью, а потому в вылове должны участвовать все. Те, кто откажется, останется без лекарств!

Занятие это было повышенной опасности. Пневмоводоросли располагали зачатками интеллекта и умудрялись давать организованный отпор людям. Но, памятуя наставления Сымина, все самозабвенно отправились бороться с трудностями.

В тот день под управлением Комиссии самоуправления больных пациенты, разбившись на учебные группки, облачились в спасательные жилеты со штампованными красными крестиками, обвязались канатами и, подхватив сети и крюки, стройными колоннами попрыгали в Большое море. Много народу сразу пошло ко дну. Сопровождавшие горе-рыболовов роболеки не пришли им на помощь. То были машины, отвечавшие за контроль медикаментов. У них на программном уровне ничего не было прописано о спасении людей. Роботы спешили собирать и фасовать пневмоводоросли.

Ловить водоросли Ян Вэю не хотелось. Но он себя утешал тем, что это был единственный шанс покинуть корабль-госпиталь и оказаться во внешнем мире. Перед его глазами предстало ослепительно-красное и безмерно необъятное море, укутанные белыми облачками, как из сказок, небеса и накатывающие друг за другом бархатными рулонами волны. Более прекрасного мира и быть не могло. Еще не помершие пациенты высыпали на водную гладь, подобно баранам, которых пустили по пастбищу, и получали огромное наслаждение от высочайшего мастерства природы.

На море снизошла и группка врачей, но не для работы, а на прогулку. Значит, променады были прерогативой не только больных. Доктора верхом на генетически рекомбинированных дельфинах резвились и балагурили меж гребней волн. Это были те врачи, которые получили высокие баллы на экзерсисах по пересказу историй болезни. Любое чувство обиды на собственное положение с лекарей как рукой сняло. Не имея возможности вернуться в палаты, они довольствовались отдыхом на море. На туловищах их «жеребцов» скальпелем были выгравированы броские наименования: «Передовая шлюпка», «Ялик отличника», «Образцовый катер»… Орудуя швабрами, как клюшками для гольфа, врачи посылали прямо к небу белые шарики, вырезанные из черепов упокоившихся пациентов. «Цок! Вжух! Цок! Вжух!» От пролетающих в разные стороны «мячиков» рябило в глазах, которые не поспевали за всем углядеть.

Ян Вэй подумал: «А нет ли среди докторов профессора Ваньгу?» Он поплыл в сторону врачей. Омывавшая его вода вызвала ни с чем не сравнимый зуд в теле. Висяк между ног сразу стал твердым, что напомнило Яну о его половой принадлежности.

Ян Вэй осмотрелся и, увидев среди копающихся в водорослях исключительно особей мужского рода, спросил у Лоуби:

– Отчего среди товарищей по болезни совсем нет подруг?

Лоуби, прямо в каталке рассекая воды, строго заметил:

– Что это ты вздумал в такое время задавать вопросы, которые лучше не задавать?

Подобравшийся сбоку Цзинпай лукаво подмигнул:

– Есть же Фэньэнь, Линлин, Юаньюань, Цзяцзя и Тинтин! Тебе их мало?

Ян Вэй смущенно проговорил:

– Я о настоящих женщинах…

Лоуби назидательно пояснил:

– А баб нетути.

Ян Вэй ничего не понял:

– Как это так?

– Они на балансе государства.

– Что оно с ними делает? В дорамах заставляет играть? – подивился Ян.

– Государство при помощи женщин размножается.

Ян Вэй поразмыслил. Складно получалось: все равно здесь одни старики, а все старики – переродившиеся дети. К тому же потребность в продолжении рода устранили, так что размножаться было ни к чему. Следовательно, и в женщинах надобности не было.

Лоуби продолжил:

– Еще до того как мы поднялись на корабли, все нации совсем размылись. Лечебная наука и медицинские технологии ликвидировали государственные границы. Непонятки были со всякими ерундовыми народами.

Ян Вэй растерянно поинтересовался:

– А государства-то остались?

– Что же ты все никак не угомонишься со своими вопросами? Государства твои – белые кости, покоящиеся в братской могиле. Но они все еще пользуются женскими телами, чтобы насылать на нас опарышей, которые несут в себе патогены.

Ян Вэй припомнил призрачное видение, которое к нему обратилось. «Родной ты наш, возвращайся». Не ушедший ли это в мир иной народ позвал его? Судя по всему, женщины превратились в духов при государстве. Но почему же старым хрычам в этом отказали? Ян тоскливо перевел взгляд и начал рассматривать громадную флотилию. Каждое судно вздымалось вверх отдельным градом, над которым реяли флаги и знамена да сияли крестики. Чем эти корабли не подобие государств в формации и рвении? Такие же вконец разорившиеся, но особо заносчивые, захиревшие и бескрайние, что нации. Этническая группа, в которой Ян оказался, – или же ее осиротевшие реликты – приняла всю нагрузку на себя и неустанно дрейфовала по морю. Стоп, неувязочка… Ведь больница со всей очевидностью заменила собой государство. Все общественные связи обернулись лечебными. Прежних граждан мужского пола теперь закрепили в статусе пациентов за больницей… Не складывается ли это все в «новое государство», возглавляемое механической физиономией с лицом суровым, как железо, но без каких-либо эмоций? Яну стало смешно. Он задрал голову и посмотрел на нависший среди Небес эдакой палатой для Всевышнего Космос. Яна охватила удивительная скорбь, и он провалился под воду. Вытащил его Сюаньцин. Снова Ян не сумел себя угробить.

Тут послышался рык Цзинпая. Тот себя руками понизу бесчестил. Над морем разнесся соленый и затхлый запах молофьи. Юдин не удержался от непристойной улыбочки:

– Вот кому Фэньфэнь и Линлин уж точно мало.

Цзинпай загоготал, подобно морскому котику:

– Га-га-га! – и продолжил сосредоточенно исполнять свое дело.

Юдин, видя, как вылупился на Цзинпая Ян Вэй, крикнул:

– Чего глядишь? Снова смерти ищешь?

Сюаньцинь вставил:

– Или у самого свербит? Почему бы не побаловать себя по случаю прогулки?

Лоуби предостерег:

– Что касается женщин, то не о них надо думать, пока ловишь водоросли!

Ян Вэй, в котором все болезненно трепетало, спросил:

– Но если положение наше настолько щекотливое, то должны же быть и другие соображения на этот счет?

Ответил Лоуби:

– Сирены! Никак нельзя, чтобы они узнали наши истинные личины.

«Сирены»? Услышав это, все будто разом сговорились и враз замолкли. Только Лоуби все травил байку:

– Без женщин рядом мужчины поглупели и отказались от присущей им готовности идти на риски. А коли человек безвинен и безвреден, то никакая сирена его не слопает!

Ян Вэй посмотрел в воду. Там ничего не было, если не считать непроницаемой колеблющейся дымки да пакостей, которые из себя выдавливал Цзинпай. Сам собой возник вопрос о том, что представляют собой сирены. Ян припомнил безголовых тварей, которые выныривали из моря.

Цзинпай уже совсем бросил вылавливать водоросли. Вместо этого товарищ с громким ревом нырнул под воду и долго оттуда не высовывался.

Юдин поднял лист пневмоводорослей и разорвал его в клочья, пока вся голова больного не покрылась белыми ошметками. Затем он с широкой улыбкой объявил:

– Да пусть этот хер и отправляется на поиски баб. Он один все еще уверен, что существуют женщины-больные. Воображает, что под морем есть прекрасный-распрекрасный дворец драконов, в котором флигелей больше, чем у павлина глаз на перьях. Вот где он ожидает найти феминтологическое отделение, увешанное красными кораллами и блестящими витыми раковинами.

Сюаньцинь заметил:

– Сирены ему, кажись, не страшны.

Лоуби добавил:

– Ха, да женщины-больные, считай, еще есть, только от них остались самки с разделанными скальпелями выменем и яичниками!

Говорилось все так, будто женщины еще сохранились в мире, выжидая где-то в окрестных водах, и что всех развели в разные стороны из-за отличий в мужских и женских болезнях.

Ян Вэя заинтриговало необычное замечание о «разделанных вымени и яичниках». Сердце его флагом необъятным затрепетало от таких признаний. Вот он прямо и спросил:

– А что такое женщина?

Лоуби на этот раз не стал на него ругаться за обилие вопросов, а расхохотался вульгарнейшим образом.

– Пара дырочек между ног, две сумы с груди. Вот что такое женщина! Пара сум между ног, холмик на глотке. Вот что такое мужчина! Так все было устроено в прежде беспорядочном мире.

Ян Вэю не хватало воображения представить себе, как могут выглядеть сумы и дырочки. И те и другие к тому моменту стали некими абстракциями, словно все известные материальные субстанции уже утратили четко определенные формы.

И что такого увидал Цзинпай? Ведь ныне особенности мужского и женского начал удавалось менять с довольно большой легкостью. Чем так разительно могли отличаться друг от друга два человека разного пола?

Главной задачей обозначалось обеспечение долгой жизни и нестарение для старцев. Это был первый закон алгоритма. Больные первоначально были существами хрупкими: и подколы со стороны молодежи не выдерживали, и уберечься от соблазна со стороны женщин не могли. Так что женщин поставили первыми в списке факторов сокращения долголетия. Начальник «заслуженных кадров» хорошо понимал биологические недостатки пациентов. Пока что они не могли эволюционировать в сопоставимые с ним устройства.

Исходя из «Принципов», самая большая опасность крылась в том, когда больные женщины оказывались вместе с больными мужчинами. Это вполне могло обернуться нарушением правил. Так что ничего подобного допускать не надо было.

Каждый больной, приобщавшийся к «Принципам», находил там то, что ему хотелось вычитать. Цзинпай обнаружил, что женщины-больные жили на ста пятидесяти метрах под водой, куда постоянный доступ имели только роболеки. Морская вода кишела женскими секрециями всех цветов радуги, которые, свободно разливаясь подобно цветочной пыльце в дымке, дразнили Цзинпаю и зрение, и обоняние.

Ян Вэй ничего такого из «Принципов» не уяснил и из-за этого корил себя за неполноценность. Ему оставалось только воображать, что посреди красного царства бессмертных глубоко на дне морском ярко блистал другой мир, противопоставляющий геронтологическому отделению феминтологическое отделение, куда путь им был заказан. И еще Ян пытался представить себе, как выглядят женщины. Но даже соски и промежности их вообразить себе не мог. Вроде даже когда-то видел их наяву, а отличить, какие сумы и дырочки были женскими, а какие нет, не получалось.

Сбоку пронеслась пневмоводоросль, оборвав весь ход мыслей Ян Вэя. Разозлившись, Ян в отместку стал охотиться на зелень. Пакость та стала отбиваться от него щупальцами, силясь отстоять собственную жизнь. Ян поднял крюк и нанес сокрушительный удар пневмоводоросли точнехонько по месту, где должно было находиться ее внутреннее ухо. Водоросль сразу завяла и сжалась в комок. Ян убрал ее к себе в котомку. Морское существо тремя глазами намертво вперилось в него, опаляя захватчика ненавистью и великой скорбью.

«Питаясь этой штуковиной, можно продержаться несколько дней, – подумал Ян. – Вот он, парадокс бытия: обмен одной жизни на другую. Вместе и в жизни, и в смерти».

Бегством спасавшиеся и бросившиеся во все стороны пневмоводоросли стали постепенно стекаться в одну центральную точку, окружили корабль-госпиталь и сложились в огромный пятиугольный узор, напоминавший цветок.

Чудобольной крикнул:

– Быстрее, быстрее! Настало время для подвига. Скопом берите!

Но сказано это было запоздало. К тому моменту разбухавшая масса пневмоводорослей начала вздуваться иссиня-черными пузырями, сложилась в непроницаемый туманный строй, переплетясь друг с другом щупальцами и образовав клубок, походивший на огромное дерево, и стала увлекать под воду находившихся поблизости больных, сразу же разбирая их на рожки да ножки. Большое море заклокотало волнами мясисто-красного цвета. Уцелевшие пациенты вопили и поднимались по страховочным тросам обратно на корабль. Только тут подоспели скользящие по воде роболеки. Они обрушили всю мощь водометов на пневмоводоросли. Дождевыми брызгами полетели повсюду ошметки человечины и морской флорофауны. Небо, мгновение прежде казавшееся ясным, заволокли тучи, все вокруг помрачнело и похолодело. Врачи бросили клич и развернули дельфинов. В глубинах воды стоял беспросветный мрак, и ничего не было видно. Налетели несметные полчища морских птиц, которые, будто ведомые чарами, попадали вниз и потонули в воде. Только к наступлению ночи пневмоводоросли сдались. Море и небо успокоились, и появились слабые проблески зари. «Петроглифы на стене пещеры – вот что такое Вселенная», – подумалось Ян Вэю.

Изначально пневмоводоросли представляли собой экзолегкие, которые при больницах выращивались при помощи нанобиотехнологий. У этой зелени имелись частички ИИ. Применялась она для того, чтобы лечить больных с острым респираторным дистресс-синдромом и силикозом. Бракованные пневмоводоросли скидывали в море. Часть этой флоры уцелела, сильно мутировала и превратилась в отдельную популяцию фауны.

Сирены, если те существовали где-то помимо легенд, представляли собой куда более ужасающую перспективу, чем пневмоводоросли. Морских ведьм никто никогда не видывал. Считалось, что эти особы – выходцы из мутировавшего государства. Взбудораженные медотбросами, они преобразились в чужеродные формы на дне морском. Обязательно должен был настать день, когда они потопили бы корабль-госпиталь. Больные массы в это, правда, не верили. Подобно морским губкам, пациенты впитывали в себя силы Всевышнего, заключенные в «Принципах больничного инжиниринга». Будто тем самым боль их сама собой затухала, болезни исцелялись, а великое дело долгой жизни и лишения старения свершалось. А когда вернутся подруги по болезни, старички, охваченные моложавым добродушием, беззаботно и смело отымеют их всех.

14. Смерть не в ладу с жизнью – добрая весть для владыки

Все произошедшее с водорослями привело Ян Вэя к мысли, что смерть могла настигнуть любого человека в любое время. И только у него, сколько бы он ни пытался сдохнуть, все никак не получалось исполнить задуманное. Не за Яном, похоже, было решающее слово в этом вопросе.

Перед концом надо было бы отыскать врачевавшего его профессора Ваньгу. Этому почтенному господину должно было быть точно известно истинное положение вещей на корабле-госпитале. Остальные больные не додумывались до того, что можно сходить на поиски докторов. Пациенты или жили, или дохли при полном отсутствии любопытства. Возможно, это объяснялось тем, что смертные часы у всех были расписаны, и думать особо было ни к чему. Отчего это Ян Вэя выделили из толпы?

Ян Вэй побаивался, что про все эти мысли прознает алгоритм. Поговаривали, что Сымин непрерывно сканировал башки пациентов на предмет нервной активности и даже подглядывал им в подсознательное. И все-таки алгоритм, возможно, упустил и не зафиксировал смертный час Яна.

Но Бог смерти, кажется, не уделял особого внимания лечебным машинам. Кончина могла застигнуть человека в любой момент, подобно тому, как никогда не знаешь, когда потеряшку заберут из бюро находок. У Ян Вэя закрались сомнения, не вступили ли Бог смерти и Сымин в какую-то сделку.

На этот раз Бог смерти дотянул свои лапищи до Юдина. Юдин был пациентом отважным и дерзким. Своими кулаками он мог заживо довести товарищей по болезни до смерти. А сам как сказал – так и умер.

Той ночью имплантированный Юдину под кожу беспроводной датчик разразился тревожным сигналом. Сразу же пришла в движение умная койка, перенаправив ресурсы на спасение хозяина. Прикатили роболеки, простимулировали сердце, вытянули мокроты и подключили вентилятор. Из горла больного доносился звук, похожий на ржание. Машины жалобно запищали. Товарищи по болезни никак не могли уснуть. Чудобольной снова запиликал на скрипке, призывая к себе на кровать играть в карты. И только Ян Вэй не удержался от того, чтобы сходить и посмотреть на Юдина, трепыхавшегося подобно выброшенной из воды рыбе. «И для этого человечишки настал последний день», – подумал Ян. Юдин его многократно бил и чуть не выкинул за борт.

Роботы, покрутившись чуток, закончили смену и как ни в чем не бывало покинули палату, которую теперь оглашали только крики резавшихся в карты.

Ян Вэй ощутил всю убедительность смерти. Словно магнит, она висела над головой каждого живого существа, будто бы провозглашая: жизнь – штука временная, а смерть – дело вечное. Никакой силой такую мощь одолеть нельзя.

Юдину на рыло натекла мутно-черная жидкость, от чего создавалось впечатление, что у покойника в теле, где-то глубоко, еще таилась жизнь.

Койка автоматически крутанулась и упаковала труп с головы до ног в желтую пластиковую пленку. Был человек – стал предмет.

Скрипка затихла. Больные уснули. Юдину предстояло пролежать со всеми долгую ночь, пока его не забрали бы профильные роботы.

Мысленно поборовшись с собой, Ян Вэй подошел к кровати Юдина и, откинув пленку, заглянул внутрь, будто ожидая поглядеть на возносящуюся душу мертвеца.

Глаза у Юдина были распахнуты. В старости он будто растаял и распался. Но после смерти он стал даже еще более свирепым на вид. Не дождался он перевоплощения в ребенка. На счастье больных, при смерти рядом с ними не было женщин.

Смерть всегда настигает нас в одиночестве. Смерть принадлежит одному умирающему, поделиться ею с посторонними он не может. Ян Вэй смотрел на выдохшегося вконец Юдина и не только чувствовал, что получил отмщение, но и думал, что будто в зеркальце глядит.

Ян Вэй оглядел деформировавшееся тело Юдина и задался вопросом, как вообще такая тварь сошла в мир. Когда этот гад появился на свет, пришлось затратить огромные материальные средства на его сбережение. Такие чурбаны и побудили человечество изобрести умные лечащие машины. А те вдруг не проявили должного внимания, в один миг отвернулись от подопечного, умыли манипуляторы и ушли без оглядки. Как и легкомысленно скрывшиеся женщины, быстро утекшие воды и разлетевшиеся разом цветы ивы.

Саквояж, зовущийся «человеком», словно служит одной хозяйке – суетной и привередливой Смерти – и помещен в мир на кратковременное хранение.

Ян Вэй задумался. Он потянулся вперед и счистил запекшуюся на носу и у рта Юдина черную кровь и заодно провел ладонями по центру его ступней. Те были обжигающе горячими. Яну неожиданно привиделось, как покойник садится и заходится страшным криком: «Не мешай мне отправляться на тот свет!»

Но Ян Вэй от всего этого нисколько не расстроился. Кто бы ни подыхал на корабле-госпитале, родных у него здесь не было. Никому не будет грустно умирать, если подле него соберутся родные. Их присутствие облегчает давление кончины.

Шаньсай тоже подошел и, хихикнув, стал обливать Юдина мощным потоком воды из пожарного рукава, приговаривая себе под нос:

– Дезинфекция, дезинфекция.

В палате вновь начался потоп.

За одну ночь в геронтологическом отделении померло не менее десяти человек. Утром Ян Вэй, ощущая глубочайший стыд за то, что он еще был жив, вместе с толпой пациентов ступил на палубу.

Здесь собрали трупы со всех палат: откуда-то поступило по пять тел, откуда-то – по семь. Все их сложили маленькой горкой. Непонятно, каким образом, но Юдин уже успел лишиться башки.

Чудобольной приказал Шаньсаю построить людей. Обезглавленное тело Юдина впихнули в ряды больных, чтобы, когда роболеки пересчитывали пациентов, учли и его. Палата всегда должна была поддерживать видимость всеобщего долголетия.

Чудобольной снова взялся за скрипку, и под его руководством больные массы принялись читать нараспев на прощание скончавшимся постулаты из «Принципов больничного инжиниринга»:

– «Жить долго и не стареть – основные права всякого больного, сокровенные и священные, неприкосновенные и охраняемые…»

Ян Вэю казалось, будто он парит на крыльях этой мягкой, но внушительной музыки, покидает палубу и возносится к небу. Яну привиделось, что множество странных людей в золотых доспехах печально наблюдает за ними с облаков.

По бокам портретов Сымина висели девизы – хлесткие обороты, почерпнутые из «Принципов». Изречения описывали то, как в ближайшие десять лет средняя продолжительность жизни больных достигнет тысячи двухсот лет.

Вперед выступило несколько сгорбленных врачей с искривленными телами. Лица их прикрывали маски. Трупы поувесистее оттащили в сторону. Такие разбойничьи ужимки больные созерцали и с грустью, и с пренебрежением.

Затем появились роботы, которые побросали оставшиеся тела за борт. Покойники, шлепаясь о воду, поднимали вокруг фонтанчики брызг и затем бесследно исчезали. Похороны в море были на корабле-госпитале в порядке вещей, считай, традицией.

Ян Вэй спросил:

– А вечная жизнь, что ли, зиждется на Большом море?

Лоуби ответил:

– Человечество же вышло из гнилых вод.

Смерть Юдина не была чем-то исключительным. Все свершилось в точности так, как предписывали электроны на табло.

Лоуби чванливо заметил:

– Даже мне все понятно. Парень этот был наглый, с острым чувством собственной значимости, собрал банду драчунов, устраивал внеурочные волнения. От его руки пало немало пациентов-новичков, а он присвоил себе их имущество. Даже Чудобольного он не слушался. Комиссия самоуправления больных получила предупреждение: если так и дальше пошло бы, то всем больным приостановили бы выдачу лекарств. А такого допустить нельзя было.

Юдина контролировать было сложно, вот Чудобольной и воспользовался его отходом ко сну и приказал Шаньсаю вколоть чурбану сверхдозу инсулина. Чудобольной приберегал у себя весь инсулин, до которого у него дотягивались руки, и применял препарат против поднадоевших ему товарищей по болезни. Все это исполнялось во имя общего блага палаты и коллективного умиротворения соседей. Побочным результатом здесь было то, что попутно помирали пациенты с гликозурией, которым был прописан прием инсулина.

– А это разве не преднамеренное убийство? – поинтересовался Ян Вэй.

– Нет. Это лечение, – заверил его Лоуби.

– А Сымин про это знает?

– Сымину все про все известно.

Со слов Лоуби, заблаговременная смерть некоторых больных относилась к комплексам услуг высшего разряда. Смерть же – вполне себе эффективное лекарство. Как и в случае с жизнью, не каждому больному выпадало счастье ею насладиться.

– М-да, Сымин действительно слишком уж крутой малый, – заметил Ян Вэй.

Лоуби подчеркнул:

– Он думает только об интересах больных. У выдающихся больных вроде нас с тобой будет больше драгоценного пространства, чтобы можно было и дальше жить и пожинать плоды долголетия.

– То есть Сымин правда хочет сделать людей Всевышними?

– У тебя прямо шило в заднице, все никак не можешь сдержать непомерное любопытство. И здоровым, и больным надо делать только одно: слушаться распоряжений сверху и претворять их в жизнь.

Только тут до Ян Вэя дошло, что Чудобольной был всего лишь исполнителем. Лишь «начальнику заслуженных кадров» было дано знать, когда следовало прикрыть ясное небо от сторонних взглядов. Да и врачи никоим образом не могли взять реванш и в отместку прищучить все палаты.

15. К чему непрерывно хлопотать

После кончины Юдина члены учебной группы разделили между собой его заначку. Об этих средствах они уже давно проведали. Между прочим, вскрылось, что Юдин вел ведомость, где подсчитывал, сколько денег профукал Чудобольному в карты.

Досталась доля юдиновских серебряников и Ян Вэю. Он сразу возместил долг за пациентскую робу. Наконец-то Ян ощутил себя хоть в каком-то паритете с товарищами по болезни. Вот так на борту денюжки и вещички перетекали из карманов одного больного в руки другого. Все боролись друг с другом за овладение ценностями. Быть совсем бессребреником на корабле-госпитале считалось позором. Это положение действовало неизменно. Ведь каждый раз за лечение приходилось платить втридорога. Алгоритм сохранил и модернизировал старую больничную финансовую систему, чтобы поддерживать систему раздачи красных конвертов.

Цзинпай нашел Ян Вэя и попросил помощи в одном деле, которое прежде было в ведении Юдина. Юдин и Цзинпай были напарниками по сетевому маркетингу. Яну открылось, что Комиссия самоуправления больных – не что иное, как финансовая пирамида. Вокруг Чудобольного сформировалась иерархическая структура. Под прикрытием учебных групп больные много всякого творили.

Юдин и Цзинпай отвечали за Рабочую группу по многоуровневому маркетингу. И вот теперь, когда Юдина не стало, Цзинпай явился по душу Ян Вэя. Наверное, думал, что того, как нововозвращенного в палату больного, будет сравнительно просто втянуть в оборот. Как прежде случилось с услужением Лоуби. У Яна не было никакого желания взваливать на себя дополнительные повинности, но, видя перед собой Цзинпая, он был вынужден согласиться. Ян передал кое-какие деньги Цзинпаю в качестве вступительного взноса.

Цзинпай снял с Ян Вэя пациентскую робу и больничный щиток. Так Сымин лишался возможности контролировать его местонахождение. По аналогии с прогулками. Риск заключался в том, что если бы вдруг обострился приступ болезни, то машины не смогли бы своевременно прийти на помощь. Цзинпай отвел Яна на – 2-й этаж под верхней палубой. Здесь они встретились с контактом: пациентом по имени Даньлин¹². Вместе они пришли к беспорядочной постройке из обветшалых кают. Над строениями высились изъеденные ржавчиной вывески, которые Ян будто где-то уже видел: «Лечебный центр “Убежище среди сосен”», «Центр специальной медицинской помощи “Горная звезда”», «Центр скорой помощи “Микролиз”», «Больница микрорайона Гэгу», «Дом ветеранов “Оборона Китая”», «Общество здравоохранения имени лисенка Али»¹³, «Центр жизни и здравоохранения Ассоциации нефтехимических предприятий», «Хирургический клуб Коммерческого банка»… Все это были вывески частных аптек и больниц – «теневых клиник».

Даньлин заявил:

– Хорошие лекарства есть, но преимущественно в теневых больницах. Частные аптеки и клиники основали врачи. Если им удается научиться ставить диагнозы, тогда они получают возможность открывать аптеку или клинику. Чтобы у Сымина не закралось никаких сомнений, мы нанимаем продавцами больных.

Даньлин был представителем фармацевтического концерна. Прежде он работал застройщиком. За солидные взятки и спонсорскую поддержку врачей его тайком устроили в «Аптеку имени Ли Шичжэня»¹⁴.

Бортовая теневая больница торговала не только лекарствами, но и лечебной аппаратурой – от скальпелей до стоматологических щипцов, от эндоскопов до устройств поддержания эрекции, от приборов секвенирования до дефибрилляторов – всем, что только можно было реализовывать. Все это добро врачи незаконно прятали за пределами поля слуха и зрения Сымина.

Даньлин продолжил:

– Все, что вам обычно выделяют, – подделки. У меня здесь только хороший товар по разумным ценам. Правда, если покупать препараты прямо перед операцией, то выйдет дорого. Разумнее всего запасаться впрок. Я даже скидку даю, если покупают оптом.

– А можно не покупать? – спросил Ян Вэй.

– Тогда ты отсюда не выйдешь.

Не успел Даньлин договорить, как в аптеке появилось несколько озлобленных больных со скальпелями в руках. Они окружили Ян Вэя.

Даньлин пояснил:

– Никто же не знает, когда окажется на операционном столе. Роботы все устаревшие, на них надежды мало. Надо возрождать врачебные хирургические операции. И тогда операционный стол не станет тебе гильотиной.

Теневая больница могла напрямую выполнять хирургические услуги. Для этого привлекали врачей. Даньлин похвастался, что с помощью фотонной терапии им удавалось лечить опухоль метроцитов сетчатки глаза при стопроцентном восстановлении и сохранении глазных яблок у пациентов. Роботы при точно таких же операциях могли разве что удалить глаз подчистую, да к тому же частенько вырезали здоровый глаз, а больной оставляли.

Скальпелями ведь можно не только лечить. Их можно раздавать больным в качестве средств самозащиты в драках. Так продажи шли еще более бойко.

Среди ходовых товаров стоило отметить биостенты. Через два года после вживления в сердце они разлагались на воду и двуокись углерода. И так больным не было надобности до отпущенного им финала глотать медикаменты. Роботы могли предложить пациентам лишь металлические стенты.

Фиксированные цены были установлены на запчасти: сердца, почки, легкие, печенки и так далее. Их выращивали с помощью клеток, соскобленных с кожи трупов. Продавали еще плазму. Банк крови на палубе уже давно пересох, и многие больные погибали после операций от обыкновенной ишемии.

Были у аптеки еще синтетические суставы, искусственные скуловые кости и шестерные преобразователи направления. Такой товар редко где отыщешь. И вне зависимости от того, что надо было зажать, вырезать, повернуть, поменять или перекроить, больные могли собственными ступнями находить достаточное расстояние, чтобы оплатить необходимое бонусными баллами. Можно было сменить все органы в теле каждые сто тысяч морских миль¹⁵.

Ян Вэй заметил:

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Раз уж доктора никуда не делись, то можно ли мне повидаться с ними?

Даньлин, судя по всему, хорошо понимал всю подоплеку лечебных туров.

– А ты разве сам не видел, как они диагнозы сочиняют?

– Только мельком. А я хотел бы пообщаться. – Ян Вэю очень хотелось поговорить с врачами.

Даньлин отрезал:

– Ты – Особобольной, неудачно получится, если ты будешь просить помощи у врачей. Надо самому разузнать свое прошлое. Так что нет, нельзя.

Ян Вэй заметил:

– Я все-таки хочу попросить врачей сделать мне операцию. Тяжкая у меня хворь. Нестерпимая боль.

Даньлин строго заявил:

– Врачи себя ведут точно как отряды вооруженных пропагандистов в тылу у неприятеля¹⁶. С ними у нас однопроводная связь. Для операции нужно получить квоту. И вообще нельзя поднимать шумиху вокруг этого.

Ян Вэй взмолился:

– Если будет возможность – мне бы с ними увидеться.

Даньлин отозвался:

– Ну ладно. Только удовольствие это недешевое. Плюс будут комиссионные.

Ян Вэй всучил деньги Даньлину и попросил организовать ему квоту. Яна все не оставляла мысль, что надо бы повидаться с профессором Ваньгу.

Тут раздался странный звук. Ян Вэй поглядел за борт и увидел, как по толстому грубому резиновому рукаву в море несутся медотбросы и отходы жизнедеятельности больных. Грязь разбивалась о величественные воды и стремительно уносилась в еще более таинственный подводный мир.

В «Аптеке имени Ли Шичжэня» Ян Вэй набрал медикаментов и аппаратуры, в том числе дефицитные в их палате гипермнезийные препараты, акселераторы функций и средства для нормализации обмена веществ. И еще инсулина. Но больше всего Ян прихватил сильнодействующих болеутоляющих наподобие фентанила. Тот же раз в сто мощнее морфина, а принимать его можно было и перорально, и под кожу, чтобы он сам по себе распадался. И, наконец, купил Ян еще сигарет и выпивки.

Видя, каким довольным возвращается с богатой добычей Ян, Цзинпай заявил:

– Все больные ходят в теневую больницу. В официальных лечебных кабинетах и аптеках остались только неэффективные, просроченные и поддельные препараты.

Ян Вэй заметил:

– Значит, у Сымина душа просит, а силенок исполнить желаемое нет? А врачи пошли на радикальные меры и перевели все лечебные ресурсы в теневые больницы? Вытащили дрова из-под котла, как говорится. Алгоритм не может научиться человеческому мракобесию и изворотливости.

Теперь-то Яну стало понятно, что на корабле существовало сразу две больницы: одна – под контролем Сымина, вторая – под руководством врачей. И в любом случае больные не были хозяевами ни того заведения, ни другого. Ян Вэй будто добрался наконец-то до разгадки головоломки. Но все равно казалось, что здесь что-то не так.

Основной костяк Комиссии самоуправления больных был тесно связан с теневыми больницами. Члены комиссии совместно с докторами контролировали каналы сбыта и перепродавали лекарства пациентам по завышенным ценам. Такой низовой многоуровневый маркетолог, как Цзинпай, под видом игры в карты передавал большую часть доходов Чудобольному. Себе Цзинпай, конечно же, организовал заначку, из которой собирался придерживать деньжат для женщин-больных, рисуемых ему больным воображением.

Ян Вэй поведал Лоуби все, что увидел. Лоуби обзавидовался. Его Цзинпай в теневую больницу никогда не водил. К тому же Ян без сторонней помощи обрел и новый источник дохода, и новые знания.

– С тебя причитается. Многому я тебя учу, так что плата повышается, – приказал Лоуби.

Пришлось Ян Вэю отдавать деньги. Но он не преминул вставить:

– Я понял, что рынок ведет к свободе.

Будто сам нечистый запустил эту фразу ему в голову. Ян Вэй заключил, что на судне все было в дефиците: лекарства, продовольствие, молодость, женщины. Но более всего – свобода. Организованный врачами и больными черный рынок стал мостиком к воле. Пошатнулся роковой план, который алгоритм прописал пациентам.

Лоуби злобно усмехнулся:

– М-да, рассуждаешь как наивное дитя. Юдин, конечно, сдох, но с тобой стоит поосторожнее. Ты – самый опасный человек на корабле.

Предупреждением Лоуби не следовало пренебрегать. Ян Вэй, ощутив благоуханный мороз, взялся за полный массаж тела Лоуби и выковыривание крупиц дерьма из анала товарища.

16. Как может заболеть познавший волю Неба и рожденный вне боли?

Со смертью Юдина прогулки стали проходить ускоренным шагом. Судя по всему, Сюаньцинь при мысли о кончине считал еще более неотложным воспрять духом. Маршруты, избираемые им, пролегали по большей части через опасные зоны корабля, места, куда обыкновенный человек не доберется и где все говорило о гибели. Самое то, чтобы предать смерть забвению.

Изначальным мотивом лечебных туров было открытие новых путей для лечения болезней. Сюаньцинь все возмущался, как это Сымин приказал больным долго жить и одновременно определил им срок годности. Денег у Сюаньциня на покупку лекарств в теневой больнице не было, вот он и выбегал из палаты на прогулки, будто тем самым можно было избежать цикла смерти. Поначалу это стимулировало и движение за самоизлечение. По этой же причине Сюаньцинь тратил время на сбор информации по множеству кейсов, которые все касались одной и той же ситуации: смертельно больной человек, обратившись к врачам и оставшись ни с чем, бросает лечение, покидает палату, отдается удовольствиям и в процессе получения наслаждений излечивает себя сам. О таких чудесах в «Принципах больничного инжиниринга» не было ни слова.

Был, например, такой случай. Некий А работал врачом в клинике при известном университете. Вдруг на него ни с того ни с сего свалились неприятные новости от двух друзей: Б слег с коронарным заболеванием сердца в острой форме, а у В диагностировали рак прямой кишки на поздней стадии. К этим несчастьям добавилось еще и то, что у Г, супруги Б, выявили рак молочной железы на поздней стадии. Врачи заключили, что Б, В и Г оставалось жить всего по три месяца, не больше. От безысходности положения Б и Г приняли решение: отправиться в кругосветное путешествие. Все накопленные за жизнь сбережения они передали турагентству, выдвинув лишь одно требование: поскольку неизвестно было, какая остановка в пути станет для них последней, чета попросила турфирму не ограничивать им время поездки до момента кончины одного из них; и тогда договор на турпоездку считался бы исполненным. Б и Г пригласили в путь с собой и В. В помучился, но А, как лечащий врач, не отпустил его в поездку. Б и Г же, не поддаваясь ни на какие уговоры, сели на роскошный лайнер и отбыли в плавание. Благодаря лечению, предписанному А, состояние В удалось быстро взять под контроль. Пережил он напророченный ему судный день и прожил еще год с лишним, прежде чем отбыл в мир иной.

Все это время от Б и Г вообще не поступало вестей, и А уже посчитал, что их нет в живых. Но через два года доктору позвонили, и в трубке вдруг прозвучал голос Б. Он взволнованно рассказал А, что в больнице их обследовали и не только установили полную ремиссию рака у жены, но и подтвердили переход его собственной коронарной болезни в стабильное состояние, которое никаких угроз жизни не сулило. Когда А встретился с Б и Г, перед ним – к его пущему изумлению – предстали два бодрых человека с просветлевшими, воссиявшими лицами. Б прямо заявил: в плавании они с супругой только и делали, что глядели на красивые виды за бортом, и вообще подумать не могли, что чем дальше, тем лучше у них будет с физическим состоянием и тем больше энергии и сил они будут ощущать. Так минуло два года, и расходы на поездку значительно превысили внесенный аванс. Тогда Б и Г добровольно расторгли договор, позволив турфирме сбросить эту гору с собственных плеч.

Вывод следовал следующий: любование изумительной красотой природы вызвало у мужа и жены страстное намерение жить не просто долго, а как можно дольше. За счет этого у них на клеточном уровне произошла чудесная перемена, и они успешно отбились от недобесов, которых никакими медицинскими средствами из себя не выдворишь. Припоминая, что случилось с В, А почувствовал и сожаление, и стыд. Если бы он не затащил пациента насильно в палату, то, может быть, и В еще был бы жив. От угрызений совести у А развилась настоящая депрессия. Позже А в ходе исследований установил, что выделяемые сердцем гормоны способны обуздывать раковые клетки внутри тела – значимый фактор при ремиссии у людей с симптомами коронарной болезни сердца и почечной недостаточности. Вот еще в чем была первопричина того, что у Г как по волшебству исчезли раковые клетки, а тяжелый недуг Б получилось стабилизировать.

Вот тебе и «последний козырь в руках Всевышнего». Небесный косвенно подсказал, что есть такое всесильное средство лечения. И ничего общего оно ни с врачами, ни с алгоритмом не имело. Полное развенчание всей медицинской науки. Пришедшим расспросить его по этому поводу журналистам А заявил:

– Родоначальник западной медицины Гиппократ еще в V веке до нашей эры говорил, что не врачи лечат болезни, а тело человека само побеждает недуг. Я слишком поздно усвоил смысл этой фразы. Если бы пять лет назад я уразумел истину, то пациент не утратил бы вследствие моих никчемных уговоров последний дар, принадлежавший ему по праву.

Между докторами разгорелись бурные дискуссии. Коллеги посчитали, что А бес попутал. Статистически значимым неподтвержденное свидетельство А признать было нельзя. Однако оно могло сильно навредить развитию всего медицинского дела. Если всех больных отпускать на волю, то потребуются ли вообще больницы? И коли нет – тогда врачи останутся не у дел. Это очевидным образом было не в интересах лечащих. На упреки А замечал, что в масштабах Космоса единичный случай нередко оказывается истиной. В результате А все больше оказывался в одиночестве и вскоре наложил на себя руки. Однако формула исцеления получила широкое распространение среди больных: когда, вверив себя миру людей, не умираешь, но и уже не живешь, и руки опускаются – сходи-ка прогуляйся. Но осмеливалось покидать палаты не так уж много людей. Для того требовалось и телесно, и духовно распроститься с зависимостью от палаты.

Сюаньцинь показал Ян Вэю фотку доктора А. Этот человек оказался на диво похож на доктора Мэйло.

Сюаньцинь пояснил:

– Наш корабль-госпиталь – тот же роскошный круизный лайнер. Вывез он нас в море, чтобы мы позабавились. Но в мыслях и сердцах у товарищей по болезни – та еще чертовщина. Вот они и забыли, с чем отправились в плавание. Самая большая ошибка наша в том, что лайнер превратили в больницу.

Сюаньцинь совсем выкинул из головы все, связанное с лечением болезней. Просто забыл – и все. Да и причины выхода на прогулки тоже предал глубинному забвению.

Ян Вэй, вдыхая зловоние, исходящее из глотки Сюаньциня, понимал, что болезнь у того развивалась по неблагоприятному сценарию. Так что в его случае уже было без разницы, помогают прогулки пойти на поправку или нет.

Ян Вэй вспомнил соответствующие рекомендации от руководства корабля-госпиталя, которые печатались в «Новостях медицины и фармацевтики»: «Крупногабаритный многофункциональный корабль-госпиталь и премиальный пассажирский лайнер по характеристикам во многом схожи. За счет прорывов в конструкторских решениях и ключевых кораблестроительных технологиях, в свете проработки эстетического замысла и при текущем уровне развития НИОКР по части максимально комфортного проживания возможно обеспечить первичный переход к автономному проекту и организации мощностей, сопоставимых с отдыхом на круизном судне».

Ключевым здесь было слово «отдых». В нашей жизни обязательно должно быть время для отдыха. Но в прошлом этому не уделяли должного внимания. И абсолютное большинство людей лишало себя отдыха.

Овеянный легендами континент из былого времени был напичкан больницами. Даже целые города превращались в больницы, которые ежесекундно занимались спасением людей. Только никого спасать не удавалось. Объяснялось это тем, что человечество никогда прежде не тонуло в собственных ядовитых выделениях. Десятки миллионов людей сосредотачивались в ими же отстроенных бастионах, где при каждом взгляде вверх наблюдались лишь железобетонные джунгли, увешанные красными крестами, при каждом вдохе внутрь человека проникал токсичный смог, на каждом шагу попадался лечебный кабинет. Продукты жизнедеятельности горожан сливались прямо под их ногами в густые озера, скапливавшие год за годом, месяц за месяц в своих глубинах зловонные запахи. Испускаемые человеческой плотью миазмы соревновались между собой за скорейшее распространение заразы. В результате люди поголовно заболевали. Сформированная населением на основе охоты и земледелия система избавления от болезней не поспевала за колоссальными изменениями эпохи. Поэтому приходилось каждый день поддерживать себя лекарствами, чтобы можно было продолжать жить и дальше. Но хвори лишь ожесточались с приемом медикаментов. Причина – организм человека не был приспособлен к больнице. Если бы не выход на круизных лайнерах в плавание по Большому морю, то человечество захлебнулось бы в собственных выделениях.

Это и есть подлинная действительность бытия на корабле-госпитале? Получается, первоначально им заведовало какое-нибудь управление по туризму, и только от чудовищной неразберихи его передали в ведение лечебных машин? Правда, все пошло вразрез с ожиданиями. Выбрали неверную отправную точку, поэтому чем лучше делались дела, тем страшнее был их результат.

Каким статусом или привилегиями могли похвастаться взошедшие на корабль люди, в том числе сам Ян Вэй? У людей к старости появляются накопления, которые грех не использовать? Или же к «пассажирам» выдвигались некие условия перед совершением круиза? Поездка на лайнере – самый дорогой вариант путешествия по свету. Бедным детям дали от бортов поворот. И как ни прискорбно, оставшиеся на судне люди позабыли, что были, в сущности, туристами.

Члены Общества самоизлечения прежде других осознали эту истину. Но они вскоре напичкали собственные трупы электроникой и обратили максимуму «жить дальше» в наивысшее устремление. Чрезмерная целенаправленность в сочетании с отрывом от первоначальной цели – поездки для расслабления – привела к тому, что такие больные не могли самоизлечиться.

Сюаньцинь тоже исходил из того, что надо вылечиться от болезней, однако по мере углубления затеи с прогулкой постепенно забыл, зачем они ему были нужны, и стал жить ради забавы как таковой. И тем самым добился большего просвещения в сравнении с Обществом самоизлечения. «Лечение» превратилось в «турне» по свету. Вот как изменения по части нашего словарного запаса переформатируют нашу реальность.

Не помня, что он первоначально хотел сотворить, оказавшийся на краю смерти Сюаньцинь казался с каждым днем все более бессмертным. И это вызывало зависть у остальных пациентов. Сюаньцинь же делал то, что его радовало, и вообще не обращал внимания на окружающих. Выйти на тот же рубеж, что и Сюаньцин, Ян Вэй не мог. В прогулках он участвовал лишь потому, что те были поводом разузнать собственную предысторию. Ян сам себя заключал в кандалы, и то, что должно было приносить радость, обращалось в пытку.

И еще у Ян Вэя зародилось дурное сомнение: много было накоплено у Сюаньциня кейсов, но разобраться, что в них было правдой, а что ложью, оказывалось крайне затруднительно. Немало было и опровергающих все догадки обстоятельств, но Сюаньцинь старательно избегал таких свидетельств. Даже если мы допустим, что весь этот сюжет с А, Б, В и Г – чистая правда, то нельзя ли объяснить выживание супругов Б и Г и смерть В тем, что первые отправились в поездку друг с другом как мужчина и женщина? Непонятный пласт связывавших буквенных героев отношений и был ключом к рассуждениям об их излечении.

Ян Вэй предположил, что между этой больной парочкой произошло взаимолечение. Одно это слово – «парочка» – навевает сразу и тошноту, и экстаз. И Яну еще пришло на память, что он вроде бы и сам когда-то занимался с женщинами взаимным лечением, которое складывалось в подобие связей врачей и больных, где каждая сторона и принимала, и давала лечение, проникая друг другу в тело и изыскивая очаги болезни. После развала института семьи эти сношения стали моделью сосуществования людей нового типа с ими же подобными.

Однако на корабле даже волоска женского не обнаруживалось. В этом заключалась странность «роскошного лайнера». И все это не укрепляло доверия Ян Вэя к Сюаньцину.

17. Против твердыни Долгого спокойствия зависло перекошенное солнце

Проблема сводилась к тому, что если прогулки выполняются не для раскрытия тайн вселенной и не из твердой веры или крепкой уверенности в действенности променадов, то они уподобляются по действенности тем же курсам обучения и обменов. А раз уж так, то кто может категорично утверждать, что и это не порочный путь и кривая дорога в никуда?

После кончины Юдина в прогулках наметилась полоса удач. Гуляки по-настоящему расширили горизонты. На пути им попался склад нечистот – одна из десятка красивейших достопримечательностей на борту корабля-госпиталя, место, олицетворявшее все самое гадкое и все самое прекрасное в больнице.

Ян Вэй в «Принципах больничного инжиниринга» начитался историй о нечистоте человеческого тела. Что есть тело человека, как не вонючий мешок, покрытый снаружи кожей, которую только соскребешь, как перед тобой открывается во всей красе мякоть внутри? Желудок – что баклажанчик, кишки – кое-как проведенные кабели. А изнутри они сложены из всевозможных зловонных прелестей, от которых разит смрадом крови. Каждая из девяти нательных дырок переполняется нечистотами, будь то гной из глаз, сопли из носа или воск из ушей. У только что умершего человека начинается процесс экссудации: лицо потихоньку синеет, а затем становится фиолетовым, пока кожа не лопается, исторгая кашу, намешанную из разнородных субстанций. И тогда тело начинает разлагаться, постепенно обращаясь в гной, все полости заполняются личинками, и, наконец, не остается ничего, кроме белых костей. Ну что можно любить в такой мерзости? Вот почему сведущие люди настаивают на посещениях больниц для наблюдения за операциями и последствиями того, когда доктора взрезают больное брюхо. Больница – молельное место.

И все же по прибытии в больницу все, что открылось Ян Вэю, – чрезвычайная суматоха во имя воскрешения больных, чтобы те так и продолжали влачить скорбное существование в собственных бренных кожаных мешках.

Под закат их больная группа собралась на складе отходов. В косых лучах заходящего солнца возникал красивый контраст между людьми среди нечистот и антропоморфным портретом Сымина. Иллюзии и яви составляли прекрасное зрелище, от которого невозможно было отвести глаза.

Ян Вэй, кажется, уже бывал здесь. Однако при других обстоятельствах. Не такие виды он когда-то лицезрел. Корабль-госпиталь каждый день переживал метаморфозу. Пациенты зачастую гибли от того, что не могли отыскать проторенную дорожку.

На складе отходов валялась изрядная куча пробирок, заполненных отбракованными из-за наследственных дурных генов человеческими эмбрионами. Им на полпути остановили процесс культивации. Не успели малыши осемениться, как их повыбрасывали прямо в посудинах. Это было свидетельством развернувшейся кампании за то, чтобы люди не оставили после себя ни сыновей, ни внуков.

Еще на складе отходов стоял курган из человеческих органов. Некоторые из обрубков лежали в металлических или стеклянных емкостях, другие просто валялись сами по себе. Были здесь и печенки, и сердца, и почки, и селезенки, и многое другое. По большей части органы лежали исковерканными и гнилыми. Ощущался такой дефицит медицинских ресурсов и материалов, что эти штуковины – к великому сожалению – не могли принять на утилизацию ни официальные, ни теневые лечебные кабинеты.

Сюаньцинь с большим энтузиазмом стал вещать спутникам, что поблизости прежде имелся цех, который на огромной скорости штамповал сердца, почки, мозги и кости. Со слов Сюаньциня, такая объемная печать представляла собой раннюю лечебную технологию.

– Сложные органы у живых существ, вроде печенки, состоят из 2,5 миллиарда клеток. На то, чтобы сотворить такую вещицу, природе потребовались миллионы лет. А теперь можно запросто, по одному нажатию кнопки, отпечатать копию. Явно постаралась нечистая сила. Правда, говорят, что опытные врачи не любят штампованные органы, им подавай горячо любимые настоящие, свеженькие человеческие ткани. Прямо как в китмеде. Отпечатать рецепт на компьютере – не то, вот они и стоят на своем. Это вопрос тактильных ощущений.

Лоуби добавил:

– Врачи все как один – чистоплюи. Это из-за того, что они долгое время жили в самой грязной среде на свете.

Цзинпай заметил:

– И именно поэтому рано или поздно их должны были сменить машины. А случаем, нет тут штампованных женских репродуктивных органов?

Сюаньцинь отозвался:

– Не вижу. Я слышал, что заботящихся о нас роботов хотят модернизировать, чтобы они обеспечивали пациентам половой уход.

Ян Вэй поинтересовался:

– «Китмед»? А что такое «китмед»?

Ян Вэй будто заглянул в мир иной. Он подумал, что Юдин сейчас обрушится на него с критикой, но тут же вспомнил, что тот уже издох. Да и никто больше не стал разглагольствовать о «китмеде».

Сюаньцинь отворил рефрижератор. Там высилась груда человеческих голов, в том числе юдиновская. Значит, после смерти его доставили сюда и разобрали на части. Путники застыли с возбужденными от отвращения и злобы взглядами.

Сюаньцинь проговорил:

– Ну не красота ли? Судя по виду, его готовят на пересадку. Наконец-то увидим, как голову одного человека пересаживают на шею другого! Такой курс лечения могут пройти и больные, у которых отказали все четыре конечности, и больные, у которых все, кроме головы, парализовано. Это вселяет надежду и пациентам с раком или диабетом на поздней стадии и атрофией сразу множества внутренних органов. Для пересадки головы раньше требовалась слаженная работа около сотни врачей. Теперь же все происходит автоматически, при помощи роботов. Посвистят они десяток с лишним минут – и готово.

– Этому есть объяснение, – признал Лоуби. Он пошелестел «Принципами больничного инжиниринга» и зачитал нараспев отрывок о том, как захватные механизмы готовятся к подсоединению башки: рубят мышцы, кровеносные сосуды, трахею и глотку, осторожно обходя щитовидную железу, и перекладывают головы в ожидании пересадки на хранение в камеру при температуре ниже –15 градусов, чтобы замедлить обмен веществ под черепом.

Цзинпай вытащил голову Юдина и полез выброшенной после инъекции иглой от шприца в ноздрю к мертвому. Ян Вэй с трепетом в сердце подумал, не это ли самая утонченная конструкция, которая только есть в Космосе? После растянувшейся на неисчислимую вечность эволюции наконец-то удалось высечь искру разума, которая запрыгала меж клеточек нейронных сетей, но все равно не могла сравниться даже с самыми примитивными машинными расчетами.

Сюаньцинь преисполнился энтузиазмом, достойным профессионального гида.

– Как только принимают решение о пересадке, спинной мозг сразу выкорчевывают тоненьким ножиком. Голова оказывается в так называемом состоянии «контролируемой смерти», ей все нипочем…

Лоуби, приняв важный вид, добавил:

– Машины быстренько голову фиксируют на новом туловище и с помощью раствора на основе полиэтиленгликоля и хитозана латают нервные клетки, присоединяя голову к новому спинному мозгу, а затем и к кровеносным сосудам, мышцам и остальным надрезанным тканям. Отторжение головы новым телом контролируют иммунодепрессантами.

Ян Вэй задумался: не сведется ли и прописанное ему специальное лечение к пересадке головы? Под черепом сразу запрыгали вопросы. Может, его башку уже присобачили на чужое тело? И его первоначальное туловище в эту самую минуту превращается в истлевший скелет где-нибудь в другом месте. Например, на дне морском. Тяжеловато в этом случае будет выуживать воспоминания из костей.

Ян растерянно и с тревогой поглядел на товарищей по болезни. Подумалось, что все они – трупы, живущие за счет того, что нацепили на себя головы других людей.

Сюаньцинь наградил Цзинпая взглядом, в котором считывалось все, остававшееся невысказанным, и иглой через носовую полость проник Юдину под череп.

– Мозг покамест свежий, наверное, еще можно пересадить. Но вот в чье дупло лучше прикрутить?

Ян Вэй почувствовал, будто острием иглы копаются у него самого в мозговом веществе. Но у Яна боль царила в первую очередь в животе. Возможно, у брюха имеется собственный мозг? Взяли нейроны и трансплантировали их прямо в желудок…

Лоуби заметил:

– На пересадку головы нужны хорошие деньги. Это себе могут позволить только VIP-пациенты. Нам до их высот, что носу до неба. Даже мелкие воспоминания с печенки или почек еще надо умудриться трансплантировать.

Судя по всему, функции мозга действительно можно было передвинуть в брюхо. Технически проблем с этим не возникало. Идеи вполне себе могут вариться бок о бок с желудочными соками и испражнениями, смешиваясь в редкостные запахи. Загвоздка в деньгах.

Цзинпай заявил:

– Отгадайте, какого цвета были трусы у этих голов, когда те еще на плечах держались!

Сюаньцинь скривился, будто кала отведал, и засобирался прикрыть дверцы рефрижератора, чтобы оставить головы в их тесном мраке, но его остановил Цзинпай.

Цзинпай взял себе в руки по голове и начал лупить ими друг о друга, пока те не разлетелись на мелкие кусочки. Совсем другой эффект получился, чем если бы то же самое проделывалось при комнатной температуре с живыми мозгами. Цзинпай поднял с пола, засыпанного похожими на сосульки остатками голов, гранулку, запихнул ее в рот и принялся жевать.

Сюаньцинь крикнул:

– Ты чего?

– Теперь их невозможно будет собрать. Ты разом уничтожил несколько новых людей! – посетовал Лоуби.

Цзинпай сплюнул мозговой шлак и оглушительно рассмеялся:

– В спектакле обычно задействовано несколько актеров. Что дает смена головы? Мозги – самая глупая машина. Мы могли бы сразу целого человека целиком отпечатать. К чему все эти хлопоты? Разве не удобнее просто макушку пробить и всунуть туда провода или под кору вставить чипы? Да и, к слову, разве бабам важно, что у нас под черепом? Им подавай другую безделушку…

Продолжая невнятно бормотать, Цзинпай потянулся и принялся руками похлопывать себе по причиндалам, а ногами давить скопления мозгового вещества на полу. Ян Вэй заприметил на загривке у Цзинпая какую-то грубоватую полосатую тень.

Цзинпай продолжил:

– Да вообще нет никаких операций по смене головы. Единственное – может, где-то в потемках скрывается цивилизация, в которой принято отрубать головы. И корабль – пережиток такой цивилизации. Вжик, вжик – и готово!

Он изобразил, будто в руке у него секира, и показал, как та рассекает ему шею.

Лоуби заявил:

– Ладно, ладно. Достопримечательности будем смотреть? Что за мертвые цивилизации? Это тема запредельная. Надо бы заглянуть в «Принципы». – Он с тяжелым сердцем глядел на ошметки мозгов Юдина, словно в тех прежде содержалось обилие мудрых мыслей.

Сюаньцинь слегка сконфузился и проговорил:

– Цивилизация – хорошо, достопримечательности – тоже. Все правдивые речи высказаны без остатка. Куда подевался простоявший с тысячу осеней дворец Эпангун?¹⁷ Остается любоваться только отблесками вечерней зари. Закат всегда прекраснее всего. Я вас свожу посмотреть на что-то получше, считай, на отраженный блеск цивилизации.

18. Батюшка ныне обратился в летающего смертного

Они пошли прочь. Цзинпай привел их сравнить перспективы обменяться головами и остаться без головы, чтобы отвадить товарищей по болезни от несдержанных мыслей, а по факту на полпути сорвал лечебный тур.

Тургруппа снова остановилась у табло и стала воодушевленно рассматривать часы смерти всяких людей. Ян Вэй подумал, что если уж время кончины определено, то больным, в сущности, нет надобности соблюдать какие-либо правила на корабле-госпитале. Делай что хочешь. Или, точнее, вроде бы все были вольны делать что хотят. Но тогда получается, что вся эта заварушка с врачами, завязанная на рыночных отношениях, была абсолютно бессмысленной. И поскольку часы смерти уже были обнародованы, то вне зависимости от действия или бездействия больных все и так было предрешено, а значит – отсутствовала свобода действий. Сымин был способен предугадывать желания и решения людей – и те и другие представляли собой лишь разряды в нейронах. Так называемый «выбор» человека предопределяется комбинациями посторонних вещей и существ. Ян даже предположил, что и лечебные туры были срежиссированы. Как заметил Цзинпай, кто-то разыгрывает спектакль. Вот только кто у нас режиссер представления?

Под руководством Сюаньциня они добрались до 32-й палубы, где, походу, было устроено некое подобие лунного чертога, вполне сопоставимого с упомянутыми императорскими хоромами. В этом месте развернулись работы по реконструкции бадминтонных кортов, дорожек для игры в боулинг и плавательных бассейнов. Сюаньцинь пояснил, что тут собирались устроить ЗОР ПУКФЛДиВЭЯЖ, или, проще говоря, «Зону особого развития по предварительному укреплению ключевых функций лечебного дела и важнейших элементов ядра жизни». В обиходе – новый район Инчжоу, или «Третья мандала мечтательных Неба и Земли»¹⁸. Здесь обнаружились существа, составленные из смешения генов людей и диких зверей, которых завезли из лабораторий синтетической биологии. Например, жабообразная люминесцентная живность, которую сгенерировали таким образом, чтобы она могла жить даже в высокотоксичной среде. Были здесь и воскрешенные организмы из глубокой древности. А еще примитивнейшие протисты, которые, по аналогии с пневмоводорослями, располагали лишь зачатками интеллекта. Свой клочок пространства пытались отвоевать себе и отродья ранних антропогенных существ. Среди таковых наблюдались подобия баранов с девятью хвостами и четырьмя ушами или шестью ногами и четырьмя крыльями и, подобно мифологическому хуньдуню¹⁹, без морд. Некоторые твари походили на тучных хряков, но лаяли по-собачьи. Другие имели рыбьи тела, но птичьи крылья, и заливались песнями уточек-мандаринок. Третьи выглядели как желтые сумы с одним глазом на темечке и одним глазом на подбородке, с одной ноздрей, вперенной в небеса, и одной ноздрей, опущенной к земле, с одним ухом спереди и одним ухом сзади. Вот вся эта живность создавала себе сферу обитания в пределах общей мандалы существования. Поскольку ранее пациенты сидели взаперти по палатам, они об этом ничего не ведали. А когда разузнали и приперлись на разведку – было уже поздно, поэтому они и остались совсем без места, где можно было бы пристроиться.

Сюаньцинь расхохотался до слез:

– Кто тут хотел поглядеть на «отраженный свет»? Нате!

Лоуби начал листать «Принципы».

– Все ясно! На судне поселились не только Сымин, врачи и больные. Да и списать на биоразнообразие или заповедные зоны это тоже нельзя. Это симбиота. В «Принципах» записано, что корабль-госпиталь постепенно эволюционирует в новую цивилизацию совокупного типа, где ядром всего выступают умные машины и больные, а подпорками – разнообразные другие виды. И это будет мир повеличественнее нынешнего.

Согласно «Принципам», новая цивилизация должна была представлять собой общий фонд генной информации по разным видам, в том числе имеющимся, истребленным и выведенным на небесных светилах. Флотилия складывалась в сверхкрупную самонастраивающуюся экосистему, называвшуюся «изначальным больничным табуном», который, преодолевая обремененный собственной необъятностью океан, должен был являть, по идее, средство исполнения Всевышним Судного дня. Иными словами, даже если вся суша ушла бы под воду, больные могли бы спокойно жить и не тужить. Вся живность на борту была исключительно мужского пола. Это предположительно было сделано для того, чтобы придать новой цивилизации свежую силу и желание прогрессировать. Уже невозможно было все приводить в движение похотью. Сила эта скудно процарствовала на нашей звездочке с четыре миллиарда лет, а надежных результатов не дала. По всей видимости, Сымин учинил радикальный переворот. Поговаривали, что прежде для удовлетворения потребностей больных, в дополнение к разработке половых роботов, синтезировали особое лекарство, которое вызывало химические реакции на коре головного мозга – эдакий эффект виртуального секса. Но все эти нововведения сошли на нет. Цель теперь заключалась в построении цивилизации более высокого порядка.

Лоуби восторженно заметил:

– И снова мы на шаг ближе к Всевышнему! Всевышний – тоже холостой. Нет у него Всевышней. И тот же расклад у его сына, которого величают Христом. И оба против однополой любви!

Далее последовала цитата по «Принципам больничного инжиниринга». Основную силу обитателей мандалы олицетворял блок освященных верой старцев, в который входили долгожители-рекордсмены. Именно вокруг этой фракции грудились все остальные биомы. Сосуществование множества видов жизни в едином пространстве посреди застывшего в парных облаках химерического мироздания давало надежду на эволюцию от начальной до средних и высоких ступеней развития. Больница будущего – коллективный интеллект, слияние больных с врачами, зверями, искусственной жизнью и умными машинами, где ты – во мне, а я – в тебе. Вечная жизнь без старения, теневые больницы, смерть на заказ, черный рынок, свободная торговля – все было неразрывно взаимосвязано.

Сюаньцинь с улыбкой наблюдал, как Лоуби оглашает весь этот вздор, и, кажется, радовался, что доставил всех в край родной, чтобы дать группке вдоволь повеселиться и тем самым придать их походам новый смысл.

Ян Вэй задумался: возможно, те призраки, которые привиделись ему ночью, и были теми новообразованиями, разительно отличавшимися от людей? Только больно напоминали они все чертей рогатых.

Лоуби вставил:

– Одним мановением пальца можно из демона сделать человека, а другим – из человека сделать бога. Это как в картах. И также можно обратить весь процесс вспять.

Сюаньцинь заметил:

– Край небожителей или царство злых духов – все одно. Разницы тут нет. И это отлично! Будет нам очередной парк развлечений.

Цзинпай добавил:

– Я бы позабавился и с феями, и с фуриями. Точно получше будет, чем с роботами перепихиваться. Или добрые духи не по этой части? – Покачивая бедрами, он изобразил соблазнительные движения воображаемых небожительниц.

Лоуби подчеркнул:

– И добрых, и злых духов можно напрямую мастерить из больных. Пациенты в Поднебесной – первый сподручный ресурс. А корабль-госпиталь – и алтарь для сотворения божеств, и жертвенник для заклинания бесов.

Сюаньцинь отрезал:

– Даже если этот ты – не изначальный ты, а поддельный, то велика ли разница? Заодно можно и не заботиться о том, живы мы еще или уже мертвы.

Цзинпай вставил:

– Тогда вообще получается, что себя всем этим лучше не утруждать. Кем бы ты ни стал, провидцем или оборотнем, все равно будешь грудой мяса, занимательным ошметком, у которого существуют чувства.

Лоуби отозвался:

– Мертвым – мертвые игры, живым – живые игры. Надо быть благодарными Сымину за то, что он присматривает за этим новым миром, а не только за нами, недужными.

Сюаньцинь заметил:

– Сказано же уже: все это отраженное свечение. И не стоит на него вестись. А то в яму угодишь. Лучше уж каждую секунду себе в радость обращать. Главный – тот, кто себя главным величает!

«Главный – тот, кто себя главным величает?» Ян Вэю в голову будто гвоздь вбили. К прогулкам он присоединился из желания воссоздать утраченную жизнь из воспоминаний, но ему это не удавалось. Ян с трудом понимал, как это: «главный – тот, кто себя главным величает». Не имелось ли в виду что-то по аналогии со Всевышним?

В дверях павильона для игры в настольный теннис они заметили застывшее прозрачное изваяние из пластика. Это был обнаженный мужчина со вздернутым носом и драконьими глазками. Свисал он с креста, опустив голову на грудь и весь устремляясь вниз, подобно рыхлой глине. Тело скульптуры покрывали шрамы и рубцы. В экспликации указывалось: «Иисус № 7».

Цзинпай воскликнул:

– А, Иисус! Сынок Всевышнего, учредитель больниц! Так вот он какой. Похож на обезьянку, угодившую в капкан к охотнику.

Сюаньцинь откликнулся:

– Хм, поговаривают, что этого типа в лаборатории подредактировали, как и прочих тварей, и так и запустили в идеальный новый район.

Вот только к чему был «номер седьмой»? Все окружили статую и стали восторженно щебетать. И вдруг Лоуби покатился вперед на коляске, словно хотел обняться с изваянием, но в результате опрокинул его. Штуковина разлетелась вдребезги. Такого никто не ожидал. Прямо на глазах у всех развалившееся мутное свечение над головой скульптуры растаяло, подобно леднику. У Сюаньцина по лицу проносились хороводом, как в фонарике со скачущими лошадками, разные эмоции. Выглядел он как труп: холодно и торжественно. Ян Вэю захотелось даже от наплыва чувств обнять Сюаньциня. Лоуби застыл чурбаном, роняя тихие слезы. Цзинпай принялся ползать по земле, обнюхивая осколки Иисуса. Вот тебе истинные бессмертные!

От того, что приключилось с Иисусом, Ян Вэй совсем расстроился. Себя он в облике сына Всевышнего не увидел. Тому, вероятно, не мешало бы пройти первоклассный курс лечения. По отдельным заявлениям, малый этот быстро воскрес. Жизни, походу, действительно не мешало обзавестись новой дефиницией. Ян, припоминая процедуру смены головы и декапитацию, задумался, нет ли такой технологии, которая бы делала людей живыми в словах и поступках? Или, точнее, даже не делала живыми, а позволяла бы людям ощутить, будто они живые? Подобно тому, как в гниющем теле зарождаются опарыши, в хилой душе и плоти больного возникло понимание цели прогулок. Это все подстроил Сымин? Или же это было сверх его планов? Будто сложили в одну корзину предельный анархизм и плановость высшего порядка. Реальность еще сильнее запуталась. Пациентов, словно баб, оприходовали и бросили. Неизбежный, но совершенно неопределенный конец. Смешно было от того, что отсюда, кажется, возникал вечно повторяющийся духовный цикл. Некая ранняя цивилизация, которая держалась на сцепке с кораблем-госпиталем (возможно, именно эта цивилизация послужила зачатком «китмеда»), то ли растворилась в серной кислоте, то ли была смыта Великим потопом. Но на ее место поспешно встала следующая. Больные же, пускай утратив воспоминания, потеряли с ними и бремя стыда, и чувство вины. И все взялись за устройство новой цивилизации – цивилизации не то бессмертных духов, не то подлых чертей, которая уже не заслуживала этой красивой, но устаревшей бирки: «цивилизация». И вот ее переназвали в «больницу». Но и больница, походу, канула в Лету, подобно быстро отцветающим бутонам канны, так что и о «больничной цивилизации» сказать было особо нечего. Наверное, правильнее всего было говорить все же об отраженном свете. Вот только по каким меркам определять, что происходит с этим светом в недомогающем мире? Наполняет ли его это излучение? Или, напротив, целиком выжигает до шелухи?

Ян Вэй предположил, что, кем бы он ни стал, богом или демоном, от переселения в новый район ему было бы ни жарко ни холодно. Верно подметил Цзинпай: всего-то куча мяса, набор чувств. Пока что только к этому и можно было стремиться. Впрочем, разве не этим и живет достойный считаться таковым большой гуляка?

1.Примечательно, что, в отличие от «нормального» имени нашего героя, товарищи по болезни носят скорее прозвища по мотивам некоего симптома заболевания, дополняемые слогами из лекарственных средств. Соответственно, буквально здесь: Бородавка-дин. – Прим. пер.

2.Буквально: Опухоль-би. – Прим. пер.

3.Буквально: Грыжа-кин. – Прим. пер.

4.Последние два – буквально: Судорога-зин и Спазма-пипера. – Прим. пер.

5.У врачей, в отличие от больных, имена более поэтичные. Здесь, буквально: Прекрасные росы. – Прим. пер.

6.Буквально: Глубочайшая древность. – Прим. пер.

7.Голодные духи, или преты, – низший сегмент Колеса бытия, души покойников, которые остаются на свете и не знают покоя. – Прим. пер.

8.Многозначное имя, которое может обозначать и бога Очага, и буквально «ведающего жизнями [вписанных в реестр мертвых душ]», и созвездие в составе Водолея, предположительно воздействующее на долголетие человека. – Прим. пер.

9.Наиболее вероятно подразумевается бог Кама, которому поклоняются для улучшения здоровья и внешности. – Прим. пер.

10.Интересная деталь: в КНР действительно имеется госпитальное судно под этим названием. – Прим. пер.

11.Отсылка к сухопутному Великому походу китайских коммунистов (1934–1936) из Южного Китая на северо-запад страны во избежание столкновений с националистами во главе с Чан Кайши. Маршрут составил свыше 9000 километров. В результате похода из 65 000 в составе только 1-й армии выжило около 8000 человек. Впоследствии оборот «Великий поход» вошел в китайский язык как обозначение свершений «невероятных в своей возможности». При потенциально неоднозначном прочтении с учетом контекста в Китае практически всегда воспринимается как позитивный образ. – Прим. пер.

12.Буквально: Желтуха-пурин. – Прим. пер.

13.Отсылка к герою популярных в Китае комиксов и анимационных фильмов. – Прим. пер.

14.Китайский врач и фармаколог, автор классического лечебника «Компендиум лекарственных веществ» («Бэньцао ганму», 1518–1593). – Прим. пер.

15.Всего-то какие-то 185 200 километров. – Прим. пер.

16.Подразумеваются китайские вооруженные рабочие отряды, действовавшие на оккупированных территориях Китая в период войны сопротивления японским захватчикам, которая была частью Второй мировой войны как общемирового явления. – Прим. пер.

17.Древний дворец Цинь Ши-хуанди (259–210 до н. э.), строившийся на территории современного города Сиань. Интересный момент: вопреки отсылкам к великолепному комплексу на протяжении всей истории Китая, во второй половине XX века во время археологических раскопок было установлено, что был воздвигнут лишь фасад дворца. – Прим. пер.

18.Инчжоу – образ острова бессмертных в китайской мифологии. Мандала – симметричный рисунок в буддизме, олицетворяющий вселенную. – Прим. пер.

19.Хуньдунь – существо, олицетворявшее в Древнем Китае первозданный хаос. – Прим. пер.

Pulsuz fraqment bitdi.