Kitabı oxu: «Стратагемы 19-36. Китайское искусство жить и выживать. Том 2»

HARRO VON SENGER

STRATEGEME

BAND II

1999 by SCHERZ VERLAG, Bern, Munich, Wien

© Перевод на русский язык А.Д. Гарькавый, 2004, 2014, 2023 (стратагемы 19–36)

© Вступительная статья и комментарии, В.С. Мясников, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Стратагема № 19. Вытаскивать хворост из-под котла

«И снова весна! О… как далеки былые устремления, сомнения, упоения… На короткое мгновение они снова зашевелились где-то в глубине твоей души. В этом заброшенном храме, вокруг которого высятся горы и кружится холодный ветер; где деревья раскинули оголенные сучья и ветви, на которых все же виднеются набухшие почки. Прошлое! Ты похоже на птицу, поющую в глуши, на мягкий ветерок, на жаркое солнце. Ты беззвучное пламя в печи и одновременно мертвый пепел. Ты словно вода в чайнике, которая давно прогрелась, но никогда не закипит. Вокруг тебя происходят бесконечные коловращения; слышатся долгие стоны и тихая песнь. Ты улавливаешь едва слышные шорохи жизни. Ты струишься, как свет звезд в тихую ночь; ты мертвая вода, по которой проходит легкая зыбь. Прошлое! Сколько кануло в вечность месяцев, лет!» (пер. Д. Воскресенского).

Эти строки принадлежат китайскому писателю, бывшему министру культуры (1986–1989), а ныне (2000) одному из четырнадцати заместителей председателя Союза писателей Китая Ван Мэну (род. 1934) и взяты из [пятой главы] вышедшего в 1987 г. романа Ходун жэнь бяньсин («Метаморфозы, или Игра в складные картинки»)¹. В весенней сценке Ван Мэна беззвучное пламя в печи и мирно греющаяся вода вызывают ощущение уюта. Совершенно иное олицетворяют пылающий огонь и бурлящая вода в стратагеме 19.

19.1. От малой искры занимается пожаром степь

Кипящая вода бурлит не сама по себе, но благодаря силе огня. Чем жарче пылает огонь, тем сильнее клокочет вода. Непосредственное воздействие на воду мало что дает или крайне непродолжительно. Огонь существует тоже не сам по себе. Он в огромной мере зависит от поддерживающего его материала – хвороста: «это душа огня». В хворосте дремлет могучая сила. Вспомним насчитывающую более полутора тысяч лет китайскую пословицу: «От малой искры занимается пожаром степь» [«син-хо ляо-юань»]. Это скрытая холодная стихия инь, из которой появляется разбуженная ото сна раскаленная пылающая стихия ян – огонь. Сам по себе хворост не способен вершить насилие. Он лежит тихо и мирно. К нему можно безбоязненно приблизиться. И даже когда он горит, можно без особого труда, пусть не голыми руками, а подручными средствами, вынуть его из очага. Тогда вода через короткое время перестает кипеть, ее бурление остановится.

Кипящая вода – это образ угрозы, с которой трудно совладать напрямую, а огонь – это образ истока данной угрозы. Тот, кто прибегает к стратагеме 19, не выступает прямо против самой угрозы, а устраняет ее причину. Такое поведение диктуется желанием полностью уничтожить очаг опасности или овладеть им и тем самым подавить угрозу, не входя с ней в прямое соприкосновение. Стратагема 19, как показывает сама ее формулировка, может быть направлена и против обстоятельств, и против людей. Человек избегает напрямую выступать против кого-то и стремится скрытно лишить противника опоры и тем самым осадить его. Прежде всего эта стратагема может помочь в случае серьезной угрозы, которой сложно противостоять напрямую. Главная суть стратагемы 19 – лишить противника сил, то есть речь идет о том, что в комментарии [на шестую главу (6.4)] Военного искусства Сунь-цзы, принадлежащем жившему в сунскую эпоху Хэ Яньси, представлено следующим образом: «Наполненность противника я могу сделать пустотой, а его пустоту я могу сделать полнотой»².

Как и стратагема 2, стратагема 19 имеет отношение к оппозиции пустое/полное, но несколько иное. Обе стратагемы ослабляют «полноту», то есть сильное место противника. В отличие от стратагемы 2, которая обнаруживает в противнике присущую ему изначально, а не созданную посредством стратагемы «пустоту», незащищенное слабое место, стратагема 19 «опустошает» «полноту» у противника, вынуждая того подчиниться. «Полнота» соперника уничтожается или по крайней мере уменьшается, тогда как питающие ее источники иссушаются или перекрываются. В противоположность стратагеме 18 стратагема 19 уклоняется от непосредственного (даже хитроумного) столкновения с главными силами противника и направляет свое острие в иную сторону, туда, откуда черпает свои силы противник. Стратагема 19 разрушает или подрывает питающий силы противника источник.

Стратагема 19 в своих трех ипостасях – устранение, ослабление или управление в собственных целях источником сил у противника – может использоваться в любых сферах человеческих отношений и совершенно по-разному: открыто или тайно, хитро или попросту, физически или психически, действием или словами, в современных или давно прошедших условиях. Многоликость этой стратагемы в дальнейшем будет показана на различных примерах. Вначале обозрим китайскую древность, так как истоки стратагемы уходят своими корнями более чем на 2 тысячи лет назад.

19.2. Болезнь не лечить, а предупреждать

«В наш век высшие гадают всеми способами, пробуют разные заклинания, но болезней и недугов у них все больше. Это похоже на стрелка, который, промахнувшись, спешит поправить мишень. Разве от этого улучшится меткость? Если лить горячую воду в кипящую, думая прекратить кипение, вода закипит еще пуще. Надо убрать огонь, тогда кипение прекратится. Посему колдунов и врачевателей, яды и снадобья, с помощью которых можно заклясть или вылечить болезнь, люди древности презирали из-за их поверхностности»³. Эти строки из главы «О полном долголетии» книги «Вёсны и Осени господина Люя», собрания трудов представителей различных философских течений, составленного в III в. до н. э., содержат уже в общих чертах формулировку стратагемы 19: «Если убрать огонь, вода перестанет кипеть». Если хочешь остаться здоровым и жить долго, нельзя попеременно доливать и отливать воду, то есть позволять болезни начаться и прерывать ее, прибегая к врачам и лекарствам. Скорее, нужно устранять с самого начала «огонь», или, как говорится в другом месте китайского трактата, «устранять вредоносное» [«цю хай»]. «Слишком сладкое, слишком кислое, слишком горькое, слишком острое, слишком соленое – когда этими пятью переполнено тело, они вредны жизни. Слишком большая радость, слишком большой гнев, слишком большая скорбь, слишком большой страх, слишком большая печаль – когда этими пятью связана душа, они вредны жизни. Слишком сильный холод, слишком большой жар, слишком большая сушь, слишком большая влажность, слишком сильный ветер, слишком долгий дождь, слишком густой туман – когда этими семью потревожен ум, они вредны для жизни. Посему для вскармливания жизни нет ничего важнее знания корня. Если познан корень, болезни неоткуда прийти»⁴. Необходимо – и это основное конфуцианское требование – во всем знать меру.

Не только с точки зрения поддержания здоровья и долголетия, но и непосредственно в связи с медициной стратагема 19 упоминается в тексте, появившемся через 2 тысячи лет после «Вёсен и Осеней господина Люя». Речь при этом идет о так называемом страшном ветре (цзинфэн [означающем в медицине падучую]). Бытовало представление, что ветер при определенных неблагоприятных условиях, например при истощении, проникает в тело через поры, всасывается внутренностями и вызывает болезни. Эти болезни выражались обычно в форме страшных судорог. С точки зрения современной западной медицины наименование «страшный ветер» относилось к целому спектру различных болезней. Японские справочные пособия связывают его, например, с воспалением мозговой оболочки. В романе Цзин Хуа Юань («Цветы в зеркале» [на русском яз. см.: Ли Жучжэнь. Цветы в зеркале. Пер. В. Вельгуса, Г. Монзелера, О. Фишман, И. Циперович. Под ред. В. Колоколова. М.-Л., Наука, 1959, серия «Лит. памятники»; перевод, увы, неполный (отсутствуют гл. 72–93), с многочисленными пропусками и страдает неточностями]), принадлежащем перу Ли Жучжэня (около 1763–1830), сын высокопоставленного служащего говорит о «страшном ветре» [т. е. падучей], от которого он чуть не умер в трехлетнем возрасте: «Самая опасная болезнь для маленького ребенка – это «страшный ветер». Врачей она крайне беспокоит. Уже многие младенцы умерли от нее. И лечат сам недуг зачастую неверно. Падучая выражается не только одним недугом, и не один ветер является ее причиной, так что нельзя все болезни относить к «страшному ветру». Разве можно наобум прописывать лекарства, которые должны вылечить только страх [внешний симптом]? Нужно очень тщательно выяснить, от какой причины произошла болезнь. Если она возникла, к примеру, из-за жары, то следует охладить жар. Если она возникла из-за холода, то следует устранить холод. Если она возникла действительно из-за ветра, то следует устранить проникший в тело ветер. Если она возникла из-за скопившейся в теле слизи, то надо растворить слизь, обратив ее в жидкость. Если она возникла из-за поедания той или иной снеди, то нужно заставить желудок переварить эту снедь. Если принимать различные лекарства, преследуя одну из перечисленных целей в зависимости от конкретного случая, не надо будет лечить от страха; страх исчезнет сам собой. Такой образ действий называют «вытаскивать хворост из-под котла» [в рус. пер. этот отрывок опущен].

19.3. Пламя чувственной страсти

«Государь Цюю⁵, польстившись на взятку – большой колокол, потерял царство (см. 17.32); юйский правитель дал поймать себя, прельстившись нефритом из Чуй-цзи⁶. Сянь-гун, покоренный красотой Цзи из Ли⁷, породил смуту в четырех поколениях; Хуань-гун насладился яством, приготовленным И Я, а в результате не был вовремя похоронен⁸; хуский царь, увлекшись красотой танцовщиц, потерял свои лучшие земли⁹. Если бы эти пять государей сообразовывались с естеством, отказывались от лишнего, довольствовались для себя необходимым и не шли на поводу у вещей, разве их постигло бы такое несчастье?»¹⁰

Против подобных земных влечений «ученые» (имеются в виду конфуцианцы и соперничавщие с ними легисты, приверженцы так называемой школы «законников» [«фа цзя»]), не располагали подходящим средством. Ведь они ограничивались тем, что стремились регулировать человеческие отношения призывом к добродетели, например к добродетели воздержания, или уголовными законами. Однако таким способом они только подавляли человеческие влечения, оспаривая лишь их выражение, а не их наличие. Сами влечения оставались неприкосновенными. От их натиска то и дело спасаются валами, воздвигнутыми конфуцианской моралью, или соответственно легистскими законами о наказаниях.

«Ныне же конфуцианцы не вскрывают корень желаний, а запрещают само желаемое, не ищут истока наслаждений, а пресекают сам предмет наслаждения. Это все равно что пытаться рукой заткнуть источник, питающий большие и малые реки… Конфуцианцы не могут заставить людей не желать, а могут только заставить воздерживаться, не могут заставить людей не наслаждаться, а могут только пресечь наслаждение. Принудить Поднебесную бояться наказания и не сметь разбойничать, разве значит заставить не иметь разбойничьих замыслов?»¹¹

Как, однако, освободиться от чувственных влечений и мирских радостей? Задумавшись вот над чем: «Так, Небо и Земля, вращаясь, образуют единство, тьма вещей в совокупности составляет одно. Кто познал одно, тот знает все; кто не способен познать одно, тот не знает ничего. Например, я ведь тоже – вещь Поднебесной. Не знаю, создан ли я для полноты Поднебесной или, не будь меня, ее целостность не пострадала бы? Если даже так, я – вещь, и вещь – тоже вещь, какой смысл в этих похожих вещах? Оно рождает меня – для какой пользы? Оно убивает меня – какой от этого убыток? Творящее изменения сделало меня горшком – я не могу не повиноваться. Откуда мне знать, что делающие иглоукалывание и прижигания, желающие сохранить себе жизнь не заблуждаются? Откуда мне знать, что тот, кто ищет смерти, затягивая узел на шее, не обретает счастья? Говорят, жизнь – это рабский труд, а смерть – отдохновение. Поднебесная столь велика, кто может знать это? Творящее изменения породило меня – я не останавливал, оно убивает меня – я не препятствую. Желая жить, я ничего не делаю, чтобы жить, ненавидя смерть, я не отказываюсь от нее. Презирая, я не впадаю в ненависть, ценя, радуюсь. Принимай то, что тебе отпущено Небом, будешь всегда спокоен. Мудрец находит себе удобное место, сообразуясь со временем; находит себе дело в радость, сообразуясь с поколением… Поэтому жизнь и смерть для него одинаково велики и не производят в нем изменений. Хотя небо покрывает, а земля поддерживает, он не зависит от них; он проникает в не имеющее щели и не смешивается с вещами; наблюдая хаос дел, способен не упускать их корень… Жизнь и смерть для него лишь превращение, а тьма вещей – как один род… Мудрец ест столько, сколько нужно для поддержания дыхания; одевается так, чтобы прикрыть тело; удовлетворяет естественные потребности, не нуждаясь в лишнем. Нет Поднебесной – это не нанесет ущерба его природе, есть Поднебесная – это не нарушит его гармонии. Есть Поднебесная, нет ли – ему все едино. Из небытия вступаем в бытие, из бытия – в небытие. Конец и начало не имеют грани, неизвестно, что их порождает»¹².

В книге Хуайнань-цзы эти соображения подытоживают слова, возвращающиеся к основной мысли стратагемы 19: «Подливая кипяток в кипящую воду, кипения, конечно, не остановить. Истинно понимающий корень дела убирает огонь, и все»¹³.

Кипящая вода здесь – образ горящих в человеке влечений, подливаемая горячая вода олицетворяет обращающиеся сугубо к внешним проявлениям конфуцианство и легизм. Под устранением огня подразумевается усмирение в себе человеческих влечений. Эта цель достигается тем, что узнают и устраняют источник желания и жажды удовольствия. Данной цели достигают благодаря даосскому знанию, что мир – это неминуемая череда преходящих состояний. Всякая радость, как и всякая боль, мгновенно развеивается. Зачем тогда придавать такое большое значение столь недолговечным вещам? Признание постоянной изменчивости приятием Дао, стихийно управляющего и изменяющего все сущее Пути, освобождает человека от жажды выгоды и наслаждений. Он довольствуется тем немногим, что имеет и в чем действительно нуждается, не имеет многого – и его не влекут мысли о том, чего у него нет и что ему не нужно. Человек должен освободить свое сознание, которое должно стать подобно безмятежному ясному озеру, которое безучастно отражает небо. Так говорил даосский философ Чжуан-Цзы (около 369–286): «У Высшего человека сердце что зеркало: оно не влечется за вещами, не стремится к ним навстречу, вмещает все в себя – и ничего не удерживает. Вот почему такой человек способен превзойти вещи и не понести от них урона»¹⁴. За 200 лет до Чжуан-Цзы основатель даосизма Лао-цзы учил:

«Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает. Тот, кто оставляет свои желания, отказывается от страстей, притупляет свою проницательность, освобождает себя от хаотичности, умеряет свой блеск, уподобляет себя пылинке, представляет собой глубочайшее. Его нельзя приблизить для того, чтобы с ним сродниться; его нельзя приблизить для того, чтобы им пренебрегать; его нельзя приблизить для того, чтобы им воспользоваться; его нельзя приблизить для того, чтобы его возвысить; его нельзя приблизить для того, чтобы его унизить. Вот почему оно уважаемо в Поднебесной»¹⁵.

Созвучные этим, произнесенным полтора тысячелетия назад словам мысли можно найти в современных высказываниях из КНР, например, таких: «На первый взгляд можно подумать, что «желание малого» ведет в отличие от «желания многого» к уменьшению наслаждения и удовлетворения, но в действительности «желание малого» ведет к умственному и физическому совершенству и долгой, достойной уважения и благополучной жизни – можно ли «желать» большего?»¹⁶

19.4. Спасение благодаря освобождению от заблуждений «Я»

При жизни Будды (VI в. до н. э., спорно) в Индии сожжения удостаивались только останки состоятельных людей, пепел которых затем клали в урну. Прах бедняков погребали на кладбищах¹⁷. «Псы и шакалы пожирают его, волки и черви, вороны и ястребы и другие хищники…»¹⁸ По утверждению К. Неймана, чтобы лицезреть бренность человеческого тела, Будда побуждал своих учеников посещать такие места. Знание того, что смерть неизбежна, потрясает каждого. Те, кто не может жить с этим знанием, ищут спасения в учениях, обещающих преодоление смерти и, соответственно, бессмертие в той или иной форме или во всяческих ухищрениях, потакая слабостям, отвлекающим от мыслей о неизбежности смерти. Мысль о том, что все дозволено, возможно, и ведет к огромным достижениям, как бы преодолевающим ограниченность жизни, однако всякое человеческое творение, всякая земная уверенность, всякое мирское наслаждение не перестает быть всего лишь преходящей иллюзией. В конечном счете в человеческом бытии запечатлена «пагубность плоти» и страдание. Постоянное изнурение и угасание плоти находит свое ужасное завершение в неминуемом ее распаде. Первопричина «цепи страданий» с буддийской точки зрения заключена в «пагубности страстей», влечений пяти чувств и ума к всевозможным вещам наподобие богатства, славы, наслаждений, к которым относится даже стремление к добродетели, поскольку всякая «страсть – это осквернение ума»¹⁹. «Глубоко привязаны к пяти желаниям. / [Они] подобны яку, любящему свой хвост, / Скованные алчностью и увлечениями, слепые, / [Они] не видят ничего… / [В них] глубоко вошли ложные взгляды, / [Они] хотят отбросить страдания / с помощью страданий… / А «корни» живых существ тупые. / [Живые существа] привязаны к веселью, / Слепы в своей глупости…»²⁰

Постоянные желания то того, то другого порождают осознание собственного «Я». Ведь желание есть и пить или состояние болезни дают почувствовать собственное тело, которое лелеют и о котором заботятся, думая так: «Оно принадлежит мне, это я, это я сам»²¹. «Я» – это плод желания, желание порождает этот морок. В ослеплении своим «Я» пребывают люди с тупыми «корнями» и малой мудростью, привязанные к надменности, самодовольные»²², хотя они могут удовлетворять свои страсти, они не свободны от страдания. Ибо никакое яство не насыщает и никакое питье не утоляет жажды навеки, и величайшее наслаждение мгновенно развеивается.

Автор знаменитого эротического китайского романа Цветы сливы в золотой вазе (эпоха Мин, 1368–1644) [предваряя первую главу], жалуется такими строками из стихотворения танской поры (618–907):

«Великолепие и роскошь? – Вот сойдут они, и обнажится наводящая ужас иссохшая почва. Отзвучат флейты [сяо] и арфы [чжэн], смолкнут и поющие уста. Что до силы клинка, исчезнет она, и остается лишь его холодный блеск. Беззвучно пылятся драгоценные струны цитры [цинь]; без света гаснет вечерняя звезда. Пустынны нефритовые ступени, лишь увлажняет их осенняя роса. Там, где с песнями пускались в пляс, ныне лишь луна безмолвно освещает дом. Те, кто пел там и плясал, никогда уже не вернутся. Все они ныне обратились в могильный прах: доблесть, красота – все унесено прошлым!»²³

Таким образом, человек, поглощенный «мирской пылью», то есть земным, пребывает в море иллюзий. Иллюзия того, что «у меня что-то есть», порождает желание. Обманом, однако, является и окончательная, освобождающая смерть. Мара (смерть) и Кама (страсть) значат часто одно и то же. Ибо смерть нередко является людям не в своем истинном отталкивающем обличье, а в образе желанной вещи и предмета страсти, например в виде сулящих наслаждение наркотиков. Страсть – это ловушка, ведущая к смерти, так как она вновь и вновь заманивает человека в вещный мир ко все новым воплощениям, которые снова оканчиваются смертью и последующим воплощением. Духовно несвободный человек – и здесь лежит, пожалуй, основное различие между буддизмом и даосизмом – воплощается и вновь претерпевает страдания, тогда как освободившийся выходит из цепи воплощений. Что до даосизма, то одно из его направлений и вовсе стремится к физическому бессмертию. Таким образом, человек, по сути, оказывается жертвой собственных желаний в значительной степени из-за того, что поддается чарам творящей стратагемы 7: желания из ничего творят вожделенные предметы, не имеющие в себе ничего постоянного и, следовательно, не существующие.

Поскольку буддизм учит видеть иллюзорность мира и замечать за всякой видимостью зияющую пустоту, он предстает религией с в высшей степени стратагемным восприятием действительности. Чтобы освободить человека от страданий, необходимо с буддийской точки зрения освободить его самого, то есть в первую очередь уничтожить в нем желание. Если это человеку удается, он обводит смерть вокруг пальца, иначе говоря, освобождается от коварства выступающей под обличьем желания смерти, на что указывает следующее четверостишие из собрания стихотворений первых учеников Будды:

«[Передающий другим буддийское учение] Призыв [освобожденного от страсти] мудреца гремит, как львиный рык средь скал, призыв героя, призыв господина, Избежавшего коварства смерти»²⁴.

Согласно учению Махаяны, помимо самоосвобождения возможно еще освобождение с помощью бодхисаттвы (см. 24.15). Стоит пресечь страсти, сравниваемые с «горящей соломой» и «раскаленными углями»²⁵, и исчезает привязанность к вещам. Тогда они как бы не существуют. Затем исчезает различие между положительным и отрицательным, человек не стремится более к приятному и не избегает неприятного. Он не стремится ни к злу, ни к добру. На первых шагах по пути просветления еще можно испытывать радость, однако вскоре «рассеивается полная самомнения сущность «Я», срубается под корень, так что больше нечему развиваться»²⁶, и наступает полное беспристрастие. Даже буддийское учение представляется излишним, как голое средство к достижению цели. Оно больше не имеет ценности. Человек ожидает смерти, и если не перерождается, то достигает нирваны. Если желания устранены, тем самым удален хворост из-под котла. Все иллюзии рассеиваются, «Я» теряет всякое значение и в итоге растворяется в нирване. Все происходит «подобно тому, как исчезает огонь,/ Когда заканчивается хворост»²⁷. Имея в виду эту цель, вьетнамский буддийский монах Тхит Ньят Хань²⁸ рассматривает 20 практических приемов медитации, обучающих умению «гасить пламя» при ослеплении желанием, гневом и ревностью.

19.5. Лишить [опоры] земли, а стало быть, и жизни

[После того как Геракл доставил яблоки Гесперид Эврисфею], «он не стал возвращаться в Микены прямой дорогой. Сначала он отправился в Ливию, где царь Антей, сын Посейдона и Матери-Земли, имел обычай заставлять всех путников бороться с ним до полного изнеможения, а затем убивал своего противника. Ведь он был не только искусным атлетом, но и восстанавливал свои силы, прикасаясь к земле. Черепами своих жертв он украшал кровлю храма Посейдона. Неизвестно, то ли Геракл, решивший покончить с этим варварским обычаем, вызвал гиганта Антея на поединок, то ли его самого вызвал Антей. Гигант жил в пещере под высокой скалой, питался львиным мясом и спал на голой земле, чтобы не только сохранять, но и увеличивать свою и без того непомерную мощь. Мать-Земля, не потерявшая способности рожать после того, как произвела на свет гигантов, зачала Антея в ливийской пещере и гордилась им больше, чем своими ужасными старшими детьми – Тифоном, Титием и Бриареем. Олимпийцам не поздоровилось бы, если бы Антей сражался против них в долинах Флегры. Перед поединком оба участника сбросили с себя львиные шкуры, но если Геракл на олимпийский манер натер свое тело маслом, то Антей посыпал свои ноги горячим песком на тот случай, если его прикосновение к земле через подошвы ног окажется недостаточным. Геракл хотел приберечь свои силы и утомить Антея и очень удивился, когда, бросив его на землю, увидел, как наливаются мышцы гиганта и как сила вливается в его тело. Это Мать-Земля вернула ему истраченные силы. Соперники вновь схватились, и на этот раз Антей упал сам, не дожидаясь, когда соперник бросит его наземь. Тогда Геракл, поняв, в чем дело, поднял Антея над землей, сломал ему ребра и, несмотря на стенания Матери-Земли, держал его в могучих объятиях до тех пор, пока тот не испустил дух»²⁹.

Этому применению стратагемы 19 в древнегреческом мифе Магда Штаудингер (Staudinger) и Регина Катер (Kather), Регина (род. 1955), специалист по античной философии (Freiburger Universitдtsblдtter (Записки Фрейбургского университета, тетрадь 136, Фрейбург, июнь 1997), дают современное толкование. Человек противопоставил созданную им техносферу природной биосфере. Борьба между Гераклом и Антеем олицетворяет борьбу между силами цивилизации и неукротимыми силами природы. Как только Антей в борьбе с Гераклом касается земли, в него вливается новая сила. Лишь когда Геракл отрывает его от земли, из него вместе с силой уходит и жизнь. Геракл, представитель техносферы, удушает его. Так и человек может укротить грозящие ему силы природы и по меньшей мере в некоторой степени обезвредить их. Тем самым он может использовать силы природы в своих целях. Но при этом, разумеется, он должен соблюдать законы природы и помнить о них. Если он забывает об этом, нещадно эксплуатируя силы природы, если он, подобно Гераклу, не знает удержу, он уничтожает природу. Человек, безусловно, погубит сам себя, если его жажда власти будет непомерно расти, так что он полностью заместит техносферой биосферу. Ведь, разрушая биосферу, он отнимает у природы возможность самовосстановления. Тем самым человек подрывает основы собственной жизни. Неосторожно направляя свою техническую мощь против природы, чтобы эксплуатировать ее, он рубит сук, на котором сидит. При таком подходе к стратагеме 19, когда хитрость обращается в глупость, человек не отводит от себя опасности, а просто лишает себя почвы под ногами:

«Земной шар – это сад всего человечества. Горы и реки, озера и моря, птицы и звери, насекомые и рыбы, все они – наши друзья, от которых мы, люди, зависим. Разрушая природу и нанося вред окружающей среде, человечество губит себя… Если кожа пропала, на чем волосам держаться? [«пи чжи бу цунь, мао цзян янь фу»]³⁰».

19.6. Политика [схватывания] вершков вместо корешков

Впервые формулировка стратагемы 19 в виде последовательности из четырех иероглифов встречается в «Записке о взыскании местных правителей императорского рода» [«И-чу цзун-фань шу»] государственного чиновника и литератора XVI в. Ци Юаньцзо. В документе, который приводит Юй Жуцзи [XVI век] в своем «Наброске сообщения касательно министерства церемоний» [«Либу чжи гао»], составленном в 1620 году, сказано следующее: «Пословица гласит: «Переливать кипяток, чтобы прекратить кипение, вместо [того, чтобы погасить огонь], вытащив дрова из-под котла» [«Ян тан чжи фэй, бу жу фу-ди чоу-чинь»]. При нынешнем состоянии дел, чтобы выправить положение, ничего не остается, как менять дедовские правила». Речь идет о выдаче зерна и денег членам императорского рода: эти кормления обременительны для государственной казны, даже если отдельные суммы снижены до предельно малой величины. Повышение налогов тоже не поможет. Ци Юаньцзо предлагает старые соглашения заменить новыми, направленными на крайнее ограничение круга получателей выплат. Образцом обстоятельного и окончательного решения этого затруднения ему служит стратагема 19.

Сотрудник тайбэйской газеты, отвечающий на письма читателей, советует ученице интерната, которая жалуется на свою соседку по комнате, болтающую со всеми о ее жизни и привычках, прибегнуть к «вытаскиванию хвороста из-под котла». Она должна распространить слух, что ее соседка любит приврать в расчете на простаков³¹. Задача стратагемы в этом случае заключается в подрыве доверия к сплетнице.

«В последние годы возросло число пиратских изданий. Даже запреты не смогли их остановить. Компетентные правительственные органы приняли строгие меры, чтобы воспрепятствовать продаже таких изданий. Это крайне необходимо. Но не можем ли мы, литераторы, тоже что-нибудь предпринять и «убрать хворост из очага»?» Вот так взывает Сяо Лунь, обращаясь к китайским писателям в шанхайской «Литературной газете» [Вэньсюэ бао]. Он ратует за увеличение тиража не элитарных, а популярных произведений, полагая, что таким образом можно было бы перекрыть кислород низкопробным, а зачастую даже порнографическим пиратским изданиям. «Не допускать наркоманов к источникам, откуда поступают наркотики, сделать для них невозможным сам доступ к наркотикам, это было бы много дешевле борьбы с наркоманией»³², – призывает научный советник Шао Имин из Научно-исследовательского института вирусологии Китайской академии профилактической медицины.

«Врачевать верхушку [собственно, весь ствол без корня] и корни одновременно [«бяо бэнь цзянь чжи»]» – часто встречающийся в современных китайских текстах фразеологизм, восходящий к теории и практике китайской медицины. Им воспользовался, например, китайский премьер-министр Ли Пэн в правительственном заявлении от 1.03.1997 о борьбе с коррупцией. «Переливают кипяток, чтобы прекратить кипение, вместо того чтобы погасить огонь, вытаскивая дрова из-под котла»³³, – пишут два обозревателя в статье под заголовком «Необходимо эффективнее сдерживать коррупцию». Принятия «направленных на вытаскивание хвороста из-под котла мер по борьбе с загнившими корнями» требовал в апреле 1998 г. глава ведомства Госсовета по надзору и наказаниям Хэ Юн [род. 1940], имея в виду многочисленные нарушения в сельском хозяйстве, финансовой системе, транспорте и системе общественной безопасности³⁴.

Печатный орган Всекитайской федерации профсоюзов упрекает отдельные предприятия и органы власти в «погоне за скороспелыми успехами и сиюминутной выгодой [цзи гун цзинь ли]» и напоминает высказывание Конфуция: «Если будешь спешить, то не преуспеешь»³⁵. О «недальновидности» привлечения инвестиций некоторыми управленцами сожалеет президент фирмы «Нестле» Хельмут Маухер (Die Zeit³⁶. Гамбург, 9.07.1998. С. 21). Но и политики часто довольствуются борьбой с симптомами, ограничиваясь простым латанием дыр. Так, в западных странах дополняют друг друга «событийная культура, с одной стороны, и политика сроков полномочий законодательных органов – с другой, которые, кажется, стремятся перещеголять друг друга в близорукости, оборачивающейся «потерями в долгосрочной перспективе»³⁷.

«Зеленые», которые устраивают демонстрации протеста против ввоза радиоактивных отходов или запланированного затопления отслужившей нефтяной платформы наподобие Brent Spar, вместо того чтобы бороться за новое, менее потребительское отношение людей к окружающему миру, являются типичными борцами с вершками. В действительности следовало бы бороться со стремлением людей к чрезмерному потреблению энергии, а не с его результатами вроде отработанного ядерного топлива или выкачанной нефтяной скважины. Конечно, весь вопрос в том, можно ли хотя бы умерить, если не побороть, человеческую алчность. Над этим 2 тысячи лет назад ломали головы авторы Хуайнань-цзы, а еще раньше Будда (см. 19.3, 19.4). Даже изменение политической системы не всегда способно воздействовать на корни, вызвав внутренние перемены в людях. Следовало бы утверждать в обществе отношения, когда не приветствовались бы искусственно создаваемые рекламой, модой и престижем потребности и ограничивались бы удовлетворением одних естественных нужд, жили бы тем, что есть у человека, и не стремились бы к отсутствующим предметам роскоши. Сегодня борьба с отдельными язвами современной цивилизации отвлекает от тех явлений, которые приводят к язвам, а именно «расточительного образа жизни западных промышленных обществ». Средства массовой информации нуждаются в катастрофах, с их «всеохватной алчностью»³⁸. Обращая всю силу своего протеста на поверхностные явления, мы упускаем из вида самые насущные вопросы. Основной вопрос звучит так: как осуществить требование Махатмы Ганди, высказанное в письме к Дж. Неру в 1945 г.: «Человек должен довольствоваться тем, в чем он действительно нуждается», ибо «мир может удовлетворить потребности каждого, но только не алчность».

19.7. Увеличивать либо уменьшать потоки беженцев?

«Идет ли здесь речь о вытаскивании хвороста из-под котла или же о предотвращении кипения воды постоянным ее помешиванием?» Таким вопросом задается Се Вэньцин, вынося его в заголовок своего очерка, в конце июня 1979 г. появившегося в нескольких китайских ежедневных газетах, а в 1984 г. вошедшего в книгу «Избранные статьи на злободневные темы». Се Вэньцин ставит вопрос, позволит ли запланированная сессия ООН, посвященная вьетнамским беженцам, вьетнамскому правительству поставить преграду массовому исходу населения или же, пойдя на поводу у вьетнамского правительства, ограничится советами относительно обхождения с беженцами, скажем, их размещения в тех или иных странах. В последнем случае, заключает обозреватель, все сведется лишь к попыткам «не доводить воду до кипения ее помешиванием, во вред государствам Юго-Восточной Азии и остальному миру».

19.8. Предоставление трона ради блага государства

Почти 400 лет продолжалось славное правление династии Хань, а затем начался ее закат; слава ее поблекла. При императорах Хуань-ди (правил 147–167) и Лин-ди (правил 168–198) наступает распад государственной власти. Власть все больше переходит в руки дворцовых евнухов, чье недостойное правление знаменует начало конца.

После смерти императора Лин-ди (189) военачальник Хэ Цзинь в сопровождении вооруженных латников явился в дворцовый зал и тут же перед гробом Лин-ди посадил на трон наследника [Лю] Бяня [175–189]. Главный евнух Цзянь Ши, который нашептывал умирающему императору, что Хэ Цзиня следует убить, выбежал в дворцовый сад и спрятался в цветах, но был найден и тотчас умерщвлен. Начальник стражи Юань Шао (ум. 202) призвал Хэ Цзиня перебить всех евнухов. Однако Хэ Цзинь проявил нерешительность, чем воспользовались евнухи, поспешив к императрице, сестре Хэ Цзиня, за помощью. Благодаря заступничеству императрицы Хэ Цзинь пощадил евнухов. Однако Юань Шао не оставил намерения истребить их. Под влиянием своей сестры, которая чувствовала себя обязанной евнухам, Хэ Цзинь все медлил. Тут Юань Шао посоветовал ему прибегнуть к стратагеме 3: «Раз не желаете сами вмешиваться, то созовите в столицу доблестных полководцев с их войсками и перебейте евнухов. Время не ждет». Хотя [чжу-бо] старший чиновник приказа, следивший за правильным ведением записей и книг [Чэнь Линь (ум. 217)], предупреждал, что «собирать все войска, чтобы убить несколько евнухов, это все равно что разжигать печь, для того чтобы сжечь один волосок», Хэ Цзинь последовал совету Юань Шао.

К полководцам, которые тайным приказом были призваны в столицу, принадлежал и могущественный [цы-ши] чиновник округа Силян [в чьи обязанности входили контроль за административным аппаратом округа и выявление незаконных действий местных властей] – Дун Чжо (умер 190), уже давно жаждавший расширить свою власть. Получив приказ идти к столице, он понял, что настал его час. Подняв войска, он двинулся в столицу Лоян. Однако его зять и ближайший советник Ли Жу [умер 194] предупредил его: «В приказе, нами полученном, много неясного. Почему бы вам не послать вперед гонца с письмом? Если вы про себя назовете вещи своими именами, а на словах выразите покорность, то можете задумывать великое дело!» Дун Чжо так и поступил. В отправленном им Хэ Цзиню письме говорилось: «Мне довелось слышать, что причиной непрекращающихся смут в Поднебесной является клика дворцовых евнухов во главе с Чжан Жаном [умер 189], которая вызывающе держит себя по отношению к императорской власти. Чтобы прекратить кипение котла, как известно, лучше всего разбросать горящий под ним хворост. Хоть и бывает больно, когда вскрывают нарыв, но все же это лучше, чем принять яд в пище. Я осмелюсь выполнить ваш приказ о вступлении с войском в Лоян лишь в том случае, если вам удастся испросить у Сына неба позволения устранить Чжан Жана и его приспешников. Это будет великим счастьем для династии, это будет великим счастьем для Поднебесной!»

На самом деле этими, в точности отвечавшими намерениям наивного Хэ Цзиня словами Дун Чжо проложил себе путь в Лоян и к временному господству в Китае (см. 35.5). Письмо Дун Чжо, которое Чэнь Шоу (233–297) приводит в своем историческом труде «Троецарствие», насквозь пропитано стратагемным замыслом, служа узакониванию под благовидным предлогом нацеленных на расширение собственной власти шагов с одновременным сокрытием истинных, совершенно своекорыстных побуждений. Письмо оказывается четвертым по времени источником того, как приводится в действие стратагема 19, и там говорится то же самое, что не так давно Юань Шао советовал Хэ Цзиню в отношении евнухов, а именно: «вырвать сорную траву с корнем» [«чжань-цао чу-гунь»].

19.9. Никакого поста для мошенника

«У Хоу Цзина [503–552] голос шакала и глаза осы. Это проходимец с сердцем волка и вкрадчивостью лисы. Что же касается его верности долгу, то даже к своему отцу он не питает никаких чувств. Он предает своих и перебегает к врагам. Он изменил нашей династии и перебрался в Лян. Что приглянулось ему там и что удерживает его от столь привычной измены?.. Когда злодея принимают на службу и уповают на его верность, это первый шаг на пути к погибели государства… Мудрый человек так не поступит, а временно поддавшийся обману, осознав грозящую опасность, тотчас одумается. Отказать мошеннику вроде Хоу Цзина в месте есть не что иное, как вытащить хворост из-под котла, дабы предотвратить кипение, или уничтожить сорную траву, вырвав ее с корнем. Чтобы зло пресечь на корню, надо взять под стражу Хоу Цзина, заковать ему руки и ноги и отослать для наказания в Восточное Вэй…»

Так говорится в записке, которую по повелению Гао Чэна (521–549), властителя [547–549] Восточная Вэй, составил сановник Вэй Шоу (506–572). Целью данной записки было вбить клин между императором У-ди (правил 502–549) южной династии Лян и Хоу Цзинем (502–552). Генерал Хоу Цзин порвал с царством Восточная Вэй, перейдя в услужение к У-ди.

Насколько приведенная записка способствовала печальному концу Хоу Цзина (см. 33.13), сказать трудно. Примечателен сам текст, предвосхищающий выражение стратагемы 19. Со ссылкой на Хоу Цзина выражения «вытаскивать хворост для успокоения кипящей воды» и «вырывать с корнем сорную траву» превозносятся в качестве нравственной максимы китайской древности, ратующей за решительное пресечение зла или за полное разрешение затруднений (Большой словарь китайских добродетелей [«Чжунхуа мэйдэ дадянь»]. Тайюань, 1996). Ничто, по сути, не может быть застраховано от несправедливого клейма «корень всех зол» и незаслуженных нападок стратагемы 19.

19.10. «Секс-бомбы» против Конфуция

В 501 г. до н. э. Конфуций (551–479 до н. э.) был принят на службу [управителем селения волости Чжунду] в своем родном царстве Лу, где сидел на престоле Дин-гун [правил 509–495 до н. э.], но вся власть находилась в руках [его любимца], потомка луского Хуань-гуна (правил 711–694 до н. э.), вельможи Цзи Хуань-цзы. Прошел год управления Конфуция, и повсюду стали брать с него пример. С поста управителя селения его перевели на должность сыкуна (начальника общественных работ), а затем и сыкоу (управителя судебных дел). К 496 г. до н. э. он вел дела первого советника гуна. «Прошло всего три месяца, как [Кун-цзы] начал участвовать в управлении царством, но продавцы баранины и свинины уже не пытались чрезмерно завышать цены; мужчины и женщины стали ходить по дорогам порознь, и никто не присваивал оставленного на дороге; гости, прибывавшие со всех четырех сторон в городки, не обращались с просьбами к местным чиновникам; все находили то, что искали, и [довольные] возвращались домой. Цисцы, прослышав [об усилении сыкоу], стали поговаривать с опаской, обращаясь к своему государю Цзин-гуну [правил 548–591]: «Поскольку Кун-цзы занялся делами правления, [Лу] непременно станет гегемоном. Коль станет гегемоном, а земли наши находятся рядом, то мы станем первыми, кого они присоединят. Не лучше ли отдать [эти] земли [добровольно]?» Ли Чу сказал: «Давайте поначалу попробуем воспрепятствовать этому. Если же не сможем воспрепятствовать, то разве будет поздно отдать земли!»³⁹

Известно, что Конфуций строго придерживался ритуалов начальных времен западной династии Чжоу (XI в. до н. э. – 770 до н. э.). Особенно это касалось ритуала жертвоприношения, но также и сообразующихся с положением, полом и возрастом церемониальных обрядов, внешнее соблюдение которых должно сопровождаться соответствующими внутренними нравственными правилами. Конфуций ожидал от князя Дин-гуна и сановника Цзи Хуань-цзы добросовестности в словах и делах, приверженности к добродетели, неприятия лести и отказа от роскоши, излишеств и чрезмерного потакания желаниям плоти. Иное поведение Конфуций считал отступлением от нравов Западного Чжоу. Однако в царстве Ци хорошо знали, что Дин-гун и Цзи Хуань-цзы падки до плотских утех. Исходя из этого, циские власти и решили воспользоваться «стратагемой», как пишет Эдуард Шаванн (1865–1915) в своем переводе на французский язык жизнеописания Конфуция из «Исторических записок» Сыма Цяня [145 или 135 – ок. 86 до н. э.]⁴⁰. «Тогда отобрали в Ци восемьдесят красивых девушек, нарядили в цветастые одежды, научили танцевать «канлэ»⁴¹ и, усадив в тридцать повозок, запряженных четверками коней, покрытых вышитыми попонами, направили в дар правителю Лу. Девичий табор и украшенные попонами кони остановились у Южных ворот луской городской стены. Цзи Хуань-цзы, переодевшись в чужую одежду, вновь и вновь выходил за ворота посмотреть на них и уже вознамерился принять [дар]. И тогда он посоветовал правителю Лу проехать туда окольным путем. Целыми днями занимались они смотринами, напрочь забросив дела правления. Цзы Лу сказал: «Теперь вам, учитель, можно уходить». Кун-цзы ответил: «В Лу ныне будут приносить жертвы Небу и Земле. И уж коль скоро дафу [сановники] будут наделять жертвенным мясом, мне, по-видимому, лучше остаться». [Цзи] Хуань-цзы наконец принял в дар певичек, и три дня [в Лу] не прислушивались [к советам] об управлении, а после жертвоприношения Небу и Земле жертвенное мясо не было роздано дафу. И тогда Кун-цзы ушел из столицы Лу и поселился в Тунь. Учитель музыки, провожавший его, сказал: «Не совершаете ли вы, учитель, ошибки?» Кун-цзы произнес: «Разрешите ответить песней. В ней поется: «Уста тех женщин изгнали меня, их приезд сюда может привести к смерти и гибели». Вот почему мне остается теперь до конца моих дней кручиниться и скитаться!» Когда учитель музыки [Ши И] вернулся, [Цзи] Хуань-цзы, выслушав [собеседника], тяжело вздохнул: «Учитель осудил меня из-за этих певичек-рабынь!»⁴²

Конфуцию больше не представится возможность воплотить на деле свои величественные политические замыслы. В книге 36 стратагем с примерами⁴³ дается следующее замечание: «Даже наш праведник Конфуций споткнулся на уловке «вытаскивания хвороста из-под котла». И с той поры он скитался на чужбине, ведя нищенскую жизнь. Отсюда можно заключить, что этот человек, само воплощение человечности и добродетели, не мог противостоять даже малой уловке. Данный пример к тому же служит доказательством того, что идеальной жертвой уловок являются такие вот духовные проповедники праведного пути». – В этом мире недостаточно быть лишь знатоком добродетели. По крайней мере, столь же важно уметь распознавать и пресекать вредоносные стратагемы.

Прямым путем заманить Конфуция в ловушку было для циских властей делом тяжелым, даже невыполнимым. Однако власть Конфуция покоилась на его добрых отношениях с сановником Цзи Хуань-цзы и государем Дин-гуном. Эти доверительные отношения оказались подорванными. Конфуций подал в отставку, и таким образом луские власти лишились поручителя возвышения царства Лу. Вытаскивание хвороста из очага удалось цисцам в двух отношениях. Было сорвано возвышение Лу и отведена грозящая Ци опасность. Примечательно содержание исполненной Конфуцием песни, свидетельствующее о его глухоте к хитрости. В своей песне он единственно жалуется на губительное влияние женщин. Ушел бы он с занимаемого поста, если бы помимо обрядов Западного Чжоу и возвышенного нравственного учения он разбирался бы еще в уловках так же, как его противник Ли Чу, прибегший к стратагеме «вытаскивания хвороста из очага»? Из-за своего демонстративного ухода Конфуций до конца дней лишился столь желанной для него возможности влиять на политику своего времени. Если бы он разгадал уловку циских властей, то, пожалуй, поступил бы не так, как замышляли враги, а согласно собственному правилу: «Нетерпеливость в малых делах может погубить большие замыслы» («Лунь юй», 15.27).

19.11. Борьба Москвы против довооружения

В связи с обсуждением вопроса о довооружении в Федеративной Республике Германии Ван Шифан в начале 80-х годов XX в. опубликовал в печатном органе КПК Жэньминь жибао статью: «Московская тактика вытаскивания хвороста из-под котла» (Пекин, 24.06.1981). Москва жестко нападала на федерального канцлера Хельмута Шмидта, настаивавшего на довооружении, но при этом пригласила в Москву Вилли Брандта, чтобы обсудить с ним советские мирные предложения и высказать пожелание вывода ракет из Западной Германии. С двумя важнейшими представителями одной и той же немецкой политической партии в Москве обращались подчеркнуто по-разному, за чем, безусловно, скрывался определенный расчет. Привечая настороженно относящегося к довооружению Вилли Брандта, Москва надеялась изменить отношение социал-демократических немецких властей в этом вопросе. При этом Советский Союз не переставал открыто угрожать Западной Германии. Если дело дойдет до размещения ракет, то Федеративная Республика Германии ставит себя под угрозу полного уничтожения в случае ядерной войны. Так что и это должно было настроить общественное мнение западных немцев против канцлера Шмидта. Наконец, Советский Союз играл на горькой памяти об агрессии фашистской Германии, сравнивая решение НАТО о довооружении с нападением Гитлера на СССР сорок лет назад, и, сея раздор, призывал народы Европы не забывать дурных замашек западнонемецкой военщины. Теперь ФРГ, по словам Ван Шифана, является главной опорой НАТО в Европе. В качестве аванпоста НАТО ее некем заменить. От готовности ФРГ противостоять нападению Советского Союза зависит судьба остальных стран Европы. Если бы удался тайный замысел [«инь моу»] Москвы, нацеленный на то, чтобы воспрепятствовать размещению ракет в ФРГ, все рассыпалось бы подобно костяшкам домино. Весь план НАТО тогда, похоже, рухнул бы. За желанием Москвы видеть «независимой политику» Бонна скрывался расчет применить против НАТО стратагему «вытаскивания хвороста из очага».

19.12. Конечная победа царя обезьян

После того как Дух горы Черного ветра, воспользовавшись пожаром, стащил данную Сюань-цзаном 270-летнему настоятелю монастыря на одну ночь рясу, он вернулся к себе в пещеру. Взору не подозревавшего о случившемся пожаре Сюань-цзана, когда утром, пробудившись от сна, он вышел из храма, «представились разрушенные, обгорелые стены; ни строений, ни пагод, ни храмов – ничего не было. «Ай-я! – воскликнул он в ужасе. – Где же храмы?! Почему кругом пепелище?» – «Вы все проспали! – сказал Сунь У-кун. – Сегодня ночью был пожар!» – «Как же так?» – спросил пораженный Сюань-цзан. «Я охранял этот храм, – пояснил Сунь У-кун. – А вы так сладко спали, учитель, что мне жаль было вас тревожить». – «Почему же ты не спас остальные строения?» – спросил Сюань-цзан. «А для того, чтобы вы еще больше убедились в своей правоте, учитель, – рассмеялся Сунь У-кун. – Как вы вчера сказали, так и получилось. Монахам понравилась ваша ряса, и они решили сжечь нас. Если бы я вовремя не узнал об этом, то сейчас от нас остался бы только пепел да обожженные кости»… «А где же ряса? – спохватился Сюань-цзан. – Неужели сгорела?» – «Да нет же! – успокоил своего учителя Сунь У-кун. – Целехонька. Келья, в которой она спрятана, не сгорела»… Между тем наставник, обнаружив, что рясы нигде нет, пришел в отчаяние. Он не знал, что ответить, и, не находя выхода из создавшегося положения, решил, что в живых ему все равно не остаться. Тогда он с разбегу ударился головой о стену. Удар был настолько силен, что голова несчастного раскололась и из нее хлынула кровь, оросив землю. Монахи от горя совершенно обезумели. «Что нам теперь делать? – причитали они. – Наставник погиб, рясы нигде нет!» – «Видно, кто-то из вас, разбойников, спрятал ее, – сказал Сунь У-кун. – Ну-ка принесите мне списки монахов, я проверю!» – приказал он. Смотритель монастырских зданий тотчас же принес две книги, где были записаны монахи, послушники и работники. Всего двести тридцать человек. Сунь У-кун попросил Сюань-цзана занять почетное место и после этого начал по очереди вызывать монахов. Каждого из них он заставлял развязывать пояс и тщательно обыскивал. Но, несмотря на все усилия, рясы обнаружить не удалось… Тогда, поразмыслив, он спросил у монахов: «А нет ли здесь поблизости какого-нибудь волшебника?» – «Вот хорошо, что вы спросили, мы сами не вспомнили бы об этом! – воскликнул смотритель монастыря. – К юго-востоку отсюда находится гора Черного ветра. В горе есть пещера, которую тоже называют пещерой Черного ветра. В этой пещере живет дух, Черный князь. Покойный наставник часто беседовал с ним. Этот князь – настоящий волшебник». – «А далеко до этой горы?» – поинтересовался Сунь У-кун. «Да всего двадцать ли, – отвечал смотритель. – Видите вон ту вершину? Это и есть гора Черного ветра». – «Ну, теперь успокойтесь, учитель, – смеясь, сказал Сунь У-кун, – больше мне ничего не надо. Рясу, конечно, похитил этот волшебник»… Тут Сунь У-кун совершил прыжок в воздух, очутился на облаке и отправился на гору Черного ветра разыскивать рясу… Любуясь красивым пейзажем, Сунь У-кун вдруг услышал голоса. На покрытом душистой травой склоне горы кто-то разговаривал. Осторожно ступая, чтобы не быть услышанным, Сунь У-кун шмыгнул за скалу и, украдкой выглянув оттуда, увидел трех духов-оборотней, сидевших на земле. В центре сидел какой-то черный человек, слева от него даос и справа ученый. Говорили они напыщенно, громко… «А ведь послезавтра у меня день рождения, – смеясь, сказал черный человек. – Надеюсь, что вы, уважаемые, окажете мне честь своим посещением». – «Мы каждый год празднуем день вашего рождения, почтенный князь, как же можем мы не явиться в этом году?» – отвечал ученый в белых одеждах. «Сегодня ночью я раздобыл одну драгоценность, – продолжал черный человек, – расшитую золотом рясу Будды. Вещь поистине великолепная. В честь своего дня рождения я завтра выставлю ее напоказ и приглашу всех даосских служителей, пусть придут поклониться рясе Будды. А пир мы назовем Пиром в честь одеяния Будды. Что вы об этом скажете?» – «Превосходно! Замечательно! – в восторге воскликнул даос. – Завтра я непременно буду у вас, хочу заранее поздравить вас с днем вашего рождения, а послезавтра приду на пир». Сунь У-кун, услышав слова «ряса Будды», сразу же понял, что речь идет о драгоценности, которую он ищет. Не в силах больше сдерживать своего гнева, он выскочил из-за скалы и, взмахнув посохом, крикнул: «Наконец вы попались мне, разбойники! Украли мою рясу, да еще собираетесь устраивать какой-то Пир в честь одеяния Будды! Ну-ка, верните мне ее, только живо! Ни с места!» Сунь У-кун взмахнул своим посохом, целясь в голову противника. Однако черный человек, испугавшись, превратился в ветер и исчез… Сунь У-кун… ринулся в горы на поиски черного человека, оказавшегося волшебником. Властитель горы Черного ветра накинул на себя одежду, туго подпоясался и, вооружившись пикой с черной кисточкой, вышел из пещеры… С пикой в руках он ринулся навстречу противнику, и между ними завязался отчаянный бой… Черный волшебник, притворившись, что собирается защищаться, быстро скрылся в пещере, затворив за собой каменные ворота. Как Сунь У-кун ни осаждал ворота, никто ему не открывал. Пришлось вернуться в монастырь… Ночь прошла спокойно… Но Трипитака, почивавший в храме бодисатвы Гуаньинь, спал беспокойно. Все его мысли были сосредоточены на рясе. Повернувшись на бок и взглянув в окно, он вдруг увидел, что забрезжил рассвет. Он быстро встал и позвал: «Сунь У-кун! Уже светло! Иди скорей за рясой!» Сунь У-кун одним прыжком вскочил с постели. Монахи уже принесли воду для умывания. «Смотрите, как следует прислуживайте моему учителю, – приказывал им Сунь У-кун, – а я снова отправляюсь в путь». Встав с постели, Трипитака остановил его: «Ты куда идешь?» – «По-моему, бодисатва Гуаньинь довольно беззаботна, – не отвечая на вопрос, сказал Сунь У-кун. – В ее честь здесь воздвигнут прекрасный монастырь, возжигаются благовония, а она допускает, чтобы по соседству жил какой-то волшебник. Я сейчас отправлюсь к Южному морю. Найду ее и скажу, чтобы она прибыла сюда сама и отобрала у волшебника рясу»… Не успели замереть еще звуки его голоса, как он бесследно исчез. Вмиг очутился он у Южного моря и, остановив свое облако, стал осматриваться. Величественная картина открылась перед ним… Сунь У-кун долго любовался всей этой красотой и никак не мог налюбоваться. Наконец он на облаке опустился у бамбуковой рощи… Тут дух-хранитель вошел в пещеру и доложил бодисатве о приходе Сунь У-куна. Бодисатва⁴⁴ приказала ввести его. Войдя в пещеру, Сунь У-кун подошел к лотосовому трону и приветствовал бодисатву поклоном. «Зачем ты явился? – спросила бодисатва. «В пути мы с учителем зашли в монастырь, выстроенный в честь тебя. Народ приносит тебе жертвы. А ты позволила волшебнику Духу черного медведя поселиться рядом с монастырем и выкрасть рясу моего учителя. Я много раз пытался отобрать у него рясу, но не смог и сейчас прибыл специально для того, чтобы просить у тебя помощи». – «Ну что за невежественная обезьяна! – возмутилась бодисатва. – Как ты смеешь так со мной разговаривать и требовать, чтобы я спасала вашу рясу? Из-за тебя все и получилось. Зачем тебе понадобилось хвастаться этой драгоценностью и показывать ее простым смертным, да вдобавок ко всему вызывать ветер и раздувать пожар? Ведь ты сожгла мой монастырь Задерживающихся облаков. А теперь явилась сюда и поднимаешь шум». Сун У-кун понял, что бодисатве известно все, что было, и все, что будет, и поспешно опустился на колени. «О бодисатва! – воскликнул он. – Прости твоему сыну грехи! Все это правда. Но я осмелился побеспокоить тебя, милостивая бодисатва, лишь потому, что волшебник ни за что не хочет отдавать рясу, а учитель сердится и грозит заклинанием, от которого у меня голова раскалывается на части. Яви свое милосердие, помоги отобрать у волшебника рясу, и мы сможем продолжать свой путь». – «Этот волшебник обладает огромной силой и, пожалуй, не уступит тебе. Но ради Танского монаха я, так и быть, отправлюсь вместе с тобой». Сев на радужное облако, они вмиг очутились у горы Черного ветра и здесь спустились вниз. Направляясь по тропинке к пещере, они вдруг заметили даоса, который появился из-за склона горы. В руках у него было стеклянное блюдо, а на блюде лежали две пилюли бессмертия. Чрезвычайно обрадованный этой встречей, Сунь У-кун выхватил свой посох и с размаху так стукнул даоса по голове, что у того вылетели мозги и фонтаном брызнула кровь. «Ну что за обезьяна! – в ужасе воскликнула бодисатва. – За что ты убил его?» – «Ты знаешь, кто это такой? Это приятель Черного волшебника. Вчера Черный волшебник пригласил его на Пир в честь одеяния Будды. Дух, которого я убил, шел поздравить Черного волшебника, а завтра должен был явиться на Пир в честь одеяния Будды. Вот откуда я знаю его». – «Ну, ладно!» – сказала бодисатва. На блюде была выгравирована надпись: «Сделал Лин Сюй-цзы». Прочитав это, Сунь У-кун от радости рассмеялся. «Вот удача! – воскликнул он. – Теперь нам не придется затрачивать усилий! Этот волшебник, можно сказать, сам попал нам в руки, а с другим мы быстро разделаемся». – «О чем это ты говоришь?» – спросила бодисатва. «У меня есть одна мысль, которую можно назвать: «На план ответить планом». Только я не знаю, одобришь ли ты ее». – «Ну говори, что надумал». – «Взгляни на это блюдо, – сказал Сунь У-кун. – Здесь лежат две пилюли бессмертия. Мы понесем их в подарок волшебнику. На оборотной стороне этого блюда вырезаны четыре иероглифа: «Сделал Лин Сюй-цзы». На эту удочку мы и поймаем волшебника. Если ты согласишься, нам не придется прибегать к оружию и драться с волшебником. Его мгновенно поразит болезнь, и тогда ряса в наших руках. Если же ты не согласишься, ты можешь спокойно отправляться к себе на Запад, а я вернусь на Восток. В этом случае рясу можно считать подаренной волшебнику, а поездка Танского монаха кончится впустую». – «Ну, что же ты придумал?» – спросила бодисатва. «На этом блюде выгравирована надпись: «Сделал Лин Сюй-цзы». Надо полагать, что Лин Сюй-цзы – имя этого даоса. Ты, бодисатва, должна принять вид этого даоса. Я же съем пилюлю бессмертия и приму ее вид, только буду немного побольше. Затем ты возьмешь блюдо с пилюлями и преподнесешь волшебнику ко дню его рождения. Потом предложишь ему съесть пилюлю, которая побольше. Когда волшебник проглотит ее, то есть меня, я у него в желудке найду что делать. Пусть только откажется вернуть рясу, я из его кишок веревки совью».

Бодисатва покачала головой, но возразить ничего не могла и вынуждена была согласиться. «Каково?» – смеясь, спросил Сунь У-кун. Тут бодисатва проявила свое великое милосердие и безграничную божественную силу. Обладая способностью превращаться в любое существо или предмет, она в мгновение ока превратилась в даоса отшельника Лин Сюй-цзы… «Чудесно! Замечательно!» – с восторгом воскликнул Сунь У-кун. Пилюля, в которую превратился Сунь У-кун, была чуть побольше. У пещеры бодисатва увидела духов, они охраняли вход. «Преподобный отшельник Лин Сюй-цзы прибыл!» – закричали духи. Одни из них бросились доложить о его приходе, другие пошли навстречу. Тотчас же показался дух-волшебник, вышедший встретить гостя. «Я очень рад, – сказал он, – что ты осчастливил мое убогое жилище своим высоким посещением». – «Примите от меня скромный дар – пилюлю бессмертия и пожелание вам вечной жизни», – промолвила в ответ бодисатва. Закончив церемонию приветствий, они уселись и начали обсуждать вчерашние события. Бодисатва поспешила достать блюдо с пилюлями. «Великий князь, – молвила она, – прошу вас взглянуть на мой скромный подарок». Выбрав шарик побольше, она преподнесла его волшебнику со словами: «Желаю вам, великий князь, здравствовать тысячу лет!» Волшебник в свою очередь взял второй шарик и, подавая его бодисатве, сказал: «Желаю того же и вам, дорогой Лин Сюй-цзы!» Как только церемония была окончена, волшебник хотел проглотить пилюлю, но пилюля сама проскользнула прямо в желудок. Там Сунь У-кун принял свой обычный вид, потянулся во все стороны, и волшебник тотчас же повалился на землю.

Бодисатва тоже приняла свой обычный вид и велела волшебнику отдать рясу. Тем временем Сунь У-кун успел уже выйти через нос волшебника. Однако, опасаясь, как бы волшебник не учинил какого-нибудь буйства, бодисатва набросила ему на голову обруч. И когда волшебник, вскочив на ноги, бросился на Сунь У-куна с копьем, она вместе с Сунь У-куном была уже высоко в воздухе и стала произносить заклинание. В тот же миг у волшебника началась мучительная головная боль, он выронил из рук копье и стал кататься по земле. А Прекрасный царь обезьян, наблюдая все это, посмеивался. «Ну что, мерзкая тварь, вернешь ты теперь рясу или нет?» – спросила бодисатва. «Я готов сделать это сейчас же, – поспешил ответить волшебник. – Только пощадите меня». Между тем Сунь У-кун, боясь, как бы дело не затянулось, решил избить волшебника, но бодисатва остановила его. «Не причиняй ему вреда! – сказала она. – Он мне еще пригодится». – «Да на что может пригодиться это чудовище, убить его надо, вот и все», – сказал Сунь У-кун. «Часть горы Лоцзяшань, где я живу, – сказала бодисатва, – сейчас никем не охраняется. Я возьму его с собой и сделаю небожителем, хранителем этой горы». – «Ты поистине милосердна и всегда выручаешь из беды, – сказал, смеясь, Сунь У-кун. – Тебе жаль погубить всякое живое существо. Вот если бы я знал это заклинание, то наверняка прочитал бы его не меньше тысячи раз. Однако здесь еще осталось много духов, надо и с ними кончить». Волшебник тем временем пришел в себя. Он катался по земле и жалобно кричал: «Пожалейте меня! Я готов вступить на путь Истины». Тогда бодисатва опустилась на облаке вниз и, возложив руки на голову чудовища, взяла с него обет монашества. Затем она заставила волшебника взять копье и следовать за ней. Наконец-то лихие помыслы Духа черного медведя исчезли и строптивый характер его был усмирен. «А ты, Сунь У-кун, возвращайся теперь обратно, – приказала бодисатва, – и как следует служи Танскому монаху. Смотри, чтобы в дальнейшем не было никаких упущений или безобразий». – «Прости, бодисатва, что доставил тебе столько хлопот и заставил ехать в такую даль, – сказал Сунь У-кун. – Позволь мне проводить тебя немного», – добавил он. «Нет, не нужно», – отвечала бодисатва. Тогда Сунь У-кун взял рясу и, распростившись с бодисатвой, отправился в монастырь. А бодисатва в сопровождении Духа черного медведя пустилась в обратный путь к Великому морю»⁴⁵.

Данный отрывок из романа Путешествие на Запад [«Сиюцзи»; издан в 1592] У Чэнъэня (около 1500–1582) во многих китайских книгах о стратагемах приводится как типичный пример использования стратагемы 19. «Если встречаемые царем обезьян в его путешествии на Запад чудища слабее его, он побеждает их походя. Но когда собственных сил не хватает, он обращается к той силе, против которой у чудищ нет никакого средства, позволяя ей вмешаться в ход событий»⁴⁶.

19.13. Сугубо преобразователи сельского хозяйства

После 1948 г., как пишут в гонконгской книге о 36 стратагемах, Коммунистической партии Китая удалось использовать так называемых демократических деятелей, чтобы те пожаловались правительству США на беспомощность чанкайшистского режима в борьбе с царящей там коррупцией. Вместе с тем китайские коммунисты слезно уверяли американцев, что в отличие от вынашивающих планы мирового господства русских коммунистов они всего лишь стремятся преобразовать свое сельское хозяйство. К преобразованиям в сельском хозяйстве в те времена в Америке относились с большим сочувствием. Таким образом, США пришлось решать, приостанавливать помощь гоминьдановскому правительству Чан Кайши или нет. Под напором прокоммунистической пропаганды в критический для гоминьдановского правительства 1949 г. США сворачивают экономическую помощь Чан Кайши. Этот шаг подорвал моральный дух поддерживавшей гоминьдановское правительство части китайского населения, что ослабило внутреннее и внешнее положение режима. Известно, что вскоре после этого китайские коммунисты пришли к власти на материковом Китае.

19.14. Покинутые зачинщики мятежа

В период правления династии Северная Сун (960–1127) Сюэ Чанжу [1000–1061] был назначен [тунпань] помощником правителя трех областей, в одной из которых, Ханьчжоу (в нынешнем округе Гуанхань, провинция Сычуань), он и расположился. Однажды воины одной из областей взбунтовались. Они покинули казармы, устроили поджоги и вознамерились расправиться с правителем области и его военным помощником. Оба чиновника не решились на побег. В этот критический момент на место событий спешно прибыл Сюэ Чанжу и обратился к мятежным воинам со словами: «У вас у всех есть отец с матерью, жены с детьми. Почему же вы решились на подобные действия, грозящие вам и вашим близким смертью? Пусть те, кто лишь примкнул к беспорядкам, соберутся вон там!» Все так и вышло: случайные соучастники беспорядков собрались в одном месте, никуда не двигаясь. И только восемь человек, зачинщиков разбоя, тайком попытались скрыться в близлежащих деревнях. Вскоре они были схвачены. Люди поговаривали: «Не будь Сюэ Чанжу, несдобровать бы городу».

Данный пример успешного применения стратагемы 19 приводит трактат о 36 стратагемах. Поступок Сюэ Чанжу, пишет У Гу в книге 36 стратагем с пояснениями (Чанчунь, 1987), наглядно показывает, как можно подорвать моральный дух противника и лишить его боеспособности. Однако анализ У Гу не затрагивает всей полноты стратагемных, не ограничивающихся одним лишь подрывом морального духа противника действий. Несомненно, сама смелость Сюэ Чанжу во многом лишила мужества мятежников. Однако одного бесстрашия Сюэ Чанжу здесь было бы мало. Его краткая, стратагемно выстроенная речь оказалась тем решающим ударом, которым удалось пресечь корни мятежа. Вначале Сюэ Чанжу привлек внимание всех мятежников к печальным последствиям их действий. Не только они, но и их родные (исподволь высказанная угроза) подвергались опасности смертной казни. Затем Сюэ Чанжу обращается к примкнувшим к беспорядкам, давая им понять, что в случае добровольной сдачи их ждет снисхождение (см. стратагемы 15 и 33). Таким образом, Сюэ Чанжу удалось лишить зачинщиков мятежа поддержки. Оказавшись одни, они вынуждены были бежать.

19.15. Умыкание лучших

Живший в танскую эпоху Цзя Линь в своем комментарии к Военному искусству Сунь-цзы [гл. 8] к средствам нанесения вреда противнику причисляет переманивание в свой стан способных и умных людей, лишая тем самым противника советников. «Есть только один способ смутить удельного правителя: нужно опорочить мудрых людей среди его приближенных и подослать к нему людей испорченных, дабы они расстроили управление в его землях»⁴⁷. К такому способу обращался уже [уский] военачальник времен Троецарствия Люй Мэн (178–219), победивший Гуань Юя (ок. 162–219) и вернувший стратегически важный для царства У город Цзянлин (см. 8.3).

Царства У и Шу заключили союз против северного царства Вэй. Но затем У вошло в тайный сговор с Вэй, надеясь тем самым вернуть находившийся в руках наводящего ужас шуского воина Гуань Юя город Цзянлин. Для достижения своей цели Люй Мэн среди прочего, как пишет Вэй Тан в журнале Китай сегодня (Пекин. Январь, 1985), прибегает к стратагеме «вытаскивания хвороста из очага»: он переманивает на свою сторону многих офицеров Гуань Юя, все больше сужая круг его соратников.

19.16. Наставник без учеников

«Поезд замедлял ход, собираясь сделать остановку. За окном проплыла зеленеющая роща, до слуха пассажиров донеслось стрекотание цикад. Поезд пошел еще тише и через мгновение резко затормозил у платформы.

Из вагона вышел высокий человек лет тридцати, с гордой осанкой. Из-под полей шляпы светились его глаза, живые и проницательные. У него был только портфель, зажатый под мышкой, и в помощи носильщика он не нуждался. Этот человек не суетился, как другие пассажиры. Молодой человек вышел с вокзала, протиснулся сквозь толпу рикш, зазывавших седоков, и зашагал по песчаной дороге вдоль берега реки.

По мере того как человек удалялся, вокзальный шум постепенно затихал, пока наконец не исчез вовсе. У молодого человека возникло какое-то необычное ощущение, уши давила непривычная тишина, словно окружающий воздух был до предела разрежен. На стенах пагоды, на реке – на всем лежала печать седой старины. Но в этой старине было немало привлекательного, и суетные мирские дела, казалось, уплывали куда-то в туманную даль, словно маленькие облачка на краю неба. Человек остановился, приподнял поля шляпы, внимательно осмотрелся по сторонам и подумал: «Как мне дороги эти старинные стены и рвы. Рвы подобны артериям старика, в которых течет старая кровь. Но я хочу избавить их от старой крови и влить свежую, чтобы вернуть моему городу цветущую молодость. И когда в жилах его не останется ни капли старческой крови, а взору откроется прекрасный облик седой старины, то ничто в мире не сможет сравниться по красоте с моим городом!»

Мысли о будущем еще более укрепляли его решимость и отвагу. Достав платок, он вытер выступивший на лице пот и снова быстро зашагал вперед. Миновав мост, он вошел в городские ворота.

Улица была очень узкой, солнца на ней было немного. Если по улице проезжали два рикши навстречу друг другу, то пешеходам приходилось вплотную прижиматься к забору, чтобы не оказаться раздавленными.

Иногда откуда-то вдруг появлялись голые ребятишки и с пронзительным криком стремглав неслись друг за другом. Только это и нарушало атмосферу покоя, да еще стремительный бег рикш с непрерывно звенящими колокольчиками, тоже никак не гармонирующий с царившим здесь покоем и торжественностью.

«Тридцать лет живу, а картина всегда одна и та же. Только рикш с их тележками, сверкающими черным лаком, стало больше. Прохожие все так же медлительны. Медлительность старшего поколения по наследству переходит к младшему, поэтому, как и прежде, на улицах видны лишь неторопливые фигуры пешеходов. Невыносимо, когда на узеньких улицах вам преграждают путь, не дают идти быстрее», – почти с раздражением думал молодой человек…

Вдруг молодой человек остановился, снял соломенную шляпу и почтительно окликнул прохожего:

– Господин Гао!

Перед ним стоял человек лет пятидесяти, высокий и очень худой, с лицом землистого цвета и глубокими морщинами на лбу.

Хотя господин Гао Цзюй и был близорук, он еще издали внимательно разглядывал идущего навстречу человека и думал: «Он и вправду вернулся, видно, слух о том, что они собираются открыть школу, не был пустым. Все же лучше его не останавливать. Он уже забыл о том, как ходил ко мне на уроки. Не будем на него обижаться, он ведь наверняка все еще продолжает поносить нас, стариков. О чем же с ним говорить?» Учитель Гао смотрел прямо перед собой и думал, что вот сейчас поравняется со своим учеником и пройдет мимо.

Однако бывший ученик заметил господина Гао, остановился и учтиво окликнул его. Тому оставалось только внезапно прозреть и радостно воскликнуть:

– А, Юй-шэн, давненько мы не виделись, вы что ж это, на лето приехали, а потом опять до свидания, не так ли?

– Нет, я не собираюсь уезжать. Я со своими друзьями решил открыть здесь среднюю школу. Вот этим и буду заниматься.

– Хорошее дело. Я помню, у нас и раньше об этом поговаривали.

После этих слов учитель Гао хотел откланяться и уйти, но Юй-шэн продолжил разговор:

– Мы решили осуществить наш план в соответствии с нашими идеалами, и, конечно, у нас будут неувязки. Придется почаще заходить к господину за советом, чтобы позаимствовать его богатый опыт.

Господин Гао Цзюй улыбнулся не то скромной, не то пренебрежительной улыбкой и ответил:

– Э, времена теперь не те. Наш опыт похож на вышедшее из моды платье, которому только и остается, что лежать на дне чемодана. Какая от него польза вашей новой школе! – И, немного помолчав, добавил: – Однако школа и впрямь нелегкое дело: чем больше ею занимаешься, тем труднее. Раньше, когда ты учился, у нас во всем была прочная основа. Теперь иначе – все как-то неустойчиво, пусто, даже у тех, к кому думаешь обратиться, чтобы позаимствовать что-нибудь новое.

– Опыт всегда остается опытом, новый он или старый. Господин Гао просто скромничает.

Говоря это, Юй-шэн в душе все же не мог не подосадовать на ворчливый тон учителя Гао.

А господин Гао Цзюй, намереваясь разведать замыслы Юй-шэна, спросил:

– Ну, а как дела с финансами, все уже небось урегулировано? Бывало и так, что самые благие намерения после столкновения с финансовой проблемой исчезали, словно дым.

– Мы составили смету. Взносы учеников должны покрывать повседневные расходы. На первоначальные затраты пойдут пожертвования, которые уже собраны.

– Смогут ли ваши доходы покрыть расходы?

– У меня и моих друзей интересы и стремления общие, да и заботиться нам нужно только о себе – мы не обременены семьями. Поэтому расходы на выплату жалованья у нас будут минимальные, а два или три человека вообще не нуждаются в деньгах…

– Совсем не нуждаются… в деньгах?

Гао Цзюй не поверил своим ушам. Помедлив, он заметил с улыбкой:

– По всему видно, что вы горите желанием просвещать людей. Похвально, похвально. Ну что ж, до свидания!

С этими словами он наклонил голову и пошел; его длинная фигура покачивалась на ходу.

– До свидания, господин!

Учитель Гао вошел в чайную. Большинство мест было уже занято посетителями.

Сидевший среди посетителей уездный инспектор школ Лу Чжун-фан при появлении Гао Цзюя перестал курить кальян и собрался уходить. Он наклонил голову и сказал:

– Старина Цзюй! Сегодня ты пришел позже меня. Вот здесь свободно, вот здесь. – И инспектор указал концом кальяна на место за своим столиком.

– Вот и хорошо, старина Чжун, вот и хорошо. В дороге произошла задержка, поэтому я и пришел позднее.

Сказав это, учитель Гао разделся и повесил куртку и халат на вешалку.

– Как вы думаете, кого я встретил по дороге? Этого… Дин Юй-шэна! Он уже приехал, – проговорил учитель Гао, усаживаясь.

– Они хотят непременно открыть школу. Дин Юй-шэн только что сообщил мне, что он специально займется этим делом.

Чжун-фан раздул огонек и ожидал, когда кальян разгорится.

– Разумеется, – откликнулся он, – обязательно откроют. Мне стало известно, что они арендовали школьное помещение в Синьцзяхуне.

Затем он булькнул кальяном, делая затяжку, и из ноздрей его поднялись две сизые струйки дыма.

– Наша школа разорилась и не может выплатить жалованье учителям. А вот они нашли правильный выход и откроют свою школу. Он сказал мне, что пожертвования на нее уже собраны. Вот тебе и дети!

– Ха, дети! – повторил Чжун-фан и ехидно засмеялся.

– Одно мне непонятно: Дин Юй-шэн сказал, что текущие расходы они будут покрывать за счет платы за обучение, так как жалованье им нужно самое небольшое, а некоторые, мол, от него совсем отказываются. Так ради чего же они взялись за это дело?

– Ха-ха, старина Цзюй, доверчив же ты, однако. Они будут учить чужих детей и денег им за это не нужно? Да откуда могли взяться такие люди в наше время! Ясно, здесь кроется что-то другое.

После такого суждения Чжун-фан принял самодовольный вид и сделал еще одну затяжку. Старому Гао Цзюю стало немного стыдно за себя. Взяв стакан с чаем, он отхлебнул глоток и проговорил, как бы оправдываясь:

– Да, здесь что-то кроется, это я понимаю, но в чем тут соль, мне невдомек.

– А не в том ли, что… – начал Чжун-фан и, перегнувшись через стол к уху Гао Цзюя, перешел на шепот. Затем он снова уселся на свое место и продолжал уже вслух: – У них непременно есть какой-то источник, откуда они берут деньги, и, конечно, разговоры о том, что им не нужно жалованье, – всего лишь громкая фраза, рассчитанная на эффект. Они надеются, что люди в один голос заговорят об их горячем рвении к просвещению, попадутся к ним в ловушку и невольно станут их подпевалами. Будь все иначе, разве не сказал бы тебе Юй-шэн, где они собрали пожертвования для основания школы?

Старина Цзюй и верил, и не верил. Моргая глазами, он промямлил, охваченный каким-то невыразимым страхом:

– Да, да. По всей вероятности, это так и есть.

– Не по всей вероятности, а точно так.

– О чем это вы так горячо спорите?

Вопрос задал заведующий отделом просвещения Ван Сюань-бо. Сначала Ван Сюань-бо занял было место в стороне, у окна, но потом решил немного пройтись. Разговор Гао и Лу привлек его внимание. Взяв свободный стул, он подсел к приятелям.

Гао и Лу передали Ван Сюань-бо содержание своего разговора, и последний, кивая головой, заметил:

– Разумеется, для этого все и делается. Правильно говорит старина Чжун. Такие люди кормятся за счет беспорядков, и уж если они их затевают, то не останавливаются ни перед чем. Найдут какую-нибудь щель, ну и стремятся пролезть в нее. Средняя школа «Хунъи» и есть та основа, на которой они хотят укрепиться.

– Ну что ж, это похоже на ловлю вора: только тот, крадучись, откроет дверь, чтобы просунуть руку, как мы его тут же и схватим.

Старый Гао Цзюй, вставивший эту фразу, сам же и рассмеялся, обнажив при этом свои желтые зубы. Но Сюань-бо не присоединился к нему; желая высказать свое мнение, он продолжал:

– Мы, конечно, совсем не хотим напрасно обвинять других, но посмотрите, какими методами они пользуются, – уж одно это доказывает, что они затевают смуту. Я никогда не был близок с такими людьми, а вот у моего младшего сына есть товарищи по учебе, вроде этих. Он виделся с ними на днях, и они ему рассказали о школе, которую хочет открыть Дин Юй-шэн. Первая нелепость, которую он собирается ввести, – это совместное обучение мальчиков и девочек. Вы только подумайте! Средняя школа, а девочки и мальчики вместе! Вторая нелепость…

– Это свободная любовь, не так ли? – выпалил Чжун-фан, и его круглое лицо расплылось в любопытной улыбке.

– Нет, не то. Они утверждают, что учителя и ученики вместе должны активно участвовать в общественной жизни, во всем, что происходит за стенами школы. Уму непостижимо. Дело учителя – обучать учеников, а дело учеников – учиться. Зачем же думать о каком-то обществе, о какой-то общественной деятельности, да еще активной деятельности! Ведь это же и есть смута и нарушение существующего порядка!

Сюань-бо говорил с возмущением, в душе его, казалось, все кипело, и от волнения он даже расстегнул свою жилетку из тонкой шелковой материи и обнажил грудь.

Старый Цзюй почувствовал какое-то смятение и печально проговорил:

– И когда это только мир перестанет меняться, когда люди успокоятся! Вот взять этого Дин Юй-шэна: учился он когда-то у меня, был примерным учеником, тише воды ниже травы. Кто бы мог подумать, что через десять лет от него будет такая беда!

– Так говорить не следует. – Сюань-бо, видимо, был недоволен чрезмерным унынием Цзюя и решительно возразил: – Этим молокососам не так уж легко будет у нас поднять голову и вызвать какие-нибудь беспорядки! Если бы мы не стали бороться, а позволили нашим детям вступить в их организацию и вызвать тем самым страшные бедствия, то мы оказались бы недостойными наших предков, недостойными наших древних мудрецов, нашей родной земли. Поэтому на нас лежит огромная ответственность. Старина Чжун, ты у нас уездный инспектор. Когда они откроют школу, ты, как имеющий право надзора, найди какой-нибудь беспорядок, а мы без всяких церемоний издадим приказ о ее закрытии.

Чжун-фан положил кальян на стол, отпил еще несколько глотков чая и ответил:

– Это, конечно, вполне возможно. Только более радикальным средством противодействия я считал бы «выгрести угли из-под котла, чтобы он не кипел».

И Чжун-фан сделал руками жест, словно выгребал угли.

– Как это понять?

– Очень просто. Не дадим им возможности набрать учеников. На днях учителя начальной школы говорили мне о том, что их ученики обращаются к ним за советом, куда лучше поступить после окончания школы. Конечно, учителя рекомендуют им казенную школу или педагогическое училище, объясняют, что такой выбор был бы самым правильным, а открывающаяся в этом семестре новая средняя школа «Хунъи», в которой занятия будут вести несколько приезжих молодых людей, не совсем, мол, солидное учебное заведение. Я, между прочим, упоминал, что эти молодые люди преследуют какие-то особые цели, и, кажется, никто им не доверится. Итак, к моменту открытия бульшая часть парт в новой школе будет пустовать, тем дело и кончится.

Сюань-бо выслушал Чжун-фана и почувствовал некоторое облегчение, у Гао Цзюя тоже отлегло от сердца.

– Если все пойдет так, как ты говоришь, то это божественная помощь предков, счастье, ниспосланное родным местам! Только и нам нужно быть осторожнее и при встрече с другими рассказывать им о плюсах и минусах этого предприятия, – добавил Сюань-бо, все еще ощущая в душе смутное беспокойство.

– Ну, это естественно, – откликнулись Гао Цзюй и Чжун-фан, кивая друг другу головами – у одного на длинной и тощей, у другого – на сильно располневшей шее.

Объявления о приеме в среднюю школу «Хунъи» были расклеены на всех перекрестках, помещены в нескольких местных газетах и даже напечатаны на одной из полос какой-то шанхайской газеты, считавшейся «видной». Всякий, кто просматривает эти объявления, ощущает тупую боль в сердце, словно это дьявольские заклинания, в которых содержатся страшные угрозы. Поэтому никто и не подумал разобраться в том, о чем говорили мелкие иероглифы, напечатанные внизу.

В городе то и дело можно было слышать такие разговоры:

– Ах, эта школа «Хунъи»! И откуда у нее левые замашки? С этими людьми лучше не иметь дела, а держаться подальше от них.

Люди грамотные и разбирающиеся в законах выражались так:

– Пусть закроются школы хоть во всей Поднебесной, пусть ни одного иероглифа не узнают наши дети, и все-таки мы не рискнем отправить их в среднюю школу «Хунъи». Кто же захочет, чтобы мир превратился в шайку зверей и людоедов!..

Снова наступила жара. Во дворе на ясене, словно соревнуясь между собой, стрекотали цикады. Юй-шэн механически перелистал страницы регистрационного журнала, где по-прежнему было записано всего только восемь имен.

Но он не отчаивался: «Это не поражение, ведь сделано еще далеко не все, какое же это поражение! Восемь, так будем хорошенько обучать восьмерых! Вот если даже их ничему не научим, тогда будет провал!..»⁴⁸ Эти слова вкладывает в уста своего героя из рассказа «В городе» писатель, педагог, издатель и общественный деятель Е Шэнтао. Дин Юй-шэн и его соратники и не подозревали о стратагеме, которую вызвала к жизни их вербовка учеников.

19.17. Сожжение житницы [на озере] Воронье гнездо [Учао]

Гуаньду, находившийся в северо-восточной части нынешнего уезда Чжунмоу провинции Хэнань, в 200 г. оказался местом битвы между войсками Цао Цао (155–220), тогдашнего канцлера [чэн-сян] ханьского императора, и Юань Шао (ум. 202), правителя [захваченных им] областей Цзи, Цин и Бин (ныне провинция Хэбэй, восточная и северная части провинции Шаньдун, провинция Шаньси) (см. также 9.2 и 19.9). Юань Шао располагал стотысячным войском, тогда как у Цао Цао было всего 20 тысяч воинов и почти отсутствовал провиант. Однако Цао Цао воспользовался беспечностью Юань Шао, недооценившего противника, и с пятью тысячами воинов, которых он для введения врага в заблуждение снабдил такими же знаменами, как у Юань Шао, совершил ночную вылазку и поджег его житницы на [озере] Учао (Воронье Гнездо). Для устрашения главных сил противника тысяче воинов Юань Шао отрезали носы, а их лошадям – языки. Это привело в ужас войско Юань Шао и расстроило его ряды (см. стратагему 20), и тогда отряды Цао Цао напали на него и разбили. Вскоре Юань Шао занемог и скончался. Несмотря на превосходство противника в живой силе, Цао Цао одержал победу благодаря тому, что ему удалось у Юань Шао «вытащить хворост из очага». Преданием огню житницы и своими устрашающими действиями Цао Цао настолько деморализовал главные силы Юань Шао, что свел на нет их численное превосходство. Достигнутая благодаря стратагеме 19 победа в битве при Гуаньду позволила Цао Цао в дальнейшем завладеть Северным Китаем и явилась удостоившимся похвалы Мао Цзэдуна примером победы малыми силами над более могущественным противником.

О ночном нападении на житницы близ озера Учао рассказывает одна (достоинством 20 фэнь) из четырех марок, посвященных событиям романа Троецарствие из серии, которую выпустило Министерство связи КНР 10.12.1990.

19.18. Лишить воды Ветилую

О взятии измором противника упоминается еще в Военном искусстве Сунь-цзы, древнейшем в мире военном трактате: «Будучи сытым, ожидай голодных»⁴⁹. Приблизительно в ту же эпоху, когда жил Сунь-цзы, совсем в других краях, а именно «в двенадцатый год царствования Навуходоносора (605–562 до н. э.), царствовавшего над ассирийцами в великом городе Ниневии, – во дни Арфаксада, который царствовал над мидянами в Екбатанах… в те дни царь Навуходоносор предпринял войну против царя Арфаксада на великой равнине, которая в пределах Рагава. К нему собрались все живущие в нагорной стране, и все живущие при Евфрате, Тигре и Идасписе, и с равнины Ариох, царь Елимейский, и сошлись очень многие народы в ополчение сынов Хелеуда». И в семнадцатый год он ополчился со своим войском против царя Арфаксада и одолел его в сражении, и обратил в бегство все войско Арфаксада, всю конницу его и все колесницы его, и овладел городами его… А Арфаксада схватил на горах Рагава и, пронзив его копьем своим, в тот же день погубил его. Потом пошел назад со своими в Ниневию – он и все союзники его; там он отдыхал и пировал с войском своим сто двадцать дней. В восемнадцатом году, в двадцать второй день первого месяца, <…> они решили погубить всех, кто не повиновался слову уст его. Навуходоносор, царь Ассирийский, призвал главного вождя войска своего, Олоферна, который был вторым по нем, и сказал ему: «Так говорит великий царь, господин всей земли: вот, ты пойдешь от лица моего и возьмешь с собою мужей, уверенных в своей силе, – пеших сто двадцать тысяч и множество коней с двенадцатью тысячами всадников, – и выйдешь против всей земли на западе за то, что не повиновались слову уст моих. И объявишь им, чтобы они приготовляли землю и воду, потому что я с гневом выйду на них, покрою все лице земли их ногами войска моего и предам ему их на расхищение. <…> Олоферн, выйдя от господина своего, пригласил к себе всех сановников, полководцев и начальников войска Ассирийского, отсчитал для сражения отборных мужей, как повелел ему господин его, сто двадцать тысяч и конных стрелков двенадцать тысяч, и привел их в такой порядок, каким строится войско, идущее на сражение… И выступил в поход со всем войском своим, чтобы предварить царя Навуходоносора и покрыть все лице земли на западе колесницами, конницею и отборною пехотою своею… Придя к Ездрилону близ Дотеи, лежащей против великой теснины Иудейской, он расположился лагерем между Гаваем и городом Скифов и оставался там целый месяц, чтобы собрать весь обоз своего войска. Сыны Израиля, жившие в Иудее, услышав обо всем, что сделал с народами Олоферн, военачальник Ассирийского царя Навуходоносора, и как разграбил он все святилища их и отдал их на уничтожение, очень, очень испугались его и трепетали за Иерусалим и храм господа бога своего; потому что недавно возвратились они из плена, недавно весь народ Иудейский собрался, и освящены от осквернения сосуды, жертвенник и дом господень. Они послали во все пределы Самарии и Конии, и Ветерона и Вельмена, и Иерихона, и в Хову и Эсору, и в равнину Салимскую, заняли все вершины высоких гор, оградили стенами находящиеся на них селения и отложили запасы хлеба на случай войны, так как нивы их недавно были сжаты, а великий священник Иоаким, бывший в те дни в Иерусалиме, написал жителям Ветилуи и Ветомесфема, лежащего против Ездрилона, на передней стороне равнины, близкой к Дофаиму, чтобы они заняли восходы в нагорную страну, потому что чрез них был вход в Иудею, и легко было им воспрепятствовать приходящим, так как тесен был проход даже для двух человек… На другой день Олоферн приказал всему войску своему и всему народу своему, пришедшему к нему на помощь, подступить к Ветилуе, занять высоты нагорной страны и начать войну против сынов Израилевых… На другой день Олоферн вывел всю свою конницу пред лице сынов Израилевых, бывших в Ветилуе, осмотрел восходы города их, обошел и занял источники вод их и, оцепив их ратными мужами, возвратился к своему народу. Но пришли к нему все начальники сынов Исава, и все вожди народа Моавитского, и все военачальники приморья и сказали: выслушай, господин наш, слово, чтобы не было потери в войске твоем. Этот народ сынов Израиля надеется не на копья свои, но на высоты гор своих, на которых живут, потому что неудобно восходить на вершины их гор. Итак, господин, не воюй с ним так, как бывает обыкновенная война, – и ни один муж не падет из народа твоего. Ты останься в своем лагере, чтобы сберечь каждого мужа в войске твоем, а рабы твои пусть овладеют источником воды, который вытекает из подошвы горы; потому что оттуда берут воду все жители Ветилуи, – и погубит их жажда, и они сдадут свой город; а мы с нашим народом взойдем на ближние вершины гор и расположимся на них для стражи, чтобы ни один человек не вышел из города. И будут томиться они голодом, и жены их, и дети их, и прежде, нежели коснется их меч, падут на улицах обиталища своего; и ты воздашь им злом за то, что они возмутились и не встретили тебя с миром. Понравились эти слова их Олоферну и всем слугам его, и он решил поступить так, как они сказали… Сыны Израиля воззвали к господу богу своему, потому что они пришли в уныние, так как все враги их окружили их, и им нельзя было бежать от них. Вокруг них стояло все войско Ассирийское – пешие, колесницы и конница их – тридцать четыре дня; у всех жителей Ветилуи истощились все сосуды с водою, опустели водоемы, и ни в один день они не могли пить воды досыта, потому что давали им пить мерою. И уныли дети их, и жены их, и юноши, и в изнеможении от жажды падали на улицах города и в проходах ворот, и уже не было в них крепости»⁵⁰.

Безусловно, выступающая здесь в образе лишения противника воды стратагема 19 привела бы к победе Олоферна, если бы Юдифи с божьего благословения не удалась стратагема цепи [уловок], спасшая народ Израиля (см. 35.8). Впрочем, инки тоже завоевали в 1470 г. Чан-Чан, столицу государства Чимор, перерезав снабжавшие ее водой каналы⁵¹.

19.19. Геноцид посредством истребления бизонов

Более 30 миллионов, а по иным оценкам – 50 миллионов бизонов, ошибочно именуемых в США буйволами, обитало в Северной Америке, когда там высадились первые переселенцы. Вслед за этим началось их поголовное истребление. К началу XX в. бизонов уже было всего 500 особей. С 80-х гг. этот вид животных переживает своего рода возрождение: общая численность поголовья в 1996 г. на территории США и Канады оценивается в 50 тысяч.

Еще в 1840-е годы стотысячные стада бизонов паслись в прериях, словно созданных для них. Туземные индейские племена убивали столько животных, сколько было необходимо им для пропитания, изготовления одежды, жилищ и лодок, а также орудий и утвари. В ход шел даже навоз животных, используемый в качестве топлива. Равновесие природы не нарушалось. Индейцы почитали бизона как священное животное.

Но в середине XIX в. американский президент Авраам Линкольн (1809–1865) пообещал каждому переселенцу 65 гектаров свободной земли⁵². Этот участок земли величиной с четверть квадратной мили был приманкой, с помощью которой вербовали переселиться в прерии даже жителей Германии. Подписанием в 1862 г. гомстед-акта тот же президент, который ввязался в Гражданскую войну ради освобождения рабов, решил судьбу индейцев и их бизоньих стад. Когда вместе с переселенцами на запад устремились железные дороги и стало возможным везти по ним обратно в промышленные города необработанные бизоньи шкуры, создались условия истребления бизоньих стад. Оказалось, что бизонья кожа благодаря своей упругости прекрасно подходит для приводных ремней, и на нее возник необычайный спрос. Куда бы ни приходила железная дорога, будь то Додж-Сити в Канзасе, бывший тогда крупнейшим перевалочным пунктом для скота, либо Бисмарк в Северной Дакоте, туда на бизонью охоту устремлялись тысячи безработных. Они стреляли до тех пор, пока не приходилось остужать раскаленные стволы водой, а при ее отсутствии собственной мочой. Некий охотник по имени Том Никсон хвалился тем, что с пятнадцатого сентября по двадцатое октября 1875 г. отстрелял в общей сложности 2173 бизона. Добыча «Буйвола» Била Коди (Cody, 1846–1917), позже ставшего организатором представлений из жизни Дикого Запада [Wild West show], за восемь месяцев составила 4280 бизонов. Армия видела в бизоньих охотниках полезных союзников в борьбе с индейцами, как пишет в своем очерке «Возвращение бизонов» Ганс Хойнг (Hoyng)⁵³. Генерал Филипп Шеридан (1831–1888) хвалил охотников за то, что они «уничтожают продовольственные запасы индейцев», и наказывал: «Пусть они убивают, сдирают шкуры и продают, покуда не истребят всех бизонов. И лишь потом ваши прерии обживут пестрые буренки и горячие ковбои».

Американская армия воспользовалась еще одной, основывающейся на уловке 19, стратегией на уничтожение: «С исчезновением бизонов вымрут и индейцы»⁵⁴. На пятом международном съезде сторонников индейских народов Америки (Цюрих, 7–9.08.1989) один из выступавших индейцев племени тлинкитов поведал об опасности, грозящей рыбным ресурсам, составляющим основу пропитания и занятости коренного населения Америки, со стороны участившихся разливов нефти. Он сравнил подобные бедствия с отстрелом бизонов⁵⁵ в прошлом веке, «приведшем к геноциду североамериканских индейцев прерий»⁵⁶.

19.20. Запад без ближневосточной нефти

Египетский президент Гамаль Абдель Насер (1918–1970) называл нефть «жизненным нервом цивилизации». Без нефти «не могли бы существовать ни заводские станки, ни наземные, морские и воздушные средства связи, ни средства ведения войны – будь то парящие поверх облаков истребители либо скрытые в толще воды подводные лодки. Без нефти все это было бы лишь ржавой, неподвижной, безжизненной грудой железа».

Свыше семидесяти процентов разведанных на земле запасов нефти сосредоточено в «энергетическом овале» Персидского залива и Каспийской впадины⁵⁷. Кто одержит верх в борьбе за обладание скрытыми в каспийско-кавказских недрах и уступающими только ближневосточным запасами газа и нефти – Россия, США или иная держава, тот овладеет жизненно важной артерией, без которой не обойдется индустриальный мир в XXI в. Но сейчас главным поставщиком нефти в Европу, Америку и Японию является Ближний Восток. Китай не преминул похвалить арабские страны, которые в конце 1973 г. после войны Йом-Кипур⁵⁸ задействовали нефть «в качестве грозного оружия в своей борьбе против израильского сионизма и его пособников»⁵⁹. Когда еще существовал Советский Союз, один китайский обозреватель упрекал его в том, что СССР использует против Запада стратагему «вытаскивания хвороста из-под котла». В этих целях Советский Союз все ближе подкрадывается к Красному морю, Аравийскому полуострову и Персидскому заливу, чтобы затем взять в кольцо нефтеносные районы и отрезать от остального мира нефтепроводы⁶⁰. Но этой цели распавшийся Советский Союз так и не достиг. В этом районе по-прежнему хозяйничают США. Поскольку «все зависит от нефти», то, хоть США и обладают огромной властью, они оказываются крайне уязвимыми. Пока никто из соперников США не в состоянии применить против Запада стратагему 19, чтобы отрезать ему доступ к ближневосточной нефти, беспокоиться не о чем. Но что произойдет, если этой стратагемой воспользуется, например, Саудовская Аравия?

19.21. Пропавшие авианосцы

Во Второй мировой войне авианосцы придали войне на море новые очертания, поскольку стало возможным задействовать в морских сражениях самолеты. Господство в воздухе теперь во многом определяло и господство на море. Авианосцы, по словам знатока стратагем Ли Бинъяня, явились «хворостом для очага», от которого зависело завоевание и удержание господства в воздухе над морем⁶¹.

Вблизи кораллового атолла Мидуэй, который расположен к северо-западу от Гавайских островов на севере Тихого океана и в лагуне которого имеется несколько островов, 4–6 июня 1942 г. произошло сражение между японским ударным соединением (11 линкоров, 6 авианосцев с 293 самолетами, 16 крейсеров, 53 эсминца и др.), пытавшимся захватить оперативную базу США на Мидуэе, и американским флотом (3 авианосца с 243 самолетами, 8 крейсеров, 14 эсминцев). В результате сражения американцы стали господствовать на Тихом океане, впервые продемонстрировав значение авианосцев по сравнению с линкорами.

Американский командующий Тихоокеанским флотом Честер Уильям Нимиц [Nimitz, 1885–1966] благодаря разведывательным самолетам узнал расположение японских авианосцев. Ему удалось тайно провести флот через заградительные порядки японских подводных лодок и расположиться к северу от атолла Мидуэй. Японские самолеты всем составом отправились бомбить атолл. Этого и дожидался Нимиц. Он приказал пятидесяти штурмовикам напасть на четыре оставшихся без воздушного прикрытия японских авианосца, которые в результате были потоплены. Японские самолеты, потеряв посадочную полосу, по возвращении один за другим рухнули в море.

«Морское сражение близ атолла Мидуэй можно считать поворотным в битве за Тихий океан. После потери четырех авианосцев и летчиков японцам пришлось перейти к стратегической обороне. Им так и не удалось достаточно быстро восполнить эти материальные и людские потери, чтобы успешно противостоять набирающей обороты военной машине США»⁶².

19.22. Конец лакомствам

Чжан Сяоминь привык до и после обеда наедаться сладкого. Мать постоянно настаивала на том, чтобы он оставил эту привычку, но бесполезно. Наконец она решила прибегнуть к стратагеме 19, перестав давать сыну карманные деньги на покупку сладостей. Под рубрикой «вытаскивание хвороста из очага» я нашел этот пример из области детского воспитания во Фразеологическом словаре на все случаи жизни (составитель Люй Юнцюань. Тайбэй, б/г). Промышленно-торговый банк города Сиань удостоился похвалы за то, что предприятиям, замеченным в производстве поддельных товаров, банк перекрывал поступление денежных средств, тем самым «вытаскивая хворост из очага»⁶³.

Как сказал в другой связи писатель Ганс Магнус Энценбергер (Enzenberger, род. 1929): «Что такое пистолет по сравнению с рукой, перекрывающей канал поступления денег?»⁶⁴ Об этом, очевидно, думали и США, когда в начале 1988 г. ввели экономические санкции против Панамы в надежде быстро поставить на колени тогдашнего диктатора Панамы генерала Норьегу. Чжан Лян, обозреватель печатного органа Коммунистической партии Китая Жэньминь жибао, определил шаги американцев как использование стратагемы 19⁶⁵. Американские действия привели к серьезному финансовому кризису в Панаме. Правительство оказалось не в состоянии содержать свои 150 тысяч служащих, что привело к их забастовке и к стычкам протестующих с силами правопорядка. Однако «желаемого результата добиться не удалось»⁶⁶. Экономические санкции США, напротив, привели, по меньшей мере отчасти, к поддержке панамским народом и многими латиноамериканскими странами генерала Норьеги. Стратагема обернулась против ее авторов.

Американцам удалось в конце концов низложить Норьегу, но не с помощью хитрости, а посредством оружия и насилия. Режим на Кубе не смогла поколебать даже многолетняя экономическая блокада американцев. Впрочем, США при президенте Рейгане вовлекли Советский Союз в гонку вооружений, которую тот экономически не смог осилить. Чтобы уменьшить доходы Москвы от продажи нефти, а с этим покупательскую способность для приобретения необходимого высокотехнологичного оборудования, США уговорили саудовские власти выбросить на мировой рынок нефть по низким ценам. США намеренно подорвали кредитоспособность Советского Союза на финансовом рынке и пытались ввести всеобъемлющее эмбарго. Не все им удалось, но тем не менее благодаря использованию стратагемы 19 был ускорен развал Советского Союза.

В 90-е гг. XX в. США отложили выполнение своих обязательств по уплате взносов в ООН. Отсрочка выплат в размере 1,7 миллиарда долларов едва не привела ООН к банкротству, поскольку долг США составлял около двух третьих общей внешней задолженности ООН⁶⁷ и более 130 процентов средств на содержание ООН за 1997 г.⁶⁸. Стоило США лишить ООН финансовой основы, что соответствует стратагеме 19, как они ограничили «в существенной мере дееспособность ООН»⁶⁹. На это и рассчитывали США, видевшие в ООН организацию, «зачастую действующую вопреки интересам США» и проводившую «программы социальных и экономических преобразований, на характер которых США ввиду соотношения сил в ООН могли оказывать лишь незначительное влияние»⁷⁰.

19.23. Евро как орудие подрыва немецкого влияния?

«Своя европейская денежная валюта, которая должна быть пущена в обращение в 1999 г., вводится согласно Маастрихтским соглашениям. Она должна составить жесткую конкуренцию американскому доллару и японской иене и оживить экспорт стран Евросоюза». Эту оценку Евросоюза относительно причин ввода европейской денежной единицы «евро» целиком приводит выходящий в Пекине на шести языках, в том числе на немецком, еженедельник Пекинское обозрение (20.08.1996).

Но если мы хотим узнать, что усматривают китайцы за фасадом официальных европейских заявлений, необходимо изучить китайскоязычную прессу. Там можно отыскать такие оценки: «Франция опасается, что вновь объединившаяся Германия, ничем больше не стесненная, может стать экономической сверхдержавой, а немецкая марка станет вершить судьбы европейской экономики. Поэтому Франция и хочет вводом европейской валюты приструнить немецкую марку».

Такой анализ помещен в статье «Французско-немецкая ось ослабевает, а англо-французский союз укрепляется»⁷¹. Автор Чжоу Годун, заместитель главы европейского отделения Шанхайского института по международным вопросам, трактует политику Франции по отношению к Германии с точки зрения стратагемы 19: Франция хочет лишить Германию возможности занять в будущем господствующее положение – упразднением немецкой марки. Поэтому евро само по себе является не целью, а стратегическим средством в своекорыстных целях: существенное ослабление представляющего опасность северного соседа. В этом направлении ведет свой анализ и Цзян Цзяньго: «Чтобы стать в конце 1980-х гг. активным участником европейского валютного союза, Франция стремилась ограничить ведущее положение немецкой марки в Европе и уменьшить немецкое влияние в Европе»⁷².

Подобные замечания появлялись и в европейской прессе: «Валютный союз, как он задумывается, ослабит экономическое и финансово-политическое господство [а тем самым и политический вес] Германии в Европе. Ведь денежная политика будет проводиться совместно. Это старый и издавна неуклонно проводимый Францией курс. Вместе с тем Париж не оставит своих притязаний во внешней и оборонной политике. Поэтому договор о политическом союзе представляет собой лишь протокол о намерениях»⁷³. «Современный ход создания Европейского валютного союза представляется попыткой уравновесить превосходство немецкой марки и Немецкого Федерального банка⁷⁴.

Однако с китайской точки зрения далеко не решено, что евро в качестве проводника стратагемы 19, как надеется на это Франция, действительно подорвет могущество Германии. Ведь «отношение Германии к введению единой валюты весьма жесткое и заключается в том, что лишь равноценная по стоимости и стабильности с немецкой маркой денежная единица может ее заменить».

По мнению Чжоу Годуна, Германия разглядела французскую уловку и пытается ее перечеркнуть. Новая денежная единица должна обладать одинаковыми с немецкой маркой качествами. Немецкая марка должна стать эталоном для евро. Тем самым, как полагает Чжоу Годун, положение Германии в итоге остается неизменным, ибо Германия оказывается верховным контролером и гарантом новой валюты. Использование Францией стратагемы лишения силы бьет мимо цели, оборачиваясь для Германии даже укреплением ее положения.

Действительно ли захочет и сумеет Германия постоянно заботиться о том, чтобы евро обладало теми же качествами, что и почившая немецкая марка и чтобы Европейский Центральный банк неизменно придерживался «мерок Немецкого Федерального банка»?⁷⁵ Или мы имеем всего лишь благое пожелание или пустое обещание немецкого правительства в смысле стратагемы 17, чтобы немецкий избиратель проголосовал за евро? Насколько немецкое влияние на Европу может быть порой ограниченным, показали события мая 1993 г.: вопреки немецким представителям парламентская ассамблея Совета Европы приняла решение, что немецкий язык не будет третьим официальным языком Европы. Основания: перевод на немецкий язык ежегодно стоил бы 21,5 миллиона марок (брошюры, протоколы, письма, переводчики). Это официальное основание могло служить стратагемным сокрытием истинных причин отказа: низкий престиж немцев в Европе.

Здесь в связи с китайским анализом явной французской хитрости и немецкого противоядия в отношении евро возникает вопрос: не слишком ли высокого мнения китайский обозреватель о хитроумии немецкого обывателя в частности и вообще некогда одураченной быком Европы (см. 35.11)? А не окажется ли валютный союз в конце концов всего лишь классической глупостью (чего, естественно, никто не желал)? Ведь «когда до немецкого обывателя дойдет, что его надули, его гнев обернется против европейской интеграции как таковой»⁷⁶.

19.24. Обрезанием лишить дееспособности

«Дина, дочь Лии, которую она родила Иакову, вышла посмотреть на дочерей земли той [Ханаанской]. И увидел ее Сихем, сын Еммора Евеянина, князя земли той, и взял ее, и спал с нею, и сделал ей насилие. И прилепилась душа его в Дине, дочери Иакова, и он полюбил девицу и говорил по сердцу девицы. И сказал Сихем Еммору, отцу своему, говоря: возьми мне эту девицу в жену. Иаков слышал, что [сын Емморов] обесчестил Дину, дочь его, но как сыновья его были со скотом его в поле, то Иаков молчал, пока не пришли они. И вышел Еммор, отец Сихемов, к Иакову, поговорить с ним. Сыновья же Иакова пришли с поля, и когда услышали, то огорчились мужи те и воспылали гневом, потому что бесчестие сделал он Израилю, переспав с дочерью Иакова, а так не надлежало делать.

Еммор стал говорить им и сказал: «Сихем, сын мой, прилепился душою к дочери вашей; дайте же ее в жену ему; породнитесь с нами; отдавайте за нас дочерей ваших, а наших дочерей берите себе и живите с нами; земля сия пред вами, живите и промышляйте на ней и приобретайте ее во владение». Сихем же сказал отцу ее и братьям ее: «Только бы мне найти благоволение в очах ваших, я дам, что ни скажете мне; назначьте самое большое вено и дары; я дам, что ни скажете мне, только отдайте мне девицу в жены».

И отвечали сыновья Иакова Сихему и Еммору, отцу его, с лукавством; а говорили так потому, что он обесчестил Дину, сестру их; и сказали им: «Не можем этого сделать, выдать сестру нашу за человека, который необрезан, ибо это бесчестно для нас; только на том условии мы согласимся с вами, если вы будете как мы, чтобы и у вас весь мужеский пол был обрезан; и будем отдавать за вас дочерей наших и брать за себя ваших дочерей, и будем жить с вами, и составим один народ; а если не послушаетесь нас в том, чтобы обрезаться, то мы возьмем дочь нашу и удалимся». И понравились слова сии Еммору и Сихему, сыну Емморову. Юноша не умедлил исполнить это, потому что любил дочь Иакова. А он более всех уважаем был из дома отца своего. И пришел Еммор и Сихем, сын его, к воротам города своего, и стали говорить жителям города своего и сказали: «Сии люди мирны с нами; пусть они селятся на земле и промышляют на ней; земля же вот пространна пред ними. Станем брать дочерей их себе в жены и наших дочерей выдавать за них. Только на том условии сии люди соглашаются жить с нами и быть одним народом, чтобы и у нас обрезан был весь мужеский пол, как они обрезаны. Не для нас ли стада их, и имение их, и весь скот их? Только согласимся с ними, и будут жить с нами».

И послушались Еммора и Сихема, сына его, все выходящие из ворот города его: и обрезан был весь мужеский пол – все выходящие из ворот города его. На третий день, когда они были в болезни, два сына Иакова, Симеон и Левий, братья Динины, взяли каждый свой меч, и смело напали на город, и умертвили весь мужеский пол; и самого Еммора и Сихема, сына его, убили мечом; и взяли Дину из дома Сихемова и вышли. Сыновья Иакова пришли к убитым и разграбили город за то, что обесчестили сестру их. Они взяли мелкий и крупный скот их, и ослов их, и что ни было в городе, и что ни было в поле; и все богатство их, и всех детей их, и жен их взяли в плен, и разграбили все, что было в домах. И сказал Иаков Симеону и Левию: «Вы возмутили меня, сделав меня ненавистным для жителей сей земли, для Хананеев и Ферезеев. У меня людей мало; соберутся против меня, поразят меня, и истреблен буду я и дом мой». Они же сказали: «А разве можно поступать с сестрою нашею, как с блудницею!» (Бытие 34:1–31.)

19.25. Атака вслед за третьей барабанной дробью

«В эпоху Чуньцю между княжествами Лу и Ци⁷⁷ вспыхнула война, – пишет в своей статье «Стратегические вопросы революционной войны в Китае» (декабрь, 1936) Мао Цзэдун. – Чжуан-гун, правитель княжества Лу, хотел вступить в бой, не дожидаясь, пока войско Ци будет изнурено, но его удержал Цао Гуй. Они решили прибегнуть к тактике «враг утомился – мы бьем» и разбили армию Ци. В истории китайского военного искусства это стало классическим образцом победы слабого над сильным». Теперь прервем цитату Мао и посмотрим, как описывал эти события историк VI–V вв. до н. э. Цзо Цю-мин⁷⁸.

«Весна. Войско Ци пошло войной на нас. Князь собирался в поход. Цао Гун попросил принять его. Земляк Цао сказал ему: «Сановникам надлежит обдумывать это. Зачем тебе вмешиваться?» Цао Гуй сказал: «Сановники ничтожны, далеких планов строить не могут». Он предстал перед князем и спросил: «Чем будешь ты воевать, князь?» Князь сказал: «Платьем и яствами я не смел наслаждаться один и всегда делил их с другими». Цао Гуй возразил: «Малыми милостями всех не одаришь, народ не пойдет за тобой, князь!» Князь сказал: «Чистых животных, и яшму, и шелк в жертву принося богам, не смел вводить их в обман, всегда поступал по честности». Цао Гуй возразил: «Малой честностью не снискать доверия, боги не дадут благословения». Князь сказал: «В малых и великих тяжбах – пусть даже не мог уразуметь суть – всегда судил по справедливости». Цао Гуй ответил: «Это – честное выполнение долга. С этим можно идти воевать!⁷⁹ Когда ты, государь, пойдешь в бой, позволь сопровождать тебя!» Князь взошел с ним на колесницу, и битва произошла под Чаншао. Князь собирался ударить в барабан к атаке. Цао Гуй сказал: «Еще нельзя!» Трижды били атаку барабаны Ци, и Цао Гуй сказал: «Теперь можно!» Не устояло войско Ци, и князь собрался преследовать его. Цао Гуй сказал: «Еще нельзя!» Всмотрелся в следы их колес, взошел на передок колесницы, посмотрел им вслед и сказал: «Теперь можно!» Тогда началась погоня за войском Ци. После победы князь спросил Цао Гуя о причинах поступков его. Цао Гуй ответил: «Ведь война – это мужество. Первый барабан поднимает мужество, со вторым – оно падает, с третьим – иссякает. У врага мужество иссякло, мы же были полны мужества и потому победили. Воюя с большим княжеством, трудно узнать его силы. Я боялся засады. Я всмотрелся в следы их колесниц – они были спутаны; посмотрел на их знамена – они пали. Вот тогда мы бросились в погоню».

Мао комментирует эти события так: «В данном случае обстановка была такова, что слабое княжество сопротивлялось сильному. В тексте говорится о политической подготовке к войне – завоевании доверия народа; говорится о позиции, благоприятной для перехода в контрнаступление, – Чаншао; говорится о моменте, благоприятном для начала контрнаступления, – «у врага мужество иссякло, мы же были полны мужества»… В военной истории Китая имеется чрезвычайно много примеров, когда победы одерживались в результате применения этих принципов: битва между Лю Баном и Сян Юем под Чэнгао⁸⁰, битва между войсками Ван Мана и Лю Сю под Куньяном⁸¹, битва между Юань Шао и Цао Цао под Гуаньду⁸², битва между царствами У и Вэй у горы Чиби⁸³, битва между царствами У и Шу под Илином⁸⁴, битва между государствами Цинь и Цзинь у реки Фэйшуй⁸⁵ и т. д. Во всех этих знаменитых сражениях при большом неравенстве сил слабый сначала отступал, а затем захватывал инициативу и побеждал»⁸⁶.

В ту пору «бить в барабан» означало бросить войска в атаку. Когда в стане Ци дважды били в барабан и воины шли вперед на стан Лу, лусцы уклонялись от битвы, и тем самым удар цисцев приходился впустую, а потому, когда пробили барабаны в третий раз, моральный дух циских воинов выдохся. Цао Гую благодаря тактике выжидания удалось «вытащить хворост из очага» противника и довести его до состояния, которое в Вэй Ляо-цзы, последнем значительном военном трактате доимператорского Китая, составленном, по-видимому, Вэй Ляо (IV в. до н. э.), характеризуется следующим образом: «Когда дух отнят, бегут»⁸⁷. Боевой дух войск подвержен, естественно, колебаниям. Подобно тому, как лук невозможно постоянно держать натянутым, так и войско невозможно непрестанно подгонять и держать в неустанном напряжении. Уже в древнейшем военном трактате не только Китая, но и всего мира, в Военном искусстве Сунь-цзы (VI–V вв. до н. э.) говорится: «У войска можно отнять его дух, у полководца можно отнять его решимость (досл. сердце)… у людей утром дух свеж, днем он увядает, а вечером иссякает⁸⁸. Поэтому тот, кто умеет вести войну, избегает противника, когда его дух бодр, и нападает на него, когда его дух увядает или иссякает: вот что значит иметь власть над духом» (Сунь-цзы, 7.12–13 «Военное противоборство» («цзюнь чжэн»): Китайская военная стратегия. Пер. с кит. В. Малявина. М., Астрель, 2002. С. 162).

Китайские комментаторы Военного искусства Сунь-цзы ссылаются здесь на победу Цао Гуя над циским войском. Ключом к его успеху послужило не преимущество в вооружении или численности, а применение стратагемы 19. Действия Цао Гуя как блистательный пример стратагемы 19 в действии описывают в многочисленных китайских букварях о 36 стратагемах, а не только в школьных учебниках. Когда я в качестве члена делегации по правам человека от швейцарского Министерства иностранных дел посетил Лхасу, то обнаружил этот пример в шестом выпуске учебника китайского языка для младших классов средней школы под заголовком «Цао Гуй объясняет военное дело».

Кажется, Ленин сказал, что для уничтожения народа вначале нужно разрушить его мораль. До Ленина прусский офицер Карл фон Клаузевиц, которого тот внимательно и с одобрением читал, учил, что война есть столкновение противостоящих воль: «Чтобы сокрушить противника, мы должны соразмерить наше усилие с силой его сопротивления; последняя представляет результат двух тесно сплетающихся факторов: размер средств, которыми он располагает, и его воля к победе»⁸⁹. Не только материальная сила или определенные навыки, но и моральный дух составляет нерв войны. «Чего стоят на войне танки, самолеты и перевес в живой силе, если в войсках отсутствует боевой дух? Ответ очевиден: ничего! Без горючего не тронется ни один танк, не взлетит ни один самолет, а без боевого духа любое войско будет мертво»⁹⁰.

К победе может вести не только уничтожение вражеских войск, но и лишение противника мужества. Однако успешное применение стратагемы 19 в войне посредством подрыва морального духа противника не всегда оказывается делом простым. Так, принятое британским правительством 14.02.1942 решение приступить к ковровому бомбометанию преследовало главным образом цель подрыва морального духа гражданского населения Германии. Но вышло все наоборот. Воздушный террор послужил поводом для германского руководства представить ведущуюся им войну с союзниками как справедливую.

Современное ведение войны наряду с техникой и энергетическими ресурсами основывается прежде всего на информационном оружии, пишет Шэнь Вэйгуан в статье об «информационной войне»⁹¹. В информационной войне применение стратагемы 19 не ограничивается нападением на сети передачи данных, цифровые средства обработки, а включает распускаемую СМИ дезинформацию «вплоть до троянских вирусов»⁹². Информационное оружие играет большую роль и при воздействии на волю и решимость к борьбе как собственной армии, так и армии противника. Современная война все больше опирается на силу духа и иные нематериальные ресурсы.

Стоит лишить противника силы духа, воли к борьбе – самое грозное оружие становится бесполезным: ведь он утрачивает волю привести оружие в действие. Тем самым современная, использующая информацию в качестве оружия психологическая и пропагандистская военная машина проводит в жизнь признанное еще Сунь-цзы высшим проявлением военного искусства правило: «Покорить чужую армию, не сражаясь»⁹³.

19.26. Пресечь малодушие

В начале правления династии Восточная Хань (25–220) вражеские войска совершили ночной набег в расположение У Ханя, начальника войскового приказа [дасыма]. Все вокруг пришли в замешательство, лишь один У Хань невозмутимо продолжал лежать на своем ложе. Когда солдаты увидели, что их военачальник сохраняет присутствие духа, их растерянность улеглась, и они вскоре пришли в себя. Теперь У Ханю нельзя было терять ни минуты. Он приказал своим отборным частям предпринять в ту же ночь ответную вылазку. Вскоре противник был обращен в бегство. У Хань воздействовал на своих подчиненных не напрямую, скажем, угрожая сурово наказать растерявшихся воинов, а потушил пламя охватившего их страха, как повествуется в трактате о 36 стратагемах.

Схожим образом в момент опасности воздействовала на своего супруга, византийского императора Юстиниана I Великого (ок. 482–565, на троне с 527), его жена и соправительница императрица Феодора (497–548). Так называемые зеленые [прасины], объединившись с приверженцами так называемых голубых [венеты]⁹⁴, восстали против императора⁹⁵. Они требовали смещения высших сановников, для пущей убедительности предав огню расположенную рядом с царским дворцом церковь, и угрожали, что посадят на престол другого. Когда посланные императором против бесчинствующих мятежников войска дрогнули и отступили, генералы стали уговаривать Юстиниана бежать.

И тут, «когда у дверей императорского дворца раздались угрожающие крики торжествующих мятежников, когда обезумевший Юстиниан, потеряв голову, видел одно спасение в бегстве», положение спасла Феодора. «Она присутствовала на совете сановников; все пали духом, она одна оставалась бодрой и спокойной. Ею не было еще произнесено ни слова; вдруг среди полной тишины она поднялась, вся в негодовании на всеобщее малодушие, и напомнила императору, а также и министрам об их долге: «Если бы не оставалось другого исхода, кроме бегства, – заявила она, – я не хочу бежать. Кто носит царский венец, не должен переживать его потерю. Я не увижу того дня, когда меня перестанут приветствовать императрицей. Если ты хочешь бежать, царь, это твое дело; у тебя есть деньги, суда готовы, море открыто; что касается меня, я остаюсь. Мне нравится старинное выражение, что порфира – прекрасный саван». В этот день, когда, по выражению современника, «империя находилась, казалось, накануне гибели», Феодора спасла престол Юстиниана, и в этой последней борьбе, где на карту были поставлены и трон ее, и жизнь, воистину ее честолюбие возвысилось до героизма»⁹⁶.

В свете этих двух примеров утверждение «боевой дух не подчиняется приказам» предстает неполным, и его следует видоизменить следующим образом: «хотя боевой дух и не подчиняется приказам, он все же поддается влиянию и порой даже бывает управляем».

19.27. Достижение мира отлучением мужей от брачного ложа

Пелопоннесская война (431–404 до н. э.) между Афинами и Спартой идет уже двадцатый год. Женщинам не удается уговорами побудить мужчин к миру. Тогда Лисистрата, героиня одноименной комедии Аристофана, впервые разыгранной на афинской сцене в 411 г. до н. э., «пускается на хитрость».

Лисистрата созывает к Акрополю афинянок, чтобы поведать им свой замысел. Туда же приходит и Лампито, посланница Спарты. Заставить мужчин заключить мир женщины должны, отказывая им в супружеских ласках. Афинянки произносят торжественную клятву и скрепляют ее круговой чашей вина. Лампито возвращается в Спарту, чтобы подбить на те же меры своих соплеменниц. А афинянки тем временем занимают Акрополь [где, кстати, хранилась городская казна].

Дальнейшие события показывают, что многие женщины тяготятся взятым на себя обязательством. Лисистрата прилагает все свое умение, чтобы удержать своих изголодавшихся по любви сторонниц. Ей это удается, напоминая о принесенной клятве. Затем следует сцена любовного свидания Миррины и ее мужа, Кинесия, сгорающего страстью и желающего ее утолить. Миррина умело распаляет его страсть, чтобы в итоге оставить несолоно хлебавши. В этой сцене затеянная женщинами блестящая игра достигает своей высшей точки. Когда же приходит вестник спартанцев, который сообщает о том, что подобное творится и у лакедемонян, бывшие противники достигают взаимопонимания. Заключается мир, отмечаемый пиршеством и танцами. Так спор улажен с помощью не военной, а «мирной хитрости».

19.28. Наркотики против строптивости

В захудалой деревеньке Мэнгуаньтунь помещичья семья Ни была самой знатной. Дед Ни Учэна, известный ученый – цзюйжэнь⁹⁷, был сторонником реформ и в двадцать первый год эры правления Гуансюй⁹⁸ принимал участие в «подаче петиции», или, как говорили тогда, «передаче прошения с общественной повозки». Он сам изготовил деревянные матрицы и отпечатал прокламацию, в которой ратовал за «Небом дарованные ноги»⁹⁹, что в те времена считалось не просто радикальной, но прямо-таки экстремистской и крамольной идеей. После поражения реформаторов в двадцать четвертый год правления Гуансюя дед покончил с собой – повесился. Об этом прискорбном событии в доме открыто не говорилось, и Ни Учэн узнал о нем из случайных упоминаний слуг и родственников, хотя и не все понял в этих давних делах.

Бабушка Ни Учэна глубоко переживала обрушившиеся на семью несчастья, будучи убежденной, что всему виной злой рок. Она не раз обсуждала со своими сыновьями, как исправить положение, но те ничего путного предложить не смогли. Из всей семьи лишь энергичная невестка, мать Ни Учэна, была способна придумать что-то дельное, и она действительно предложила выход: сняться с насиженных мест и перебраться в другие края, чтобы избавиться от злой силы, преследовавшей семью.

Родня поддержала смелое решение. Однако все окрестные земли были давным-давно заняты, и семье пришлось остановить свой выбор на деревеньке еще более неказистой, чем прежняя, – на Таоцунь, лежавшей в шестидесяти ли, до которой и добираться было куда сложнее, чем до Мэнгуаньтунь. Почти три года они строили дом, на него ушла уйма денег, но зато теперь семейство владело и домом, и грушевым садом площадью в два му¹⁰⁰, током и крупорушкой. Всего в усадьбе насчитывалось двадцать с лишним построек. Семья Ни переехала в Таоцунь в год смерти императора Гуансюя – в 1908 г.

Отец Ни Учэна (старший из братьев) своими странностями и причудами нисколько не походил на своего покойного отца-радикала, готового в любой момент на крайние действия. Ни Вэйдэ был человеком медлительным и вялым. Он принадлежал к той породе людей, которых обычно зовут недотепами или тряпками. Однако его жена, мать Ни Учэна, относилась к слабостям мужа иначе. Она сочувствовала ему и вступалась за него. Эта крупная, видная женщина, весьма решительного нрава, с ясной головой, к тому же обладавшая сильным чувством собственного достоинства, была, несомненно, самой авторитетной фигурой в семье. Как только она вошла в семью Ни, она сразу почувствовала, что дела в этом доме плохи – дом околдован. Понятно, что это сильно огорчило ее, но она приложила всю свою энергию, волю и ум, чтобы воспрепятствовать крушению семьи.

В старом поместье Мэнгуаньтунь ей часто по ночам в шуме ветра слышались странные заунывные звуки, похожие на крик животного или плач обиженного духа. Ей делалось страшно, потому что она твердо знала, что это кричит «оборотень». Несколько раз ей во сне снился свекор, на которого в жизни она как сноха не смела даже глаз поднять. Теперь он стал часто являться ей. Он представал перед нею вполне здоровый и умиротворенный. Как-то он ей сказал: «Вот я немного покурил опиума, и недуг мой сразу прошел». Его странно дребезжащий голос вызывал у нее страх. Пробудившись, она продолжала слышать: «Вот я покурил немного опиума, и мой недуг сразу прошел».

И она наконец прозрела! Предки ее семьи наверняка обладают волшебной силой, а потому род Ни никогда не пресечется. О Всевидящее Небо! Значит, спасительная сила таится в опиуме. Значит, тот, кто курит опиум, действительно испытывает не только успокоение, но и блаженство, поэтому в пристрастии Ни Вэйдэ к зелью следует видеть не только слабость, но и некую жизненную силу и устойчивость.

Теперь мать Ни Учэна стала поощрять опиекурение, да и сама не прочь была сделать пару затяжек. Однако себя она контролировала и не позволяла себе всецело поддаться соблазну, потому что после переезда в Таоцунь она стала единственной опорой разваливавшейся семьи. Она не могла и не имела права впадать в крайность, тем более допустить душевную болезнь. Она не позволяла себе витать в облаках, как это делал ее непутевый муж…

На пятом месяце беременности она схоронила свекровь, а на седьмом – мужа… В третий год эры Сюаньтун, за три месяца до Синьхайской революции, семя Ни Вэйдэ созрело – и на свет появился Ни Учэн, на котором, как ни странно, нисколько не отразились переживания матери в связи с кончиной близких людей. Он рос здоровым и крепким мальчиком – словом, весь в мать, однако ясности ее ума он все же не унаследовал. Умом он едва ли уступал другим детям, разве что совсем немного. В четыре года он уже умел писать свое имя, в пять – пошел в частную школу, а в девять лет поступил в «заморские классы» и вскоре увлекся статьями Лян Цичао, Чжан Тайяня и Ван Говэя¹⁰¹. Когда ему стукнуло десять, мать свозила его в дом бабушки, своей матери, где он познакомился со своей двоюродной сестрой – дочкой дяди, девочкой с крохотными спеленатыми ножками. Встреча с маленькой родственницей и ее бинтованные ножки так глубоко поразили его, что он тут же открыто объявил себя противником бинтования ног. Охваченный благородным порывом, он со слезами на глазах заявил, что этот обычай дикий и глупый. Этими словами он кровно обидел своего дядю и крайне испугал мать, которая увидела в его поступке проявление злой силы.

С этого времени мать Ни Учэна жила во власти постоянного страха, терзавшего ее душу. Преданные слуги чуть ли не каждый день доносили ей новости о выходках сына, которые рождали в ее душе все новые опасения: «Ни Учэн часто беседует с арендаторами, толкует, что всю землю надо разделить так, чтобы «каждому пахарю досталось свое поле», как учил «отец нации» Сунь Ятсен¹⁰². Ни Учен говорит, что помещики живут за счет аренды земли, а это, мол, сущий паразитизм. Словом, наш «маленький барин» несет несусветную чушь и всякую околесицу». Эти краткие «отчетные доклады» то и дело тревожили мать.

Вскоре она обнаружила, что сын страдает бессонницей. Годами молод, а вот на тебе – не спит по ночам, чуть не полночи ворочается в постели. Однажды она спросила его, почему он не спит. Сын ответил, оттого, мол, что он не понимает смысла и цели жизни и не видит в ней ценности. В это время Ни Учэну исполнилось четырнадцать лет. Однажды в канун Нового года вся семья собралась вместе, чтобы идти в храм, поклониться предкам и установить в их честь поминальные таблицы. На полпути мальчик вдруг исчез. Искали его долго, наконец нашли: оказалось, он убежал в грушевый сад смотреть на звезды. Мать велела ему вернуться, а он ни в какую. Посещение храма – это, мол, суеверия и сплошной самообман. Наступит время, когда он все эти таблицы предков расколошматит в пух и прах.

Мать чувствовала, что рано или поздно грянет большая беда, что надо с кем-то посоветоваться, но с кем? Тайна о том, что бесовская сила околдовала сына, не должна была выплыть наружу и достичь чужих ушей, потому что в роду Ни сразу же найдется немало прохвостов, которые после кончины Ни Вэйдэ могли позариться на имущество семьи. Но пока они еще не решаются что-либо предпринять, потому что жив законный наследник – их братец Ни Учэн. А что, если посоветоваться с кем-то из собственной семьи?.. И она решила обратиться к брату, который ничтоже сумняшеся дал два дельных совета: во-первых, племяннику следует курить опиум, а во-вторых, его надо непременно женить. «Учти! – сказал он. – Всякого незаурядного человека да и просто ладного парня может в любой миг окрутить нечистая сила. Поэтому он должен, во-первых, не расставаться с трубкой, а во-вторых, найти себе женщину. И тогда сердце его успокоится, дух усмирится, а жизнь потечет вполне сносно. – Он помолчал минуту и более уверенно добавил: – Пример тому я сам! В молодости, как известно тебе, нрав я имел разбойный, но в конце концов усмирил его. Ведь так? Правда, одна жена мне не помогла, пришлось взять еще двух «крошек»!»

Сестре от таких слов впору было разреветься. Эта неграмотная женщина, никогда никуда не выезжавшая, напуганная до смерти событиями Синьхайской революции и всем происходившим после установления республики¹⁰³, стала подозревать, что и в глубине души ее сына зреет семя «революции», которое в тысячу раз страшней и опасней, чем любой опиум. Ведь смерть от опиекурения – это всего лишь гибель одного человека. А вот революция та грозит гибелью всех устоев, разрушением родовых храмов и молелен. Это кара Небес, жуткая катастрофа! Революция способна все перевернуть вверх дном: опрокинуть небо и вздыбить землю.

Пятнадцатилетний Ни Учэн, как-то вернувшись из школы, застал мать лежащей на кане, в облаках дыма со странным пьянящим запахом. Вдохнув дурманящего зелья, он почувствовал необыкновенное возбуждение. Ему захотелось покурить самому. Желание жгло его, как мучит человека голод. Он затянулся раз-другой и сразу же почувствовал опьянение, в голове помутилось, все члены ослабли. Он ощутил странное, но приятное чувство, почти блаженство. Из глаз хлынули слезы.

С этого дня Ни Учэн под руководством своей матушки приобщился к опиекурению, а его двоюродный братец вскоре преподал ему урок «ручного блуда». Юную душу Ни Учэна терзали сомнения, на сердце лежала тяжелая ноша. Став совсем взрослым, он мог с полной уверенностью указать, кто был его главным наставником в жизни: мать и двоюродный братец. Оба они преследовали одну цель и в результате сделали все, чтобы соединить два звена цепи грехов, стянувшей шею юноши. Правда, предположить, что братец действовал по указке матери, Ни Учэн, конечно, не мог. Юношу терзали страхи, он испытывал мучительный стыд. Едва он начинал об этом думать, как к горлу подкатывала тошнота… О Всевышний! Никто и представить не мог, во власти каких кошмаров жил Ни Учэн.

Дурные наклонности скоро дали о себе знать: шестнадцатилетнего юношу свалил недуг. На первый взгляд вроде и не слишком серьезный, всего-навсего расстройство желудка. Однако поносы стали мучить его непрестанно, что бы он ни съел.

И все же ему удалось встать на свои исковерканные ноги, в этом он увидел счастливое знамение, которое, как он смутно чувствовал, связано с первыми волнами обновления, с революционным порывом, захлестнувшим в те далекие времена Китай. А может быть, он увидел знак бога смерти? В свое время на смертном одре молодой Ни Учэн уже ощутил его дыхание. Но потом смерть его отпустила. Вырвавшись из ее объятий, Ни Учэн словно прозрел… Раскаяние матери тоже сыграло свою роль.

Убитая горем, она обливалась слезами, каялась перед сыном. Это она, злодейка, отравила ядом опиума мужа и сына, можно сказать, погубила два поколения семьи. «Я виновата перед тобою, мой мальчик. Ой, какой грех, какой грех я совершила! Шею мне мало свернуть, окаянной! – рыдала она. – О Небо, о Земля, покарайте меня, пусть на моем поганом языке вскочит чирей… Но я старалась ради семьи!»

Выздоровев, Ни Учэн первым делом сломал трубку для опиума и зажигалку, а потом выставил из дому двоюродного братца, который однажды пожаловал к нему с грязными предложениями. Ни Учэн не жалел, что бросил курить, тем более не испытывал ни малейшего сожаления по поводу разрыва с братом. Ему было жаль только мать. Болезнь подкосила ее, сразу состарив ее лет на десять. Несчастная вдова, потерявшая мужа в середине жизни и оставшаяся с единственным сыном на руках. Горе, подкосившее мать, разрывало Ни Учэну душу… Но однажды из-за нее он уже пострадал и чуть было не умер. Может быть, и ему уготована ранняя смерть?

Приведенную здесь почти целиком четвертую главу своего романа «Метаморфозы, или Игра в складные картинки» прочитал на китайском языке председатель Союза китайских писателей Ван Мэн 9.07.1996 в Вене. Для незнакомой с китайским языком публики в исполнении австрийского актера звучал немецкий перевод Ульриха Каутца (Kautz), появившийся под названием «Редкий дар – глупость»¹⁰⁴. Ван Мэн, родившийся в Пекине в 1934 г., вступил в Коммунистическую партию Китая в 1948 г. В 1956 г. опубликовал рассказы критического содержания («Зимний дождь» и «Новичок в орготделе»), за что в 1957 г. был исключен из партии, а в 1965-м – сослан на «трудовое воспитание». Лишь в 1979 г. Ван Мэн был окончательно реабилитирован и смог вернуться в Пекин, где продолжилась его писательская и началась политическая деятельность. Одно время он был членом ЦК КПК. В 1986 г. он становится министром культуры. В начале сентября 1989 г. он оставляет этот пост «по состоянию здоровья» (см. также 20.12 и 26.13). Его многочисленные произведения переведены на ряд языков. После его читки главы из романа я спросил Ван Мэна, не воспользовалась ли мать в отношении сына стратагемой «вытаскивания хвороста из очага». Ван Мэн согласился, но при этом добавил, что сама стратагема должна служить благородной цели, иначе желанного действия не достичь. Так что матери, в данной ситуации воплощающей собой крайний и порочный консерватизм, в итоге не удалось погасить пылающий внутри Ни Учэна революционный огонь.

Подобно тому, как мать Ни Учэна применила к сыну стратагему 19, похоже, действовали американские власти по отношению к неграм. В своем фильме Пантера (1995) Марио Ван Пиплз (Peeples, род. 1957) показывает, как американские власти намеренно не вмешиваются в торговлю наркотиками в негритянских гетто.

И когда пишут, что на протяжении двадцати лет израильские агенты якобы снабжали египетскую армию самым дешевым гашишем с целью подрыва боевого духа ее солдат. В рамках операции «Лахав» («Клинок») граждане Израиля с 1967 г. будто бы переправили контрабандным путем по морю из Ливана через Израиль в Египет целые тонны наркотиков. В результате потребление наркотиков в египетской армии возросло на 50 процентов¹⁰⁵. Похоже, и китайцы уверены, что посредством наркотических средств, будь это настоящие обезболивающие лекарства или же – что еще более действенно – предназначенные исключительно для получения «удовольствия» наркотики, можно подорвать здоровье целой нации.

19.29. «Отбросы культуры», разъедающие устои китайской жизненной силы

«Порнография, изображение насилия и прочие «культурные отбросы» представляют собой своего рода духовный опиум. Они разъедают людские души, разрушают силу воли, губят мораль и общественные нравы и тем самым подтачивают опору жизненной силы», – утверждают три автора, выступившие 17.12.1996 со статьей в главной китайской газете Жэньминь жибао. Главная идея их статьи состоит в том, что враждебные международные силы хитростью и уловками стремятся использовать радио, телевидение, кино и другие средства массовой информации для внедрения в Китае своей идеологии и культуры со злым умыслом – утвердить здесь свои политические взгляды, ценности и образ жизни и тем самым расшатать устои жизненной силы Китая, изменить политические воззрения, исказить духовную жизнь и, наконец, заменить социалистическую идеологию капиталистической. Если бы рельсы китайского рынка культуры оказались состыкованными с рельсами международного рынка культуры, это означало бы допущение к нам направленного на озападнивание и развал Китая заговора международных враждебных сил. Авторы подтверждают свое мнение ссылкой на Дэн Сяопина, говорившего: «В отношении экономики мы придерживаемся двойной линии. С одной стороны, мы ратуем за открытость, однако с другой – не желаем слепо и беспорядочно допускать к себе все, что угодно, и прежде всего мы не должны допустить у себя тлетворного влияния капитализма и всеми силами бороться с этим».

Дважды авторы статьи предупреждают о «расшатывании устоев жизненной силы» Китая западными «отбросами культуры», и данное предупреждение они выражают в духе стратагемы 19. Зачастую не внушающими подозрения путями, чего и опасаются авторы, вражеские силы пытаются тихо и незаметно сломать духовный стержень китайцев и тем самым переделать Китай на западный манер. Авторы статьи в некоторой степени перекликаются с размышлениями одного из основателей итальянской Коммунистической партии Антонио Грамши (1891–1937). По мнению Грамши, любой смене власти предшествует «революция без революции», когда будущие властители расчищают себе путь, выхолащивая ценности, этические и эстетические начала действующей власти, подвергают их критике и осмеянию, искажают или разрушают. Даже в области языка они незаметно обесценивают или нейтрализуют то, что хотели бы упразднить в сфере политической. Насколько возможно они выхолащивают смысл слов, лишая их присущего им содержания или вытесняя их нужными им словами. Прежде чем станет возможным «политическая гегемония», необходимо, как считал Грамши, обрести «культурную гегемонию». Разумеется, китайские коммунисты не являются последователями Грамши. Но, согласно китайскому марксизму, так называемая надстройка, иначе говоря, вся культура не только является отражением экономического базиса, но одновременно существенно воздействует на общество и его развитие. Поэтому руководство Китайской Народной Республики всегда уделяло «надстройке» во всех ее проявлениях огромное внимание. КПК неукоснительно следит за тем, чтобы «надстройка» содействовала, а не мешала ее политическим целям, в частности, анализируя иностранное влияние, в том числе со стороны западной кино- и телевизионной индустрии с позиции стратагемы 19.

В Жэньминь жибао, печатном органе Центрального комитета Коммунистической партии Китая, в номере за 21.03.1998 два автора пишут: «По окончании холодной войны до некоторой степени оказались стертыми идеологические противоречия. Однако культурные противоречия и споры ни на миг не ослабевают. Можно утверждать, что новая хитрость современного гегемонизма состоит в осуществлении собственных интересов посредством духовно-культурной экспансии. Попросту говоря, он использует духовную жизнь и культуру для проникновения во все уголки земли и достижения таким образом господства в мире. Американские ученые совершенно открыто заявляют, что будущее противоборство переместится главным образом в духовно-культурную плоскость. При духовно-культурном противостоянии прежде всего стремятся психологически обрабатывать людей в духовно-культурной сфере для завоевания их сердец». Чтобы противостоять используемой «гегемонизмом» (под которым в Китае подразумеваются в основном США) стратагемы 19, которая, помимо прочего, претворяется в жизнь утверждением культа денег и распространением американских фильмов и телепрограмм, рекламирующих безудержное сладострастие, оба китайских автора считают, что «крайне важно вырабатывать у людей разборчивый вкус и духовную стойкость. Тот, кто не отличается разборчивым вкусом и духовной стойкостью, без единого выстрела будет побежден в этой войне».

Чтобы обессилить иной народ, враги лишали его своей веры. Так, «важная древняя святыня саксов Ирминсуль¹⁰⁶ была в 772 г. полностью разрушена завоевателями-франками под предводительством Карла Великого, как свидетельствуют тогдашние источники¹⁰⁷. Такое уничтожение должно было, показав явное превосходство христианского бога, подорвать дух языческого сопротивления. С подобной целью пятьюдесятью годами ранее христианский проповедник Бонифаций на глазах язычников срубил секирой схожее с Ирминсулем капище, дуб Донара»¹⁰⁸.

19.30. Уклонение от суда

Янь Чжи-чжуну, деревенскому богатею, имевшему ученую степень гуншэна¹⁰⁹, донесли, что уездный начальник принял против него две челобитные: одну за то, что присвоил чужую свинью, а вторую – за то, что неправомочно удерживал у себя вексель. Янь Чжи-чжун пришел в большое волнение: «В обеих жалобах чистейшая правда. Если они будут разбираться, то, кроме ущерба для моей репутации, я ничего не получу. Как говорят, «из тридцати шести стратагем лучшая – бежать». Поразмыслив, он собрал вещи и спешно отправился в провинциальный город.

А тем временем уездный, приняв жалобы, послал служителей ямыня к Яню, но того уже и след простыл. Посланцы застали в доме лишь его младшего брата Янь Чжи-хэ, которого величали Янь Да-юй, что значит Янь «большой эрудиции». Они были единоутробными братьями, но жили в разных домах. Янь Чжи-хэ имел ученую степень цзяньшэна¹¹⁰, и богатство его превышало сотню тысяч лянов серебром. Получив от посланцев ямыня недобрые вести, богач Янь Чжи-хэ, от природы очень трусливый, обошелся с ними весьма учтиво. Он напоил их вином и вынес им две тысячи медных монет, а когда они ушли, срочно послал слугу пригласить родственников на совет.

У него было два шурина сюцая, оба стипендиаты. Один, Ван Дэ, получал содержание от области, а второй, Ван Жэнь, – от уезда. Оба они служили учителями в богатых домах и пользовались известностью. Получив приглашение мужа своей младшей сестры, они не замедлили явиться к нему, и тот рассказал им обо всем. «Что же делать? – спросил Янь Чжи-хэ. – Ведь имеется вызов в ямынь». – «Твой братец все время хвастался своей дружбой с уездным Таном, – засмеялся Ван Жэнь. – Почему же он испугался и убежал?» – «Что об этом говорить. Братца моего и след простыл. А вот нарочные кричат и требуют его. Не могу же я бросить дом, чтоб искать его, да и вряд ли он захочет вернуться». – «Это дело тебя не касается, – сказал Ван Жэнь, – ведь вы живете порознь». – «Ты не понимаешь, – возразил Ван Дэ. – Эти нарочные знают, что он богат, ну и, как говорится, «хватают ту голову, на которой отросли волосы». Если же наш зять откажется отвечать за брата, то будут придираться еще больше. Сейчас надо действовать по принципу «вынимай хворост из-под котла» – попросить кого-нибудь успокоить истцов, добиться от них заявления о прекращении дела, и концы в воду. К тому же, мне думается, дело несерьезное». – «Не обязательно просить кого-нибудь, – заметил Ван Жэнь. – Мы сами сходим к Ван Сяо-эру и Хуан Мын-туну и договоримся с ними. Свинью надо вернуть Вану и сунуть немного серебра его брату на лечение ноги, а Хуану отдать вексель. За один день все и уладим». – «Вы правы, уважаемый шурин, но жена моего брата баба глупая, – возразил Янь Чжи-хэ, – а племянники сущие волки: ничьих советов не послушают. Разве они согласятся расстаться со свиньей и векселем?» – «Не говори, зять, об этом. Если невестка и племянники заупрямятся, придется тебе пострадать и выложить еще несколько лянов за свинью, а что касается векселя этого Хуана, то мы как посредники напишем ему бумагу, в которой признаем вексель недействительным. Вот тогда можно считать, что дело улажено». Наконец решение было принято, и все обошлось как нельзя лучше. Младшему Яню пришлось выложить из своего кармана с десяток лянов серебра, включая и расходы в ямыне, и дело было прекращено».

Данный отрывок взят из романа Жулин вайши (Неофициальная история конфуцианцев) У Цзин-цзы [1701–1754]¹¹¹. Этот роман, как и Сон в Красном тереме Цао Сюэциня, благодаря правдивому и критическому описанию общественной жизни считается классикой китайской литературы XVIII в.

Само стремление избежать непредсказуемого судебного разбирательства знакомо испокон веку и бытует повсюду. Уже в одном из текстов библиотеки Ашшурбанипала, царя Ассирии в 669 – ок. 633 гг. до н. э., дается близкий словам Ван Дэ, где тот ссылается на стратагему 19, совет: «Тяжба сродни скрытой яме… При виде тяжбы убегай, сторонись ее. Но коль сам будешь в нее втянут, старайся загасить пламя раздора!»

19.31. Правопорядок при отсутствии науки логики

Всякий знает, пишет Цай Динцзянь в Жэньминь жибао (Пекин, 12.02.1998), что нашей стране недостает здоровой традиции правопорядка, хоть встарь китайское общество и славилось богатой культурой законотворчества и многочисленными уложениями. Но все это было лишь «орудием императорской власти», средством для властей держать в повиновении народ. Оно вовсе не служило народу для обуздания произвола со стороны государства. Поэтому император и был воплощением закона, он даже стоял над законом, а чиновники вертели законом, как хотели. Поэтому закон не пользовался уважением, а тем более признанием. Всего этого удостаивался император, но не закон. «Отсутствию должного влияния закона в старом Китае способствовало то обстоятельство, что все мыслители Срединного государства, за малым исключением, презирали умозрительные занятия, связанные с изучением мышления, иначе говоря, логики», – утверждает специалист по истории китайской правовой мысли, преподаватель университета в Сучжоу Фань Чжунсинь в статье «Чжун-си фа гуаньнянь бицзяо»¹¹².

Вот что говорил стоявший на позиции между конфуцианством и легизмом философ Сюнь-цзы об умственных «ухищрениях», которым предавались некоторые древнекитайские мыслители: «Не понимающему в этом все же ничто не мешает быть совершенным человеком (цзюнь цзы), а знающему в этом толк ничто не мешает быть ничтожным человеком (сяо жэнь)… Совершенный человек, ничего не понимающий в этом, все же может устроить порядок» (Сюнь-цзы, гл. 8 «Конфуцианский образец» [«Жу сяо»]). Эти «ухищрения», по мнению Сюнь-цзы, даже вредны: «Благоволящие этому ваны и гуны приводят в расстройство законы, а благоволящие к этому чины приводят в расстройство дела». Хань Фэй [288–233], крупнейший представитель школы законников (легистов), полагал: «Когда ухищренные рассуждения у всех на устах, теряют свою жизненность законы и установления». Сюнь-цзы и Хань Фэй осознавали, что стоит народу овладеть средствами логики, иначе говоря, «тонкостями мышления», то прикажут долго жить не обоснованные научно и не сформулированные точно законы. Вместо того чтобы внедрить эти средства ради улучшения законотворчества, они попросту отвергли логику. Это привело к тому, что даже в конце существования империи (1911) отсутствовало четкое разграничение между гражданским и уголовным правом и не существовало логически выстроенной системы правовых понятий. Таков, по мнению Фань Чжунсиня, печальный итог использования стратагемы «вытаскивания хвороста из очага», к которому прибегали китайские правители на протяжении веков.

19.32. Марксизм без классовой борьбы, Китай без марксизма

В эпоху Дэн Сяопина (1978–1997) марксизм отнюдь не был отброшен, но, как и прежде, составлял духовную основу политики Китайской Народной Республики, где и теперь единолично правила КПК, то есть Коммунистическая (а не Конфуцианская или Капиталистическая) партия Китая. Ведущую роль признанного в Китае марксизма, названного мной ввиду его китайской специфики «синомарксизмом», мне уже приходилось показывать¹¹³. Даже от «классовой борьбы» в Китае полностью не отказались, лишь вместо главного противоречия ее перевели на положение второстепенного (см. 18.17). Приверженность марксизму-ленинизму и идеям Мао Цзэдуна и после смерти Дэн Сяопина (1997) относится к четырем основным принципам, закрепленным в китайской Конституции.

После «культурной революции» (1966–1976) Дэн Сяопин и его приверженцы упрекали в использовании стратагемы 19 критиков государственного строя, например, физика Фан Личжи (род. 1936), порой именуемого «китайским Сахаровым»: «Те, кто упрямо держится позиции буржуазной либерализации, в своих нападках на четыре основных принципа рьяно критикуют марксизм. Когда после исключения Фан Личжи из Коммунистической партии Китая один из журналистов на Западе спросил его о ближайших задачах, тот без обиняков ответил: борьба с марксизмом, – писала о нем Гуанмин жибао. – Он полагает, что для осуществления своей реакционной идеи озападнивания Китая недостаточно выступал против марксизма и поэтому должен для вытаскивания хвороста из-под котла все свои силы сосредоточить на борьбе с марксизмом, то есть с теоретической основой социализма. Все это подается под таким соусом: марксизм изжил себя, он закоснел, представляет лишь одну из многих истин, подходящих для политики, но никак не для науки и т. д… Но если откинуть марксизм, где взять теоретическую основу для следования по социалистическому пути, для приверженности демократической диктатуре народа и руководству Коммунистической партии Китая?»¹¹⁴

Сколь чуждыми ни представлялись бы европейцам подобные рассуждения, тем не менее их сердцу, несомненно, близки, хоть и сказанные по иному поводу, слова: «Терпимость – это секира при корне веры» [«Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь». Мф. 3:10]¹¹⁵.

19.33. Сухие факты

Неудобные факты, которые трудно скрыть, можно без труда обезвредить, представив их просто голословными утверждениями и тем самым придав им относительный характер. Вот что пишет Сэмюель Ф. Хантингтон (Huntington): «Сравнивая решительность Запада в отношении Ирака с его же неспособностью защитить боснийских мусульман от сербов или применить санкции против Израиля за несоблюдение там резолюций ООН, мусульмане упрекают Запад в двойной морали»¹¹⁶. Посредством слова «упрекают» вместо «мусульмане указывают на двойной стандарт Запада» или «на самом деле Запад зачастую пользуется двойным стандартом» Хантингтон лишает представляемые мусульманами факты их убедительности. И то, что сообщают мусульмане, предстает пристрастным взглядом, не заслуживающим особого внимания.

19.34. Высокопарность Астрид Линдгрен и откровение Фай Юйсяна

В статье по поводу девяностолетия всемирно известной шведской детской писательницы Герда Вурценбергер (Wurzenberger) отдала должное умению писательницы привлекать внимание общественности к поднимаемым ею недетским вопросам и тому, как она при этом, вполне в духе стратагемы 19, могла заранее обезоружить своих оппонентов: «Астрид Линдгрен использовала любую подвернувшуюся ей возможность публичного выступления по поводу своей жизни и своего творчества для проповеди собственных взглядов на воспитание детей… Например, при вручении ей Премии мира на немецкой книжной ярмарке 1978 г. она недвусмысленно высказалась за ненасильственную, но отнюдь не за отрицающую авторитеты педагогику. Возможные возражения в конце своей речи она отмела тем, что свои собственные упования на воспитание миролюбивого поколения высмеяла как наивные мечты детской писательницы. Только таким образом, прячась под покровом детской литературы, она могла быть уверена, что к ней прислушаются»¹¹⁷. С 70-х гг. Астрид Линдгрен в родной Швеции все больше предстает в роли некоего нравственного арбитра, оказывая влияние даже на принятие политических решений.

В своих воспоминаниях генерал Фэн Юйсян (1882–1948), которому, кстати, в 1924 г. довелось изгонять свергнутого в 1911 г. последнего китайского императора, рассказывает о предпринятой им в 1926 г. поездке в Москву. Эта поездка дала ему возможность на некоторое время покинуть раздираемый смутой Китай, к разжиганию которой он тоже был причастен. «Благодаря моему уходу, возможно, убавится углей под котлом, так что пламя раздоров немного утихнет», – вспоминает свои размышления перед поездкой в Россию Фэн Юйсян.

19.35. После встречного предложения карточный домик рухнул

Однажды в скобяную лавку заглянул заезжий коммивояжер и попытался сбыть там очистительный фильтр. Но поскольку это был неходовой товар, то владелец ни в какую не желал его брать. Через пару дней туда заявился оптовик, пожелавший приобрести такой фильтр, и даже по более высокой цене. Он желал выплатить всю сумму в 20 000 юаней наличными и по возможности скорее получить товар. Он то и дело повторял: «Я каждый день буду к вам наведываться. Как только товар появится, мы и рассчитаемся». Эти слова насторожили хозяина, и у него закралось подозрение: «А не хитрят ли со мной?» Ведь с недавних пор участились обманы, когда вначале коммивояжер расхваливает какой-то товар, после чего объявляется оптовик, якобы желающий его приобрести. Тем самым хозяина побуждают включить этот товар в свой ассортимент. Чтобы развеять сомнения, лавочник мягко возразил: «По цене, что вы предлагаете, я окажусь внакладе. Сделаем вот что: вы платите мне 400 юаней, а я, так и быть, сообщаю вам адрес коммивояжера, у которого вы можете приобрести фильтр напрямую и по отпускной цене». «Оптовик» поспешно ответил: «У меня нет с собой наличности. Я приду завтра». Естественно, его больше не видели. Эта история рассказана на страницах выходящего в Наньцзине Вестника услуг [Фуу даобао], выпустившего в 1996 г. серию статей «36 стратагем сегодня». Своим ловким предложением владелец лавки спутал карты мнимому оптовику и не дал себя надуть.

19.36. Письмо, прямиком идущее в печь

Однажды военный министр Стэнтон (1814–1869), прямой, но вспыльчивый человек, пожаловался президенту Линкольну на одного генерала. Стэнтон обвинял его в оскорблении подчиненных и невоздержанности в словах. Линкольн предложил Стэнтону тотчас написать генералу письмо. «Пишите, – сказал президент, – пока все еще кипит внутри вас. Не сдерживайте себя! Не жалейте хлестких выражений в его адрес! Вздуйте его хорошенько!» Стэнтон быстро составил крайне острое послание и передал его президенту. «Отлично, просто замечательно! – восклицал, читая, Линкольн. – Восхитительно! Бесподобно! Я так себе и представлял это письмо. Вы просто изничтожили парня! Написано отменно, Стэнтон!» Обиженный министр сиял. Он взял письмо и положил его в карман. «Ну, а что теперь?» – поинтересовался президент. «Как что, отправлю». И тут Линкольн, улыбаясь, хлопнул его по плечу: «Не торопитесь! Такого рода письмо вы не можете послать. Бросьте-ка его в печь! Так я поступаю со всеми письмами, что приходится писать в гневе. В этом письме вы дали излиться своей желчи. Вы писали его с такой радостью. Вы облегчили душу, и теперь вам значительно лучше. Письмо уже сослужило свою службу. Так что сожгите его и напишите новое!»¹¹⁸

Для уяснения стратагемного содержания подобного эпизода мне потребовался китайский сочинитель. Им оказался Шу Чжи, который отнес его в своей книге 36 стратагем и современный образ жизни (Гуанчжоу, 1995) к стратагеме 19. Рассерженный человек ищет что-то, на чем можно сорвать свой гнев. Это служит своеобразным громоотводом. Если в качестве громоотвода окажется человек, его это, естественно, расстроит. Поэтому в следующий раз следуйте совету Линкольна и с помощью письма выбросьте угли из-под котла своих чувств. «Тем самым, во-первых, вы никого не обидите, а во-вторых, достигнете желаемого, то есть успокоите свои чувства».

19.37. Дабы не играть с огнем, лучше его совсем не разжигать

После основания Лю Баном (около 256–195 до н. э.) ханьской династии (206 до н. э. – 220 н. э.) при вдовствующей императрице [Люй-хоу, прозванной] Гао-хоу (правила [вместо двух малолетних наследников] в 187–180 гг. до н. э., [а фактически со дня смерти мужа, т. е. со 195 г. до н. э.]) прежние его соратники, которых тот поставил во главе княжеских уделов, были смещены в угоду родственникам основателя династии. Одним из них был Лю Пи (216–154 до н. э.), племянник Лю Бана. Он стал правителем удела У ([который пожаловал ему в 195 г. до н. э. после подавления мятежа своего бывшего соратника Ин Бу сам Лю Бан] на территории современных провинций Цзянсу, Аньхой и Чжэцзян). Это княжество располагалось на самых удаленных от столицы землях, где в изобилии выплавлялась медь и выпаривалась из морской воды соль, а также чеканилась монета. При императорах (Сяо) Вэнь-ди (правил 179–157 до н. э.) и (Сяо) Цзин-ди (правил 157–141 до н. э.) их советники Цзя И (200–168 до н. э.) и Чао Цо (200–154 до н. э.) предлагали ограничить чрезмерную власть удельных князей. Действительно, уский правитель Лю Пи уже издавна вынашивал замысел восстания против императора. Эта затея не нравилась Мэй Чэну (ум. 140 до н. э.), советнику Лю Пи. В докладной записке, о которой сообщает в своей Истории [династии] Хань Бань Гу (32–92), Мэй Чэн писал, среди прочего, следующее:

«Я слышал, что подданному, безукоризненно служащему своему повелителю, обеспечено преуспеяние, тогда как тому, кто запятнал имя безукоризненного слуги своего господина, грозит полное крушение… Ежели препятствовать тому, чтобы горькие слова доходили до ушей, лучше всего не произносить таких слов. Ежели препятствовать тому, чтобы ведали о горьких делах, лучше всего не совершать таких дел. Ежели, желая остудить горячую воду, доведенную одним до кипения, призовут сто человек ее помешивать, пользы не будет. Не лучше ли перекрыть доступ хвороста и затушить пламя [цзюэ-синь чжи-хо]…» (Хань шу, 51-я гл.).

Итак, Мэй Чэн советует ускому правителю держаться подальше от возможной опасности восстания, то есть не затевать его. Ибо стоит сделать шаг к возмущению, и в случае неудачи даже сотня помешивающих кипящую воду не поможет затушить грозящий ускому правителю пожар возмездия. Лю Пи, уский князь, однако, не внял совету Мэй Чэна. Ведь император замышлял по наущению Чао Цо отобрать у него важнейшие земли. В 154 г. до н. э. разразилось восстание «семи княжеств» [У, Чу, Цзяоси, Цзяодун, Цзычуань, Цзинань, Чжао]. Одним из руководителей мятежников был Лю Пи, уский правитель. Напрасно вновь увещевал его Мэй Чэн. Мятеж был подавлен за три месяца императорским военачальником Чжоу Яфу (ум. 143 до н. э.), а Лю Пи погиб.

Совет Мэй Чэна продолжает жить и ныне в виде пословицы «Не хочешь огласки, не делай» («яо сян жэнь бу чжи, чуфэй цзи бу вэй»). Это правило напоминает выражение Лао-цзы «Принимай меры, пока еще не произошло событие»¹¹⁹, всплывая то и дело в комментариях по поводу внутриполитических событий в Китае. Так, современный автор Ху Юн пишет: «Немало продажных чиновников оказываются так называемыми хитрюгами, в своем самодовольстве мнящими, что могут пускать пыль в глаза общественности. Но ведь в Китае не забыта старая поговорка: «Не хочешь огласки, не делай!» Для этих продажных людей, чьи неблаговидные дела предаются огласке, верны слова: «Все ваше пронырство выйдет вам боком, даже если вас не уличили в ваших кознях»¹²⁰. Сунь Лисянь тоже полагает, что стремление замять неприглядные дела может существенно затруднить раскрытие случаев коррупции, подстрекая многих преступников к рискованным предприятиям. «Однако в итоге совершаемым скрытно мошенничествам приходит конец. «Не хотите огласки, не делайте». Все в мире оставляет след… Нам следует только добросовестно действовать, и тогда все тайные случаи коррупции откроются и виновные понесут заслуженное наказание»¹²¹.

Когда Хиллари Клинтон в конце января 1998 г. стала на защиту своего мужа, президента США, обвинявшегося в сексуальных домогательствах, она сказала: «Не обязательно, где дым, там и огонь». У китайцев есть два противоположных выражения: «Нет волн без ветра» [«у фэн, бу цзи лян»] и «нет дыма без огня» [«у хо, би у янь»]. Коль не хочешь допустить дыма, не разводи огня, большого или малого, а в качестве лучшей меры предосторожности против собственных рискованных действий используй стратагему 19. И если все же где-то появится дым, то знай, что поджигатель воспользовался стратагемой 7 и его можно вывести на чистую воду.

19.38. Остывшая было зола разгорелась вновь

В последние годы, негодует Фэй Инцю в шанхайской Вэньхуэй бао 13.02.1997, раздаются голоса, ратующие за то, чтобы конфуцианство и проповедуемые им три устоя [«сань ган»] (власть правителя над его подданными, отца над сыном и мужа над женой [т. е. государь является «устоем» для сановника, отец – для сына, а муж – для жены]) и пять постоянств (добродетелей) [«у чан»] (гуманность [«жэнь»], должная справедливость [«и»], этико-ритуальная благопристойность [«ли»], разумность [«чжи»] и благонадежность [«синь»]) отнесли к тем ценностям духовной культуры, которую ныне надлежит возводить в Китае. Конечно, по мировым меркам, пять постоянств принадлежат к духовному достоянию китайского народа, однако воспитывать подрастающее для модернизации Китая поколение в духе этих добродетелей все же негоже. Именно оттого, что основывающаяся на этих трех устоях и пяти постоянствах мораль еще не до конца выкорчевана в Китае, при благоприятных условиях она может способствовать тому, чтобы «остывшая было зола разгорелась вновь» [«сы хуэй фу жань»]. Как раз потому, что сознание китайского народа слишком уж пронизано духом этих пяти добродетелей, а также вследствие долгой истории феодальных отношений, было бы неверно при создании духовной культуры в условиях нынешней рыночной экономики цепляться за этические нормы традиционной китайской культуры. Глядя на мир, видишь, что Китаю недостает не домостроевских (интравертных) нравственных норм в смысле трех устоев и пяти постоянств, а открытых миру (экстравертных), способствующих научно-техническому прогрессу, общественному развитию и национальному процветанию этических норм, которые по-настоящему еще не взрастали на китайской почве. Речь идет о благоприятствующих деятельности и инициативе этических нормах наподобие готовности рисковать, чувства ответственности, состязательности и равноправия.

Эти размышления примечательны в отношении стратагемы 19 тем, что вызывают в памяти идущее из глубины веков от жившего две тысячи лет назад историка Сыма Цяня (145 или 135 – ок. 86 до н. э.) крылатое выражение «остывшая было зола разгорелась вновь». Пройти мимо этой возможности использования стратагемы 19 в долгосрочной перспективе нельзя.

Стратагема № 20. Мутить воду, чтобы поймать рыбу

20.1. Форель

 
В светлом ручейке резвясь,
Летала, как стрела, веселая форель.
Я стоял на берегу и с умилением наблюдал
За купанием проворной рыбки в чистом ручейке.
 
 
Один рыбак с удочкой стоял на берегу
И бесстрастно наблюдал, как вертелась рыбка.
Покуда вода достаточно прозрачна, думал я,
Рыбаку не поймать на свой крючок форель.
 
 
Однако, видать, прохвосту надоело терять время.
Он замутил воду ручья, и не успел я опомниться,
Как рыбка трепыхалась на его крючке,
И я взволнованно смотрел на обманутое создание.
 

Это стихотворение под названием «Форель» Христиана Фридриха Даниеля Шубарта (1739–1791) прославилось благодаря Францу Шуберту (1797–1828), естественно, не из-за своего стратагемного содержания, а переложением на прекрасную музыку. О замутнении воды, к которому прибег рыбак, повествует и Оноре де Бальзак в своем романе Баламутка (1841–1842)¹²², действие которого происходит в 1793–1840-х годах. Детский труд был весьма распространен в то время, а работа баламутки, давшей название роману, была самой презренной. Девочка должна была мутить воду в ручьях, вспугивая рыбу и крабов и загоняя их в рыбацкие сети.

Стихотворение «Форель» показывает одну из двух разновидностей стратагемы 20, когда сами мутят воду для ловли рыбы, т. е. совершают два действия, где первое служит предпосылкой второго. Согласно второй разновидности стратагемы 20, воду мутит не сам проводник стратагемы. Это происходит по не зависящим от него причинам, так что проводник стратагемы ограничивается одним действием: он извлекает выгоду из замутнения воды.

В китайском языке встречается много весьма примечательных выражений по поводу замутнения воды:

«хунь сяо ши тин»: досл. «мутить зрение и слух»; вводить в заблуждение общественность/общественное мнение; затруднять правильную оценку положения;

«юй-му хунь-чжу»: досл. «рыбий глаз путать с жемчужиной»; путать фальшивое с настоящим/ложь с правдой;

«и цзя луань чжэнь»: выдать ложь за правду; подсунуть фальшивое вместо настоящего;

«юй лун хун цза»: досл. «смешались рыбы и драконы», образно в значении «перемешалось хорошее и плохое».

Особенно мне запомнилось высказывание, которое привел в 1977 г. в Пекинском университете мой тогдашний сосед по комнате Дун Шихуа:

«сюй-сюй ши-ши»: досл. «пустой и полный», иначе «мнимый и действительный»; снабжать противника то ложными, то верными сведениями, чтобы сбить его с толку.

Под «мутной водой» может подразумеваться целый городской квартал с большим числом проживающих там с семьями незарегистрированных сезонных рабочих, где «рыбой» оказываются становящиеся легкой добычей торговцев людьми дети¹²³. Согласно другим современным публикациям китайской прессы, в качестве «мутной воды» выступают:

– крайне запутанные, достаточно внятно не регулируемые законом хозяйственные и управленческие структуры;

– неясности с ценообразованием ввиду временного сосуществования свободных рыночных и жестких государственных цен;

– плохо поставленный учет сырья на предприятиях;

– еще не отрегулированный рынок интимных услуг;

– мошенничество в сфере услуг цигун, где цигун – это традиционная китайская оздоровительная и дыхательная гимнастика;

– предвзятость, а значит, «неясность» оспариваемых политическими противниками оценок состояния дел;

– основные политические понятия и представления, запутываемые политическими противниками;

– а также особо сложные середина и окончание партии в китайских облавных шашках – поэтому неудивительно название монографии Мутить воду и ловить рыбу (Изд. «Жэньминь тиюн», [серия «Военное искусство» («Бинфа цуншу»)]¹²⁴, Чанпин, 1994, 150 000 знаков, 213 с.).

«Пойманная рыба» может обозначать многое, в том числе всевозможную материальную выгоду, устранение противника, положение и почет, фальшивомонетничество (в самом широком смысле слова), возможность скрытых действий и выигрыш времени. Порой недвусмысленно дают понять, что скрывается под «пойманной рыбой», а порой заставляют самого читателя домыслить, что подразумевается под рыбой, как, например, в следующей песенке, высмеивающей во время китайской освободительной войны против японских захватчиков прояпонски настроенного генерала Хэ Инциня (1890–1987): «Хэ Инцинь без устали гнет шею. Он ловит рыбку в мутной водице и припас еще не одну уловку. Он жрет китайский рис, а вот душой льнет к сильной [японской] императорской армии».

Стратагема 20 весьма походит на стратагему 5, но все же отличается от нее. У стратагемы 5 «грабить во время пожара» ее жертве непосредственно грозит смертельная угроза. Здесь на кону стоит жизнь и/или добро ее родных и близких. Такое, угрожающее жизни бедственное положение, если следовать определению стратагемы 5, сам проводник стратагемы не создает, а лишь «использует». Иначе развиваются события при стратагеме 20 – замутнение воды вызывает или сам проводник стратагемы, или какая-то сторонняя сила. И в бедственном положении оказывается не сама жертва, а ее окружение. Непосредственного вмешательства в жизнь жертвы не происходит. Лишь вследствие разлада в окружающей обстановке она оказывается в бедственном положении. Таким образом, стратагемы 20 и 5 различаются прежде всего долей выпадающих на саму жертву невзгод. Разумеется, китайские тексты дают примеры и того, как разлад в душевное состояние жертвы, т. е. непосредственное влияние на нее, вносит и стратагема 20. Но душевный разлад вовсе не является «пожаром». Здесь не достигается силы воздействия стратагемы 5. При разграничении обеих стратагем заслуживает внимания то не бросающееся в глаза обстоятельство, что «пожар» затрагивает конкретного оппонента, а не случайно подвернувшихся, как это порой случается при «замутнении воды», людей (см., например, 20.17).

20.2. Эллинский рыбак в китайских водах?

«В мутной воде легко ловится рыба» – так гласит народная южнокитайская поговорка. Сообщает же о ней Фань Инь в своем изданном в 1882 г. сборнике Юэские поговорки [«Юэ янь»] (историческая область Юэ соответствует нынешним провинциям Цзянсу и Чжэцзян). Любители древнегреческой литературы, пожалуй, вспомнят здесь басню, приписываемую легендарному греческому поэту Эзопу (VI в. до н. э.), которую, кстати, я встретил в китайском издании басен Эзопа (Пекин, 1981):

«Рыбак ловил рыбу в реке. Он растянул свой невод, чтобы перегородить течение от берега до берега, а потом привязал к веревке камень и стал им бить по воде, пугая рыбу, чтобы та, спасаясь бегством, неожиданно попадалась в сети. Кто-то из местных жителей увидал его за таким занятием и стал его бранить за то, что он мутит реку и не дает им пить чистую воду. Ответил рыбак: «Но ведь если бы не мутил я реку, то пришлось бы мне с голоду помереть!» Так и демагогам в государствах тогда живется лучше всего, когда им удается завести в отечестве смуту»¹²⁵.

Содержание этой басни отражает выражение «ловить рыбу в мутной воде». Это выражение получило широкое распространение по всей Европе. Басни Эзопа относятся к самым первым западным сочинениям, переведенным на китайский язык. После переложения иезуитами – итальянцем Маттео Риччи ([китайское имя Ли Мадоу], 1552–1610) в 1608 г. и [испанцем] Диего де Пантохой (1571–1618) в 1614 г. отдельных басен Эзопа на китайский в 1625 г. в Сиани (на территории современной провинции Шэньси) появилось первое издание собрания 22 басен Эзопа на китайском языке.

Я заинтересовался, входил ли в состав изданных в 1625 г. эзоповских басен «Рыбак». Мои изыскания, при проведении которых я опирался на помощь Гэ Баоцюаня (1913–2000), лучшего знатока того, как происходило усвоение на китайской почве басен Эзопа, в ту пору (1999) почетного советника Союза китайских писателей, дали отрицательный ответ. Басня «Рыбак» была переведена на китайский язык недавно. Так что она не могла повлиять на определение стратагемы 20.

Удивительное сходство между стратагемой 20 и соответствующим европейским выражением обусловлено так называемым случайным параллелизмом: в различных культурах нечто одинаковое или по меньшей мере весьма схожее развивается независимо – в данном случае определенное выражение. Это связано с тем, что материальные условия человеческой жизни, как, например, условия рыбной ловли, несмотря на все культурные различия, ведут к одинаковому или весьма схожему (и в языковом отношении тоже) восприятию людьми действительности. Даже стратагемное значение данного выражения на Западе очень близко к китайскому значению, только в Срединном государстве оно оказалось более продуманным и отточенным, нежели в западных странах.

20.3. Запрудить реку, чтобы поймать рыбу

«Когда вода слишком грязна, рыбы жадно хватают воздух ртом, а при слишком суровой власти народ склонен к беспорядкам», – говорится во «Внешнем комментарии Хань [Ина] к [Книге] Песен» [«Хань ши вай чжуань»], составленном [исследователем канонических конфуцианских сочинений в русле «школы текстов новых имен»] Хань Ином (II в. до н. э.), а в слегка измененном виде эта идея встречается и в других китайских сочинениях двухтысячелетней давности. Отсюда можно сделать вывод, что китайцам частенько доводилось наблюдать, как рыба в грязной воде выпрыгивает на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Так они и узнали, что рыбу легче ловить в замутненной воде.

В сунскую эпоху (960–1127) Ма Юнцин [о нем известно, что в период 1106–1110 гг. он получил высшую ученую степень цзиньши] написал следующие строки: «Когда в озере Поянху и реке Цзюнь уезда Нанькан [ныне на территории провинции Цзянси] в разгар зимы падает уровень воды и вся рыба собирается в глубоких расщелинах, туда приплывают на лодках местные жители и баламутят длинными бамбуковыми шестами там воду и бьют в металлические била, чтобы вспугнуть рыбу. Через некоторое время потревоженная рыба начинает выпрыгивать из воды, попадая прямиком в расставленные сети. Большинство ее так и остается там». В этом описании ловли рыбы особую роль играет то, что рыбаки мутят воду. В мутной воде рыба не в состоянии увидеть грозящую ей опасность в виде сети или хватающих рук. Взбаламученная вода вынуждает рыбу, как написано в одной китайской книге, где стратагема 20 рассматривается с научной точки зрения, выпрыгивать на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Ведь водная среда, в которой обитают рыбы, должна содержать определенное количество кислорода и пропускать какое-то количество света.

В 225 г. н. э. вэйский правитель Вэнь-ди отправился в поход на царство У. Императрица же осталась во дворце. Для ее охраны был назначен некий Го Бяо, двоюродный брат императрицы [Дэ Го по отцовской линии]. «Ему захотелось устроить запруду, чтобы половить рыбу», – пишет Чэнь Шоу (233–297) в своей исторической хронике Троецарствие. Однако императрица возразила: «Водный путь должен быть открыт для перевозок… Разве тебе одной рыбы только недостает?» Здесь выражение «запрудить реку, чтобы поймать рыбу» свидетельствует о политическом честолюбии. Го Бяо замышлял посредством запруды затруднить подвоз продовольствия императору Вэнь-ди и тем самым вызвать беспорядки в его войске. Это вкупе с отсутствием правителя в столице позволило бы Го Бяо прибрать к рукам власть. Стратагема 20 в его расчетах была связана со стратагемой 19. Своими решительными действиями императрица погубила замысел Го Бяо в самом зародыше.

В старинных китайских текстах «мутная вода» прежде всего выражает природное состояние, но вместе с тем служит образом путаницы. В позднейших текстах уже говорилось, что воду мутят для облегчения ловли рыбы. «Запруду» и «рыбу» тоже следует понимать как образное выражение для устройства беспорядков, сулящих неподобающую выгоду.

20.4. Мутить воду у певички

«Я, Лай Дадянь из Цзянси, по природе человек независимый, мне по душе вино и женщины. Батюшка оставил мне небольшое дельце… Кормлюсь я сбытом снадобий».

Эти слова произносит в начале пьесы уже упоминавшегося Тан Ина (1682–1756) Проделка с мучным жбаном [«Мянь ган сяо»] одетый торговцем снадобьями парень, после чего он продолжает: «Унаследованное добро я большей частью уже промотал. Доходы мои малы. И вот я прибыл в Хэнань в надежде отыскать покупателей для своего товара. Не очень-то меня беспокоит поимка самой рыбы, просто хочу замутить воду. Целый день просиживать в лавке – занятие прескучнейшее. Но я слышал, что здесь проживает известная певичка по имени Чжоу Ламэй, в ласках и музыке знающая толк…»

Под «замутнением воды» Лай Дадянь, похоже, подразумевает желание скрыть за завесой торговли снадобьями свой истинный интерес: страсть к женщинам и вину – стратагема 20 для сокрытия двойной жизни в действии. «Замутнение воды» можно понимать здесь еще как иносказание для «праздной жизни», и желательно в обществе женщин. Единственное, что мы узнаем дальше по ходу пьесы относительно Лай Дадяня, – это о неудаче его попытки сблизиться с певичкой Чжоу Ламэй.

В такой же отрицательной форме выступает стратагема 20 в самом известном эротическом романе минской эпохи (1368–1644) Цветы сливы в золотой вазе. Зять главного героя романа Симэнь Цина [семнадцатилетний Чэнь Цзинцзи, т. е. Чэнь «Деляга»], подвыпивши, проклинает не слишком гостеприимный для него дом тестя, говоря напоследок: «Мне хочется не рыбы поймать, а просто ради забавы помутить воду». Выказываемая зловредность здесь может рассматриваться и как пойманная рыба. В данном случае стратагема 20 предстает в сочетании стратагем нанесения вреда и подшучивания, но на достаточно примитивном уровне.

20.5. Поселиться в заведении певичек

Вэй по имени Цзиньчжун (1568–1627), что означает «Продвинутая верность», был мелким служащим приказа церемоний [«либу»]. Начальник обожал его. Благодаря всяким нечестным приемам, используя свое положение, Вэй загребал бешеные деньги. Обильная еда, постоянные возлияния только усиливали его аппетит. Целыми днями он развлекался, забыв дорогу домой. Просиживающие за азартными играми бездельники были его лучшими приятелями.

На улице Десяти императорских зятьев некий Ван Сяоэр содержал увеселительное заведение. Он прознал, что Вэй Цзинчжун не знает удержу в игре и утехах и не скупится при этом. Посему он созвал к себе нескольких холостых отчаянных парней и сказал: «Некий Вэй из приказа церемоний обещает быть хорошим уловом. Найдите-ка его и заманите сюда, чтобы мы могли вытащить из его карманов пару лянов серебра. Дело должно выгореть!» Среди этой братии был один по имени Чжан Чэн. За багровый цвет лица его прозвали Темным Чжаном. Это был продувной малый, который своего никогда не упустит. Перебивался он исключительно тем, что подстрекал состоятельных юнцов к праздности и азартным играм. Никому невдомек, скольких молодых людей из добропорядочных семей он сгубил и скольких строптивых сыновей вынудил загнать за бесценок свои дома и земли. Вот он и обратился к Ван Сяоэру с такими словами: «Раз ты хочешь, чтобы я привел его сюда, надобно позаботиться о добром вине и изысканных яствах. Ему должно здесь понравиться. Когда я приведу его сюда, все должны рассыпаться перед ним мелким бесом. Затем надобна смазливая баба, которая бы услаждала его и смогла бы завладеть его сердцем. И тогда, считай, он в наших руках. И не выпустим его, покуда не обдерем как липку. А называют это: «Мутить воду, дабы выловить всю крупную рыбу». После таких слов Ван Сяоэр был вне себя от радости, воскликнув: «Что за чудная уловка! Я занимаюсь приготовлениями, а вы ступайте и ведите его сюда!»

Данная сцена взята из не относящегося к выдающимся произведениям романа Сны темный и светлый, мир предостерегающие ([(«Цзин ши инь ян мэн»), рассказывающего о всесильном евнухе Вэй Чжунсяне], первое печатное издание 1628 г.¹²⁶ Вэй Цзинчжун уже при первом своем посещении увеселительного заведения попался в раскинутые там сети обольщения: «Еще не успел он пригубить вина, а сердце его уже захмелело». Столь сильны были чары прекрасной Ланьшэн – Орхидеи, прислуживавшей ему. Так что Вэй Цзиньчжун с охотой принял предложение владельца заведения пожить некоторое время у него. У себя в приказе он сказался больным, велел принести из дома деньги и все время предавался любовным утехам и играм. Спустя полмесяца он лишился пятисот лянов серебра. «Воду», то бишь душу Вэй Цзиньчжуна, удалось на славу замутить.

20.6. «Правая рука» радуется бедственному положению своего хозяина

Герой пьесы «Противень [истинной верности]» [«Даньцин фу»] цинской писательницы Лю Цинъюнь (1841–1915) Юань Лаотун, «правая рука» хозяина, ведет разговор о стратагеме 20. Его хозяин У из-за случившегося среди его домашних убийства оказался в весьма щекотливом, т. е. в некотором смысле «замутненном», состоянии. Чтобы выпутаться, ему приходится полностью положиться на Юань Лаотуна, который, естественно, не преминул извлечь из этого положения как можно больше выгоды. Тянь Цилану, приятелю хозяина, невыносимо видеть все это. Но Юань Лаотун полагает, что настал его час: «Я, Юань Лаотун, считаюсь лучшим помощником… Я не гнушаюсь гнуть спину, мои уста источают мед, я всегда под рукой у хозяина… Теперь помогу-ка я ему утрясти неприятности. Мне это уже принесло пять лянов серебра… Куда запропастился Тянь Цилан? Раз он редко появляется из-за неважных дел семейства У, значит, соображает менее моего. Ведь сейчас самое время, чтобы нажиться и вовремя смыться. На виду я выказываю хозяину свою преданность, а исподволь ловлю рыбку в мутной воде. Но, видать, Тянь Цилану это невдомек, он деревенщина. Ему бы мою дальновидность. Но хватит болтать! Пора приниматься за дело! Благодаря бедственному положению семейства У я сорву крупный куш!»

20.7. От найденного яйца до курицы-несушки

«Жил некогда один горожанин, и был он столь беден, что не знал, чем придется питаться в следующий раз. Однажды он нашел куриное яйцо и, обрадованный, сказал жене: «Ну вот, теперь и у нас завелось богатство». – «Где же оно?» – не терпелось узнать жене. «Смотри! – сказал муж и показал свою находку. – Только понадобится десять лет, прежде чем оно станет достоянием нашей семьи». И он изложил свой замысел жене: «Я отнесу яйцо к соседу, чтобы квочка его высидела. А когда цыплята подрастут, я возьму одну курочку. Она отложит яйца, откуда вылупятся цыплята. Спустя месяц у меня уже будет пятнадцать курочек, а через два года их число перевалит за триста. За них я выручу десять лянов золотом. На эти деньги я куплю пять коров, которые отелятся, и через три года у меня будет двадцать пять коров, а спустя еще три года целых сто пятьдесят голов. Все это стадо я продам за триста лянов золотом. А ссудив эти деньги, я через три года стану обладателем полтыщи лянов».

Рассказ Цзян Инкэ (1553–1605) [«Богатство» («Цзядан»)] не имеет счастливого конца. Напоследок у мужа вырывается признание, что он возьмет наложницу. Это приводит его жену «в бешенство, и она разбивает яйцо». Вот так и пропало богатство, сулившее семейный достаток.

В появившемся летом 1961 г. очерке. «Имущество в одно яйцо», кит. «И гэ цзидань-дэ цзядан»: очерк из сборника «Вечерние беседы у подножия Яньшань» («Яньшань е хуа») Дэн То (1912–1966) подробно исследует описанный у Цзян Инкэ замысел бедного горожанина. «Он собирался подложить найденное яйцо соседской квочке, чтобы вылупился оттуда цыпленок. Целью его была ловля рыбы в мутной воде. После высиживания цыплят он хотел без лишних слов выбрать курочку и отнести домой. Отсюда можно заключить, – пишет Дэн То, – что весь его замысел разбогатеть изначально покоился на краже и обмане».

20.8. Предостережение Дэн Сяопина

«Групповщина ныне серьезно угрожает нашим общим интересам», – говорил Дэн Сяопин за год до своего третьего смещения в выступлении 5 марта 1975 г. на совещании секретарей заводских парткомов провинций, городов центрального подчинения и автономных областей. Эти слова относились к тем группировкам, которые образовались в годы «культурной революции» (1966–1977, см. 20.10) внутри и вне Коммунистической партии Китая и которые нередко вступали в ожесточенную борьбу между собой. «Данный вопрос, – продолжал Дэн Сяопин, – необходимо вынести на суд рабочих и служащих. Они должны понять, насколько он животрепещущий… Бесполезно решать частные вопросы, если главный остается без ответа. Среди руководителей подобных группировок попадаются и подрывные элементы. Их можно встретить в любой рабочей среде и во всех провинциях и городах. Они пользуются групповщиной для замутнения воды, чтобы сподручней было ловить рыбу. Они саботируют социалистическую законность, а также ведущееся в стране экономическое строительство и используют вызываемый таким образом беспорядок ради собственной выгоды для занятий спекуляцией, борьбы за власть и присваивания денег. Такого рода людям нужно решительно противодействовать. Возьмем, к примеру, зачинщика больших беспорядков в Юйчжоу. Он столь «хорош», что на самом деле единолично управляет там. Если мы тотчас не выступим против подобных людей, то чего нам ожидать в дальнейшем?»

20.9. Шестая из двенадцати военных уловок наставника Суня (Сунь-цзы)

«Луань эр цюй чжи» – так звучит шестая из «двенадцати военных хитростей», которые предлагаются в Военном искусстве Сунь-цзы. Классический китайский язык весьма краток, и эти четыре знака можно передать примерно так: «Покоряй его [противника], водворяя в его стане разлад». В западных переводах Сунь-цзы данное выражение понимается зачастую следующим образом: «Feign disorder, and crash him» (Лайонел Джайлс (Giles) [переводчик]: Sun Tzu, Шанхай/Лондон, 1910, стр. 6); «Feign disorder and strike him» (Сэмюэль Б. Грифит (Griffith) [переводчик]: Sun Tzu, Лондон, 1980, с. 66); «Tдusche ihm Auflцsungserscheinungen im eigenen Heer vor und schlage ihn dann» (Клаус Лейбниц (Leibnitz) [переводчик]: Sun Tzu. Карлсруе, 1989, с. 14) и т. д. Вероятно, эти западные толкования покоятся на разъясненной во введении (см. § 12) узкой трактовке понятия хитрости, которую там все уравнивают с притворством. Рассматриваемая под этим углом зрения шестая уловка оказывается принадлежностью стратагемы 27. Иное разъяснение выражению «луань эр цюй чжи» дается в Большом словаре «Военного искусства Сунь-цзы»¹²⁷, для которого я написал главу о восприятии [идей] Сунь-цзы в немецкоязычном мире, а именно в широком толковании понятия хитрости: «Когда у противника наступает разлад, его одолевают. Разлад этот может быть двоякого рода: вызванным самим противником и вызываемым в его рядах». Что касается разлада первого рода, то шанхайский словарь ссылается на комментарий к Сунь-цзы танского Ду Му (803–852): «Можно воспользоваться разладом у противника, чтобы его одолеть». Что же касается второго рода разлада, то здесь шанхайский словарь ссылается на комментатора танской эпохи (618–907) Цзя Линя: «Мы поручаем своим агентам вызывать разлад в стане противника, и когда наступает разлад, мы противника одолеваем». Рассматриваемая под таким углом зрения шестая из двенадцати уловок Сунь-цзы полностью соответствует стратагеме 20.

Что же подразумевали в Древнем Китае под «разладом» с позиции военного дела, мы узнаем из военного трактата Шесть наставлений [«Лю тао»] времен Сражающихся царств (475–221): «Войско, пораженное паникой, отряд, не признающий воинского порядка, воины, которые пугают друг друга могуществом неприятеля, блуждающие в войске испуганные взгляды и смущенный шепот, пугающие слухи, которые распространяются в войсках, несмотря на все запреты, сомнения, высказываемые тысячами уст, воины, которые больше не боятся невыполнения приказов и потеряли всякое уважение к командирам»¹²⁸. «Такую вот «рыбу» в случае войны и нужно сцапать», – комментирует автор 36 стратагем приводимую в разделе 20-й стратагемы выдержку из «Лю тао».

20.10. Быки с подожженными хвостами

В III в. до н. э. владение Янь напало на владение Ци, заняв 70 городов. Тянь Дань удерживал город Цзимо (на юго-западе от уездного города Пинду в нынешней провинции Шаньдун), чтобы оттуда организовать сопротивление яньскому войску. «Тянь Дань тем временем собрал в городе более тысячи быков, на них надели темно-красные шелковые попоны с вышитыми разноцветными узорами в виде драконов, к рогам привязали острые лезвия мечей, к хвостам прикрепили вязанки смазанного салом тростника и подожгли их, в крепостных стенах пробили несколько десятков проходов и ночью выпустили этих быков. Когда быкам стало жечь хвосты, они рассвирепели и бросились на яньское воинство. В результате среди ночи яньские войска были охвачены паникой. Огни, горевшие на бычьих хвостах, отбрасывали ослепляющий свет, и яньским воинам [быки] казались драконами. От их рогов [яньцы] погибали или получали ранения. А 5 тысяч воинов, которые следовали за животными, держа во рту палочки [чтобы не проронить ни звука], тоже ударили по яньцам. В это время оставшееся в городе население стало стучать и греметь, и стар и млад били в медную утварь, создавая страшный шум, сотрясавший небо и землю. Яньских воинов охватила паника, и они бежали… Циские воины стали преследовать яньцев и погнали их на север… 70 с лишним городов, утраченных ранее Ци, вновь вернулись под власть его правителя»¹²⁹.

20.11. Первый ход Дремлющего дракона [Волун]

С середины II в. н. э. начинает падать влияние императорского двора восточно-ханьской династии (25–220), который был уже не в состоянии держать в повиновении отдаленные округа. Вместо императора всей полнотой власти там стали пользоваться местные военачальники. Все они начиная с 80-х гг. II столетия стали домогаться верховенства в Поднебесной в междоусобной борьбе. Каждый из военачальников жаждал прибрать к рукам императора, чтобы затем от его имени можно было отстранить соперников. В 184 г. вспыхнуло восстание Желтых повязок, при подавлении которого более всего выдвинулся Цао Цао (155–220). Со временем выявились и его основные соперники в борьбе за власть: Сунь Цюань (182–253) и Лю Бэй (161–223), поначалу самый слабый из них. Ему с трудом удается избежать покушения, и тогда он со всей очевидностью понимает, как ему нужен дельный советник. Тут он узнает о выдающихся способностях «Дремлющего дракона» Чжугэ Ляна (181–234) по имени Кун Мин, и Лю Бэй решает привлечь его к себе.

И вот после третьего посещения соломенной хижины (см. 16.21) он наконец встречается со своим будущим канцлером Чжугэ Ляном. Здесь, в отрогах гор Лунчжун [расположенных в 200 ли западнее уездного центра Сянъян в провинции Хубэй], происходит выработка плана по возвышению Лю Бэя. «Когда Дун Чжо поднял мятеж, сразу же восстали все смутьяны по всей Поднебесной, – начал Чжугэ Лян. – Цао Цао с меньшими силами удалось победить Юань Шао прежде всего благодаря своему уму, а не только благодаря выбору удобного момента. Теперь у Цао Цао бесчисленные полчища, он держит в руках Сына неба и от его имени повелевает всеми князьями. Вступать с ним в борьбу невозможно. На юге род Сунь вот уже в течение трех поколений владеет Цзяндуном [местность к востоку от р. Янцзы]. Владение это неприступно, и народ льнет к своему князю. Добейтесь его помощи, но никоим образом не замышляйте похода против него! А вот Цзинчжоу¹³⁰ вам следует взять!.. Если вы не овладеете этим округом, вам не удержаться! Думали вы когда-нибудь о том, что вам помогает Небо? А Ичжоу [на территории нынешних провинций Юньнань и Сычуань]! Неприступная крепость, бескрайные плодородные поля! Это ведь сокровищница, созданная самой природой! Благодаря ей Гао-цзу [т. е. Лю Бан] создал империю. Нынешний ичжоуский правитель Лю Чжан слаб и невежествен, а народ и страна богаты! К тому же он не знает, как ему удержать свои владения. И наиболее способные и ученые люди мечтают о просвещенном правителе… Вы отпрыск императорского рода, славитесь своей честностью и справедливостью, призываете к себе мудрецов и героев – вот основание, чтобы взять Цзинчжоу и Ичжоу! Берите эти округа, укрепитесь в них, упрочьте на западе мир с местными племенами, покорите на юге области И и Юэ, вступите в союз с Сунь Цюанем, создайте в своих владениях хорошее управление и потом, выждав момент, когда в Поднебесной произойдут изменения, пошлите своего лучшего полководца с цзинчжоускими войсками к Юаньло [ныне соответственно области Наньян и Лоян провинции Хэнань], а сами во главе ичжоуских полков выступайте на Циньчуань. И можете быть уверены – народ выйдет встречать вас с корзинами яств и с чашками рисового отвара. Вы совершите великое дело и возродите ханьскую династию! Если вы поступите именно так, я буду во всем вашим советником!.. Вот карта пятидесяти четырех округов Сычуани… Если вы хотите стать могущественным правителем, делайте уступки Цао Цао на севере – пусть он властвует там, доколе ему предопределило Небо; на юге Сунь Цюань пусть берет себе земли и доходы, а вы добивайтесь одного: согласия в своих отношениях с народом. Сделайте Цзинчжоу своей опорой, возьмите Западную Сычуань, заложите основы династии и потом можете думать о всей Срединной равнине»¹³¹. Как видно из рассуждений Чжугэ Ляна, Лю Бэй обрел, наконец, в его лице недюжинный ум, выдающегося советника и государственного мужа, под мудрым руководством которого он победоносно двинется к заветной цели – званию императора.

Первый шаг на этом пути, завоевание Цзинчжоу, является единственным примером, который приводит для стратагемы 20 трактат 36 стратагем. Прежде чем приступить к дальнейшему описанию использования Лю Бэем стратагемы 20, для большей ясности вкратце изложим имевшие тогда место события.

Тем временем Сунь Цюань, правитель Восточного У, напал на владения Лю Бяо и захватил Цзянся. Однако, видя, что удержать один город, расположенный во владениях врага, невозможно, он оставляет его. И решает дождаться, когда Лю Бяо, мстя за нападение, измотает свои силы, чтобы потом захватить у него Цзинчжоу и Сянъян. Находясь в таком положении, Лю Бяо посылает за Лю Бэем, который в ту пору вернулся в Синье. Чжугэ Лян советует ему прибыть в Цзинчжоу, где его вместе с Чжугэ Ляном встречает Лю Бяо. Он хочет посоветоваться с Лю Бэем, как отомстить Сунь Цюаню за потерю Цзянся, но тот желает все силы направить на борьбу с Цао Цао. Благодаря уловкам Чжугэ Ляна он впоследствии неоднократно побеждает Цао Цао.

Тяжелая болезнь сводит в могилу Лю Бяо. В своем завещании он объявляет первенца Лю Ци своим наследником, а Лю Бэя его советником в делах управления округа Цзинчжоу. Посоветовавшись с Цай Мао, госпожа Цай написала подложное завещание, согласно которому правителем округа назначался второй сын Лю Бяо – Лю Цзун, которому шел четырнадцатый год. Тем самым род вдовы Лю Бяо захватывает власть в Цзинчжоу. Старший сын в ту пору находился управителем в Цзянся, и ему и Лю Бэю даже не сообщили о смерти Лю Бяо. Между тем Цао Цао во главе огромной армии уже стоял у ворот Сянъяна [там же, с. 494–497 (гл. 40)]. Чтобы спасти свою шкуру и в надежде сыскать чины и награды, новые властители Цзинчжоу решают без борьбы подчиниться Цао Цао, что и происходит. Цай Мао и флотоводец Чжан Юнь (род. 163 н. э.) переходят на службу к Цао Цао (см. 33.11, 34.1). Однако вскоре по распоряжению Цао Цао умерщвляют сына Лю Бяо и его мать, госпожу Цай.

В ходе своего военного похода Цао Цао пытался заручиться поддержкой Сунь Цюаня, правителя граничащего с Цзинчжоу владения Восточное У [там же, с. 523 (гл. 42)]. Многие советники Сунь Цюаня склонялись к принятию предложения Цао Цао выступить на его стороне. Непосредственно перед получением послания от Цао Цао Сунь Цюань передает Лю Бэю пожелание заключить союз, после чего к его двору отправляется Чжугэ Лян, чтобы посредством провокационной стратагемы 13 побудить Сунь Цюаня и его главнокомандующего Чжоу Юя выступить вместе против Цао Цао (см. 13.13). Последовавший затем в 208 г. совместный поход привел к жестокому поражению Цао Цао в битве у Красных скал (Чиби; Троецарствие, гл. 49) (см. 9.1, 35.1). Плоды этой победы – а именно власть над Цзинчжоу, – одержанной прежде всего благодаря действиям Чжоу Юя и его воинов, а также не без помощи хитрости Чжугэ Ляна, достались Лю Бэю. Это оказалось возможным по той причине, что после битвы у Красных скал войско Чжоу Юя оказалось ослабленным из-за бесчисленных стычек с отрядами Цао Цао в борьбе за удерживаемую им стратегически важную область Цзинчжоу. Лю Бэю, подобно тигру, наблюдавшему с горы за происходящей внизу борьбой, эти земли достались даром. Возникшей после смерти Лю Бяо вследствие захвата власти в Цзинчжоу родом супруги покойного неразберихой прекрасно воспользовался с помощью стратагем Чжугэ Ляна Лю Бэй для создания основы своей будущей власти. Первый шаг на пути осуществления стратегического плана, о котором говорил в беседе с ним среди отрогов гор Лунчжун Чжугэ Лян, был сделан.

Вот так представляют Су Жочжоу (род. 1946) и Кэ Ли в своей книге Военные речения¹³² стратагему 20 в связи с захватом Лю Бэем власти в Цзинчжоу, добавляя при этом: «Позже Лю Бэй воспользовался разногласиями среди сторонников Лю Чжана в Ичжоу и в 214 году овладел этой крепостью. Тем самым возникло царство Шу, третье по счету, что дало название «Троецарствие» и всей эпохе (220–285), последовавшей за низложением последнего императора ханьской династии [Сянь-ди]».

20.12. Всякий убивший карается смертью¹³³

«Великий хан Хубилай поведал Марко Поло о своем китайском наставнике, мудреце по имени Яо-ши, такую вот историю: «Яо-ши, уже будучи старцем, сопровождал его в решающем походе против Цинь. Войскам удалось прорвать оборонительные порядки противника и разбить его основные силы. Поэтому Хубилай решил на следующий день идти на приступ одной занимавшей важное положение крепости. Сидя у костра со своим старым учителем, он рассказывал, какое устроит завтра пекло. Яо-ши стало жаль своих соплеменников, и тогда он поведал воспитанику о легендарном полководце, умудрившемся захватить вражеский город, не погубив ни одного воина. Тут в Хубилае взыграло самолюбие, и он решил совершить нечто подобное. Ему на ум пришла следующая хитрость: всю ночь было велено разрисовывать длинные стяги, чтобы утром развернуть перед строем. Надпись же на них гласила: «Всякий убивший карается смертью». И с такими же полотнищами к защитникам крепости были отправлены послы. Прочитав надпись, китайцы были сбиты с толку, но все же не осмелились обнажить мечи. Хубилай только этого и дожидался. Размахивая стягами, его орды хлынули через ворота и подавили сопротивление в самом зародыше. Рассказывая об этой победе, Хубилай не мог удержаться от смеха. Он окрестил ее своей «самой дешевой победой». «Но второй раз такая хитрость не прошла бы», – заметил Марко Поло. И тогда Хубилай начал рассказывать о том, как Темучин, его дед, взял столицу тангутов. Дело было так:

20.13. Тысяча кошек и десять тысяч ласточек

«Осада выдалась тяжелой, так что Темучин решил уйти. Он пообещал защитникам города, что не пойдет более на приступ, если те откупятся тысячью кошек и десятью тысячами ласточек. Нин-ся как раз славился изобилием этих животных.

Осажденные немало подивились странной просьбе, однако устроили облаву и преподнесли требуемый выкуп, не отпирая при этом ворот.

Темучин и не полагался на такое. Он просто повелел к хвостам животным привязать по клочку ваты, поджечь его и отпустить всех разом. Легко догадаться, что последовало дальше: растерянные кошки бросились со всех ног в свои убежища, а испуганные ласточки полетели к своим гнездам. В один миг деревянный город занялся пожаром. А когда все было объято пламенем, конница Темучина почти без боя ворвалась в крепость»¹³⁴.

20.14. Безгласный свирельщик в оркестре

«Циский царь Сюань-ван, желая послушать игру на свирели, непременно требовал, чтобы играли сразу триста музыкантов. Некий отшельник из южного предместья [«Наньго»] тоже вызвался играть для государя. Царь благосклонно внял его просьбе и назначил ему содержание, как и всем прочим. Когда же Сюань-ван скончался, на престол взошел Минь-ван. Тот любил сольные выступления. И отшельник поспешил удрать»¹³⁵.

Оркестр из 300 музыкантов в данном случае – мутная вода. Отшельник из южного предместья воспользовался ею, чтобы поймать рыбку в виде постоянного жалованья. Всем было невдомек, что он не умел играть на свирели. Как свидетельствует данный пример, «мутная вода» может возникнуть из-за плохой постановки дела, прорех в законодательстве либо ведущегося спустя рукава присмотра, когда руководствуются антиленинским правилом «контроль – это хорошо, но доверие лучше». Ленин же придерживался взгляда, что «доверие – это хорошо, но контроль лучше».

История о беззвучном игроке на свирели восходит к приписываемому Хань Фэю (около 280–233 до н. э.) сочинению Хань Фэй-цзы и известна всякому китайцу сызмальства. Она нашла отражение в поговорке «лань юй чун шу», «не умея играть на флейте, занимать вакантное место [в оркестре]» [т. е. «не соответствовать назначению»]. Это выражение постоянно встречается на страницах китайских газет.

20.15. Готовый ответ на все случаи жизни

Три соискателя на получение должности отправились в Пекин сдавать экзамен. Прибыв туда, они первым делом пришли к гадателю. Тот многозначительно покачал головой, а затем поднял один палец, не проронив при этом ни единого слова. Всем троим пришелся по вкусу такой гадатель. Ведь данный им ответ подходил на все случаи жизни. Поднятый вверх палец мог означать, что: 1) один из трех соискателей выдержит экзамен, 2) лишь один из них провалится, 3) никому не улыбнется удача, 4) ни один не провалится, всех ожидает успех.

Использование многозначности, пишет обозреватель газеты Вечерний Пекин [Бэйцзин ваньбао] по поводу данного случая, является обычным приемом софистов. Они умышленно выражаются туманно и отвлеченно, чтобы можно было вовремя пойти на попятную (см. также 25.25). Нарочно выбранное многозначное высказывание служит своего рода мутной водой, а подлаживающееся под любой случай значение такого высказывания и вследствие этого обеспеченная неуязвимость своей позиции оказываются для софиста попадающей в его невод «рыбой».

20.16. Политика – своего рода постановка дымовых завес

 
Они хотят, подняв весь ил со дна, взбаламутить реку,
Но все дрожат от страха,
Ведь им хотелось бы, чтоб вода оставалась чистой,
Однако прежде не помешало бы половить рыбку в мутной воде.
 

Вот так описывает Франц Грильпарцер (1791–1872) в стихотворении 1848 г. «Политика» тех, кто промышлял в ту пору этим. Тот жил в далеко не демократическое время, но вот изменилось ли что-нибудь ныне в отношении использования стратагемемы 20 у нас с вами? Да, собственно говоря, ничего. Недаром Пауль К. Мартин (Martin) озаглавил одну из своих статей «Туманная политика: больше света!», где пишет: «…ничего не разглядеть сквозь… политику, постановщицу дымовых завес. Обыватель безнадежно шарит вокруг. Все сбиты с толку. Мы жаждем ясности!»¹³⁶

«Первое разъяснение планов правительства, данное Герхардом Шредером, во многом похоже на сотрясание воздуха и полно словесного тумана. Что, скажите пожалуйста, может означать «организация возможностей»? И что подразумевается под «Республикой середины»?»¹³⁷ «Приходится предположить, что в каждом министерстве и особенно в ведомстве канцлера находятся высокопоставленные чиновники, чья основная обязанность заключается в снабжении своего начальника… словарем для установления дымовых завес по отдельным политическим вопросам»¹³⁸. Еще явственнее проступает стратагема 20 в следующих утверждениях:

«Сеяние неуверенности и растерянности у общественности с помощью непонятных маневров и махинаций относится к долгосрочной стратегии по удержанию власти христианскими демократами, а орудием здесь выступает руководимая и оплачиваемая Министерством внутренних дел [секретная служба] SISDE [Servizio per le informazioni e la sicurezza democratica (Служба информации и военной безопасности)]»¹³⁹.

Те, кто для возвращения в Европу хотел бы воспользоваться стратагемой 20, могут радостно потирать руки, читая следующие строки: «В Европейском союзе возникло совершенно запутанное для постороннего человека состояние с властью»¹⁴⁰.

20.17. Двусмысленность права

Каким образом в совершенно иной части света неопределенность политических высказываний служит для ловли рыбы в мутной воде, говорит сам заголовок «Созидательная многозначность» статьи о роли «израильского ядерного оружия в мирном урегулировании»¹⁴¹. Именно в западных правовых государствах с их склонностью все и вся регулировать по законам таится опасность одичания правопорядка, превращения его в джунгли законов. Когда кустарники параграфов разрастаются до такой степени, что даже днем царит полумрак, то открывается доступ к законной и противозаконной ловле рыбы в мутной моде.

«Трудность состоит в том, что законы редко бывают однозначными»¹⁴². Естественно, неопределенность используемых формулировок в юридических документах может оказаться благодатной почвой для стратагемы 20. «Сам закон находит крайне неточное выражение, что делается сознательно в целях обеспечения пространства для маневра, ибо каждый случай неповторим и трудно поддается описанию в общих словах»¹⁴³. Пойманной рыбой в данном случае оказывается обусловленный понятийной неясностью простор для точек зрения и толкований¹⁴⁴ или по меньшей мере кажущееся согласие сторон в переговорах с неким общим постановлением¹⁴⁵.

В области международного права «минимальные гарантии прав человека включают точно прописанные, прямого действия правила, но зачастую облачаются в крайне общие принципы: запрещено некое «бесчеловечное» обращение, но что понимается под понятием бесчеловечного, предполагается определять в каждом конкретном случае»¹⁴⁶.

20.18. Китайское видение внешней политики с высоты стратагемы 20

Значительно чаще по сравнению с западной прессой стратагема 20 появляется во внешнеполитических отчетах китайских изданий. Своей мишенью подобные отчеты избирали большей частью бывший Советский Союз, который, согласно учению Мао Цзэдуна о трех мирах, являлся главным врагом Китайской Народной Республики, но порой это были и обе сверхдержавы, США и СССР, а иногда и Вьетнам ввиду его позиции в отношении Камбоджи.

После развала Советского Союза под прицел такого рода отчетов под углом зрения стратагемы вызывания беспорядков попали США, но порой их мишенью оказывается и Великобритания в связи с Гонконгом. Во время войны за Фолклендские острова между Аргентиной и Великобританией Советский Союз обвиняли в «ловле рыбы в мутных водах Южной Атлантики».

Великобритании досталось за то, что незадолго до истечения срока своего правления в Гонконге она «поспешно» издала противоречащий статусу Гонконга как особой зоны закон о правах человека. «Ее заботит вовсе не обеспечение прав человека, а то, как бы запутать правовую систему Гонконга после 1997 г.» (отдел печати Госсовета КНР, 1997).

США в связи с событиями в Гаити уличили в использовании стратагемы 20: «Известные службы США прибегают к всевозможным уловкам для замутнения воды, только вот чем больше она взбаламучивается, тем зачастую хуже становится самим США»¹⁴⁷. И во внутренней политике Китая в рамках направленной против КНР политики сдерживания США пытаются «мутить воду»¹⁴⁸. В отношении поднятой по поводу прав человека дискуссии Жэньминь жибао предостерегает: «Когда одних выдают за «поборников прав человека», а других безосновательно клеймят, когда «права человека» оказываются своего рода палкой, чтобы мутить воду внутренней политики суверенных государств для извлечения постыдной прибыли, все это способно вызвать лишь негодование и надлежащий отпор»¹⁴⁹.

20.19. Рыбий глаз выдавать за жемчужину

Пекинская газета Гуанмин жибао от 15.08.1998 жалуется на то, как «путают рыбий глаз с жемчужиной на рынке мебели». Посредством смешения настоящего и поддельного, качественного и низкопробного удается мутить воду и ловить «рыбу» в виде денег дезориентированных покупателей. Естественно, здесь имеется в виду предосудительное использование стратагемы 20. Продолжая выражаться образным языком, можно сказать, что замутнение воды ухудшает видимость и тем самым мешает отличить настоящее от подделки.

И тогда «[белый] рыбий глаз путают со [светлой] жемчужиной [«юй-му хунь-чжу»]». Это тысячелетнее образное выражение в Китайской Народной Республике используют прежде всего в отношении экономики, которая в такой огромной стране, как Срединное государство, никогда не пребывала в должном состоянии. Частные пиратские издательства «смешивают рыбий глаз с жемчужинами», «клонируя» бестселлер и выбрасывая его в качестве дешевого конкурентного товара к легально отпечатанному тиражу на рынок¹⁵⁰. Осенью 1994 г. Союз китайских пищевиков и еще две организации с привлечением сорока одного дегустатора произвели пятидневную «государственную экспертизу знаменитого, а значит, и высококачественного сорта водки», шестую по счету с основания КНР (1949). Ее целью было покончить с захлестнувшей рынок спиртного волной «смешения жемчужин с рыбьим глазом». Из 200 проверенных видов водки лишь 17 подтвердили звание «знаменитой китайской водки», а 53 были признаны «высококачественной алкогольной продукцией», что совпало с итогами четвертой экспертизы 1989 г.¹⁵¹

Далее в отношении «смешения жемчужин с рыбьим глазом» китайская пресса жалуется на положение дел с холодильниками, чаем, сигаретами, углем (подмешивание камней) и текстилем. «Незаконные торговцы используют праздник весны [Нового года по лунному календарю] для смешения рыбьего глаза с жемчужиной», – называется статья из шанхайской газеты Вэньхуэй бао за 28.11.1995, где сообщается, что в результате проверки шанхайской торговой сети 20 процентов предлагавшегося товара не соответствовало стандартам. Но и международная деловая жизнь представляется китайцам весьма подходящей для ловли рыбки в мутной воде. Поэтому неудивительно появление толстых книг вроде Пробелы в законодательстве, а с этим обман и обход закона при заключении международных сделок и меры предосторожности (16,5 млн знаков. Пекин, 1996).

20.20. Сверхточный счет

Некий китайский предприниматель хотел приобрести у одного американского изготовителя автоматизированную производственную линию. Когда он спросил о цене, американская сторона решила заработать на его неопытности, передав ему крайне «подробный ценник» предлагаемого оборудования. Там была проставлена цена всех отдельных узлов, запчастей, сборки, а также запуска линии, обучения обслуживающего персонала, транспортных расходов, упаковки и так далее. Для увеличения списка умудрились даже разбить цену основного узла на отдельные позиции. Таким образом, китайская сторона получила подробный ценник на нескольких десятках страниц. Чтобы выяснить правильность выставленных цен, пришлось немало потрудиться. Оказалось, что некоторые пункты вообще не поддавались проверке. Выяснилось, что американская сторона воспользовалась способом смешения истинного с подделкой, исподволь завысив по каждой отдельной позиции закупочную цену. Хотя прибавки были малы, чтобы не бросаться в глаза, но в итоге благодаря этому набегала достаточно круглая дополнительная сумма. Кроме того, китайцы выявили наличие в ценнике излишних комплектующих и быстро выходящих из строя деталей. Все это делалось с целью увеличения конечной стоимости. Китайцы тщательно изучили предложенный им список и подготовили подробное заключение, которое было предъявлено американцам при заключении договора. Тем ничего не оставалось, как снизить первоначальную цену на целых 40 процентов.

Американская сторона пыталась воспользоваться стратагемой 20, для чего был подготовлен подробный ценник на предлагаемый товар. Они рассчитывали, что внушительное число позиций и их мелочное описание обескуражит китайцев и отобьет у них всякое желание перепроверять предъявленный счет. Американцы возомнили, что незаметно смогут поднять итоговую цену и, воспользовавшись замешательством со стороны китайцев при виде предъявленного им сверхточного счета, с выгодой для себя провернуть дело. Китайцы же раскусили стратагему, пишет Юй Сюэбинь в своей книге 36 стратагем, заново истолкованных и тщательно разобранных (Пекин, 1993), «удалив всю муть из реки, так что вода стала совершенно прозрачной».

20.21. Рассуждения о применении и оправдании стратагемы 20

Всякая хитрость исходит из того, что мир, согласно древнегреческим мифам возникший из безобразного, неупорядоченного правещества, хаоса, оказывается неоднозначным и многослойным, а стало быть, в основе своей «замутненным», что подтверждает и современная теория хаоса.

Как пишет тайваньский знаток стратагем Шу Хань, в 36 стратагемах речь идет о необычных приемах и особенных уловках. Это с одной стороны. А с другой – у них есть общее с детской игрой. Хладнокровный, зоркий противник, которого пытаются провести посредством стратагем, легко их раскусит. Поэтому перед тем, как прибегать к ним, нужно замутить разум и душу противника и притупить остроту его ума. Лишь тогда можно рассчитывать на то, что стратагема возымеет действие. Естественно, проводнику стратагемы нужно стараться не пасть самому жертвой «замутнения воды», а для этого сохранять бдительность, как пишет пекинский знаток стратагем Юй Сюэбинь.

Если воду мутят, поднимая со дна грязь, то лучше всего обезопасить себя, постоянно удаляя со дна всю грязь в соответствии с советом Лао Цзы: «Наведение порядка надо начать тогда, когда еще нет смуты» [гл. 64]. Тем самым мы изначально расстраиваем осуществление стратагемы 20.

Однако воду мутят не только тем, что поднимают со дна грязь, так что порой бывает трудно этому помешать. Как же ведут себя после замутнения? К сожалению, не всегда тотчас является deux ex machina из 22-го псалма Давида [Пс. 22:1–2]:

 
Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться:
Он покоит меня на злачных пажитях
И водит меня к водам тихим.
 

Прежде всего, не тогда, когда думаешь о неразберихе многочисленных переводов Библии, которые могут привести вас далеко не к «чистым водам». Подобно тому как рыба во взбаламученной воде теряет присущую ей зоркость, так и оказавшемуся в запутанном положении человеку бывает крайне затруднительно определиться с тем, какое поведение здесь верно, а какое притворно, считает пекинский исследователь стратагем Ли Бинъянь. Полностью теряется ориентация, и тогда появляется возможность использовать против дезориентированного человека стратагему 20. Оказавшись неожиданно в подобном положении, большинство людей, по мнению тайваньского исследователя Шу Ханя, теряют душевное равновесие. Не владея собой от страха, они просто не знают, что делать. При виде неразберихи или перед лицом непредвиденных обстоятельств надо сохранять благоразумие, чтобы не стать жертвой стратагемы 20. Здесь необходимо хладнокровие, или, как выражаются китайцы, «посреди опасностей не терять присутствия духа» («чу луань бу цзин»), в надежде на то, что «повсюду сыщутся источники» («цзо ю фэн юань»), иначе говоря, так или иначе удастся выпутаться. Как говорится в древней китайской Книге перемен: «Когда становишься изнутри хозяином сложившихся обстоятельств, то само собой получится, что и внешние деяния увенчаются успехом»¹⁵². С помощью свойственного от природы рыбе хладнокровия следует в решающий момент по меньшей мере сохранять присущее заурядному человеку разумение и не совершать слепо необдуманные действия, на которые, конечно, уповает проводник стратагемы 20.

Надо стараться не поддаваться панике. Следует помнить, что в подобной ситуации всегда возможно стать «рыбой» в руках проводника стратагемы 20. Чем больше неразбериха, тем больше требуется трезвости и спокойствия. Не делайте опрометчивых шагов и ступайте туда, где можете на время укрыться и перевести дух. По возможности быстрее отыщите выход, ведущий из мутной воды в чистую, спокойную гавань, ибо, находясь во взбаламученной воде, пусть и в укрытии, потенциальная «рыба» пребывает в неблагоприятных, стесненных условиях. Роптать и противиться здесь бесполезно.

«Бегство» (см. стратагему 36) в таком случае единственный выход (Юй Сюэбинь). Порой бывает верна пословица: «В мутной воде неплохо ловить рыбу, но и удобно скрыться». Если оказывается невозможным бегство, то надо следовать совету древней Книги перемен (согласно переводу Рихарда Вильгельма, I Ging): «Находясь в опасности, не надо рассчитывать на то, что выпутаешься из любого положения, а нужно просто радоваться тому, что не поддался опасности. Нужно смириться с существующим положением и довольствоваться малым, ибо большого успеха тут не достичь. Источник поначалу тоже скудно течет, и требуется время, пока он пробьет себе путь, вырываясь на простор»¹⁵³.

20.22. В чересчур чистой воде рыба не водится

«В древности царь на своем венце перед глазами носил подвески жемчуга, дабы заслонять взор и шелковую бахрому перед ушами, дабы закрывать слух. Ведь стоит воде стать слишком чистой, то и рыбы там не будет («шуй чжи цин цзэ у юй»), а стоит начать все подвергать проверке, лишишься последователей» [«Записки старшего Дая о правилах благопристойности» («Да Дай ли цзи»), 65 гл.].

Данные рассуждения мы находим в Записках о благопристойности, одной из пяти книг конфуцианского канона Древнего Китая. Свой окончательный вид «Ли цзи» приобрели в I в. до н. э., представляя собой перечень правил должного поведения во всех жизненных обстоятельствах. Благодаря Рихарду Вильгельму появился немецкий перевод книги (Li Gi: Das Buch der Riten, Sitten und Gebrдuche. Дюссельдорф, 1981). «Мутная вода богаче рыбой» [aqua turbida piscisior], – говорил Петр из Блуа, архидиакон Батский, в 1200 г. «В чересчур чистой воде рыба не водится» [«шуй чжи цин цзэ у юй»], – гласит и ныне популярная китайская поговорка. Мы встречаем ее уже в древности, например, в связи с политическими событиями у Фань Е (398–445) в его династийной хронике «Книга поздней Хань» [«Хоу хань шу»], жизнеописание Бань Чао. Он приводит ее вкупе с таким советом: «Проявлять снисходительность к мелким проступкам и удерживать суть» [«куань сяо го, цзун да ган»]. А в Европе Эразм Роттердамский (1467–1536) для скрепления уз меж людьми советовал «закрывать глаза на их недостатки» [«Похвала глупости», гл. 19. «Она же [глупость] – соединительница друзей». Пер. с лат. П. Губера].

Некоторая загрязненность воды может оказаться для рыбы жизненно необходимой. Еще Конфуций говорил: «Рыба питается в мутной воде и плавает в ней». В переносном смысле это верно и для человеческой жизни. Полная прозрачность не всегда возможна и желательна. Под таким углом зрения ловлю рыбы в мутной воде – на глазок, а порой и с закрытыми глазами – можно рассматривать как в полном смысле стратагемное жизненное правило общего пользования.

Стратагема № 21. Цикада сбрасывает золотой кокон (оболочку, чешую)

21.1. Обозрение поля значений цикадной стратагемы

 
Прозрачный как роса, их чистый слитный звук доносится издалека,
Подобно шуршанию под ветром увядших листьев.
Звук льется единой трелью,
Хотя каждая [цикада] сидит особняком на ветке.
 

Так описывает пение цикад в одноименном стихотворении танская поэтесса Сюэ Тао (770–832). Подобно майскому жуку, цикады поначалу живут в виде личинок под землей, они присасываются к корням растений в поисках сока, как и тля. Затем большими скопищами они одновременно выползают наружу, вскарабкиваются по стеблям растений и линяют.

Цикады встречаются повсюду, в том числе и у Средиземного моря. Сброшенный кокон бывает белесого или желтоватого цвета, отливая на солнце золотым блеском. Сама оболочка прозрачная. Сразу после линьки цикада начинает стрекотать. Дребезжащим металлическим звуком выделяется большая певчая цикада. Австралийские энтомологи обнаружили, что у цикад со стороны брюшка имеется своего рода барабан – упругие резонаторы, натянутые на четыре ребра. Имеющаяся там мышца двигается с такой силой, что за три миллисекунды они производят стрекот, звучание которого достигает ста децибел (такой мощности звук издает при взлете самолет) на расстоянии одного метра – длина же самой цикады не превышает шести сантиметров.

Вылупившаяся цикада прекрасно умеет мимикрировать. Она облачена в маскировочное одеяние. Покинув блестящий, броский кокон, цикада становится невидимой. Для собирателей насекомых это сущая напасть: они слышат цикаду, а увидеть не могут. Поэтому, пожалуй, и был принят на вооружение создателями стратагем образ сбрасывающей оболочку цикады, а не выклевывающегося из яйца неуклюжего птенца, которого каждый может увидеть.

На юге Китая цикада выползает из земли, где она жила в виде личинки, летом, а в других местах и ранней осенью, взбираясь ночью на дерево. Там она на листе сбрасывает оболочку, после чего, уже имея крылья, улетает. Кокон снабжен шипом и поэтому остается висеть на листе. Мой китайский доверитель Ху Чжэньцзе вспоминал, как в детстве крепил на длинном бамбуковом шесте изготовленную из веток либо проволоки крестовину и совал ее в паутину, которая цеплялась за нее. Если удавалось заметить цикаду, когда она после линьки, еще вся черная, лишь крылышки прозрачные, где-то ползет, он набрасывал на нее свою паутину-ловушку, и она там запутывалась. Затем он извлекал это небольшое насекомое – величиной с палец – и наслаждался его громким стрекотанием, зажав его в кулак либо засунув в банку, где оно вскоре и погибало от голода.

«Золотистый», «золотой» представляет собой образное сравнение прилагательного «желтый». В качестве головного украшения женщины использовали изготовленные из золота фигурки цикад. Поскольку цикада после линьки живет на возвышенных местах, считалось, что она далека от бренного мира и питается исключительно ветром и росой. Цикада представлялась самым чистым существом. Она служила олицетворением тех, кто, «возвысившись, пьет чистую воду», иначе говоря, обладает цельной и правдивой натурой. Неудивительно, что чиновники в Древнем Китае носили шапку, украшенную золотой цикадой. Цикада в этом случае олицетворяла чистоту (правдивость), а золото – твердость. Но с цикадой сравнивали и отшельника, который в одной из пьес Ма Чжиюаня (1250–1321) отклоняет императорское предложение занять высокий пост, обосновывая свой отказ идиллическим описанием даоской, отличающейся чистотой и отрешенностью от мирских забот жизнью на природе.

1. Оболочка цикады в выражении стратагемы 21 первым делом предстает как образ некой стесненности, бедственности положения, из которого пытаются выпутаться. Соответствующие примеры мы находим уже в драмах юаньской поры (1271–1368). Так, Ма Чжиюань в пьесе «Ма Даньян трижды обращает в веру Бешеного Жэня» («Ма Даньян чжи саньди Фэнцзы») в кульминационный момент действия после призыва мстителя «Нынче мне надобна твоя жизнь! Прощайся со своей головушкой!» вкладывает в уста своего героя такие слова: «Я в отчаянии оттого, что уходит из меня душа… О небо! Как бы мне выпутаться подобно выбирающейся из своей оболочки цикаде!»

2. Подобием золотой клетки представляется певичке Се Тяньсян роскошный особняк правителя Кайфэна, куда тот поселил ее насильно. «Не могу найти никакой уловки, дабы ускользнуть подобно выбирающейся из оболочки цикаде», – вздыхает она в пьесе «Правитель Цянь оценивает по достоинству [певичку] Се Тяньсян» («Цянь да-инь чжи чун Се Тяньсян») Гуань Ханьцина (около 1240–1320).

2. а) Упование Се Тяньсян на сулящую освобождение уловку отражает второй пласт значений стратагемы 21. Здесь избавление от неприятного положения усугубляется еще сокрытием самого хода такого избавления, будь то, в полном соответствии с коконом цикады, с помощью средств, изысканных самим спасающимся, либо с привлечением иных отвлекающих действий словесного, зрительного, звукового или другого рода. Во всяком случае, противник не должен понять, что за обманным образом скрывается вовсе не то, что обозначает сам образ, ибо служит он лишь для привлечения внимания к себе и, соответственно, для отвлечения внимания от того, кто думает скрыться. Исконный либо какой-то иной облик приковывает взгляд к себе, но за ним скрывается вовсе не исконное содержание. На это и нацелено использование стратагемы 21 с привлечением наглядных средств. Но возможны и иные средства. Арсенал здесь велик: от простых слов, которыми проводник стратагемы убеждает окружающих в безобидности своего ухода, до розыгрыша целого спектакля, за завесой которого пытаются скрыть свое исчезновение.

2. б) В образе скрывающейся «цикады» может выступать как отдельный человек, так и множество людей (например, воинский отряд). Ведь не всегда нужно ввязываться в бой: «если он [противник] силен, уклоняйся от него», провозглашается в восьмом способе военной хитрости Военного искусства Сунь-цзы¹⁵⁴, где дальше говорится: «ибо маленький отряд, даже стойко сопротивляющийся, неминуемо будет взят в плен превосходящими силами противника»¹⁵⁵.

2. с) Стратагема 21 предстает стратагемой крайности, к которой прибегают в безвыходной ситуации, находясь в положении слабой, уступающей в силе стороны, более того, зачастую перед лицом неминуемого поражения, в надежде выпутаться. Чтобы такая стратагема увенчалась успехом, необходимо выбрать верный момент и подходящий случай. Скажем, вы находитесь чуть ли не в руках противника, чье превосходство может быть подавляющим. Но это не значит, что он не выкажет свои слабые места или что те внезапно сами не обнаружатся. С одной стороны, чтобы не упустить возможности победы, нельзя преждевременно идти на попятную, а с другой – нужно сохранять благоразумие и не мешкая признать отсутствие всяких видов на успех. Именно тогда следует прибегнуть к стратагеме 21. Сбрасывание оболочки должно происходить внезапно, ибо оно не сможет слишком долго удерживать противника.

Спокойствие духа во многом определяет верность оценки положения. Когда выбран подходящий момент осуществления стратагемы 21, нужно действовать быстро и решительно, покидая опасное место. В противном случае без ощутимых потерь провести в жизнь стратагему 21 не удастся. Китайский знаток стратагем Юй Сюэбинь в этой связи упоминает геккона [цепкопалую ящерицу]. Способ бегства его от врага состоит в том, что он жертвует частью своего длинного хвоста. Пока враг смекнет, в чем дело, геккона и след простыл. Сбрасываемая же при бегстве «оболочка» должна являться чем-то незначимым и отнюдь не жизненно важным.

2. г) На войне стратагема 21 служит также и для приковывания противника к определенному месту, когда вы одновременно находитесь в двух местах.

Так, согласно одной пекинской книге о стратагемах, осенью 1943 г. советские войска в ходе битвы за Днепр смогли одурачить немцев. После того как немцам удалось остановить продвижение русских, советское командование решило, не меняя линии фронта, перебросить главную ударную моторизованную группировку на север от Киева, где было сосредоточено меньше немцев. Различными обманными действиями и отвлекающим маневром русским удалось скрытно перебросить целое воинское соединение, которое, по представлениям немцев, еще целую неделю оставалось на своих позициях.

2. д) «Бегство» в китайских текстах понимается не только сугубо физически, как переход от одного места к другому, но и в переносном смысле. Так, поведение, при котором пытаются избежать ответственности, можно отнести к случаю использования стратагемы 21. 20.08.1997 г. Жэньминь жибао негодовала, что власти некоторых областей прибегают к стратагеме «цикада сбрасывает оболочку», освобождая государственные предприятия от долговых обязательств. Они допускают такие предприятия к конкурсам, регистрируя под другим именем. Взыскание долгов с разорившегося предприятия тем самым затрудняется.

2. е) Для тех, кто захочет обезопасить себя от стратагемы сокрытия бегства, имеется большой выбор средств. Во-первых, использование стратагемы 22: полное окружение противника, не оставляющее ему ни единой лазейки. Тем самым исключается проведение стратагемы 21. Как только противник окажется полностью взятым в клещи, следует поскорее разделаться с ним. Если это окажется невозможным, нужно с великим тщанием сохранять сплошным кольцо оцепления. Во-вторых, когда противник находится уже в вашем распоряжении и вы не хотите позволить ему уйти, ведите за ним неусыпное наблюдение. При этом не поддавайтесь на создаваемые им обманные образы, а непременно исходите в своих действиях, как советуют китайские книги по стратагемам, из «существа», «природы» противника.

2. ж) В качестве уловки сокрытия бегства стратагему 21 следует отличать от стратагемы 11. В обоих случаях привлекается замена, позволяющая проводнику уловки спастись. Однако в стратагеме 11, во-первых, как правило, дело касается принуждения, которого нужно избежать, тогда как стратагема 21 ограничивается иными затруднениями. Во-вторых, заменой в стратагеме 21 неизменно является обманный образ или некая жертвуемая проводником уловки его собственная часть, тогда как в стратагеме 11 замена состоит из того, что не принадлежит самому проводнику стратагемы. Обычно в стратагеме 11 в качестве замены выступает нечто вполне реальное.

2. з) Наконец, стратагему 21 можно, весьма обще, представить как средство, позволяющее перенестись из состояния А в состояние Б. Исходное положение, исходное место покидается и заменяется на лишенное прежнего постылого бытия существование. В этом смысле самая старинная форма выражения стратагемы 21 появилась две тысячи лет назад (см. 21.23).

3. Данный, приводимый последним, вид стратагемы 21 в качестве уловки сокрытия бегства дает нам третий пласт значений стратагемы, связанный с изменением образа или облика, что, естественно, может содействовать сокрытию бегства. Так, одна гонконгская книга по стратагемам в главе, отведенной стратагеме 21, сообщает, как Лун Юнь (1887–1962), бывший одно время при Чан Кайши губернатором провинции Юньнань, но затем впавший в немилость и заключенный под домашний арест, смог, переодевшись старухой, сбежать и перебраться в Гонконг, откуда позднее отправился в Китайскую Народную Республику, где достаточно преуспел. Здесь цикада покидает свою оболочку не ради бегства, а чтобы принять иной вид существования или иной облик. Покидается некая сцена, но не с целью избежать чего-то неприятного, а с намерением приобрести новое пространство для маневра. Этот пласт значений стратагемы 21 высвечивает многочисленные явления жизни, такие как:

– тайные осведомители, работающие под прикрытием, шпионы, секретные агенты, филеры, провокаторы;

– полицейские в штатском (бяньи цзинча);

– проводимые нижними чинами вроде обычных полицейских «тайные проверки» (сы фан ань ча, или сыфан);

– «личные проверки, проводимые одетыми в обычное платье» высокопоставленными чинами (вэй фу сы фан);

– проводимые журналистами «тайные расследования» (иньсин цайфан);

– смена имени и фамилии (иньсин-маймин – или гэнмин);

– сокрытие своего положения (и моу шэньфэнь вэй яньху);

– выдавать себя за другого (мао мин дин ти);

– выступать «волком в овечьей шкуре» (пичжэ янпи дэ чайлан) (здесь европейцу приходит на ум волк из сказок «Красная Шапочка» и «Волк и семеро козлят»).

4. В стратагеме 21 «цикада» оставляет пустую оболочку, на которую тем не менее все устремляют свои взгляды, тогда как сама цикада остается незамеченной. Не только сокрытием бегства, но и сокрытием действий последнее возможное значение стратагемы 21 предстает как отвлечение внимания жертвы стратагемы от чего-то живого – ускользнувшей цикады – в этом смысле важного к чему-то мертвому – чешуе цикады, – а значит, второстепенному. Здесь требуется приковать внимание жертвы стратагемы к сброшенной цикадой чешуе с тем, чтобы все свои силы обманутый употребил не на пребывающую в ином месте цикаду, а на ее чешую, то есть на нечто второстепенное, неважное, во всяком случае, не жизненно важное. Стратагему 21 с данным пластом значений следует отличать от стратагемы 6. Ведь стратагема 6 тоже использует отвлечение, хотя исключительно ради сокрытия готовящегося нападения. А вот стратагема 21 прибегает к отвлекающему маневру, служащему значительно более широкому кругу иных задач. Зачем вообще нужно отвлечение? В конечном счете для того, чтобы отвлекающий смог незаметно предпринять то, что оказывается для него недоступным либо сопряжено с существенными издержками или риском наказания. Пока отвлечение служит бегству в самом отвлеченном его смысле, то и само существо стратагемы 21, стратагемы бегства, соответствует четвертому пласту ее значения.

21.2. Неудавшаяся непристойность

В знаменитом эротическом романе минской поры (1368–1644) Цветы сливы в золотой вазе рассказывается, как «[во время пира у Симэнь Цяна] Инь Боцзюэ предложил сыграть в кости и чтобы проигравший либо спел, либо рассказал что-нибудь занятное, а если не умеет ни того, ни другого, выпил бы штрафную. У стола прислуживал Шутун, нарядившийся барышней. Он знал много песен, обладал красивым голосом и услаждал слух гостей пеньем. Наконец, проиграл Бэнь Дичуань, но петь он не умел, поэтому стал рассказывать: «Разбирал как-то судья дело о прелюбодеянии и спрашивает обвиняемого: «Как же ты ею овладел?» Обвиняемый отвечает: «Очень просто. Обратился лицом к востоку и туда же ноги вытянул». – «Вздор! – грозно сказал судья. – Никакого соития в таком случае быть не могло. Хотел бы я сыскать такого любодея!» Тут к судье подбежал какой-то человек и говорит: «Господин, если вам нужен любодей, я готов хоть сейчас вступить в должность». – «Знаю, дружище Бэнь, человек ты хоть и небескорыстный, а на хозяйское не польстишься, – заметил Боцзюэ. – Но ведь и хозяин у тебя не старик. Я об этом самом соитии говорю. Или помочь ему не прочь, а?» Бэнь Дичуань сконфузился и густо покраснел, говоря: «Я ведь пошутил, так просто, без всякой задней мысли». – «Нет, не скажи, – ответил Боцзюэ. – Не бывает дыма без огня». Бэнь Дичуань сидел как на иголках, но удалиться не решался. На его счастье, вошел слуга и доложил: «Там прибыли с гончарен и спрашивают господина Бэня». Бэнь Дичуань, словно цикада, сбросившая кокон, выпорхнул из-за стола¹⁵⁶. Если бы Бэнь Дичуань удалился под каким-либо предлогом, это выглядело бы неучтиво. Присутствующие восприняли бы его исчезновение превратно, возможно, даже как признание вины. Так что Бэнь Дичуань оказался в весьма щекотливом положении. Статагема 21 описывает здесь безобидный выход из возникшего затруднения.

21.3. Скала в образе тигра

По изволению китайского императора для отыскания буддийских священных текстов отправился Танский монах со своими спутниками на запад, в Индию. «Не прошли они полдня, как перед ними выросла высокая гора, [которая называлась горой Желтого ветра, протяжением в восемьсот ли]. Выглядела она зловеще… Сюань-цзан ухватился за серебристую гриву своего коня. Сунь У-кун остановил облако и медленно пошел дальше пешком, а Чжу Ба-цзе, с ношей на плечах, плелся сзади. Вдруг поднялся сильный ветер. «Сунь У-кун, начинается буря!» – с тревогой промолвил Сюань-цзан. «Ну и что же, – сказал Сунь У-кун. – Здесь постоянно дуют ветры, так что бояться нечего». Он схватил ветер за хвост и, понюхав его, сразу же ощутил смрадный дух. «Да, ветер этот действительно вредный, – сказал он. – Это не ветер, который подымает на ходу тигр, это ветер волшебника. Тут что-то неладно». Не успел он договорить, как у подножия холма, откуда ни возьмись, появился свирепый пятнистый тигр. Сюань-цзан от испуга кубарем скатился с седла и, отскочив в сторону, сел на землю ни жив ни мертв. Тут Чжу Ба-цзе бросил ношу, схватил свои грабли и, отстранив Сунь У-куна, закричал: «Ах ты, грязная скотина! Куда это тебя несет?» Он размахнулся и ударил тигра граблями по голове. Тогда Сунь У-кун, поддерживая Танского монаха, сказал: «Вы, учитель, не бойтесь! Посидите здесь, а я пойду помогу Чжу Ба-цзе покончить с этим чудовищем, тогда путь нам будет открыт». Тут только Сюань-цзан поднялся с земли и, весь дрожа, начал читать сутру Великого Просветления. Между тем Сунь У-кун, схватив свой посох, закричал: «Держи его!» В тот же момент Чжу Ба-цзе напряг все свои силы, и чудовище, потерпев поражение, покинуло поле боя. «Не выпускай его! – закричал Сунь У-кун. – Его надо догнать!» И оба они спустились с горы, размахивая один – граблями, другой – посохом. Оборотень не растерялся и, применив способ «Цикада сбрасывает с себя оболочку», сделал прыжок и сразу же принял свой прежний образ, то есть превратился в свирепого тигра. Это, конечно, не остановило Сунь У-куна и Чжу Ба-цзе, и они продолжали преследовать тигра, желая вырвать зло с корнем. Однако, когда они уже совсем было настигли оборотня, тот схватил себя за грудь, сдернул с себя шкуру и, накинув ее на камень, сам превратился в бешеный вихрь и ринулся назад. Сунь У-кун и Чжу Ба-цзе, преследуя тигра, вдруг увидели, как он подпрыгнул, а затем лег, притаившись у скалы. Сунь У-кун взмахнул своим посохом и изо всех сил ударил тигра. Раздался оглушительный грохот, удар был так тяжел, что у Сунь У-куна даже руки заныли. Чжу Ба-цзе с такой же силой ударил тигра граблями. Но, как выяснилось, они колотили шкуру, надетую на камень, точь-в-точь похожий на спящего тигра. «Дело дрянь! – воскликнул изумленный Сунь У-кун. – Мы попались на удочку!» – «Как же это он нас провел?» – спросил Чжу Ба-цзе. «Штука, которую он выкинул с нами, называется «Цикада сбрасывает с себя оболочку». Он накрыл этот камень шкурой тигра, а сам сбежал. Надо сейчас же возвращаться назад, а то как бы с нашим учителем беды не приключилось»¹⁵⁷. В этом отрывке из романа Путешествие на Запад стратагема 21 дословно упоминается не один раз – свидетельство ярко выраженного стратагемного образа мыслей китайцев.

21.4. Дерево в доспехах

Сунь Цзянь (155–191) в единоборстве с Люй Бу (ум. 198 н. э.) потерпел сокрушительное поражение и поэтому бросился бежать. Люй Бу, преследуя его в лесу, выстрелил из лука. И тогда Сунь Цзянь прибег к «уловке цикады, сбрасывающей свою чешую», говорится в «Сказе-пинхуа по «Истории трех царств»¹⁵⁸, составленном в 1-й половине XIV в. Он «взял свои доспехи и повесил на дерево, после чего бежал». Вследствие этого Луй Бу слегка замешкался, а Сунь Цзянь выиграл пару драгоценных минут и смог спастись.

21.5. Платье Ван Шоужэня на берегу реки

Ван Шоужэнь (1472–1529 [более известный у нас как Ван Янмин]), известный мыслитель, поэт и наставник минской поры (1368–1644), к тому же преуспел на поприще государевой службы. И в критический момент он воспользовался стратагемой 21¹⁵⁹.

Вступивший в 1506 г. на престол пятнадцатилетний У-цзун (1506–1521) оказался целиком во власти личного евнуха Лю Цзиня [ум. 1510]. Один [нанкинский] цензор [Дай Сянь] вместе со своими единомышленниками составил петицию на высочайшее имя с обвинениями в адрес всесильного скопца. Лю Цзинь бросил его в темницу. Но тут за цензора вступился Ван Янмин, не будучи с ним даже знакомым. В итоге он был посажен в тюрьму и по прошествии двух месяцев заключения подвергнут во дворце телесному наказанию – 40 палочным ударам. Затем, после почти годового пребывания в заключении, он был сослан за 5000 км от столицы в Лунчан на северо-западе провинции Гуйчжоу начальником захолустной почтовой станции [т. е. станционным смотрителем (и чэн)]. Летом 1507 г. он отправился на место ссылки. Прибыв к реке Цяньтан, что близ Ханчжоу, он установил, что его преследуют соглядатаи Лю Цзиня. Он стал бояться, как бы они его не убили. Однако внешне своего страха не выказывал. «Я не думаю, что Лю Цзинь что-то замышляет против меня», – уверял он своего слугу.

Но когда тот встал утром, то оказалось, что Ван Янмин исчез. Остался лишь лист бумаги с прощальным стихотворением, где говорилось, что речные волны будут ночами оплакивать верного подданного. Слуга предположил, что Ван Янмин бросился в реку. Действительно, на берегу лежало его платье. Слуга горько заплакал. Все указывало на то, что Ван Янмин мертв. Подосланные убийцы, прослышав об этом, убрались восвояси.

На самом же деле Ван Янмин скрылся, переодевшись в другое платье. Он спрятался в укромном месте, после чего отправился к месту своей новой службы. Там он и трудился до смерти [на плахе] Лю Цзиня (1510). Брошенная Ван Янмином на берегу одежда, побудившая думать о его самоубийстве, олицетворяет оставленную цикадой чешую.

В [любовно-приключенческой] пьесе «Женские покои» («Ю гуй цзи»; [другое название «Беседка поклонения луне» («Бай юэ тин»)]) юаньского драматурга Ши Хуэя (XIII – перв. четв. XIV вв.) военный плащ находящегося в розыске [Томань Синфу] сына умерщвленного недавно по приказу императора знатного вельможи [Томань Хайцзы] лежит рядом с колодцем. Оба его преследователя думают, что сын вельможи бросился в колодец, чтобы лишить себя жизни. «Одного я вижу, – говорит первый преследователь, заглядывая в колодец, а затем восклицает: – Да тут их двое!» – «Ну что ты такое несешь? – отвечает второй. – Это наши с тобой тени». – «Но почему кто-то подает снизу голос?» – «Да это наше с тобой эхо, дружище. Мы попались на уловку». – «Какую еще уловку?» – «Уловку «цикада сбрасывает свою чешую». Он надул нас, заставив искать его труп. А его тем временем и след простыл…»

21.6. При звуках лютни¹⁶⁰

Люй Бу (ум. 198 н. э.), военачальник конца ханьской династии (см. также 35.5), потерпел поражение и бежал к Юань Шао (ум. 202 н. э.). Из-за своего заносчивого нрава он вызвал недовольство Юань Шао, и тот решил разделаться с непрошеным гостем. Люй Бу проведал об этом и, чтобы избежать нависшей над ним угрозы, просит Юань Шао освободить его от службы.

Когда Люй Бу уезжал, Юань Шао приказал тридцати воинам сопровождать его в качестве охраны, на самом же деле повелев им при удобном случае убить того по пути. Но о заговоре донесли Люй Бу. Вечером того же дня пришлось ночевать в поле. 30 стражников расположились вблизи палатки Люй Бу. Тот повелел одному из проверенных людей играть на лютне у себя в палатке. Тот и играл не переставая. Все вокруг думали, что Люй Бу находится там же, слушая музыку. В действительности же он, пока звенели в ночи струны, незаметно ускользнул оттуда. К полуночи лютня смолкла. Охранники ворвались в палатку и стали крошить мечами лежанку. Но что-то было не так. Они зажгли светильники и увидели пустую лежанку. А Люй Бу уже и след простыл.

Другой пример использования стратагемы 21, между прочим, с привлечением звуковых средств, сообщает Ли Бинъянь в самой популярной китайской книге по стратагемам Новое издание тридцати шести стратагем.

21.7. Овцы в качестве барабанщиков

В начале XIII в. находившийся на службе южно-сунской династии военачальник Би Цзайюй противостоял в одном из походов чжурчжэням (см. также 35.21). Видов на успех не было никаких. Поэтому он решил отступить. Но, отводя войска, он приказал не сворачивать стяги. Кроме того, он повелел подвесить овец за задние ноги так, чтобы их передние ноги касались подставленных под них барабанов. Бедным животным ничего не оставалось, как беспрестанно бить по ним. Постоянный грохот барабанов и развевающиеся на ветру стяги заставили чжурчжэней поверить, что китайская армия продолжает пребывать на своих позициях. Целый день они не решались двинуться вперед. А когда им наконец стало все ясно, сунское войско уже находилось в безопасности.

21.8. Ввести в заблуждение простыми бивуачными кострами

Весьма малыми затратами обошелся в ходе Семилетней войны Фридрих Великий (1712–1786) в битве при Лигнице в августе 1760 г. Его армия была обложена с трех сторон, так что противники уже шутили, говоря: «Мешок открыт, осталось только завязать». Ночью Фридрих изменил свое расположение, оставив гореть бивуачные костры на прежнем месте и тем самым обманув противников, уверовавших в свою победу¹⁶¹.

21.9. Отпроситься по нужде

Разбойник Бай Чжэн по прозвищу Железное Древко в придорожном кабачке затевает ссору с молодым торговцем Ван Вэньюном. Перепуганный до смерти Ван Вэньюн старается умилостивить Бай Чжэна, который теперь набивается ему в приятели и всячески уговаривает того взять его к себе в компаньоны. Ван Вэньюн хочет отвязаться от надоедливого собеседника и поэтому подносит ему чарку за чаркой. Наконец, через некоторое время Бай Чжэн говорит: «Видать, я изрядно выпил и не прочь бы поспать». Ван велит трактирщику принести подушку. Однако недоверчивый и во хмелю Бай Чжэн говорит: «Положу-ка я голову тебе на колени. Вот немного высплюсь, и отправимся вместе торговать». Перепуганному Вану ничего не остается, как согласиться. И вот он сидит, а голова ненавистного Бая покоится у него на коленях. Наконец, Ван обращается к слуге, с которым рассчитывался: «Я хочу тебя кое о чем попросить». – «Вы желаете уйти?» Ван возразил: «Да нет, просто живот схватило. Положи-ка пока его голову к себе на колени, иначе я за себя не отвечаю». Слуга поспешно ответил: «Что вы, что вы. Я подменю вас». Теперь на сцене мы видим, как Ван взваливает себе на плечи корзину и, крадучись, выскальзывает за дверь. И вот он поет: «…Я избежал мести тигра и спас свою жизнь…» Немного погодя просыпается Бай и спрашивает: «Братец, теперь можно и уходить. Но что это! Видать, он воспользовался уловкой «цикада сбрасывает чешую», и только его и видели. Но я доберусь до тебя, скотина. Как ты позволил ему уйти!» Слуга стал оправдываться: «У него прихватило живот, и он поспешил в отхожее место…» Бай тотчас устремляется в погоню, настигает Вана и убивает его. Так стратагема 21 используется героем пьесы конца юаньской эпохи (1271–1368) неизвестного автора «Корзина с киноварью» («Чжуша дань») [полное название «Корзина с киноварью и дождевые пузыри» («Чжуша дань ди шуй фу оу цзи»), поскольку перед смертью Ван призывает в свидетели преступления дождевые пузыри перед храмом]. Киноварь, единственное неядовитое соединение ртути, считалась в Древнем Китае ценным снадобьем, служащим для многих целей.

Известный случай сокрытия бегства под предлогом приключившейся нужды произошел в 206 г. до н. э.¹⁶² Лю Бан (около 250–195 гг. до н. э.), будущий основатель династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.), избежал готового свершиться при танце с мечами покушения на свою жизнь на пиршестве в Хунмэне, когда, сославшись на нужду, вышел из шатра и поспешно бежал (см. 8.1). Второго покушения со стороны Цай Мао на пиршестве в Сянъяне (нынешний Сянфан в провинции Хубэй) Лю Бэй (161–223) избежал благодаря тому, что один из верных ему людей шепнул: «На выход!» Уловка с надобностью справить нужду помогла унести ноги и Цай Э (1882–1916), военному губернатору Юньнани. В 1913 г. тогдашний диктатор Китая Юань Шикай (1860–1916) вызвал его в Пекин, где поместил под домашний арест. Бежать ему помогли друзья. С одной из своих знакомых Цай Э отправился гулять в парк. Они сели за столик летнего ресторана. Цай Э демонстративно положил свой бумажник на столик. Затем снял дорогую шляпу и плащ, положив все это на спинку стула. Некоторое время он беседовал со своей спутницей, попивая чай. Вдруг он говорит ей так, чтобы все слышали: «Подожди немного, я схожу в туалет и тотчас вернусь», – и с сигаретой во рту уходит. Оба соглядатая видели, как он пошел в одной рубашке. Плащ со шляпой остались висеть на спинке стула, а бумажник так и лежал на столе. Поэтому полицейские ничего не заподозрили, и тем самым Цай Э удалось незаметно покинуть парк и отправиться к одному из своих приятелей. Оттуда он уже вышел переодетым в знатную даму. Вскоре на поезде он благополучно оставляет Пекин¹⁶³.

21.10. «Куда вы спрятали барышню Линь?»

«[Баочай] заметила пару бабочек цвета яшмы, каждая величиной с маленький круглый веер, они то взмывали вверх, то прижимались к земле. Это было забавно, и Баочай решила погонять бабочек. Вытащила из рукава веер и стала хлопать им по траве. Бабочки испуганно заметались и улетели за ручеек. Баочай побежала за ними. Она запыхалась, даже вспотела, и решила передохнуть. Оглядевшись, поняла, что находится неподалеку от беседки Капель Изумруда. Ей вдруг расхотелось бежать за бабочками, она собралась вернуться обратно, но тут услышала голоса в беседке. Надо сказать, что эта беседка, стоявшая над водой, была обнесена решетками, заклеенными бумагой, и окружена со всех сторон террасами. Услышав голоса, Баочай остановилась и прислушалась… «Ай-я-я! А вдруг кто-нибудь нас подслушивает? Надо поднять решетки, если даже заметят, подумают, что мы здесь играем. Да и нам будет видно, когда кто-нибудь подойдет». При этих словах Баочай заволновалась и подумала: «Недаром говорят, что у прелюбодеев и разбойников редкое чутье. Неужели служанки не испугаются, если, открыв решетки, увидят меня? Одна из них наверняка Сяохун, служанка Баоюя. Уж очень голос похож. Девчонка коварна, высокомерна и честолюбива. Но сегодня она попалась! Недаром пословица гласит: загнанный в тупик человек способен на безрассудство; бешеная собака лезет на стену. Доводить до скандала не стоит. Лучше всего было бы спрятаться, но сейчас уже поздно, так что придется прибегнуть к способу «цикада сбрасывает личину». Не успела она так подумать, как заскрипела отодвигаемая решетка. Нарочно топая ногами, Баочай пошла к павильону. «Чернобровка, – крикнула она. – Я видела, как ты пряталась!» Сяохун и Чжуйэр растерялись. «Куда вы спрятали барышню Линь Дайюй?» – спросила Баочай. «Мы ее не видели», – ответила Чжуйэр. «Как не видели? – с притворным изумлением вскричала Баочай. – Я была на том берегу, когда она здесь плескалась в воде, и даже хотела ее испугать. Увидев меня, барышня бросилась бежать в восточном направлении и исчезла. Где же она могла скрыться, как не здесь?» Баочай вошла в беседку, походила там, делая вид, будто ищет Дайюй, и вышла, что-то бормоча себе под нос. Девушки разобрали всего несколько слов: «Наверное, спряталась в гроте! Пусть ее там укусит змея!» Между тем Баочай шла и посмеивалась: «Как все хорошо получилось! Но не показалось ли им, что это подвох?» Однако Сяохун приняла слова Баочай за чистую монету»¹⁶⁴.

Один китайский комментатор говорит об этой, стратагемно нагруженной сцене из китайского романа Сон в Красном тереме (см. также 25.4), что Драгоценной Шпильке, т. е. Баочай, удалось не только скрыть, что она тайком подслушивала, но с помощью стратагемы превращения 21 достичь еще одной цели, а именно выставить в дурном свете свою тайную соперницу, барышню Линь Дайюй. Цао Сюэцинь, сочинитель романа, удачно высвечивает здесь «истинный характер» Драгоценной Шпильки: внешне неизменно спокойная и дружелюбная, порядочная и правдивая, а внутри она коварна.

21.11. Мясник среди вегетарианцев

Мясник Жэнь Фэнцы, т. е. Бешеный Жэнь, устраивает пир в честь своего дня рождения, на который собирается целая толпа его собратьев по цеху. Во время пиршества мясники обращаются к хозяину с просьбой одолжить им денег. «Я и так прошлым летом ссудил вам достаточно средств. Куда же все подевалось?» Те отвечают: «Все израсходовали. Недавно невесть откуда у нас объявился некий даос по имени Ма Даньян. Он всех в округе отучает от скоромной пищи, так что ныне все питаются овощами». Жэнь тогда сказывает: «А разве не говорится, что «лишить человека средств к существованию – все равно что убить его отца с матерью»?»¹⁶⁵ И собравшиеся решают убить даоса. Это дело поручают доказавшему свое превосходство в силе Жэню. Протрезвев поутру, он решает тотчас отправиться в путь. Жена отговаривает его от задуманного: ведь он даже не знает даосского святого. Поначалу Жэнь, заподозрив, что та как-то связана с даосом, пробует утихомирить жену. Но та остается непреклонной. И тут Бешеный Жэнь, как пишет Ван Чжиу в своем предисловии к пьесе юаньского драматурга Ма Чжиюаня (1250–1321) «Ма Даньян трижды обращает в веру Бешеного Жэня»¹⁶⁶, прибегает к уловке. Он говорит своей жене: «Между мной и тем парнем никогда ничего не было. Вражды у нас нет. Зачем бы мне убивать его? В тех местах выращивают чудных свиней. И боюсь, как бы другие мясники меня не упредили. Поэтому я и вызвался убить этого господина. На самом же деле я еду покупать свиней. Наточи-ка нож и вскипяти воду для снятия шкуры, а я вскорости доставлю свиней». Жене и невдомек, «что здесь совершается уловка» (Ван Чжиу), посему, более не прекословя, она принимается за то, что ей велели. «Женская природа сродни воде, – говорит Жэнь, оставшись один. – Достаточно пары слов, и вот моя старуха уже успокоилась».

Оболочкой цикады здесь служит отвлекающий план покупки свиней, и этого оказалось достаточно, чтобы убедить жену («ци и ци фан», см. 16.18)¹⁶⁷. Указанный план отвлек все ее внимание, что позволило Бешеному Жэню беспрепятственно взяться за выполнение задуманного. То, на чем Жэнь провел свою жену, было высосано им из пальца, и, значит, перед нами еще одна уловка, стратагема 7. Примечательно, что в этой связи сам Жэнь употребил слово не «обман», а «уловка» (цзи). Это еще раз доказывает, что китайцы включали ложь в разряд стратагем. Выбирая слово «уловка», Жэнь делает упор без всякого усилия на целесообразности предпринимаемых действий. Если бы он прибег к китайскому слову, означающему «обман» вроде «хуанъянь», то тогда использованный прием носил бы оттенок нравственного порицания, поскольку «ложь» и у китайцев исстари пользовалась дурной славой, хотя и не составляя для них никогда, помимо стратагем, главного предмета размышлений.

21.12. Езда на остров кущей

Будда, в качестве бодхисаттвы будучи в одном из воплощений состоятельным купцом, пожелал однажды вместе с пятьюстами торговцами отправиться в «Страну львов» (Цейлон)¹⁶⁸. Они везли повозки, верблюдов, коров и прочую живность, намереваясь обменять свой товар на тамошние драгоценности и сокровища. Нагрузив все на судно, они отправились в путь. Внезапно разыгралась свирепая буря, вздымая огромные волны. Попав в их круговорот, корабль не выдержал и развалился. Купцы попадали в воду, оказавшись во власти волн, которые вынесли их к неведомому берегу. Так они оказались в стране 500 демониц.

Демоницы в образе юных дев пришли на берег. У каждой из них было в руках мужское платье, которое они вручили купцам. После того как те отдохнули в тени усыпанного золотыми цветами дерева, демоницы вновь появились перед ними и стали говорить, что у них нет мужей, и предлагать купцам взять их в жены. «У нас в достатке пищи, полны закрома, множество садов, чащ и озер» – таковы были их речи. Затем каждая демоница взяла себе одного из торговцев и удалилась с ним в свое жилище. Вартикара, владычица демониц, увела домой бодхисаттву и принялась угощать его.

Спустя три недели бодхисаттва заметил, что обычно мрачная Вартикара стала улыбаться. И тут в его сердце закрались сомнения, которых прежде не было. Он осведомился у Вартикары относительно ее веселья. Она объяснила ему, что он попал на ту часть Синхалы, где обитают демоницы. Возможно, они посягают и на его жизнь. Бодхисаттва спросил Вартикару, есть ли средство спастись и покинуть эту страну. Та ответила, что помочь ему может священный царь-конь [«Шэн ма-ван»]. Бодхисаттва отправился на его поиски, отыскал священную лошадь и открылся ей, что желает оказаться в иных местах. Вернувшись к демонице, он заметил, что та раскаивается в своем содействии его бегству. Теперь она ни за что не хочет его отпускать. Бодхисаттва услаждает ее, после чего та спрашивает: «Отчего твое тело так холодно?» И тогда он прибегает к уловке, отвечая, что ему необходимо было развеяться, и он немного побродил вокруг. Поэтому тело и озябло.

На следующий день бодхисаттва собрал купцов, сообщил о грозящей всем опасности и повелел через три дня быть готовыми к побегу на коне-царе. О дальнейшей судьбе купцов я здесь распространяться не буду [они все погибнут, кроме бодхисаттвы].

Когда бодхисаттва вернулся, Вартикара испытующе посмотрела на него. Бодхисаттва поспешил сказать: «Мне еще не приходилось видеть тебя веселой. Есть ли здесь на самом деле сады, рощи и озера?» – «Разумеется», – ответила та. И тогда бодхисаттва открыл Вартикаре, что хотел бы три дня провести среди садов, рощ и озер. Ему также не терпится увидеть знаменитые цветы, чтобы затем вернуться к ней с целым их ворохом. Пусть она побеспокоится о еде и снаряжении. Такое желание пришлось по вкусу демонице. Бодхисаттва теперь опасался, как бы демоница не раскусила его «хитрость» (фанцзи, дословно «замысел») – как написано в китайском изводе X–VI вв. этой повести – и не убила его. Тут из его груди вырвался глубокий вздох. Вартикара осведомилась, почему он так тяжко вздыхает. Тот ответил, что вспомнил о родных местах. Демоница поспешила утешить его. Ему следует думать не о родных местах, а о сокровищах и красотах края, где он оказался. После этих слов бодхисаттва замолчал. Так он и покинул демоницу с приготовленной ею котомкой в руках, но не для того, чтобы любоваться окружающими красотами, а чтобы с помощью царя-коня вернуться в родимые края.

Я благодарен своему коллеге профессору Петеру Грайнеру (Greiner) за предоставленный перевод из «Сутры Великой колесницы о царе, величественно украшенном драгоценностями» с китайского извода Тяньсицзая ([от инд. Дэвашанти] 960–1027).

Бодхисаттва убаюкал бдительность демоницы словами о желании совершить ознакомительное путешествие, чтобы удостовериться в преимуществах своего нынешнего местопребывания. Такое намерение показалось демонице вполне правдоподобным. И все же бодхисаттва опасался, как бы та чего-нибудь не заподозрила. Поэтому он тяжко вздохнул, тем самым, как показалось демонице, выказывая душевную боль человека, который окончательно смирился с утратой родины. Это должно было развеять оставшиеся у нее подозрения. Демоница была твердо убеждена, что купец вскоре к ней вернется. Тем самым посредством стратагемы 21 бодхисаттве удалось скрыть истинную цель своего ухода и спастись.

21.13. Сколачивать политический капитал без всякой политической ответственности

«Используют пожилых людей для сколачивания политического капитала, ставят при этом одну цель – добыть голоса избирателей, не гнушаясь никакими средствами. Таково поведение политических проходимцев, поведение совершенно бесстыдное», – негодует на страницах правительственной «Чжунъян жибао» (Тайбэй, 1.06. 1994) обозреватель внутриполитического положения на Тайване Му Е.

О чем здесь идет речь? Силы тайваньской оппозиции выдвинули требование «поддержки стариков». Однако правительство не было в состоянии осуществить его из-за недостатка средств. Таким образом, оппозиционная партия выпустила вексель, который невозможно было обеспечить. Однако всю ответственность за необеспеченность данного векселя она возложила на правительство, использовав тем самым стратагему «цикада сбрасывает чешую». Такой ход дал ей возможность увильнуть от ответственности. Оппозиция побудила стариков выйти на демонстрацию, где они в тридцатиградусную жару, под палящим солнцем возмущались действиями правительства. А парламентарии оппозиционной партии тем временем отсиживались в прохладных помещениях!

А ради победы на приближающихся выборах для оппозиции все средства хороши. Поэтому она и прибегла к стратагеме «цикада сбрасывает чешую», чтобы увильнуть от ответственности. Сколь низко такое поведение со скрывающимися за ним постыдными целями! Хоть позорная стратагема и удалась, все же народ не проведешь. Он поймет, что оппозиция просто хочет «одним камнем [сбить] двух птиц» [«и-ши лян-няо»]. И отклонил встречу с делегацией стариков президент Ли Дэнхуэй не из-за презрительного отношения к бедствующим пожилым людям, а чтобы не попасться на низкую уловку оппозиции и не угодить в вырытую ею яму…

В данном обозрении Му Е подвергает действия оппозиции стратагемному анализу, упоминая при этом два раза стратагему 21. Му Е обвиняет оппозицию, что она выдвинула политическое требование в защиту стариков, которое сама не в состоянии была выполнить. От признания своей собственной беспомощности и того, что она выдвигает невыполнимый план, оппозиция уклоняется тем, что всю ответственность за неудачу она возлагает на правительство и, соответственно, правящую партию. Ей удалось приковать внимание всех к правительству, а самой тем временем скрыться.

21.14. Требование «одна страна – два правительства» против формулы «одно государство – две системы»

Тайваньское правительство отвергает предложенную Китайской Народной Республикой формулу «одно государство – две системы» (см. 25.18), в соответствии с которой Тайвань становится особым административным районом под юрисдикцией единого Китая, но имеет право сохранять свой капиталистический строй довольно длительный срок. Такая постановка вопроса вызывает у многих тайваньских политиков раздражение. Среди прочего им не нравится, что вместо действительно независимого государственного образования должен появиться особый административный район в рамках обширного государства. Взамен столь наглого требования властей КНР тайваньское правительство выдвинуло формулу «одна страна – два правительства». Эту формулу подверг жесткой критике пекинский журнал «Шидянь». При этом, согласно тайбейской газете (Ляньхэ бао; англ. United Daily News) от 11.06.1990, сообщающей большими буквами на первой странице о произведенном в Пекине залпе критики, не обошлось без стратагемы 21. Как видится китайской стороне, стоит Тайваню лишь признать самостоятельность своего правительства, как в урочный час «цикада сбросит свою чешую» и из формулы «одна страна – два правительства» вылупится то, чего как раз и добивались: создание независимого государства Тайвань с целью окончательного отделения от Китайской Народной Республики.

21.15. Как избежать критики

Как говорят, Мао не раз давал понять «банде четырех», что ей следует покончить с групповщиной. Но «банда четырех» представила эти указания перед народом в ином свете (см. стратагему 25), чтобы отвести от себя критические стрелы Мао. Здесь напрашивается сравнение с цикадной стратагемой 21 (Гуанмин жибао. Пекин, 31.10.1976).

На Западе в случае неудачи порой говорят: мы все-таки люди, а не машины. Поэтому человеку свойственно ошибаться. Тем самым есть повод избежать критики. В Китае в статье под названием «37-я стратагема: притворство» Хуан Гоцзянь обличает чиновников, не желающих нести наказание за совершаемые ими ошибки, сваливая всю вину на волокиту (в Китае так говорят о «бюрократизме»). Ведь не они лично, а неладная волокита, то есть некий общий, частным образом не уловимый недуг всему виной! (Гунжэнь жибао. Пекин, 9.02.1988.)

«Бюрократизм, бюрократизм, чудесное средство спасти свою шкуру. Тем самым большое обращают в малое, а малое – в ничто [«даши хуа сяоши, сяоши хуа у ши»]. Можно таким образом избежать ответственности перед высшими и отвертеться от обязательств перед низшими, говорит китайская мудрость»¹⁶⁹.

Другая разновидность подобного рода использования стратагемы 21 состоит в том, чтобы жертву, например, властного звена или учреждения изобразить героем и тем самым отвлечь внимание от самого властного звена или учреждения. Например, в провинции Ляонин некий Ли Чжилинь из потребкооперации в течение двух лет боролся против необоснованных поборов санитарно-эпидемической службы, но стал жертвой репрессий. Хотя в итоге он и отстоял свои права, но совершенно разорился, так что его сыну пришлось бросить учебу, а жена и вовсе ушла от него. Пресса поведала о разыгравшейся трагедии, но выставила на передний план Ли Чжилиня, прославляя его несгибаемость таким вот выспренним слогом: «Здесь нашла выражение его вера в партию, вера в государство». А вот вопросы продажности и несовершенства органов правопорядка пресса поднять не удосужилась¹⁷⁰.

Согласно одной пекинской книге по стратагемам, стратагема 21 на самом деле используется часто в целях оправдания, что приносит больше выгоды, нежели переход в наступление или ложь. Некоторые добровольно признаются в чем-то второстепенном, привлекая к этому внимание и выигрывая время, чтобы убрать улики, касающиеся более тяжкого проступка (Юй Сюэбинь).

Данное положение можно распространить и на тот род действий, когда совершенные во имя некой идеи зверства оправдывают плохим практическим воплощением «неплохой самой по себе теории». «Неплохая теория», по возможности еще облагороженная посредством стратагемы 25, при таком способе аргументации играет роль золотистой чешуи цикады, к которой приковывается взгляд, тем самым неизбежно, поскольку, как известно, взгляд не может раздвоиться, отвлекаясь от ужасающей действительности, связанной с этой самой идеей.

Кроме того, примером здесь может выступить политическая партия, которая сменой названия сбрасывает в данном случае не привлекательную блестящую, а отвратительную старую оболочку, пытаясь тем самым создать впечатление, что перед нами новая политическая сила, не имеющая ничего общего с преступлениями ее предшественницы.

21.16. Хитроумные (стратагемные) карикатуры

Карикатура в «Фэнцы юй юмо», двухнедельном приложении к Жэньминь жибао, от 20.06.1986 изображает стол в учреждении со звонящим телефоном. Никто не снимает трубку, поскольку в помещении находятся лишь шляпы и пальто работающих там служащих. Самих обладателей одежды мы не видим. Надпись под рисунком гласит: «Цикада ускользнула из своей чешуи». Здесь критические стрелы целят в тех чиновников, которые лишь числятся на своем рабочем месте, а на самом деле отлынивают от своих обязанностей, занимаясь совершенно иными делами.

На другой карикатуре в том же приложении от 20.11.1988 изображена желтая змея с черными пятнами. На четырех из этих пятен написано: «Хозяйственные преступления». С древесной ветки свешиваются оставшиеся после линьки змеи два лоскута кожи, а рядом надпись: «Денежный штраф». Здесь подмечено то, что тогда на нарушителей хозяйственной дисциплины зачастую налагались смехотворные штрафы, которые те, будучи благодаря своей преступной хозяйственной деятельности весьма состоятельными, могли заплатить, даже не поморщившись. Тем самым им удавалось выйти сухими из воды. Деньги, которые приходилось им выкладывать, представляют собой чешую цикады. Подпись состоит лишь из одного слова, занимающего третье место в выражении для стратагемы 21: «Выскользнула».

На одной карикатуре против запрещенной 22 июля 1999 г. в Китайской Народной Республике религиозной секты «Фалунь гун» изображенный в виде черной фигуры ее основатель (1992) Ли Хунчжи [род. 1952] с набитым деньгами мешком за плечами тайком смывается, должно быть, в США, где живет с давних пор. Свое дальнейшее пребывание в Китае он разыгрывает с помощью изваяния Будды, чей точный облик, однако, скрыт. Его заслоняет ширма, на которой выведен призыв секты: «Истина, доброта, терпимость». Надписью служат два заключительных слова из выражения для стратагемы 21: «Сбросил оболочку»¹⁷¹.

21.17. «Нет» новой литературе со старым письмом

«Примечательно следующее: великому знатоку древней китайской литературы Линь Циньнаню не выпало пройти омоложения. Но омоложением занята старая китайская литература. Она покинула лоно [древности] и облачилась в новый скелет («то тай хуань гу»), поменяла голову и сменила лицо («гай тоу хуань мянь»). И тем самым с успехом воспользовалась замечательной стратагемой «цикада сбрасывает чешую». Так и живет она, словно заново рожденная».

Эти строки написал в 1931 г. Цюй Цюбо (1899–1935) в своей статье «О литературной революции и вопросах языка». С 1920 г. он работал в редакции газеты «Чэньбао» и как ее корреспондент прибыл в 1921 г. в Москву. В 1922 г. он вступает в Коммунистическую партию Китая. Затем он играет ведущую роль в революционном культурном движении Шанхая, а с 1933 г. вновь включается в работу Коммунистической партии.

Совершенно из другого теста был сделан Линь Циньнань (1852–1924), известный под именем Линь Шу. Еще в период империи, в 1882 г. он выдержал провинциальный экзамен, но затем семь раз, с 1883 по 1898 г., проваливался на столичном экзамене. Все это болезненно сказалось на нем, сюда еще добавилась смерть матери (отец умер еще в 1870 г.) и потеря вследствие туберкулеза жены и двоих детей. Чтобы как-то отвлечь Линь Шу от горестных мыслей, один приятель, учившийся во Франции, предложил ему совместный перевод на китайский язык Дамы с камелиями Дюма-сына (1824–1895). Приятель устно переводил текст на разговорный китайский язык, после чего не владевший иностранными языками Линь Шу перекладывал услышанное на классический язык. Позже таким же образом он переложил Хижину дяди Тома, Басни Эзопа, Робинзона Крузо, Дон Кихота, Путешествие Гулливера, Персидские письма [Монтескье], Оливера Твиста и даже отрывки из гомеровских Илиады и Одиссеи. Он познакомил китайцев с Шерлоком Холмсом. Тем самым Линь Шу стал первым крупным китайским переводчиком западной художественной литературы, оказавшись при этом и самым плодовитым китайским переводчиком. На его счету более 170 переведенных произведений авторов Европы и США. В конце жизни Линь Шу обрушился с гневной отповедью на культурные начинания, исходящие из рядов представителей движения 4 мая 1919 г., избрав своей мишенью главным образом поборников новой литературы.

Именно это припоминает ему Цюй Цюбо. Цюй Цюбо жалуется, что почти все исходные цели движения 4 мая вроде эмансипации женщин, участия рабочих и крестьян в управлении страной и всеобщего образования осуществляются, и только в одной области отсутствуют всякие подвижки: в сфере китайской литературы.

Стратагему же 21 Цюй Цюбо использует исключительно как стратагему превращения. Старая китайская литература сняла свое исконное одеяние в виде классического письменного языка и вырядилась в легкодоступное новое платье в виде современных обиходных выражений. Но по существу в области китайской литературы все осталось по-прежнему.

21.18. Женщины в мужском платье

В древности многие китайские женщины, упрятанные внутрь своих жилищ, завидовали мужчинам с их неограниченным полем деятельности. Поэтому неудивительно, что китаянки постоянно прибегали к стратагеме превращения 21, когда хотели проникнуть в мужской мир. Переметнувшиеся таким образом в мужской стан, китаянки то занимались политической деятельностью, то шли служить в армию, то становились мстительницами, то предавались наукам, то отправлялись странствовать и т. д. Здесь мы видим проявление присущего издавна китаянкам чувства собственного достоинства. Не только история, но и многочисленные романы, народные предания и пьесы повествуют о подобных женщинах.

В одной народной песне из 300 слов времен династии Северная Вэй (386–534) воспевается девушка Мулань [дословно «Магнолия»], которая, переодевшись в мужское платье, вступила вместо престарелого и больного отца в войско и более десяти лет сражалась с племенем сюнну, чтобы защитить честь своей семьи и отстоять свободу своей родины¹⁷².

Но самой знаменитой была Чжу Интай (IV в. н. э.), о которой повествует восходящее к временам династии Восточная Цзинь (317–420) и опирающееся на подлинные события предание. Чжу Интай жила в мире, который, по существу, сохранялся вплоть до начала XX в. и который характеризует в своей изданной в 1927 г. в Ольденбурге книге Китайское девичье зерцало («Chinesischer Frauenspiegel») отец Карл Мария Босслет (Bosslet) следующим образом: «Вплоть до последнего времени в Китае не было принято давать женщинам и девушкам образование, а тем паче посылать их в школу. Наука, как представлялось отцам, для девушек совершенно излишня. Их предназначение виделось в усердном труде». Чжу Интай восстала против подобных ограничений, оделась в мужское платье и три года посещала школу для мальчиков. Между прочим, в нынешнем Китае ее прославляют, сняв о ней фильм, поставив оперу и балет, сочинив скрипичную сонату, но главным образом по причине ее несчастной любви к Лян Шаньбо. Учебой в школе Чжу Интай осуществила свое «право на образование», как записано во Всеобщей декларации прав человека 1948 г. Здесь наблюдается общность стратагемы и данных от природы прав человека. Жившая почти полтора тысячелетия назад, Чжу Интай являет собой не единственный пример того, как в Древнем Китае при отсутствии законных путей для достижения относимых ныне к правам человека личных целей прибегали к стратагемам.

21.19. Иезуиты в облике буддийских монахов

В XVI в. первые миссионеры-иезуиты в Китае принимали имя и облик буддийских монахов. Они надеялись, что так проще будет попасть в Китай и обратить в свою веру китайцев. Однако им пришлось удостовериться, что священнослужители пользуются в тамошних краях меньшим влиянием и весом, нежели в Европе. Поэтому они сменили свои буддийские одеяния на одежду ученых. Первопроходец, миссионер Маттео Ричи [известный в Китае под именем Ли Мадоу (1552–1610, Пекин)] стал изучать классиков конфуцианства и в мае 1595 г., спустя 12 лет после своего прибытия в Китай, впервые появился в платье ученого. Он понял, что следует предстать не священником, а мирянином и «западным ученым» («сиши»), если желаешь удостоиться хорошего приема со стороны высших слоев китайского общества. В одном из писем 1596 г. Риччи сообщает: «Коль мы отказались от имени бонзы – у них оно означает то же, что у нас «брат», но с крайне унизительным и презрительным оттенком, то мы не можем пока открыть ни церкви, ни храма, а лишь молитвенный дом, как поступают их знатные проповедники». Итак, Риччи хочет предстать среди китайских философов философом, а не раскрывать, кто он на самом деле: священник, прибывший проповедовать истинного бога язычникам.

Да и саму христианскую весть в Китае нельзя представить, не принарядив. Как пишет Жак Жерне (Gernet) в книге «Chine et christianisme. La premiиre confrontation»¹⁷³, лучше всего вызвать у китайцев интерес и сочувствие, «представив христианство родственным конфуцианству учением и связав его с занятиями наукой». Первые миссионеры-иезуиты, чтобы не вызвать отчуждения, даже распятие Христа (см. 35.9) по возможности «скрывали за пологом» и открывали только тем китайцам, которые уже решили креститься. Этого вопроса касается Джанни Кривеллер (Criveller) в своей книге.

21.20. Обучение пению без наставника

Сперва запевает учитель, затем ученик подхватывает. Стоит учителю остановиться, останавливается и ученик. Таким способом сметливые быстро схватывают науку. Тугодумы же и после дюжины запевов учителя не делают успехов, а все потому, что меж учителем и учеником нет дополнительного подручного средства. Стоит учителю более не запевать, а начать вести ученика, играя на флейте, как задействуется дополнительное учебное средство и ученик быстрее достигает цели. «Сперва ученик следует за флейтой, а затем флейта следует за учеником», – пишет драматург, поэт, эссеист и музыкальный педагог Лю Юй (1611–1679). И добавляет: «Сие именуют способом «позволить цикаде сбросить свою чешую». Вначале своей игрой на флейте учитель опекает ученика подобно защитной чешуе цикады. Позже ученик поет уже сам, а игра на флейте лишь сопровождает его пение. Как только ученик достигает требуемого уровня, он больше не нуждается в опеке учителя и отбрасывает ее.

Стратагема № 22. Запереть ворота, чтобы схватить вора

22.1. Не все так просто, как кажется

Стратагема 22, подобно стратагеме 3 или 28, относится к тем уловкам из китайского списка хитростей, чей смысл непосредственно и незатейливо заключен в самом названии, в отсутствие всякого поэтического образа, без связи с какой-либо историей. Оба действия, на которых строится стратагема, изображаются крайне скупыми средствами: вначале запирают ворота, затем разделываются с непрошеным гостем. Действия в стратагеме 22 совершенно противоположны тому, что представляет собой стратагема 16. Однако вполне возможно сочетание стратагемы 22 и ложного проведения стратагемы 16.

Под «вором» в выражении стратагемы 22 зачастую подразумевается настоящий преступник, а вот «запирание ворот» нередко употребляется в переносном смысле для осуществляемого на открытой местности окружения.

Стратагема 22 следует сразу за стратагемой 21, где на первый план выдвигается бегство и его сокрытие. В противоположность стратагеме 21 стратагема 22 не помогает бегству, а пресекает его. Если стратагема 21 предстает стратагемой крайности, используемой тем, кто оказался в положении слабой стороны, когда он почти попал в руки противника, стратагема 22 служит тому, кто находится в удобном положении сильной стороны.

Стратагема 22 относится к категории стратагем выгоды, когда используют слабости, недостаток численности и обособленность противника, то обстоятельство, что он добровольно вторгся в сферу вашего влияния, и собственный потенциал, позволяющий отрезать противнику все пути к отступлению и нанести ему поражение.

В отсутствие этих трех условий блокада противника может только навредить. По этой причине Чжугэ Лян (181–234), канцлер царства Шу, потерпел неудачу, когда вдали от родных мест при затрудненном снабжении на протяжении ста дней осаждал полководца вражеской армии Сыма И (179–251). Действие происходило у реки Хуай¹⁷⁴. Длительная осада в итоге измотала силы не Сыма И, а Чжугэ Ляна [«Троецарствие», гл. 103 и 104] (см. 14.6).

В военном отношении «ворами», согласно трактату 36 стратагем, «являются, например, особые войска неприятеля или лазутчики, которым поручено действовать в нашем тылу»¹⁷⁵. Их отличают сравнительно малая численность, высокая подвижность и быстрота, особый упор на уловки и, как следствие, большая разрушительная сила. Такого неприятеля необходимо как можно быстрее обезопасить, помня совет из Воинского искусства Сунь-цзы: «Если у тебя сил в десять раз больше, чем у противника, окружи его со всех сторон»¹⁷⁶. Он уподобится «рыбе в неводе» («ван чжун чжи юй»). И его можно ловить, как «ловят черепаху в глиняном бочонке» («вэн чжун чжо бе»).

«Десятикратное превосходство», согласно Цао Цао (155–220), который, несмотря на свою занятость полководца и политика, нашел время написать комментарий к Сунь-цзы, не следует понимать сугубо в численном выражении, а оценивать со стороны военачальника, учитывая такие обстоятельства, как полководческий талант своих и вражеских командиров, вооружение, боевой дух, временной фактор, вид местности и т. д. При наличии соответствующего превосходства и владении обстановкой стратагему 22 можно применить и против главных вражеских сил.

Следует избегать положения, когда «бешеная собака прыгает на стену» («гоу цзи тяо цян»), когда запертый «вор», доведенный до крайности, оказывается сродни вооруженному мечом безумцу из трактата по военному искусству IV в. до н. э. Вэй Ляо-цзы: «Когда на рыночную площадь нападает вооруженный мечом разбойник, все [находящиеся там] 10 000 человек сторонятся его. Почему? Не оттого, что он храбр, а 10 000 человек не такие [храбрецы]. Тогда почему? Оттого, что готовый умереть не сравнится с теми, кто дорожит жизнью» [«Вэй Ляо-цзы», гл. 3 «О приказаниях» («Чжи тань»)].

Итак, окружение должно быть непреодолимым, «запертые ворота» – неприступными, а закрытое помещение – без прорех и лазеек. Неприятель должен быть настолько подавлен, чтобы у него и мысли не возникло решиться на отчаянную борьбу и произвести большие разрушения.

Противника примерно одинаковой с вами силы не следует окружать, иначе возникает опасность «пустить к себе в дом волка» («инь лан жу ши»), который все там сокрушит. Равному по силе противнику нужно скорее противопоставить стратагему 16. Конечно, можно также создать благоприятные условия для взятия в кольцо противника, расчленив его силы. Тогда собственные силы сосредотачивают для создания превосходства на отдельном участке, благодаря чему такого противника «разбивают поодиночке» («гэ гэ цзи по»).

Окруженного противника нужно лишить возможности прибегнуть к стратагемам. Он должен быть на виду. Самим же следует держаться в тени.

Даже предоставляя противнику определенную свободу действий, вы должны ограничивать ее в соответствии со словами Лао-цзы: «Сеть природы редка, но ничего не пропускает» («Дао дэ цзин», гл. 73. Пер. Ян Хиншуна). Сообразно данным словам в некоторых обстоятельствах можно руководствоваться указанием Сунь-цзы: «Если ты окружен, выходи из положения с помощью хитрости»¹⁷⁷, открыть противнику мнимый путь к отступлению и тем самым привести в действие стратагему лишения силы 19. Противник подумает, что может спастись, и потому не будет «сопротивляться до последней крайности» [Ду Му (803–850)]. Следует, конечно, остерегаться, как бы противник на самом деле не ускользнул и не оказался в положении, представленном в военном трактате У-цзы, который приписывают вэйскому полководцу У Ци (ум. 381 до н. э.): «Предположите, что Вы спрятали на обширной равнине всего одного разбойника, но готового умереть. Тысяча человек станет ловить его, и все будут озираться во все стороны, как совы, оглядываться по сторонам, как волки. Ибо каждый из них будет бояться, что тот внезапно выскочит и убьет его. Поэтому достаточно одного человека, решившегося расстаться с жизнью, чтобы нагнать страх на тысячу человек»¹⁷⁸.

Запирание ворот, в зависимости от обстоятельств, происходит сразу – так, чтобы заподозривший неладное «вор» не мог тотчас покинуть дом, – либо чуть позже, когда вор уже захватил добычу и налицо сам состав преступления. Далее, запирание может происходить молниеносно, чтобы вор не мог просунуть ногу в дверную щель; но также может происходить и достаточно медленно.

На глазах закрываемая «дверь», да еще с хлопаньем, может особо нагнать страх на запертого «вора», так что тот, смотришь, и сдастся безропотно. Закрывая же дверь тихо, мы избегаем опасности столкновения с немедленным отпором с его стороны. Пока противник все еще считает дверь открытой, он уверен, что выберется, и мы тем самым не даем укрепиться в нем решимости бороться до конца.

Цель стратагемы 22 состоит в поимке вора. «Если у тебя сил в пять раз больше, чем у противника, нападай на него», – говорится в Воинском искусстве Сунь-цзы [«Сунь-цзы», 3.4 «Стратегия нападения» («Моу гун»): «Китайская военная стратегия». Пер. с кит. В. Малявина. М., Астрель, 2002. С. 129]. При достаточной собственной силе можно задержать противника, пока тот не пришел в себя при виде запертых ворот и не предпринял ответных действий. Но можно позволить вору некоторое время бросаться на стену и, когда он выбьется из сил, напасть на него.

«Не забравшись в логово тигра, не добудешь тигренка» [«Бу-жу ху-сюэ бу-дэ-ху-цзы»]. Эти слова, произнесенные военачальником Бань Чао [32–102; см. гл. 47 династийной хроники «Хоу Хань шу»] в 73 году перед ночной вылазкой и ставшие пословицей, указывают на то, что порой, особенно в военных стычках, приходится проникать в чужую «комнату». Но чтобы это не представляло собой просто отчаянную выходку, необходимо руководствоваться вторым из «Десяти секретов игры в облавные шашки» [«(Вэйци) ши цзюэ»]¹⁷⁹: «Осторожно переходи чужие рубежи» [«Жу цзе и хуань»].

При случае с помощью разведывательной стратагемы (см., например, стратагему 13) вражеская территория исследуется на предмет ее опасности. Обязательно нужно предусмотреть возможное бегство. Если в случае окружения противник неожиданно откроет путь отхода, необходимо, будучи командиром окружившего войска, отрезать эту возможность бегства и тем самым заручиться, что войско будет продолжать биться, не щадя живота своего. Это советует Ду Му (803–853) в своем комментарии к Сунь-цзы.

И стратагема 22, и стратагема 28 нацелены на отрезание противнику пути отступления. Но в отличие от стратагемы 28 стратагема 22 перекрывает противнику все входы в то место, где он находится, и выходы из него. При применении стратагемы 22 противник сам засовывает голову в «пасть тигру», а при использовании стратагемы 28 он туда заманивается. Стратагема 22 направлена на захват и обезвреживание противника, тогда как посредством стратагемы 28 противника побуждают к действиям, необязательно связанным со сдачей в плен. К стратагеме 22 прибегают при наличии превосходства, тогда как стратагему 28 можно использовать и при обычных условиях.

В ходе военных столкновений, согласно китайским книгам по стратагемам, такое бывает и в случае стратагемы 22, когда противника заманивают в заранее подготовленную западню (Sack). Но тогда, если быть точным, речь идет о сочетании стратагем 22 и 28. И здесь я советую обратиться к введению посвященного стратагеме 28 раздела.

22.2. Отец Конфуция подпирает ворота¹⁸⁰

Отец Конфуция Шулян Хэ (ум. 548 до н. э.) был храбрым воином царства Лу (в нынешней провинции Шаньдун) [и являлся стражником (у ши)¹⁸¹]. В 563 г. до н. э. он совершил запечатленный в конфуцианском классическом сочинении Цзо чжуань ратный подвиг, до сих пор вызывающий восхищение в Китае. В ту пору цзиньский государь Дао-гун (правил 572–558) боролся за господство в Поднебесной. Он призвал войска девяти зависимых государств, среди них Лу, и с их помощью хотел напасть сначала на Чжэн, а затем на Чу. Во главе луского войска стоял сановник Чжунсунь Ми, в подчинении которого находился среди прочих командиров и отец Конфуция. Во время похода луское войско должно было атаковать с севера находившийся под властью Чу город Биян. И тогда прославленный чжэнский полководец Юнь Бань – и здесь я следую рассказу в газете «Цзефан жибао», печатном органе шанхайского городского комитета КПК, от 15.01.1982, – приготовил стратагему. Она состояла в том, чтобы «завлечь неприятеля внутрь [собственных владений]» («инь ди шэнь жу»), а затем «запереть ворота, чтобы побить собаку» («гуань-мэнь да-гоу»). Юнь Бань открыл северные навесные ворота и выпустил несколько мелких отрядов, которые вели себя так, словно хотели завязать бой с напавшим неприятелем. Луское войско, по словам газеты, «тотчас клюнуло на уловку». Под предводительством двух командиров луские воины устремились к северным воротам Бияна. За ними следовал и отец Конфуция. Оказавшись под воротами, он заметил, как они стали опускаться. Тут он догадался, что лусцы угодили в ловушку. Он тотчас бросает оба меча, что держал в руках, подставляет плечи под навесные ворота и кричит, как пишет газета, луским воинам: «Уловка! Уловка! Быстрее покидайте крепость!»

Благодаря отваге и силе Шулян Хэ лускому отряду в последний миг удалось избежать печальной участи. Позже Биян все-таки пал. Отцу Конфуция Дао-гун преподнес в дар колесницу и кольчугу.

22.3. Запереть ворота и побить собаку

Пожалуй, даже чаще самого выражения «запереть ворота, чтобы схватить вора» в том же значении используется выражение «запереть ворота, чтобы побить собаку» («гуань мэнь да гоу»). «Собака» здесь олицетворяет «неприятеля», что отражает присущую не только Европе, но и Китаю и идущую с давних времен привычку изображать врага зверем. Как передают, Мао Цзэдун 13.09.1929 г. на военном совещании в Чжучжоу (провинция Хунань) сказал, что негоже «яйцами бить по камням» («и луань цзи ши») и с ограниченными силами идти на приступ города Наньчан, а следовало бы в своих советских районах «запереть ворота, чтобы побить собаку»¹⁸².

22.4. Добить упавшую в воду собаку

Это известное выражение Лу Синя (1881–1936), самого знаменитого в КНР писателя XX в. В связи со стратагемой 22 данное выражение касается расправы с запертым «вором» и означает: «полностью уничтожить загнанного в угол врага», «разделаться с ним».

В написанном в 1925 г. очерке «Для «игры благородной» (fair-play) еще не настало время» [«Лунь «фэйе полай» ингай хуань син»]¹⁸³ Лу Синь высказывается по поводу слов Линь Юйтана (1895–1976, см. Стратагемы, 1-й т. Заключительная глава «Каталог 36 стратагем»), что нужно употребить все усилия для утверждения духа «благородной игры» в Китае. «Не бейте упавшую в воду собаку», – призывает Линь Юйтан своих соотечественников.

«Вопрос об «упавшей в воду собаке» не так прост, он требует изучения – что это за собака и как она попала в воду? Здесь возможны три случая: во-первых, когда собака сама свалилась, во-вторых, когда ее кто-нибудь столкнул и, в-третьих, когда ты сбил ее сам. Вмешаться в дело в двух первых случаях будет, конечно, глупостью, а может быть, даже трусостью. Но если ты сам боролся с собакой и сбил ее в воду, продолжай бить ее и там бамбуковым шестом. Это случай особый, и смешивать его с двумя первыми не следует. Говорят, что смелый боец не бьет поверженного врага. Не бить лежачего – пример, достойный подражания, но лишь при условии, что противник тоже отважный боец, что после поражения он одумается, раскается и больше не явится, а если придет мстить, то явно и открыто. Но к собаке это не относится, ее нельзя считать равным себе противником. Как бы бешено она ни лаяла, справедливость не доступна ее пониманию. Притом собака умеет плавать и, конечно, выплывет на берег. Не успеешь оглянуться, как она отряхнется, обрызгает тебя всего и, поджав хвост, убежит. Но это ее ничему не научит, она останется такой, как и прежде. Честные люди совершенно напрасно думают, что в воде собака получит крещение, раскается и больше не станет кусаться. Я считаю, что собаку, которая кусает людей, следует бить всегда и всюду – и в воде, и на суше… Стоит ли жалеть упавшую в воду собаку? Ведь таких жалких, но вредных для человека существ найдется много. Холерные микробы, например, быстро размножаются. И хотя они кристально честны, доктора ни за что не хотят оставлять их в живых… «Честность – та же никчемность», – гласит народная поговорка. Сказано как будто чересчур зло, но когда вдумаешься, то поймешь, что это не подстрекательство к жестоким поступкам, а предостережение, в котором воплотился тяжелый многолетний опыт… Не добьешь упавшую в воду собаку – она тебя искусает. Так порядочные люди сами навлекают на себя беду».

22.5. Бумажный вояка

«Чжаоский Хуэй Вэнь-ван даровал Чжао Шэ титул Мафу-цзюнь, а Сюй Ли был назначен говэем [начальник военного приказа княжества]. Положение Чжао Шэ стало равным положению Лянь По и Линь Сянжу (см. 33.17). Через четыре года чжаоский Хуэй Вэнь-ван скончался, княжеский престол занял его сын Сяо Чэн-ван (266 г. до н. э.). На седьмом году его правления (259 г. до н. э.) циньские и чжаоские войска сошлись под Чанпином. К этому времени Чжао Шэ уже не было в живых, а Линь Сянжу тяжело болел. Чжаоский правитель послал Лянь По командовать армией и ударить по циньцам. Циньская армия нанесла несколько поражений чжаоским войскам. Чжаосцы стали укреплять свои позиции, уклоняясь от боев. Циньцы не раз вызывали их на бой, но воины Лянь По не принимали вызова. Ко [двору] чжаоского вана прибыл циньский лазутчик, который сказал вану: «Циньский ван опасается только того, что вы поставите во главе армии Чжао Ко, сына Мафу-цзюня Чжао Шэ». Чжаоский ван, поверив этому, поставил [Чжао] Ко военачальником вместо Лянь По. Линь Сянжу, узнав об этом, сказал вану: «Вы, ван, знаете Ко лишь понаслышке, поставить его военачальником – все равно что играть на цине с приклеенными колками. Ко в состоянии только читать записи и книги, оставленные ему отцом, но он совсем не разбирается в смене жизненных обстоятельств». Чжаоский ван не прислушался [к его советам] и назначил [Чжао Ко] командующим войсками. С детских лет Чжао Ко, как никто другой во всей Поднебесной, любил читать книги о военном искусстве, рассуждать на военные темы. [Чжао Ко] нередко толковал об этом со своим отцом Чжао Шэ. Отец не отвергал его соображений, но и не хвалил его. Мать [Чжао] Ко спросила Шэ о причинах такого отношения, на что Шэ сказал: «Война – дело жизни и смерти, а Ко легко говорит о ней. Надо сделать так, чтобы Ко не поставили во главе войск Чжао; если же его назначат военачальником, он непременно доведет чжаоскую армию до разгрома». Как только мать узнала о назначении сына, она написала вану письмо, в котором говорилось: «Ко нельзя ставить военачальником». Ван спросил: «Почему?» Мать ответила: «Вначале я прислуживала его отцу. Когда он был военачальником, то своей едой и питьем обычно делился с десятками людей; у него были сотни друзей, и все то, чем вы, Великий ван, и ваши родичи одаривали его, он полностью раздавал своим воинам. Получив приказ о выступлении, он переставал интересоваться семейными делами. А ныне вы вдруг назначаете военачальником [Чжао Ко]. Он будет сидеть во время дворцовых приемов лицом к востоку, и военные и гражданские чиновники не посмеют глаз на него поднять. Все то золото и шелка, которые вы, ван, ему пожалуете, он будет складывать и прятать в своих кладовых, а ради постоянного дохода будет скупать поля и дома. Разве можно сравнить Чжао Ко с его отцом? Ведь отец и сын – люди разных устремлений. Прошу вас, ван, не назначать моего сына военачальником». Ван ответил: «Оставьте это, я уже принял решение». Мать Чжао Ко продолжала: «Коли ван все равно решил назначить его, я надеюсь, что, если он окажется негодным, меня не привлекут к ответственности за соучастие в преступлении». Ван дал на это согласие.

Чжао Ко, встав на место Лянь По, начал менять в армии все порядки, смещать и заменять командиров. Военачальник циньцев Бай Ци, узнав про это, перегруппировал свои силы, прикинулся потерпевшим поражение и отошел, а затем неожиданным ударом перерезал пути подвоза продовольствия к чжаосцам и разрезал армию Чжао надвое, так что ее воины оказались в тяжелом положении. Они голодали более 40 дней, и тогда Чжао Ко ввел свои отборные части и лично принял участие в рукопашной схватке. Во время боя стрелой, выпущенной циньским воином, Чжао Ко был убит, армия его была разбита, несколько сотен тысяч солдат сдались циньцам, и их всех закопали живыми в землю. Таким образом, общие потери чжаосцев составили 450 тысяч человек»¹⁸⁴.

Битва под Чанпином, согласно китайским книгам по стратагемам, ясно показывает удачное использование стратагемы 22. Сам же Чжао Ко с его «умением» служит наглядным примером глупого поведения, характеризуемого китайским выражением «вести войну на бумаге» («чжи шан тань бин»), иначе говоря, «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны».

22.6. Пять городов взять одним ударом

Когда требуется прибегнуть к стратагеме 22, то, согласно пекинскому автору книги по стратагемам Ли Бинъяню, необходимо исходить из общей оценки положения и верного выбора времени и места запирания ворот. Свое мнение он подкрепляет событиями конца гражданской войны в Китае (1945–1949). С 12.09 по 2.11.1948 г. в ходе Ляоси-Шэньянской (Ляошэньской) операции велись ожесточенные бои на севере Китая (Южная Маньчжурия). Сосредоточенная там гоминьдановская армия численностью 550 тыс. человек располагалась в трех местах: в Чанчуне (ныне столица провинции Цзилинь), Шэньяне (или прежний Мукден, столица провинции Ляонин) и Цзиньчжоу (на юго-западе провинции Ляонин). По указанию Мао Народно-освободительная армия вначале овладела Цзиньчжоу (см. 18.17). Тем самым было прервано сношение между находившимися на северо-востоке и в центральной части Китая гоминьдановскими войсками. Согласно Ли Бинъяню, для противника на северо-востоке сложилась ситуация, когда «заперли ворота для битья собаки». Одновременно с взятием Цзиньчжоу коммунисты захватили стратегическую инициативу в дальнейшей войне. Вражеское подкрепление, спешившее на помощь Цзиньчжоу из Шэньяна и Чанчуня, было уничтожено. Вследствие этого в гоминьдановских войсках, расположенных в Чанчуне, начались волнения, и это помогло Народно-освободительной армии занять Чанчунь (см. 9.3). Расположенные в Шэньяне гоминьдановские войска пытались было бежать на запад, но близ Большой Тигровой горы [Дахушань] и Черной горы [Хэйшань] (на юго-западе провинции Ляонин) они были полностью уничтожены, после чего Шэньян сдался Народно-освободительной армии, которая тем самым ликвидировала данный участок фронта.

Накануне последовавшей затем операции на таньцзянском направлении, начатой Народно-освободительной армией 5 декабря 1948 г., прикрывающие этот участок гоминьдановские войска, численностью более 60 тыс. человек, потрясенные поражением на ляоси-шэньянском направлении, намеревались бежать морем на юг или в сторону Внутренней Монголии. Для срыва этого плана северо-восточная полевая армия провела широкомасштабные действия по отрезанию путей отхода. Вражеские войска в пяти местах: Бэйпине (ныне Пекин в северной центральной части провинции Хэбэй), Тяньцзине (юго-восточнее Пекина, близ моря), Чжанцзякоу (иначе Калган, на юго-западе провинции Хэбэй), Тангу (восточнее Тяньцзиня) и Синьбаоане (на северо-востоке провинции Хэбэй) были отрезаны друг от друга и взяты в кольцо. Затем по образцу стратагемы 22 эти места были взяты. Первым 24 декабря 1948 г. пал Синьбаоань. 14 января 1949 г. гоминьдановское командование окруженного города Тяньцзинь на предложение сложить оружие ответило отказом. Однако после двадцатидевятичасовой обороны пало 130 тыс. оборонявших Тяньцзинь воинов, а командование было взято в плен. После падения Тяньцзиня находившиеся в Бэйцзине гоминьдановские войска численностью свыше 200 тыс. человек оказались в безвыходном положении. 31 января 1949 г. они сдались без боя. Так победой Народно-освободительной армии закончилась Бэйпин-Тяньцзинь-Калганская операция. Только находившимся в Тангу 50 тыс. гоминьдановским воинам удалось бежать морем на юг. Война на севере Китая завершилась победой коммунистов, в том числе благодаря умелому использованию стратагемы 22.