Kitabı oxu: «Пломбир с шоколадной крошкой»

© Хелена Хейл, 2025

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

Иллюстрации в тексте использованы по лицензии © Shutterstock

Пролог

2018 год, Джерси-Сити, штат Нью-Джерси

Микроавтобус неторопливо скользил по улицам Джерси-Сити, пропуская пешеходов. Накануне прошел снегопад, и дорожное движение до сих пор было замедлено. Водитель переключал радиостанции в надежде найти хотя бы одну не связанную с Рождеством песню, в итоге бросил эту затею, и теперь в салоне еле слышно пела Мэрайя Кэри.

Вечерние улицы были ярко освещены праздничными огнями: гирляндами, разноцветными фонариками, светящимися оленями, Санта-Клаусами и украшенными елками. В салоне автобуса же было темно и стояла тишина, нарушаемая лишь рождественской мелодией: после концерта труппа выбилась из сил, и все мечтали лишь об одном – уснуть крепким сном в мягкой постели.

Миссис Уайтстоун, наш хореограф, сидела лицом к нам. Она дремала, похрапывая, когда автобус подскакивал на снежных кочках: очки сползли набок, голова упала на шерстяной шарф, темные волосы выбились из-под шапки. Пусть она и не выступала, но нервов потратила с лихвой, переживая за каждую из нас, ведь сегодня состоялся отчетный концерт, от которого зависело наше будущее. Мы станцевали несколько номеров, которые ставила миссис Уайтстоун, чтобы продемонстрировать членам жюри все свои способности, а в финале исполнили спектакль «Ромео и Джульетта». Сейчас ноги у меня болели, голодный желудок протестовал, то и дело скручиваясь в спазмах. За десять лет занятий я успела возненавидеть балет, и мне было плевать на результаты просмотра.

А вот моя сестра Лусия широко улыбалась, глядя в окно. Она жила балетом и была счастлива, что жюри внесли ее в список стипендиатов. Лусия заметила, что я разглядываю ее, и резко обернулась, не переставая улыбаться. Пучок темных волос разметался и теперь больше походил на гнездо, черные глаза блестели неподдельной радостью.

– Каталина, ты выглядишь так, словно съела дохлую мышь, – шепнула она.

Я попыталась улыбнуться, Лу закатила глаза.

– Мы прошли, дурочка! Теперь перед нами открыты двери любого университета! А еще важнее, что скоро мы станем главными сестрами американо-мексиканского балета, и тогда… – Заметив, что я притворилась спящей, Лу ткнула меня в плечо. – Дева Мария, Каталина, что не так?

– Все прекрасно. Просто чудесно, – ответила я, покрепче переплетая руки на груди.

Лусия сверлила меня взглядом. Ненавижу, когда она так делает.

– Ладно. Я знаю, где ты пропадала, когда прогуливала занятия, – внезапно выдала она.

Я выпрямилась и почесала нос. Такая у меня привычка: когда назревает необходимость солгать, сразу же безбожно чешу нос.

– Не вздумай лгать. – Она знала меня как облупленную. – Ты снова ходила на свои тряски задницей?!

Светоотражающие нашивки на ее куртке на мгновение ослепили меня, затем я собралась с мыслями и уточнила:

– Ты имеешь в виду мои танцы?

– Нет, я говорю о попотряске! С танцев мы едем сейчас, танцами мы занимаемся полжизни! – громко шептала сестра, чтобы не разбудить остальных. – Кэтти, ты должна усерднее заниматься балетом. Пойми, нас, полукровок, и так редко воспринимают всерьез, а тут на кону Принстонский университет и карьера!

– Лу, – тяжело вздохнула я, закрывая глаза, – меня тошнит от балета. R&B, хип-хоп, тверк, стрип-пластика – вот в чем я нашла себя. Я с детства ненавижу пуанты! А балетная пачка? Это же антисексуально, кочан капусты, прыгающий по сцене!

Лусия громко ахнула, потревожив миссис Уайтстоун – у той очки окончательно повисли на подбородке.

– Как ты смеешь?! Балет – это искусство, элитное, дорогое, изысканное направление! А то, что ты перечислила, больше похоже на дешевое порно. – Лусия насупилась и снова отвернулась к окну.

– Лу… пожалуйста, не говори пока папе. Но я собираюсь уйти из труппы, – совсем уж тихо сказала я, поглубже зарываясь лицом в шарф.

– Что?! Каталина, только через мой труп! Ты поступишь в Принстонский университет, слышишь меня? Если ты бросишь балет сейчас, то лишишься стипендии! И что дальше – бесполезный колледж без перспективы и уличный попотряс? – Лусия склонилась надо мной, источая аромат лака для волос и цветочных духов. – Как старшая сестра, я…

– Боже мой, она опять про разницу в сорок пять минут! – пропыхтела я.

– Вот именно, я на сорок пять минут лучше знаю этот мир, Кэтти, и с уверенностью могу сказать, что балет сможет проложить тебе дорогу в перспективное будущее, а то, чем занимаешься ты, и танцами-то не назовешь!

Я снова посмотрела на сестру, собираясь уже высказать все, что думаю о ней и о балете, но меня ослепил свет фар, а после были сильный толчок, боль и тьма.

Глава 1

2021 год, Принстон, штат Нью-Джерси

Студенческое общежитие располагалось на юге кампуса, в одном из шести колледжей Принстонского университета – в Колледже Батлера. Он представлял собой несколько невысоких построек из красного кирпича прямо напротив основного здания университета. У колледжа также был свой мини-сквер, а кампус, расстилавшийся на шестьсот акров, вообще больше был похож на отдельное поселение.

Если перейти через Элм-драйв, то ступишь на территорию Колледжа Уитмена. Его здание было светлее, с желтыми деревянными дверями и напоминало старинную крепость. В общем, чувствовалась здесь атмосфера Средневековья, рыцарей, готических мотивов и периода Регентства.

Осенью аккуратные лужайки покрывались оранжевыми и алыми листьями, летом ослепляли зеленью, весной кутались в ароматы цветущей природы, а зимой… зимой территория походила на склеп. Голые ветки деревьев торчали в разные стороны, словно пики, готовые пронзить безалаберных студентов. Снег выбеливал все тропы, укрывал газон, и днем от него резало глаза, пусть ночью он и помогал разглядеть путь сияющими переливами.

Я знала это потому, что училась здесь уже третий год и не раз наблюдала за сменой сезонов. Что оставалось неизменным, так это шум, даже в каникулярный период. Тысячи студентов, тысячи голосов, десятки разных языков смешивались в Принстоне. Пятьдесят две тысячи долларов в год за то, чтобы получить образование, место в уютном общежитии и диплом университета Лиги Плюща.

«Тебе повезло стать стипендиатом» – так все говорили.

А мне по большей части было плевать на учебу, да и на свою жизнь в целом после кошмарного зимнего дня трехлетней давности, отнявшего у меня часть души.

Сейчас я брела на очередное занятие балетной труппы, пиная все, что попадется под ноги, и вспоминая мексиканскую брань. Пальцы на ногах ныли от мозолей, но я все равно безжалостно стучала кроссовками по бордюру, вымещая гнев. Приближался Хеллоуин, он же День мертвых: повсюду висели скелеты, ведьмы, тыквы, мексиканские и испанские закусочные были украшены расписными масками, черепами и желтыми бархатцами.

Мне, наполовину мексиканке, был ближе День мертвых, и с некоторых пор он стал для меня самым важным временем в году. В своей комнате я сооружала маленький алтарь с фотографиями мамы и сестры, рассыпала бархатцы и зажигала свечи. Мы с моей соседкой Джун не особо ладили, ее к тому же раздражал запах ладана, поэтому она тихо ворчала каждый год несколько дней с тридцатого октября по третье ноября.

Выйдя на Александер-стрит, я подождала, пока остановится пропускающий меня автомобиль, перебежала дорогу, наступив белыми кроссовками Reebok в глубокую лужу, и пошла по тротуару вдоль кафе, бранясь на чем свет стоит.

– Кэт!

Я надеялась, что звали не меня, поэтому ускорила шаг и пошла дальше.

– Каталина!

Черт.

– Ой, Холли, это ты! – облегченно вздохнула я.

– Ты что, делала вид, что не слышишь? – Холли встала в позу, приподняв бровь.

– Я правда не слышала! – ответила я и почесала нос.

Холли закатила глаза и причмокнула губами так, как умеют только истинные афроамериканки. Ее длинные ярко-розовые ногти норовили выколоть глаза прохожим, так бурно она перебирала пальцами в воздухе, сопровождая жестами каждую реплику. В эту серую дождливую погоду на ней были розовый полушубок и сапоги на шпильках.

– Ты на свое «Лебединое озеро» спешишь? – спросила она.

– Угу, – промычала я.

– Слушай… – Холли огляделась по сторонам, затем приоткрыла сумку и принялась в ней копаться. Со стороны все выглядело так, словно она собиралась толкнуть мне что-то нелегальное за бесценок. – Вот, возьми. Почитай на досуге. Если заинтересуешься, встретимся в «Эспачо» в восемь вечера.

Я взяла из ее рук листовку и, не глядя, пихнула в свою спортивную сумку.

– Спасибо, Холли.

– Надеюсь, до встречи, Каталина.

Роскошная девушка развернулась на каблуках и направилась к пешеходному переходу. Я продолжила браниться по пути в студию.

И чего это Холли мной заинтересовалась? Она была студенткой выпускного курса, мы познакомились на одном из открытых занятий по танцам. Так как училась я на факультете гуманитарных наук и была стипендиатом благодаря балету, дисциплину «Танцы» мне в программу обучения включили автоматически. Холли занималась танцами в направлении хай-хилз, так что встретить ее без каблуков было равносильно встрече с йети. То есть практически невозможно.

В общем, наше общение с Холли Кэмпбелл ограничивалось открытыми занятиями. Друзей в Принстоне я не заводила и старалась держаться в тени. Даже девочки из балетной труппы, которые перешли в принстонскую группу вместе со мной, еще на первом курсе поняли, что к общению я не расположена. Я приходила на занятия, молча старалась, ответственно и качественно готовилась ко всем официальным выступлениям, ведь мы теперь представляли университет, но не вкладывала в танцы самого главного – душу.

А еще мне надоело придерживаться относительно правильного питания. Сколько бы я ни лезла из кожи вон, это было бессмысленно: стоило чуть увеличить порцию обеда или съесть что-то мучное, как задница вырастала вдвое – волшебство, не иначе. И мои ягодицы, и без того крупные, еще более несуразно смотрелись под бледной пачкой.

Я вообще была неординарной балериной, или, как когда-то говорила Лу, мы с ней секретный ингредиент крабсбургера. Без нас группа выглядела блекло, а с нами – аппетитно и ярко. В американском балете не устанавливали жестких стандартов фигуры – в великом русском балете, например, требовалось оставаться в форме зубочистки, – и Лу пророчила нам выступления на мировой сцене.

Но, по-моему, это с сестрой все на свете выглядело ярко. А теперь она забрала все краски мира и оставила меня в бесцветной вселенной. Если бы я сидела на ее месте в проклятом микроавтобусе, все закончилось бы наоборот. И сейчас я живу мечтой сестры, чтобы она реализовалась через меня. Так хотела бабушка, так хотел отец, так хотела Лу, мама, но только не я.

Балетный класс находился на втором этаже двухэтажного домика, ровные стены которого были выкрашены в бордовый цвет. На окнах крепились кашпо, в которых летом цвели фиалки и анютины глазки. Взбежав по лестнице, я вошла в зал, где уже все были в сборе и готовились к занятию. В раздевалке я переоделась в боди, натянула гетры, пуанты, собрала кудрявые мелированные волосы в пучок. Вернулась в зал и встала к станку.

Крепления станка немного расшатались и поскрипывали. Миссис Уайтстоун – нашего хореографа тоже перевели в принстонскую группу – нажала Play на пульте, и из колонок полилась очередная классическая мелодия. Растяжку я выполняла на автомате, год за годом каждые два дня я повторяла одни и те же движения. Хорошо, что сегодня не репетиция и не нужно выкладываться и скакать по всему классу. Однако от продолжительных пируэтов закружилась голова, а когда мы выполняли бризе, я чуть ли не пищала от боли в истертых пальцах. Раньше я могла в течение получаса оттачивать кабриоль, глиссад или соте, не испытывая дискомфорта. Наверное, потому, что Лу выполняла все эти виды прыжков как бешеная антилопа, с таким заразительным энтузиазмом, что теперь… любое упражнение отдавалось внутри ноющей болью, которую не под силу было унять ни одному обезболивающему.

– Очень хорошо, девочки, – похвалила нас в конце занятия миссис Уайтстоун. В волосах преподавателя начала проскальзывать седина, осанка была уже не той. – Напоминаю вам, что второго ноября у нас концерт. Финальная репетиция будет первого числа. Надеюсь, все готовы?

– Конечно, миссис Уайтстоун, – ответили мы хором.

– На концерт придет ректор университета, так что не подведите.

Мы синхронно принялись переодеваться в уличную одежду. Пытаясь натянуть кроссовки, я засмотрелась на стену. Здесь, в память о Лусии и Герте, погибших в той автокатастрофе, висели их портреты с выступлений. Сначала меня взбесило, что хореограф посмела повесить перед моим носом фото самого любимого человека на свете. Будто нарочно хотела причинить мне боль. Но миссис Уайтстоун сказала:

– Кэтти, моя милая девочка, мне очень жаль. Знаю, что тебе приходится тяжелее всех нас, связь двойняшек нерушима. Но мы тоже любили Лусию и гордились ею. Она была одной из самых ярких звездочек балета за всю мою карьеру. Никто так не отдавался сцене, как она. Ты ей почти не уступала, но такого огонька в глазах у тебя никогда не было. Эта ужасная трагедия всех нас подкосила, но теперь ты здесь, и, я уверена, мечты Лу осуществишь именно ты.

Три года назад это высказывание меня растрогало. Сегодня я смотрела на их портреты с мыслью о том, почему никого не интересуют мои мечты.

Спускаясь по лестнице к выходу из студии, я рыскала в сумке в поисках воды, но наткнулась на смятую листовку. Точно, Холли. Достав небольшой синий флаер, я прочла рекламу:

«Внимание, Принстон, КАСТИНГ!

Мы знаем, что среди студентов Принстонского университета есть множество талантов.

Если тебе от 18 до 23, ты умеешь танцевать

и знаешь, как показать себя,

мы ждем тебя на кастинге в состав танцовщиц

для клипа популярного рэпера ВиДжей Тага

2 ноября, 10:00, Филадельфия,

Спортивный зал на Мемфис-стрит»

– И что это за… – пробурчала я.

Заиграла песня Timbaland (feat. Keri Hilson) «The Way I аre», флаер чуть не вылетел из моих рук в окно, пока я пыталась достать телефон. Звонил папа.

– Да, папочка!

– Привет, милая. Как дела? Ждать тебя на выходные?

Папин голос, родной и громкий, мгновенно окутал меня спокойствием.

– Пока не знаю. Хотелось бы приехать, но это не точно. У нас будут вечеринки в честь праздников. – Я чесала нос на ходу. – Сейчас выхожу из класса балета. Как у тебя дела? Как бабуля?

– О, вечеринки! – Папа что-то неразборчиво пропыхтел. – Ты, кажется, давно на них не ходила?

– Ни разу, если честно, – выдохнула я.

С момента поступления моей энергии хватало только на то, чтобы дойти до аудитории или балетного класса. Я даже новых вещей не покупала в течение трех лет, чтобы не выезжать за пределы кампуса.

– Почему? – спросил папа. А потом, видимо, сам нашел ответ на свой вопрос: – Кэтти, детка, тебе двадцать один, самое время для безбашенных поступков. У меня ведь даже нет повода, чтобы отругать тебя. Придумай же что-нибудь.

Я рассмеялась, посмотрела по сторонам, переходя дорогу, и двинулась в сторону «Эспачо».

– Пап… мне кажется, не совсем правильно радоваться жизни, когда…

– Каталина, – прервал отец, – думаю, с тебя уже достаточно скорби. От того, что ты повеселишься, твоя боль никуда не исчезнет. Она будет жить с нами всегда, наша задача – научиться ее обуздывать, контролировать. Или ты думала, я буду осуждать тебя за вечеринку?

– Нет, что ты. – Чертов нос продолжал чесаться. Как бы полицейский патруль не заинтересовался мной. – Я сама себя осуждаю.

– Зря. Ты ведь так усердно занимаешься, танцуешь. Всем нужна разгрузка. Кстати, когда у вас выступление?

Я резко остановилась и посмотрела на флаер. Второе ноября. Хм…

– Вроде как второго ноября. А что?

– Думал, может, приеду, посмотрю на свою звездочку. Бабуля Карла передает тебе привет, – громко сообщил отец, затем прошептал: – Она сводит меня с ума своими мексиканскими сериалами.

Я снова рассмеялась. У бабушки Карлы, сколько я ее помнила, всегда по телевизору крутились мыльные оперы. По вечерам мы с Лу возвращались из школы и усаживались с бабушкой на диван. Она делала домашний сырный соус для начос по собственному, неповторимому рецепту. Как же было вкусно…

– Ладно, папуль, мне пора. Люблю тебя. Спишемся.

– Пока, детка, – с грустью ответил он и отключился.

Я любила отца. У нас с ним связь всегда была крепче, чем с мамой. Бабушка Карла даже говорила, что Эсмеральда, то есть мама, поделила нас с сестрой между собой и отцом и забрала к себе любимицу Лусию. Мама родилась и выросла в Мексике, в самый разгар расизма и депортации мигрантов. Конечно, к мексиканцам и полукровкам до сих пор относятся с подозрением, никого не волнует, что на дворе XXI век. Папа же был американцем – так мы получили американскую фамилию, гражданство, но доминирующие гены рода Лупита выдавали наши мексиканские корни.

По семейной легенде, родители познакомились у границы Мексики. Мама, держа в руках истоптанные танцевальные чешки, почти сутки шла в Америку. Ей надоело жить в деревне, она мечтала стать балериной и учиться в танцевальной школе, в которой бы не протекал потолок, где был бы хоть минимум санитарных условий и, конечно, перспективы. Она шла к американской мечте, когда отец, работавший на пограничной таможне, преградил ей путь.

Стояла ночь. Еще несколько метров по пустынной дороге – и она была бы в Нью-Мексико. А тут какой-то неотесанный мужлан выставил перед ней руку и не давал пройти дальше. Знал бы он, что во рту ее больше суток не было ни крошки еды, ни капли воды.

– Мисс, предъявите паспорт. Или вы решили нелегально пересечь границу?

Мама всегда говорила, что папа «рассматривал ее в лунном свете, не отрывая глаз». Мне кажется, виной тому было его зрение в минус шесть.

– Я решила покорить чертову Америку, и никто меня не остановит! Слышишь?! Quítate de en medio, tonto, estoy persiguiendo un sueño, bailaré ballet, y no me importa…¹

А дальше, потеряв сознание от голода, она свалилась папе в руки. Так как он патрулировал тот участок границы в одиночестве, решил спрятать сумасшедшую беглянку в своей машине до конца смены. С тех самых пор они были вместе. Эту историю мама часто с заговорщической улыбкой рассказывала нам с Лу перед сном, и мы каждый раз громко вздыхали, преисполненные гордостью за романтический поступок отца, однако насколько реальна эта история – нам неизвестно. После встречи с папой с балетом у мамы не срослось, так как не успела она отучиться и года, как забеременела мной и Лусией.

Папа ушел из таможни, стал работать в офисе. Мама, не сумев покорить Америку, но покорив отца, воспитывала нас до пятнадцати лет, подрабатывая то официанткой, то уборщицей. После смерти мамы к нам переехала бабуля Карла, чтобы помочь отцу с тяжким бременем в виде дочерей-двойняшек и скорби. У меня была чудесная семья, которая постепенно рассыпалась на части.

Всю дорогу до кафе я разглядывала листовку. Войдя в теплое помещение, я сразу заметила розовое пятно – Холли, за столиком в самом углу, рядом с окном. Холли улыбнулась, увидев меня, и жестом пригласила присесть.

– Значит, тебе интересно? – первым делом спросила она.

– Мне интересно, зачем ты вообще мне это подсунула? – усмехнулась я. – Думаешь, в клипе рэпера будет актуальна балерина?

Холли повела бровями, поставила локти на стол и загадочно задвигала пальцами.

– Детка, я видела тебя.

– О чем ты?

– У баскетбольной площадки. В августе. – Холли манерно сжала губы и постучала ногтями. – И если это была не ты, то что за сексуальная мексиканочка зажигала под Ludacris?

Я громко застонала и откинулась на спинку диванчика. Сняла шарф, куртку, подбирая слова.

– Допустим, это была я. И что?

– И что?! Девочка моя, ты что забыла в этом образе стручка горохового на сцене? С твоими формами, движениями – да ты моих подружек обскакала! А как на тебя смотрели парни… – Здесь Холли присвистнула и выругалась.

Я не смогла сдержать улыбки. Быть в центре внимания мне всегда нравилось, буквально крышу сносило, когда видела жадные взгляды случайных зрителей. За это я и любила такой стиль танцев – на тебя приходят посмотреть, потому что каждое твое движение влечет, вызывает импульс, на балете же половина зрителей всегда спят.

– Во-о-от, ты улыбаешься. Я твою улыбку видела всего раз, тогда, у баскетбольной площадки.

Я придвинулась, чтобы высказаться, но тут подошла официантка.

– Готовы сделать заказ?

– Четыре тако с говядиной, мини-чизбургер и клубничный молочный коктейль, – с ходу ответила Холли, словно это был ее коронный заказ. – Кэт?

– О, я такое не ем, тем более после шести… – мямлила я, а в глазах стояли бургеры.

– Ясно. Еще, пожалуйста, буррито, картошку фри и… ванильный молочный коктейль.

Я с ужасом наблюдала за удаляющейся официанткой, рассчитав в голове количество калорий и дней, в которые придется голодать. Но это стоило того, чтобы поесть буррито в «Эспачо». Буррито вкуснее я не встречала даже в Мексике. Поваром и владельцем здесь был Хьюго Фернандес – мексиканец, приехавший в США пятнадцать лет назад. Первое время он продавал традиционные закуски по собственным рецептам из своего маленького трейлера. С чем только не пришлось столкнуться Хьюго, чтобы в итоге держать свое кафе на территории университета Лиги Плюща.

– Пойми, чтобы трясти формами, нужно, чтобы было чем трясти, милая, – подмигнула Холли. – Летом ты была еще ничего, а сейчас снова превращаешься в тощий сухофрукт.

– Холли, – тепло улыбнулась я, пораженная искренним участием девушки, – у меня не получится попасть на кастинг по двум причинам. Первая – второго ноября будет концерт, наше выступление с балетом. Вторая – за последние три года я тренировалась в хип-хопе и тверке всего раз, там, на баскетбольной площадке.

Нам принесли еду, Холли взяла картофельную палочку, смачно макнула в сырный соус и, размахивая ей в воздухе, заговорила:

– То есть причины «я не хочу» твой список не предусматривает. Отлично. Тогда все просто. На концерт ты можешь просто не пойти, а с тренировками… есть у меня одна идея.

– Просто не пойти? – Я громко хохотнула, посетители недовольно глянули в нашу сторону. – Может, ты не знала, но я прохожу обучение благодаря стипендии, балетной стипендии.

– И что, тебя отчислят за то, что ты заболела? – снова повела бровями Холли.

– Но…

– Именно. Скажешь, что отравилась или что-то в этом духе.

И почему раньше я не задумывалась над тем, чтобы отлынивать от занятий?

– Не знаю. Я никогда так прямо не обманывала. – Неужели я всерьез задумалась над предложением Холли?!

– Все бывает в первый раз. Завтра после пар приходи на баскетбольную площадку. Там я тебе покажу, что делать дальше.

– Делать дальше? – уточнила я, вгрызаясь в сочное сочетание говядины, фасоли, соуса, помидоров и картошки.

– Просто приходи. А не придешь, так больше моей помощи не жди! – воскликнула Холли, перебрасывая десяток тонких косичек, в которые были заплетены ее темные волосы, на другое плечо. – Подумай хорошенько.

Я хлюпала ванильным коктейлем, не отрывая глаз от Холли. Не ждать помощи? Не то чтобы я о ней вообще просила. Но от этой девушки шла такая мощная энергетика и уверенность, что я решила промолчать. Мысли лихорадочно закружились, доедала я, полностью поглощенная размышлениями. Официантка принесла счет, Холли выложила деньги за нас обеих.

– Я заплачý, ты что…

– Заплатишь за нас в следующий раз, детка. Мне пора в салон, эти розовые крошки уже отжили свое. – Она махнула перед моим лицом яркими ногтями. – Подумай хорошенько.

Не прощаясь, Холли встала из-за стола и застучала каблуками к выходу. Я еще минут пять пялилась в пустые тарелки, потом схватила спортивную сумку и впервые за все время обучения вытащила из потайного кармана наушники. Долго выбирала песню, затем на всю громкость включила Wale «Bad Girls Club» на фите с J. Cole – и ощутила, как остро задрожали мышцы. Тело требовало танца! Подпевая, я наконец вышла из кафе и, широко улыбаясь и пританцовывая, зашагала в сторону общежития.

Глава 2

На следующий день у меня в расписании стояло три пары. Ночью я плохо спала от перевозбуждения – или оттого, что Джун играла онлайн-стрелялку и ругалась на партнеров по команде на родном китайском, кто знает. Проснувшись, я направилась в ванную. У меня дрожали руки от предвкушения. Отражение в зеркале меня расстроило, и я твердо решила записаться на ближайшее свободное окошко в салон красоты, а после закупить новой одежды. С деньгами у меня проблем не было, а вот с меланхолией – еще какие.

После смерти Лу я перестала слушать любимую музыку. В доме, как и в балетном классе, играли только классические произведения или такие, от которых не то что желание танцевать, от них даже желание жить пропадало. Я перестала покупать красивые вещи, которые меня порадовали бы, брала лишь необходимое на замену изношенному.

Сегодня, подбирая одежду, я тщательно разглядывала каждую вещицу, словно видела впервые. В целом так оно и было, ведь, кроме двух пар джинсов и нескольких кофт, я ничего не носила. Я остановила выбор на темно-серых спортивных штанах и такого же цвета топе с ромашкой по центру груди. Сверху накинула теплую флисовую кофту на молнии с плотным мягким капюшоном. Погода сегодня разгулялась – солнце с самого утра нагрело комнату, – так что можно было обойтись без куртки. Вставив в уши давно забытые, но такие привычные золотые сережки-кольца, я пальцами расчесала кудряшки и пошла на занятия, прихватив наушники. Первым был французский язык. Мадам Дюпре при виде меня высоко вскинула брови, пригладила зализанный пучок осветленных волос, смочила палец слюной и перевернула страницу.

– Продолжим изучать принципы составления деловой корреспонденции. Это научит вас также вести деловые переговоры, ведь если вы всерьез углубитесь в деятельность международных отношений или вам придется подписывать контракты с французскими организациями, без этого курса далеко не уйдешь, – сказала мадам Дюпре с выраженным французским акцентом, а затем раздала нам бланки для составления писем. – Изучим параграф, а за пятнадцать минут до конца занятия вы напишете письмо.

Мне не очень нравился французский, но немецкий был совсем уж неприятен – в сравнении с испанским звучал слишком чопорно, – а восточные языки мне бы просто не дались. Плюс ко всему балерины должны были бегло общаться на французском как на языке высокой культуры. С мадам Дюпре у меня сразу все пошло наперекосяк, ее раздражал мой испанский выговор. Как бы папа ни старался, мы с сестрой переняли манеру речи у семьи Лупита. В группе французского нас было около тридцати человек, но ни с кем из них я близко не общалась. Наши разговоры ограничивались общим чатом взаимовыручки по домашним заданиям и важным объявлениям.

Честное слово, я мечтала побывать хотя бы на одной вечеринке и обзавестись хоть какими-то знакомствами вне моей учебной группы, но совесть не позволяла. Как можно отдыхать, потеряв сестру? Каждый вечер, стоило закрыть глаза и попытаться уснуть, меня ослеплял свет фар, слышался хлопок, и тело вздрагивало, словно отброшенное в угол салона, как в тот самый декабрьский день. Но главный ужас жил в кошмарах. В каждом из таких жутких снов Лу сидела на том же роковом месте микроавтобуса, каждый раз отчитывала меня за «попотряс», потом следовал невинный взгляд ее черных глаз и резкое пробуждение в холодном поту. И как прикажете радоваться жизни, если подсознание заставляет чуть ли не каждый день проживать самый страшный момент в моей жизни по новой, будто взывая к совести, держа ее в узде?

Да, кажется, я начинала понимать, почему Джун меня недолюбливает. Я ведь не только жгу свечи и кричу по ночам, но и круглыми сутками, за исключением «балетных дней», сижу в комнате, не давая ей и шанса на устройство личной жизни. А ведь она давно влюблена в выпускника из соседнего общежития.

Любовь… что-то далекое для моих разума и сердца. В шестом классе я влюбилась в восьмиклассника Роба Лайота, потому что он донес мой портфель до дома, а потом поделился ластиком. Мне казалось, это верх галантности. Потом мама объяснила мне, что этого мало, чтобы полюбить, что нужно хотя бы поговорить с человеком и понять, как вы мыслите, насколько схожи ваши интересы. Выслушав ее долгие рассуждения о любви, я не стала припоминать маме, что отец влюбился в нее после первой же произнесенной фразы, но твердо решила выяснить, насколько мы с Робом подходим друг другу. Придя в школу на следующий день, я выцепила Роба в столовой, можно сказать, зажала в углу и спросила:

– Какое у тебя хобби?

– Э… хобби? Я люблю смотреть матчи по телеку, пить пиво с пацанами и… любовь к сочным мексиканочкам входит в понятие «хобби»? – ответил он.

Помню, я скривилась, поборола рвотный позыв, перевернула его поднос с едой, заляпав всю форму Роба соком, и ретировалась. С тех пор я прослыла слегка поехавшей.

Лусия, кстати, считалась воплощением женственности и нежности. Хоть мы и родились с разницей всего в сорок пять минут, по мере взросления оказались абсолютно разными. Ее нос был шире, чем у меня, а мои губы крупнее, нежели ее. Глаза у нас были одинаковыми. Волосы тоже, только свои я отрезала в шестнадцать и слегка осветлила мелированием, а Лу оставила темными, как сумрак, и длинными. Она мечтала о принце, а я фанатела от плохишей из фильмов нулевых. Она мечтала покорить Францию, а мне хотелось сводить всех с ума изгибами тела, которые может показать только уличный танец. Она любила Дэвида Тернера, с которым однажды познакомилась, подрабатывая в кинотеатре, а я хотела уехать в Лос-Анджелес и танцевать до потери пульса. Мы были разными, но самыми близкими. Без нее я потерялась, без нее мне ничего не хотелось, без нее все утратило смысл.

Прошел один год, за ним второй. Боль стала верным другом, обещавшим не оставлять меня до конца моих дней. Но в один жаркий летний день я проходила мимо баскетбольной площадки и заметила танцующих старшекурсниц и незнакомых ребят. Пока мой мозг посылал сигналы типа «иди дальше», «ты опаздываешь на балет», сердце незаметно и шустро подтолкнуло меня в самую гущу движения, а тело с радостью отозвалось на долгожданный танец. Холли права, тогда я, кажется, впервые за два года искренне улыбалась. И благодаря Холли я улыбалась и сейчас, спеша к баскетбольной площадке.

Услышав вступление любимой песни J. Cole «Work out», я ускорилась и настигла ребят раньше припева. Парни играли в баскетбол, удары мяча заглушала музыка. Девушки, полураздетые, несмотря на пятьдесят девять градусов по Фаренгейту², подпевали и создавали свой собственный танец, двигаясь в такт мелодии. Я решительно скинула кофту и бросила на первый ряд трибуны. Нет, свою любимую песню я ни за что на свете не упустила бы, и пусть совесть точит когти, я отдам себя на растерзание позже.

Слившись с музыкой, я следовала зову тела. Девчонки, в основном темнокожие красавицы, окружили меня, прихлопывая и щелкая пальцами. Этим они напоминали Холли, я всерьез боялась их длинных ногтей. Взбодрившись от такого добродушного приветствия, я задвигала бедрами. Кудри летали из стороны в сторону, в какой-то момент мне показалось, что стало совсем тихо, и я на секунду вышла из танцевального транса. Оказывается, баскетболисты приостановили игру и любовались нами.

От кончиков пальцев до макушки по мне пробежали мурашки и жар наслаждения. Уровень эндорфинов подскочил так, что меня пошатнуло, а скулы свело от улыбки. Тут начался финальный припев, и мы всей толпой, включая игроков, не сговариваясь пропели его вслух, прихлопывая и покачиваясь:

 
Скажи мне честно,
 
 
Ты правда хочешь любить меня вечно?
 
 
(Оу, оу, оу)
 
 
Или это просто секс на одну ночь?
 

И так до самого конца песни. Пропев последнюю строчку, мы заулюлюкали и захлопали друг другу. Это было незабываемое чувство: словно тебя подхватило волной и унесло в глубину моря, полного энергии.

– Хэй, ребята! Познакомились с моей кошечкой? – Холли изящной походкой подошла ко мне, пока я размышляла, как тонкие бретельки ее золотистого топа способны выдержать такую объемную… – Кэтти, мне, конечно, приятно, но где твое воспитание!

Холли скрестила руки на груди и громко рассмеялась.

– А на что ты надеялась, надевая этот топ? – с усмешкой спросила я, даже не пытаясь оправдываться.

Баскетболисты засвистели.

– У-у-у, Холс, эта кошечка права! Где ты ее прятала от нас? – воскликнул самый высокий игрок с кожей цвета молочного шоколада. На нем была форма – атласная футболка и шорты насыщенного синего цвета. Еще ни на ком синий цвет не смотрелся так дорого.

– Бэнкс, закатай губу, это моя девочка! – заявила ему Холли, а затем обратилась ко мне: – Рада, что ты пришла. Это было потрясающе, вас даже сняли на видео! А теперь пойдем, я ведь обещала тебе кое-что показать.

Я была настолько переполнена эмоциями, что не сразу сообразила, что мы куда-то идем. Накинув кофту на взмокшее тело, я поспешила за Холли, которая даже на каблуках умудрялась идти быстрее меня.

– Погоди, разве ты мне не баскетбольную площадку хотела показать? – спросила я, пытаясь поспевать за ней.

– Зачем мне показывать тебе то, что ты сама сто раз видела? Нет, мы идем в другое место. Хочешь кофе? – Холли указала на «Старбакс».

Только взглянув на зеленую русалку, изображенную на вывеске, я ощутила дикую жажду и кивнула:

– Да, пойдем.

Выйдя из кофейни с двумя стаканами айс карамель макиато, мы свернули налево и пошли в сторону боксерского центра.

– Нам сюда, – перехватила меня Холли, когда я прошла мимо входа в здание.

– Э-э… боксом заниматься будем?

– Бокс на первом и втором этажах, а нам в подвал, – объяснила Холли, придерживая для меня дверь. – Ну, чего ты боишься? Что я сдам тебя в рабство?

– Очень смешно, – вздохнула я и поплелась за Холли.

Нас встретил узкий коридор и долбящий альтернативный рок, доносившийся из секции по боксу. У входа стоял стенд с портретами выдающихся учеников и тренеров, а также стеклянный стеллаж с кубками и медалями. Я быстро нашла среди портретов Реймонда Беннета – по словам студенток, самого сексуального парня, чья нога когда-либо ступала в Принстонском университете, – шикарного брюнета с татуировкой орлана. Вторым после него считался Аштон Холл – живой образ Кена. «Чемпион мира по боксу по версии WBA» – гласила надпись.

– Мы сюда не Реем любоваться пришли, Кэтти, вперед!

– А ты была с ним знакома? – поинтересовалась я, отпивая кофе.

– Да, он окончил университет в две тысячи девятнадцатом. Многие сходили по нему с ума, а какая там была заварушка с фифами из сестринства «Дзета, Хета, Эта»!

– Как я рада, что отказалась от идеи жить в коммуне, – хмыкнула я, спускаясь по винтовой лестнице вслед за Холли.

– Согласна, не самое приятное соседство. Так, милая, добро пожаловать! – раскинула руки Холс, демонстрируя пространство.

Мы оказались в танцевальной студии. Все располагалось по классике: справа зеркало во всю стену, станок, слева разноцветные коврики для растяжки, в центре упирались в потолок шесты для пол-дэнс. Само помещение было едва освещено приглушенным теплым светом, стены окрашены в черный цвет, пол светлый, над зеркалом висели разноцветные прожекторы – они отбрасывали слабые тени на нас с Холли. Из небольшого магнитофона играла песня «Give it to me», и я еле удержалась, чтобы не ворваться в танец, который репетировали ребята.

На занятии присутствовало около пятнадцати человек. Каждый из них чем-то выделялся: синими волосами, габаритными формами, нечеловеческой гибкостью, восточной внешностью и так далее. Объединяло их одно – танцевальный номер. Было заметно, что связки, которые они в данный момент повторяли, использовались в качестве «передышки» и прогрева мышц, а не полноценного номера, но от их синхронных движений невозможно было оторвать взгляд.

– Да, милая, еще хоть слово о том, что тебе нравится балет, и я сматываю удочки. Да ты же вся издергалась от желания присоединиться! Иди, покажи им, как чувствуешь музыку!

Вновь отбросив кофту и вручив Холли стакан с кофе, я встала в последний ряд и удачно повторила почти все движения танцоров, влившись в группу. Песня закончилась, и ко мне подошли Холли и очень, даже слишком, красивая девушка-блондинка с фиолетовыми прядями у лица.

– Кэт, это Барбара.

– Можно просто Барб, – тут же вставила красотка.

– Очень приятно. Каталина, – кивнула я, протягивая руку.

– Барбара здесь хозяйничает, – объяснила Холли.

Я любовалась Барбарой. Ее глаза были синими, почти фиолетовыми, как пряди. Тонкий носик, губы сердечком, острый подбородок. Одета она была в короткие черные шорты и белую майку – костюм обтягивал идеальную фигуру.

– Холли рассказывала о тебе. Ты хочешь у нас заниматься?

Хмыкнув, я взглянула на Холли, та сделала такое суровое выражение лица, что я еще сильнее сконфузилась.

– Я? Да, конечно, было бы здорово… – промямлила я.

– Отлично! Форма у нас свободная, я тебе отправлю расписание на почту, окей? Вот, возьми, – Барб протянула мне смартфон, – запиши свой электронный адрес. Знаешь, Кэтти, у тебя большой потенциал! Ты потрясающе чувствуешь музыку и тело. Они работают как единое целое.

– Спасибо, Барб, мне очень, очень приятно! – Я улыбалась не переставая. – А можно мне остаться сегодня на вашей тренировке?

Барбара взглянула на Холли, повела бровями и кивнула, мол, «а она хороша».

– Что ж, я вас оставлю, мои занятия начнутся через полчаса. До встречи, девочки.

Холли выглядела довольной, кивнула мне на прощание, словно была моей мамочкой, а я – дочерью, которую она подвезла на тренировку и поехала дальше по своим родительским делам.

– Эй, ребята, у нас новенькая! Каталина…

– Джеферс, – закончила я и слегка поклонилась.

– Привет! – хором поприветствовали танцоры.

– Не будем прерываться на знакомства, у нас и так осталось всего двадцать минут занятия. Эй, Шерри! – обратилась Барбара к синеволосой девушке. – Включи нам что-нибудь для изучения базы. – Затем она повернулась ко мне. – Кэтти, тебе в некоторых моментах не хватает техники и резкости. У тебя потрясающие изгибы и плавные движения, что делает танец более гармоничным и притягательным, но у нас ведь есть определенная база, которую следует использовать в танце. Особенно если ты будешь выступать с нами.

– Вы… выступать с вами? – не поняла я.

Но Шерри уже врубила песню Florida&T-Pain «Low».

– Крисс-кросс! – прокричала Барб.

Я постаралась повторить шаг на подъеме с прыжком, затем перекрестные прыжки.

– Кик болл чендж!

Простейший элемент c раскачкой в обе стороны. На протяжении всей песни Барбара выкрикивала незнакомые для меня названия – не многому я успела обучиться за пару месяцев подпольных занятий в школьные годы, – и я, не всегда успешно, пыталась их повторить. Двадцать минут превратились в вечность. Когда Шерри отключила музыку, мне казалось, что из меня выбили весь дух и до общежития я просто не дойду. Все ребята улыбались и бодрячком подпрыгивали и пританцовывали, переодеваясь. Я лежала пластом и смотрела в потолок, который словно трясся от боксерских боев этажом выше. Но это была приятная усталость, совершенно не сравнимая с той, от которой ноют тело и пальцы после балета.

– Я Шерри. – Милая темнокожая девушка лет двадцати протянула мне руку. Ее синие волосы были подстрижены в каре. Голубой топ и белые шорты сногсшибательно сочетались с цветом ее кожи.

– Каталина, – ответила на рукопожатие я. – Лучше просто Кэт. Давно ты здесь танцуешь?

– Начала около года назад. Старички здесь Барбс и Флойд. – Шерри показала пальцем на смеющегося шатена с россыпью веснушек на носу. – У тебя отличная пластика, ты ведь уже занималась танцами?

– Я… балерина, – выдавила я.

– Уоу! – Шерри хлопнула в ладоши. – Балет для меня слишком сложен. И, как бы сказать, вгоняет в рамки, что ли. Танец должен быть свободой.

– Очень верно подмечено, – грустно усмехнулась я.

Барбара подошла к нам, Шерри отправилась переодеваться, а мы отошли в уголок.

– Не переживай, быстро вольешься. – Барб приобняла меня за плечи. – Холли немного рассказала о тебе. О балете и о том, что случилось…

– Спасибо за такую классную возможность. У вас здесь такая атмосфера… – перебила я и огляделась, улыбаясь в попытке подобрать восторженные слова.

– Всегда пожалуйста. Ты, главное, отнесись к этому со всей ответственностью. Я ведь тоже не благодетель, мне важно, чтобы команда работала четко по расписанию – семейные обстоятельства не в счет. Мы не просто разминаемся и учим движения, мы ставим номера для последующих выступлений. – Теперь Барбара скрестила руки на груди.

– Я все понимаю. Просто удивлена, что Холли решила за меня так взяться. Мы ведь почти не общались, – пожала плечами я, хватая куртку и допивая остатки кофе с растаявшим льдом.

Барбара улыбнулась, а потом сжала губы, словно решая, посвящать ли меня в тайну.

– Дело в том, что Холли тоже потеряла кое-кого. Родного брата, в перестрелке. Они оба занимались хип-хопом. Холли после этого год не ходила на занятия, а затем и вовсе перешла на хай-хилз. Думаю, она просто хочет помочь тебе выйти из того состояния, в котором сама когда-то пребывала.

Я не знала, что и сказать. Перед глазами вспыхнул образ экстравагантной Холли, привлекавшей внимание любого, стоило ей зайти в помещение. Так вот какую боль она скрывала под маской самоуверенной красотки с отменным чувством юмора. Мне вдруг захотелось, чтобы Холс была рядом и приняла мои объятия.

– Судя по твоим щенячьим глазкам, ты этого не знала, – печально улыбнулась Барб. – Да, мы поддерживали Холли как могли. Но время лечит. И тебя вылечит. Жизнь не успокоится, пока хорошенько нам не подгадит, главное, не поддаваться на ее провокации и бороться до конца.

– Спасибо, что поделилась со мной, – кивнула я. – Мне следует быть внимательнее к людям, я слишком глубоко ушла в свой асоциальный кокон. Когда проживаешь горе, кажется, что понять тебя просто некому – так больно, так сложно, что любые слова воспринимаются как зачитанные скрипты телефонных операторов. Забываешь, что кто-то мог проживать то же самое. Извини, что-то меня понесло…

– Все хорошо, когда долго держишь что-то в себе, оно так и норовит вырваться. И уж лучше выговорись. Дерзай, Кэтти, у тебя все получится. Жди письма с расписанием, надеюсь, мы успешно сработаемся, – завершила разговор Барбара и вернулась к ребятам.

Мне было неловко нарушать их дружескую идиллию, так что я незаметно скрылась на винтовой лестнице. В холле еще разок полюбовалась фотографией Реймонда Беннета. Я знала, что знаменитый боксер не свободен, но танцы всколыхнули во мне зачатки жизни и эмоций, и я стала обращать внимание на мужскую красоту. Или мышцы. В общем, стала замечать хоть что-то, кроме мыслей в своей голове.

Не то чтобы мои ноги не привыкли к нагрузкам, я ведь постоянно тренировалась в балетной студии, но, видимо, из-за того, что задействовалась другая группа мышц плюс «подвальные» танцы оказались куда более энергичными, я шла по кампусу на деревянных ногах, раскачиваясь из стороны в сторону. Выйдя из боксерского центра, я сразу воткнула наушники, и теперь в моей голове кружились картинки воображаемого танца под песню Cardi B «I Like It».

Поднявшись в общежитии на второй этаж и распахнув дверь в нашу комнату, я застала Джун за компьютером с гигантским куском пиццы в руке.

– Джун, привет! Как дела?

Соседка посмотрела на меня как на умалишенную. Я поздоровалась с ней впервые за два с половиной года соседства.

Глава 3

– Мисс Джеферс?

Я вздрогнула и подняла глаза на профессора Линдмана. Ему было пятьдесят шесть лет, но ничто в его внешности не указывало на возраст. Ни седины, ни морщин. Линдман всегда выглядел превосходно, словно после каждого рабочего дня посещал спа, а затем элитный гольф-клуб.

– Простите?

– Мне повторить вопрос? – растягивая согласные, спросил он.

О черт, он задавал вопрос? В моей голове играл воображаемый музыкальный центр, а фантазия отправила меня в музыкальный клип собственного сочинения.

– Понятно, – недовольно вздохнул он. – Напомните нам, пожалуйста, мисс Джеферс, что такое социальный конфликт, его сущность, условия, причины.

– Это высшая стадия противоречий, которая возникает между людьми или социальными группами. Причины: убеждения и личные интересы. Например, когда человек отстаивает свои интересы, услышав, как их обесценили. Также конфликт из-за способа удовлетворения потребности. Например, когда Майк Рот справлял нужду на только что высаженной клумбе на территории кампуса, за что тут же получил порицание со стороны педагогического состава и некоторых девушек.

Студенты хохотнули, вспоминая тот день, профессор Линдман поморщился и нахмурился.

– Общественная дезорганизация – третья причина. Несмотря на то что мы живем в двадцать первом веке, она все еще актуальна. Это проблема социального неравенства. По цвету кожи, происхождению, материальному достатку.

Студенты закивали, в основном темнокожие, полукровки и азиаты.

– Хорошо, мисс Джеферс.

Социология закончилась, и я пошла в столовую. По пути на телефон пришло сообщение от Барбары:

Каталина, лови расписание!

И вложенный файл с таблицей. Я тут же его открыла.

– Вот черт! – шепнула я себе под нос.

Расписание было составлено на месяц вперед, то есть до двадцать девятого ноября. Всего две тренировки совпадали с расписанием по балету, и все же я остро ощутила назревающую проблему. Наступит день, когда мне придется выбирать. Предпочитая не думать о предстоящем решении сейчас, я достала из сумки истрепавшийся флаер, который в среду получила от Холли. Кастинг. Второе ноября. Теперь, когда Холс удалось вселить в меня надежду на то, что я способна на большее, что еще есть шанс ухватиться за хвост упорхнувшей из рук мечты, я не могла упустить возможность. Концерт в восемь вечера. Успею ли я вернуться из Филадельфии к началу? Поезд едет около двух часов. Кастинг может затянуться. Черт, черт, черт!

– Кошечка! Эй, Кэт! – Кажется, это был Бэнкс, баскетболист. В повседневной одежде его не узнать – такой деловой. И высоченный, хоть на табуретку вставай, чтобы слышать, что он там вещает со своих высот.

– Привет! – махнула я. – Не знаешь, где Холли?

– Она там же, где все. На презентации Аштона Холла.

– Аштона Холла?! – Я громко ахнула. Как я могла пропустить появление столь привлекательной личности?!

– И что вы все находите в этой белобрысой кукле… – закатил глаза Бэнкс, увидев мою реакцию.

Ничего не говоря в ответ, я тут же встала, закинула на плечо сумку и поспешила к выходу.

– Эй, ты что, даже не поешь? – крикнул он вдогонку.

– Мне не хочется! – Я почесала нос. – До встречи!

В главном здании университета, в холле, высокие окна которого были покрыты красивейшими витражами с преобладающим синим цветом, собралась огромная толпа, сквозь которую я еле протиснулась. Последние два дня занятия проходили в разных корпусах, и я не заметила, что здесь, оказывается, уже все было подготовлено к встрече с выдающимся выпускником и инвестором: организовали небольшую сцену, которую оцепили специальным ограждением, развесили плакаты с тезисами, которые, похоже, будут иметь отношение к его выступлению.

Аштон Холл, как только выпустился из Принстонского университета, создал фонд, в котором ежегодно разыгрывал пять стипендий на разные факультеты. На большом зеленом плакате, прямо за сценой, висело изображение самого Холла и его отца. В холле было очень шумно: толпа гудела, техники настраивали микрофон. Я пыталась выискать Холли и заметила кислотно-желтое пятно у сцены. Мне отдавили пальцы на ногах и несколько раз пихнули локтем, пока я пробиралась к подруге.

– Холс? – окликнула я.

– Кэтти! – взмахнула она руками, и ее новые неоново-зеленые ногти ослепили ближайших зрителей.

– Ты что, фанатка Аштона Холла? – усмехнулась я.

– Нет, милая, он для меня слишком белый, – подмигнула Холли.

И в этот момент Аштон поднялся на сцену. Думаю, женской половине было плевать, что он там собрался презентовать, они хотели воочию узреть этого Аполлона. Ему действительно подходило описание слишком белый. Волосы Аштона были выкрашены в платиновый блонд, белая рубашка сияла чистотой, темно-синий костюм кричал о богатстве. Кожа его была мраморного аристократичного оттенка. В общем, он и впрямь был Мистером Совершенством с набитыми карманами. Отчего-то мне уже не хотелось его слушать, достаточно было полюбоваться этим лоском, чтобы мгновенно почувствовать себя ущемленной.

– Холли, мы действительно будем слушать презентацию? Потом ведь выложат пост с главными темами и цитатами.

Аштон взял микрофон и пробежался взглядом по толпе. Его выразительные губы растянулись в улыбке.

– Привет, студенты Принстонского университета!

Зал взорвался аплодисментами.

– Да, ты права, пойдем отсюда. – Холли подтолкнула меня к выходу. – Дышать нечем. Ты искала меня или тоже хотела поглазеть на Аштона?

– И то и другое. Я подумала, что еще не отблагодарила тебя за все, что ты успела для меня сделать, и хотела пригласить на обед в «Эспачо», – улыбнулась я, когда мы вышли к скверу.

Опавшие листья объяли землю, словно алые языки пламени. Желтые, оранжевые деревья придавали красок серому каменному зданию университета. Сквер был на удивление пуст, похоже, большинство студентов сейчас торчали в холле на презентации.

– Ну, пойдем. – Холли взяла меня под руку. – Мне всегда было интересно, почему девушки вообще хотят быть с такими, как Аштон.

– Ты точно внимательно его рассмотрела? – Я хохотнула, мы свернули к пешеходному переходу.

– Детка, он, конечно, прекрасен, но разве не очевидно, что с его внешними данными и финансами ни о какой моногамии и речи быть не может? – Холли приподняла бровь и, как всегда, манерно сжала губы.

– Как предвзято! – театрально воскликнула я.

– Давай, разубеди меня!

– Насколько я знаю, Реймонд Беннет стал его сводным братом, то есть, по сути, у них общее состояние, но он уже который год предан одной девушке, – привела пример я. – А вот насчет всяких рэперов или спортсменов я такого сказать не могу. У них словно мозг запрограммирован иметь все, что обладает формами.

– Скорее другой орган, – рассмеялась Холли. Смех ее был оглушительным и заразительным.

Мы плюхнулись на диваны в «Эспачо», за тот же столик, где сидели в среду. Официантка подошла к нам, пока мы снимали верхнюю одежду.

– Слушаю вас.

– Джинджер, мне как всегда, – отмахнулась Холс.

Джинджер кивнула и ручкой задвигала по листку.

– Вам?

– Э-э… – я даже думать не стала, – то же, что и ей.

– Хорошо. Напитки принести сразу?

– Да, – единогласно решили мы.

– Слушай, – задорно заговорила Холли, как только Джинджер скрылась на кухне, – завтра ночная вечеринка в честь Хеллоуина и Дня мертвых. Ты уже решила, в каком костюме пойдешь?

– Я еще не решила, пойду ли вообще.

Холли выпучила глаза и принялась делать вид, что собирает вещи и сваливает.

– Ладно, сядь на место! – рассмеялась я. – Это будет моя первая вечеринка за два с половиной года обучения, так что мне немножко страшно. Я думала над тем, чтобы пойти, и даже выбрала традиционный мексиканский наряд, но пока не уверена, что решусь. А ты?

– Честно скажу, мне не нравятся студенческие вечеринки, особенно в коммунах, потому что чаще всего они заканчиваются заблеванными газонами и плачущими первокурсницами, но это же Хеллоуин! Я просто не могу пропустить возможность нарядиться в воплощение своего внутреннего я, – щелкнула пальцами Холс.

– В кого же?

– В Женщину-кошку, дорогая, на кого еще я могу быть похожей?

Я хихикнула. Джинджер принесла нам еду и напитки, так что мы с Холли ненадолго умолкли, поглощая божественную пищу. Я не знала, следовало ли говорить подруге, что Барбара мне рассказала о ее брате. Ведь Холс, зная о моей трагедии, никогда не принималась ее обсуждать. Усердно пережевывая еду, я смотрела на Холли и раздумывала, как сформулировать свою речь максимально тактично и не получить ногтем в глаз.

– Боже, она тебе все выложила, – закатила глаза Холли, вытирая рот салфеткой.

– О чем ты? – потерла я нос.

– Барбара. Рассказала про Джейдена. Вот мой тебе совет: научись контролировать эмоции и мимику лица. Так и вижу в твоих глазах: «Бедная, бедная девочка, как бы осторожнее ее пожалеть». – Холс грустно усмехнулась. – Все в порядке, мы можем об этом поговорить, я не забьюсь в истерике.

– Ты наверняка знаешь о Лусии, но никогда не поднимала эту тему, – напомнила я. – Мне неловко задавать тебе вопросы и в то же время хочется тебя поддержать.

Холли положила свою ладонь поверх моей руки и тепло улыбнулась. Такого нежного и доброго взгляда я у нее еще не видела. В основном она ходила с выражением лица в духе «Схавали, сучки?». В «Эспачо» пятничный вечер проходил громко, почти все столики были заняты, но наш находился в самом углу, так что я отлично слышала Холли:

– Мы с Джейденом все детство воевали, как, в принципе, и большинство братьев и сестер. Но оскорблять и дубасить друг друга имели право только мы, если кто-то левый обзывал меня или трогал брата, то тут же получал от нас обоих. Джейден был старше на три года, и это было прекрасно – ощущать себя младшей сестренкой, о которой есть кому позаботиться. Родители у нас, мягко говоря, безответственные. Мы родом из Техаса, и если ты помнишь историю о техасских закрытых клубах, двумя из которых владели Беннет и Холл, то как раз там подрабатывал мой брат. Он не мог позволить себе оставить меня голодной, хотя выбивался из сил, я-то видела. Потом он встретил девушку, она занималась хип-хопом и открыла ему мир танцев. – Холли рассказывала так воодушевленно, что мне самой передалась эта бессмертная любовь к Джейдену.

– Вот и меня подсадил. А я танцами загорелась еще сильнее, ведь Джейден восторгался своей девушкой и ее миром, а я создала свой танцевальный мир. Мы несколько раз выступали на самых популярных конкурсах по хип-хопу, первое место заняли только однажды, как раз перед смертью Джейдена.

Теплые карие глаза Холли увлажнились, но она продолжала широко улыбаться и погружать меня в сумбурный поток своих воспоминаний.

– Думаю, нет смысла рассказывать о самой… кончине. Классическая ситуация: черный район, убит темнокожий парень, всем на это плевать, ведь темнокожие сами виноваты в своих смертях, в презрении на протяжении веков, в опасных связях и бла-бла-бла. Хотя все было иначе… – На столик капнула слеза, но лицо Холли не дрогнуло. – Он оказался не в том месте не в то время. Спешил на их годовщину с Кейси, а в нашем «темном» районе можно приобрести многое по более выгодной цене, сама понимаешь почему. Хотел выбрать ей достойный подарок. Полгода копил, чтобы не упасть в грязь лицом, уж я-то знала, как тяжело ему было. Джейден позвонил мне и предупредил, что понадобится моя помощь в выборе, чтобы я держала телефон под рукой. Однако, когда в последующие два часа брат так и не перезвонил, я почуяла неладное. – Холли прокашлялась, взгляд стал жестче, она принялась крутить картошку в соусе. – В тот вечер была погоня. Из обеих машин стреляли друг в друга, но попали в мимо проходящего Джейдена. Такой вот нелепый конец у одного из самых чудесных людей, когда-либо живших на этой чертовой, расистской, эгоистичной и алчной планете. Знаешь, что самое мерзкое? Гады, которые первыми подбежали к раненому брату, обчистили его. Черт, ведь он так старался!

Холли стукнула кулаком по столу, и я вздрогнула от неожиданности. Ощутив влагу на щеках, я вдруг осознала, что и сама плачу от вопиюще несправедливого конца жизни Джейдена.

– Знаешь, я не умею подбирать правильные слова в таких ситуациях. Мне было тошно принимать тысячи соболезнований и жалостные взгляды после смерти Лусии. Выскажу только одну мысль, которая пришла ко мне за годы горестного забвения: жизнь как волшебный цилиндр, никогда не знаешь, что оттуда вылезет и вылезет ли вообще. Кое-что известно наверняка: все это проделки одного фокусника, который не хочет открывать своих секретов.

– Я в философии не сильна, кошечка, поэтому скажу так: жизнь – та еще несправедливая сука. Вы с сестрой попали в аварию, да? – спросила Холс, и на лбу у меня выступил пот.

– Да. Мы возвращались с гастролей на микроавтобусе… по радио играла Мэрайя, и боже, ты бы знала, как я дрожу в рождественский сезон, когда она играет из каждой чертовой колонки… – фыркнула я, помешивая трубочкой коктейль. – В нас врезался пьяный водитель. Влетел в тот бок, где сидели мы с Лусией. А ведь если бы у окна была я, Лу могла бы осуществить свою мечту. Ходила бы вместо меня по кампусу, выделялась бы на всех балетных выступлениях, а потом ей предложили бы место в какой-нибудь престижной французской труппе.

– А, так вот почему ты выбрала роль балетной пачки, – кивнула Холли. – Все ясно. Я тоже слетела с катушек после смерти Джейдена. Не смогла вернуться в студию и в команду.

– С катушек я не слетала, мне просто стало наплевать на всех и на все. В особенности на себя и свои интересы. Пока не объявилась ты. – Я искренне улыбнулась новоиспеченной подруге. По крайней мере, мне бы хотелось ближе сдружиться с Холс, она нравилась мне с каждым днем все сильнее.

– Я как услышала твою историю, сразу обо всем догадалась. А сначала никак не могла разобраться, почему ты не возвращаешься на баскетбольную площадку.

– Не могу отказаться от балета. Мне кажется, так я предам и Лу, и отца, и бабушку, и маму. – Я никогда не говорила об этом вслух, потому немного смутилась, когда откровение сорвалось с языка.

Холли долго смотрела мне в глаза, но так и не нашла что сказать. Когда Джинджер пришла за пустыми тарелками, я попросила счет и уже через минуту заплатила за нас обеих. Мы вышли из кафе и медленным шагом направились к кампусу. Было странно идти в тишине, ведь Холли редко сохраняла молчание, скорее из кожи вон лезла, лишь бы не молчать.

– Знаешь… – наконец заговорила она, когда мы подошли к моему общежитию.

– Не вздумай пороть чушь по типу «Пути Господни неисповедимы».

Холли рассмеялась и ткнула меня в бок. Удар у нее тяжелый, я еле устояла на ногах.

– Все испортила! А я хотела поумничать! Ладно, черт с ним, ты права, все это чушь. Ни о каком Господе не шло и речи после смерти Джейдена. Больше тебе скажу, я перестала посещать воскресные службы. Как я могла идти к Нему, если Он забрал у меня брата?! Меня осуждали, пытались переубедить как раз этими избитыми фразами. Да какие к черту неисповедимые пути? Это жизнь, и каждый день в этом мире умирают десятки светлых людей, а мрази похуже Теда Банди продолжают шарахаться среди нас. Если это пути Господни, то увольте, мы с ним не подружимся, – вскинула руки Холс.

– Слышала бы тебя учительница моей воскресной школы, облила бы святой водой, – тепло улыбнулась я. – Но ты права. Такие бессмысленные потери отбирают веру, и не важно, в кого именно: в себя, в Бога, в людей. И если бы пару недель назад меня спросили: «Как ты научилась жить дальше?», я бы ответила: никак. Я не научилась и уж тем более не жила. Существовала в запрограммированной рутине. А теперь хочу жить, Холли, и мне от этого ужасно стыдно.

– Эй, детка! – Холс резко встала передо мной и приподняла пальцами мой подбородок. – Стыдно должно быть водиле, который въехал в ваш микроавтобус, но уж точно не тебе. Мы все когда-нибудь умрем, окей? Каждый из нас в свое время. Так проведи же это время так, как хочется тебе. Ты не обязана жить мечтами своей сестры. Как бы жестоко это ни было, но ее жизнь закончилась.

– Спасибо, Холс. – Я улыбнулась краем губ, заглянув в глаза подруги – глаза цвета растаявшего шоколада. – Помнишь, как на Скарлетт О’Хару ополчились, когда в период траура она позволила себе прийти на танцы и, более того, рискнула станцевать?

– И?

– Все осуждали ее. В те времена, по-моему, не меньше года следовало прятаться в четырех стенах за черной вуалью. Вот и я испытываю что-то подобное, будто все ждут от меня слез, а я…

– О-о-о, крошка, ты серьезно решила вспомнить времена рабства? Может, еще об устоях пятнадцатого века поговорим? – усмехнулась Холли, я же почувствовала себя неловко. Совсем не подумала об ужасах тех времен.

– А разве общество изменилось, Холс? Иногда мне действительно кажется, что мы застряли где-то там, просто гаджетами обзавелись и голубей почтовых распустили.

– Ладно, твоя правда. Но запомни: в этой жизни ты никому ничего не должна – пока не родишь, ясен перец, хотя моя мамочка и тут поспорила бы, – да и тебе никто ничего не должен. Как только смиришься с этим, а также с тем, что каждому из семи миллиардов людей друг на друга глубоко начхать, станешь чаще обращать внимание на свои истинные потребности и желания. Все, чао, крошка, до встречи на вечеринке!

* * *

Джун уехала со своим парнем на выходные к родителям. Так было сказано в короткой записке на обрывке бумаги, которую она оставила поверх горы грязной посуды. Наверное, пыталась извиниться за свинарник. Обрадовавшись одиночеству, весь субботний день я провела за уборкой, затем сходила в салон, чтобы обновить мелирование и стрижку, сделала ногти аквамаринового цвета, вернулась домой и под «Tell me», композицию P. Diddy и Агилеры, кружилась по комнате.

С восьми до девяти вечера я просидела у самодельного алтаря, глядя на фото мамы и Лу. Поправила бархатцы, зажгла свечи, попросила у самых близких мне людей прощения за все и приказала обязательно явиться ко мне сегодня по дороге из цветов. Хотя бы во сне.

Разговор с Холли придал мне решимости, поэтому, когда около десяти вечера пришла пора наряжаться в карнавальный костюм, я почти избавилась от сомнений. Облачилась в традиционное мексиканское платье алого цвета с черным тугим корсетом, подчеркивающим талию и грудь. Завив волосы крупными волнами, я вставила в них ободок с черными шипами, достала краски и принялась наносить грим в честь Дня мертвых. Долго пришлось провозиться, пока из зеркала на меня не посмотрело до ужаса красивое лицо скелета. Прихватив большой красно-черный веер, я накинула пальто и вышла на аллею кампуса. До начала праздника и вечеринок оставался всего час, вокруг сновали оборотни, Бритни Спирс, Супермены, ведьмы, вампиры и прочие интересные персонажи.

У меня слегка подрагивали коленки. Я давно мечтала оказаться в центре такой грандиозной вечеринки, но совесть не позволяла, а сейчас, скрывая лицо под маской, я чувствовала себя более уверенно и раскованно. Мы с Холли договорились встретиться у коммуны, где некогда был главным Аштон Холл. Заприметив латексный костюм, я покатилась со смеху – она все-таки вырядилась Женщиной-кошкой!

– Эй ты, пантера, не приближайся ко мне! Я твои феромоны сексуальности издалека почуяла, вот-вот отобьешь от меня всех мужиков! – хохотала я, пока не получила по запястью латексным хвостом. – Ай!

– Мяу, крошка, тебя не узнать! Выглядишь сногсшибательно! Я вот что предлагаю, давай здесь напьемся как следует, а после сходим на главную площадь. Рядом со сценой обещали концерт, может, потанцуем?

– Идет! – Я широко улыбнулась красными губами, протянула Холли руку, и мы ступили на порог коммуны.

В целом все было так, как я и представляла: куча пьяных тел, дурацкие игры, громкая музыка, но мне было чертовски весело! Никогда не была противницей алкоголя, хотя в последний раз выпивала еще с Лусией. В тот момент, когда перед глазами все поплыло, я нашла Холли и попросила уйти из коммуны, чтобы не усугублять свое состояние. Мы направились к главной площади. Холли с напускной угрозой размахивала своим хлыстом, а я покатывалась со смеху, глядя на испуганных прохожих.

Все вокруг казалось нереальным. Нет, не от алкоголя! Десятки ярких студентов и гостей окружали нас с Холли. Все скамьи аллеи были заняты разными компаниями. Люди танцевали, смеялись, вели громкие дискуссии, ели устрашающие сладости в форме глаз и пальцев, заматывали тех, кто пришел без костюмов, в туалетную бумагу, создавая мумий. С каждым шагом все громче звучала музыка – на площади соорудили мини-сцену, на которой выступал живой оркестр! Сказочная, волшебная атмосфера царила в кампусе!

Оркестр сразил нас наповал. Все музыканты были разрисованы под стать мне, то есть были в образах скелетов. Трубач бегло перебирал пальцами, барабанщик кивал в такт ударам, гитаристы прыгали по маленькой сцене, завлекая всех вокруг, одной мелодией заставляя поддаться танцу. Когда мы подошли ближе, мужчина за пианино повернулся к нам, проведя пальцами по краю черного цилиндра, затем вскочил с табурета и протянул мне руку.

– Что?..

– Иди, крошка!

Холли, наверное, хотела слегка подтолкнуть меня к сцене, но не рассчитала сил и буквально швырнула в объятия пианиста. Тот мгновенно подхватил меня за талию и поставил на сцену. Должна признать, вместе с оркестром я смотрелась гармонично. Мелодия затихла, все музыканты смотрели на меня, большинство студентов замерли, удивленные тишиной. Я и сама уже хотела возмутиться, но тут барабанщик начал отбивать бит, его подхватил трубач, чуть погодя вступил пианист, и я узнала ее: это была горячая, страстная мелодия песни «Smooth».

– Ну-ка зажги, детка! Эй, слышали, это моя девочка! – вопила Холли.

Мне что же? Танцевать? На виду у всего Принстона? Сердце ударилось о ребра, словно подталкивало к танцу, мозг же лихорадочно твердил: «Уходи со сцены, тебя могут увидеть девочки из труппы!» Но я уже раскрыла веер, уже занесла его перед лицом и поплыла по музыкальным волнам, гонимая страстью. Длинная алая юбка летала из стороны в сторону, развевалась, рисуя в воздухе красивые узоры. Веер то порхал, прикрывая свою хозяйку, то с треском раскрывался, словно требуя оваций. Я летала, парила, не слыша оглушительных аплодисментов, не обращая внимания на комплименты и выкрики толпы, меня окутала музыка, забрала к себе навечно!

На меня смотрели сотни глаз, но внезапно ближе к концу мелодии я ощутила один-единственный взгляд. Такой, будто кто-то пробирается цепкими пальцами под рубашку, от которого выступают мурашки и встают дыбом волосы, от которого хочется бежать, нестись без оглядки! Этот взгляд может оставить от тебя лишь пепел. Я даже на секунду остановилась, чтобы оглядеть зрителей, но ни от кого не ощутила той самой энергетики. Мне стало не по себе, и я спустилась со сцены под финальные ноты…

* * *

Вот и наступило второе ноября. В воскресенье, после того как мы с Холли очнулись ближе к вечеру в моей комнате, первым делом записали меня на кастинг. Ее так впечатлила моя минута славы в праздничную ночь, что она готова была собственноручно связать меня и доставить на кастинг в случае моего отказа. Только вот… выступление и меня зарядило необъятными амбициями и трепетными грезами. Долго уговаривать меня не пришлось.

В понедельник утром Холс заставила меня прикинуться заболевшей. Я посетила тренировку у Барбары, а вернувшись домой, притворилась полумертвой. Так, через Джун, я передала декану, что чем-то отравилась, а затем написала миссис Уайтстоун, что постараюсь не опоздать на вечерний концерт. Если на концерте будет декан, а я все же на него успею, то притворюсь, будто выпила лекарство и чудесным образом поправилась.

Холли прочла мне целый инструктаж о том, как обычно проходят кастинги, чего ожидать, на что даже не рассчитывать, велела не унывать и показать себя в лучшем виде. Она без конца припоминала мне неожиданное выступление на главной площади университета.

– Когда ты станешь звездой, только попробуй не упоминать свою подружку Холли в каждом интервью, знаешь, что я могу сделать своими ногтями… – снова и снова говорила она, будто я блистала так, что покорила всю Америку.

Но пока я ехала в поезде до Филадельфии и листала ленты социальных сетей, наткнулась не на одно, а сразу на семь видеороликов со своим триумфом. Заголовки гласили:

«Загадочная незнакомка»,

«Завораживающая мексиканская банда»,

«Кровавая, страстная дева».

И мой любимый: «Скелет с формами поразил кампус». Комментарии я намеренно не читала, боялась, что кто-нибудь вычислит мою личность, тем более рядом со сценой вопила Холли. Вся надежда была на костюм и грим. Пересматривая одно из видео, я поднесла телефон чуть ли не к носу – это был тот самый момент, когда я ощутила требовательный, таинственный взгляд. Перематывала ролик то назад, то вперед – никого подозрительного в толпе не заметила, однако даже мое лицо в тот миг выражало внезапный испуг и недоумение. Передернувшись, я заблокировала телефон, и, покачивая ногой, продолжила смотреть в окно до конца поездки.

В десять тридцать утра я уже шла по Мемфис-стрит. Холли составила мне образ, указав, что следует выбрать что-то наиболее сексуальное и в то же время не откровенное, что-то, что могло бы свести с ума во время танца, но не казалось броским при встрече. Учитывая древность моего гардероба, задачка оказалась не из легких.

Холли помогла мне сделать более мелкие кудри. Уложив волосы и придав моему лицу свежести натуральным макияжем и глянцевым блеском для губ, она швырнула на постель шорты и укороченную футболку. Шорты эти я носила лет в двенадцать, потом выросла из них, но выбросить рука не поднялась.

– Ну-ка примерь, – велела Холс, хрустя чипсами.

– Да я в них не влезу! – взвыла я.

И все же шорты сели отлично. Они стали коротковаты и оголяли самую аппетитную часть ягодиц. К черному низу был подобран белый закрытый топ, оголяющий пресс и подчеркивающий талию. Белый цвет отлично сочетался со смуглой кожей. Обувь я выбрала сама – танцевать мне удобнее всего было в «рибоках». Собрав сумку, я надела спортивный костюм, теплую куртку, потому что с наступлением ноября заметно похолодало, и отправилась в короткое путешествие.

Однако в Филадельфии было теплее, пришлось тащить и сумку, и куртку в руках. Забежав за мороженым и арбузным лимонадом, я, словно многорукая богиня Лакшми, плелась к спортивному залу. Очередь на кастинг начиналась за углом. Что ж, не зря я взяла с собой перекусить, стоять придется долго.

Бегло осмотрев других девушек, я ощутила себя пустым местом. Ладно, не зря же я потратила деньги на билет и прогуляла пары! Как станцую, так станцую. Плевать. Ко мне постепенно возвращался истинный темперамент и настрой. Я снова почувствовала укол совести и уткнулась в телефон.

Через двадцать минут я стала третьей в очереди. Солнце скрылось за облаками, и появилась возможность разглядеть местность: жуткий был уголок, почти кричащий о бедности. Он ничем не отличался от моего района в Джерси-Сити. Куча маленьких магазинчиков, гаражи, напротив зала небольшая парковка, под завязку забитая машинами.

– Имя? – так громко и резко спросил верзила-охранник, что я вздрогнула.

– Каталина. Каталина Джеферс, – пропищала я.

– Номер сорок семь. По коридору налево, упрешься в зеркало, дальше направо – там раздевалка. Как будешь готова, иди в тренажерный зал. Сам кастинг проходит в комнате для групповых занятий. Свой номер услышишь по громкоговорителю, – монотонно проговорил охранник и сразу перевел взгляд за мою спину. – Имя?

Повторяя в голове краткую инструкцию, я прошла в раздевалку. Зажмурившись, чтобы не завидовать телам других девчонок, я переоделась, поправила прическу и пошла в тренажерный зал. Здорово, что именно его сделали зоной ожидания, – можно было позаниматься на свободном тренажере и скоротать время с пользой. Как оказалось, кастинг был устроен не только для девушек, но и для парней, но они проходили в другой очереди и просматривали их в другом зале. Наверное, их оценивали женщины.

– Номер тридцать! – прошипел громкоговоритель.

Еще шестнадцать человек передо мной. Неплохо, я-то думала, застряну здесь надолго. В зале из-за гомона девушек не было слышно музыки, которую включали во время кастинга. Жаль, хотелось быть готовой ко всему. Когда Номер Тридцать вернулась в зал, то предупредила:

– Врубают две песни, чтобы вы смогли переключиться от одного стиля к другому. В жюри сидят четверо мужиков, включая самого ВиДжея! – Имя его она произнесла ультразвуком. – Как он шикарен, боже! Ладно. Удачи всем!

Мы дружно поблагодарили Номер Тридцать и продолжили менять тренажеры. С приближением своей очереди я все сильнее нервничала. На сорок втором номере я решила отойти в туалет, чтобы прийти в себя.

Выйдя из туалета, я подошла к кулеру. Коридор был совершенно пуст. Я хотела поскорее налить с собой воды и бежать на просмотр.

– На просмотр? – спросил низкий, как гром, мужской голос.

Я удержалась, чтобы не подпрыгнуть, и медленно развернулась. Передо мной стоял мужчина с широким торсом, обтянутым белой футболкой, сквозь которую просвечивали несколько татуировок. Подняв глаза, я встретилась с лицом обладателя торса. Вау. Кажется, мне нужно что-то ответить?

– Да. Ты тоже? – спросила я, стараясь не слишком откровенно разглядывать его скулы, серо-голубые глаза и светлую шевелюру. Цвет кожи у него был до того бледным, что были видны синие вены. Вампир, не иначе.

– Типа того. У тебя какой номер?

– Сорок седьмой. Кстати, ты не слышал, какой называли последним?

– Кажется, сорок четвертый, – призадумался он и с таким выражением лица и приподнятой бровью стал еще красивее.

Какой ужас! Я слишком давно не видела красивых мужчин.

– А ты уже прошел кастинг? У вас, наверное, женщины в жюри?

Что такое? Я ведь никогда не разговаривала с красивыми мужчинами! Парни в балете не в счет, даже красавчики отсеивались автоматически. Достаточно мне было своих балетных будней.

– Да, парней просматривают женщины.

– Повезло. А у нас в жюри сам этот, как его…

– ВиДжей Таг? – подсказал он.

– Да. Стыдно признаться, но я не слышала ни одной его песни, – шепнула я, хихикнув.

– Я тоже! – рассмеялся незнакомец. – Думаю, ты не много потеряла. Только зачем на кастинг в таком случае приехала?

– Наверняка слушать там нечего. Очередной рэпер с текстами про титьки, попки, киски. – Перечисляя, я покачивалась в такт выдуманной мелодии, незнакомец прыснул. – А пришла я, чтобы талант свой развивать. Подруга говорит, меня должны увидеть все. Ну, на то она и подруга, чтобы говорить такие вещи.

Что я несу?

– Э-э, так как тебя зовут?

– Волкер. Но друзья зовут меня Вол. – Он протянул мне гигантскую бледную лапу.

– Каталина. Но друзья зовут меня Кэтти. – Я вложила свою ручку в его, и у нас получилось рукопожатие. Теплое, сильное, веющее… чем-то нездоровым, от чего следовало бы бежать. Как и от его глаз. Двух льдинок.

– Приятно было пообщаться, Кэтти, но мне пора. Еще увидимся. – Волкер резко дернулся с места и быстро зашагал прочь.

– Пока… – помахала я его спине. И с чего он взял, что мы увидимся?

Медленным шагом я дошла до тренажерного зала.

– Номер сорок пять!

Ура. Осталось немного. Только теперь я вместо того, чтобы растягиваться и думать о будущем номере, разглядывала свою руку, которой касалась Волкера. Кошмар, какие гадкие мысли!

– Номер сорок семь!

– Ой! – вскрикнула я и поспешила в помещение для просмотра.

Оно было небольшим, но для соло-танца вполне подходило. Покрытие – паркет, на котором преспокойно можно плавно скользить, завершая движение. Естественно, огромное зеркало – кто не любит смотреть на себя во время танца? А напротив – четыре кресла. Номер Тридцать была права, в жюри действительно было четверо мужчин. И одним из них, по всей видимости, был ВиДжей Таг. По центру на кресле, выбивавшемся из заднего ряда, восседал Волкер. Вот же паршивец! Надеюсь, он не посмеет передать мои слова ВиДжею…

– Каталина Джеферс? – спросил низкорослый полулысый брючный костюм, который стоял у входа в помещение.

– Верно, – кивнула я, стараясь не смотреть на Волкера-обманщика.

– Уточните возраст?

– Двадцать один.

– Угу, отлично. Стэн, музыку. ВиДжей, есть пожелания?

– Нет. Включайте что считаете нужным, – ответил уже знакомый голос.

Я обомлела и все-таки уставилась на него. Он сидел ближе всех ко мне и прекрасно видел, как часто поднимается моя грудь. Ну держись, козел! ВиДжей Таг!

– Только не мои песни.

Да что б его! Еще и шутить вздумал! Берегись, рэпер. Сейчас я тебя поставлю в неловкое положение.

Из колонок заиграл припев песни Лил Джона и Тайги «Bend Ova». Не покривлю душой, если скажу, что исполнила лучший тверк и реггетон в своей жизни! Боковым зрением видела, как все мужики покачивали головой в такт, не отрывая глаз от моей задницы. И тут песня резко переключилась, я молниеносно среагировала, узнав мотив – мы с Лусией все детство придумывали «сводящие с ума» танцы перед телевизором, глядя на красавицу Шакиру и пытаясь повторить за ней движения из видеоклипа. Да, это была «La Tortura». Вот я тебе и отомщу, самозванец.

Песню я знала наизусть. Подпевая себе под нос, я вытворяла животом такие вещи, каких сама от себя не ожидала! Плавные переходы от талии к бедрам, раскачивание груди, в общем, все в лучших традициях Шакиры. На финальном припеве я рухнула на пол, колени заскользили в разные стороны, после чего я откинулась назад, двигая талией и грудью. Медленно подползая к Волкеру, или как там его, я раскачивала бедрами, и, когда ногой коснулась его лодыжки, охранник у дверей резко дернулся.

Волкер, сглотнув, поднял руку вверх, словно белый флаг.

И пока Шакира нежно пела «ай, ай, ай-йай-йай…», я падала ему на грудь, волосами щекоча лицо, играя прессом и бедрами так, что у Волкера заискрились глаза. Руки его так напряглись, что вены готовы были лопнуть. Когда музыка оборвалась, мы почти соприкоснулись носами, и меня обдало жаром его дыхания, а также терпким пряным ароматом – смесью древесных ноток и табака.

Все это время Волкер тяжело дышал, сжав руки в кулаки, и не сводил с меня глаз. Я не уступала ему в этом поединке. Ни один из нас не улыбался, никакой легкости, как при встрече у кулера, не ощущалось, только плотное напряжение, осевшее на грудь тяжелым камнем. Молчание длилось бесконечно. Первым очнулся темнокожий парень, сидевший в центре второго ряда.

– Спасибо, мисс Джеферс, вы свободны. Результаты будут на нашем сайте к завтрашнему вечеру, – сказал он, переворачивая лист на своем планшете. Он усердно старался не смотреть на меня.

Оторвав взгляд от Волкера, я посмотрела на часы – вот же черт! Если не убегу сейчас, опоздаю на поезд!

– Спасибо вам, до свидания! – бросила я и побежала к выходу.

Краем уха, прикрывая за собой дверь, я услышала, как Волкер, прокашлявшись, сказал:

– Перерыв десять минут…