Kitabı oxu: «Взгляд в звездное небо. Избранные эссе о культуре»

Name: Взгляд в звездное небо. Избранные эссе о культуре
Author: Хэн Лян
ISBN: 978-5-907584-02-0

Şrift:

Версия с переводом на русский язык публикуется и распространяется на мировом рынке исключительно с разрешения ООО «Издательство Китайского народного университета»

B&R Book Program

Предисловие
Взгляд в звездное небо

В данный сборник вошли классические сочинения, посвященные культуре. Его название – «Взгляд в звездное небо» – призвано напомнить о глубине, безграничности, вечности культуры и истории. История так же необъятна, как небо, в ней заключено культурное наследие всего человечества.

Культурная классика – это звезды на небесах истории. Что такое культура? В словарях говорится, что это совокупность общественного богатства, но обычно под этим подразумевается богатство духовное. Что такое классика? Это незыблемые идеи, эталоны, каноны, выдающиеся люди, деяния. Только обретя высший смысл, человек или вещь могут стать классикой и приобщиться к вечности. Мы живем в бесконечной вселенной, нас окружает многообразный мир, наполненный множеством людей, и отнюдь не все в нем способно стать классикой. Однажды по телевидению показывали репортаж, как на северо-западе Китая журналист брал интервью у одного пастуха: «Зачем ты пасешь овец?» – «Чтобы заработать денег». – «А зачем тебе деньги?» – «Чтобы жениться». – «А зачем тебе жениться?» – «Чтобы родить ребенка». – «А ребенка рожать зачем?» – «Чтобы пас овец». Здесь говорится о простейшем воспроизводстве населения, о материальном производстве. И пастуху с его взглядами в классику не войти. Там же, на северо-западе, был и другой пример.

Линь Цзэсюя¹, который запретил курение опиума и решил этим большую проблему, сослали в Синьцзян укреплять границы. Позже отвоевать Синьцзян прибыл Цзо Цзунтан². Их деятельность и патриотические идеи стали классикой, составили культурный пласт и вошли в историю.

Помимо политического содержания культура включает в себя знания, идеи, мораль, эстетику (искусство) и многое другое – на небесах истории существует множество разных больших и маленьких звезд, заслуживающих восхищения. В этой книге говорится о классике в разных областях, например в области научных исследований (культуры знаний), представителем которой названа мадам Кюри, о политической классике – к ней здесь отнесены «В башне на Юг от Юэ», о литературной – в лице поэтов эпохи Сун³ Ли Цин-чжао (1084–1155) и Ли Юна (987-1053). Их ценность не ограничивается только одной из названных сфер: это многогранные личности, талантливые во многих областях и отражающие величие своей эпохи. Благодаря им потомки сегодня могут понять культурный код цивилизации, повторить же эту классику невозможно, поэтому она так ценна.

В прощальной речи у могилы Маркса Энгельс напомнил одну из его основных мыслей: сначала человеку нужно решить проблемы пропитания, жилища и одежды, только после этого для него станут актуальными вопросы религии, политики, искусства. Большинство людей в обществе занято материальным производством, в истории материальная деятельность занимает основное место. Подобно гаоляну, который после брожения и дистилляции превращается лишь в каплю вина, лишь малая толика материальной деятельности и человеческих талантов обретает духовный уровень. В своих «Размышлениях о книгах и человеке» я писал, что даже в такой духовной деятельности, как чтение книг, гораздо больше потребителей (читателей), чем созидателей (писателей). Все мы, как тот пастух, не можем стать эталоном и войти в историю, нам остается лишь смотреть в звездное небо и искренне беседовать со звездами. Это тоже наслаждение.

Часть первая
Исторические деятели

Глубокие раздумья перед святилищем Ухоуцы

В истории Китая много знаменитых людей, но никто так безмерно не восхищает, как Чжугэ Лян⁴. На китайской земле несметное число храмов предков, но ни один из них не вызывает такое бесконечное благоговение, не наводит на такие глубокие размышления или горькие сожаления, как святилище Ухоуцы⁵ в Чэнду. Это здание, окруженное легендарным ореолом, притягивает к себе сердца и китайских, и зарубежных почитателей.

Ухоуцы находится на оживленной торговой улице в южной части Чэнду. Его укрывают два высоких дерева баньяна, вход охраняет пара каменных львов, посетителей встречают ярко-алые ворота с загнутыми углами. Внутри можно сразу ощутить величественную атмосферу этого места, возвышающегося над бренным миром. За воротами посетителей ждут садик, зеленые кроны деревьев, извилистые дорожки, разнообразные цветы. Дорога длиной в пятьдесят метров ведет прямо ко вторым воротам, по обе стороны от нее стоят старинные стелы эпох Тан и Мин⁶. Прохладная сень зеленых зарослей и вековая таинственность стел словно готовит к встрече с мудрецом, жившим тысячу семьсот лет назад. Через вторые ворота мы попадаем в сыхэюань⁷ длиной примерно пятьдесят метров, здесь находится зал Лю Бэя, основателя царства Шу, с характерной для китайской архитектуры крышей с загнутыми углами. Он возвышается в самом центре, а в галереях слева и справа стоят статуи 28 чиновников и полководцев. Далее спускаемся по одиннадцати ступеням вниз, пересекаем двор и попадаем в еще один сыхэюань, юг, запад и восток которого соединены галереей, а в северной части находится зал Чжугэ Ляна. Пройдя зал, следуем вдоль красной стены по дорожке, окруженной зарослями бамбука, и попадаем в западную часть святилища – гробницу Хуэйлин. Здесь покоится Лю Бэй, могильный холм освещен лучами закатного солнца, рядом высятся старые сосны – картина невольно напоминает посетителям далекие годы царств Хань и Вэй⁸. К востоку от зала Чжугэ Ляна находится вход в большой сад. Все эти деревья, залы, могила обнесены красной стеной. Где-то снаружи шумят машины, но здесь – отшельническая тишина. Уже 1700 лет тут возносят почести Чжугэ Ляну. Перед его святилищем находится храм Тяньцзымяо, а справа – усыпальница Сяньдилин, и спустя сотни и тысячи лет к нему не зарастает народная тропа – это поистине редчайшее явление.

Чжугэ Лян

В 234 году нашей эры Чжугэ Лян завершил свое последнее сражение с царством Вэй и умер от болезни. Народ утратил гуманного министра, а страна лишилась опоры и погрузилась в глубокий траур. На народный призыв возвести святилище императорский двор ответил отказом, сочтя это нарушением этикета. Поэтому каждый год на Праздник поминовения усопших⁹ люди стали приносить жертвы небесам, умоляя дух Чжугэ Ляна вернуться и даровать им свое покровительство. Так прошло тридцать лет. Побоявшись более испытывать терпение народа, императорский двор разрешил основать святилище на горе Динцзюньшань, где, исполняя служебный долг, погиб Чжугэ Лян. Вряд ли кто мог представить, что сразу после этого по всей стране возникнет множество святилищ Чжугэ Ляна. Святилище Ухоуцы в Чэнду было основано при Западной Цзинь и впоследствии претерпело множество изменений. Сначала оно соседствовало с храмом Лю Бэя; посетители у него были редки, в то время как Чжугэ Ляну постоянно устраивали подношения. В начале эпохи Мин, в период с 1368 по 1398 год, сюда приехал поклониться сын императора Чжу Юаньчжана, Чжу Чунь, его настолько рассердило увиденное, что он приказал уничтожить Ухоуцы, а для Чжугэ Ляна сделать маленький зал поклонений, рядом с залом Лю Бэя. Вопреки его помыслам народ весь храм Лю Бэя окрестил святилищем Ухоуцы, и дым ритуальных благовоний здесь стал еще гуще. В эпоху Цин, в годы правления Шэн-цзу (1661–1722), чтобы разрешить этот конфликт, храмы объединили в один, но святилище Лю Бэя разместили спереди, а Чжугэ Ляна – сзади. Впоследствии императорский двор многократно подчеркивал, что комплекс носит название Чжаоле-мяо (посмертный титул Лю Бэя – император Чжаоле), большую табличку с ним даже повесили на главных воротах. Однако династии сменяли друг друга, а люди продолжают называть это место Ухоуцы. Когда разрушительный вихрь «культурной революции»¹⁰ унес множество памятников материальной культуры, в Ухоуцы не тронули ни единого кирпичика, и до сих пор его ежегодно посещают два миллиона человек. Это святилище способно пробудить в людях мысли и чувства, оно наполнено духом древности, но не теряет своего значения и по сей день.

Пройдя несколько двориков, я медленно приблизился к залу Чжугэ Ляна, откуда вершил свои дела министр. Здесь не так темно, как в буддийских залах. Свод зала держат высокие колонны, вход широкий, внутри светло и просторно, хватит места для множества посетителей. Чжугэ Лян, выпрямившись, сидит на возвышении в центре, на голове у него шелковая повязка, в руках веер из перьев, он погружен в глубокие раздумья. Миновали тысячи лет, но пыль веков не смогла скрыть мудрость в его взгляде, а гул машин, доносящийся из-за стены, – пробудить министра от размышлений. Слева и справа расположились его сын Чжугэ Чжань и внук Чжугэ Шан. После смерти Чжугэ Ляна они погибли, сражаясь за царство Шу. Позади зала находятся три барабана; когда-то они использовались министром для управления войсками, а теперь покрылись патиной, хотя и сохранили былое величие. Я долго молча стоял перед ними, до меня будто доносились звон копий и топот копыт. На стенах зала написаны два знаменитых произведения Чжугэ Ляна. На левой – «План Лунчжун»: в этом стройном повествовании автор предсказывает события, которые произойдут десятки лет спустя. На правой – «Предложение о выходе войск в поход»: в нем автор выступает с проникновенной речью, переживая о будущем народа и страны. Я пристально всматривался в глаза Чжугэ Ляна, стараясь разглядеть в них прошлое этого восточного мыслителя. Я увидел, как в мятежные годы он, одетый в грубую одежду, тяжело трудился в горах; увидел, как он вышел из хижины, чуть взмахнул веером, и восемьсот тысяч солдат Цао Цао¹¹пали замертво; как проронил скупую слезу, разрубив мечом генерала Ма Су¹²; как смело и бескорыстно отчитался правителю (Лю Шаню, сыну Лю Бэя. – Примеч. пер.) о своем имуществе. В детстве, читая «Троецарствие», я всегда хотел, чтобы царство Шу победило, но вовсе не из-за Лю Бэя, а из-за Чжугэ Ляна. То, что этот невероятно талантливый и доблестный человек не мог победить, не укладывалось у меня в голове. Но он проиграл, небесам было угодно, чтобы в истории Китая разыгралась огромная трагедия.

Если бы он родился в Чжоу¹³ или в период расцвета династии Тан, он мог бы стать Чжоу-гуном или Вэй Чжэном; если бы судьба даровала ему еще десять лет жизни (и он бы дожил до шестидесяти трех лет, что не так уж много), он, возможно, возродил бы Хань¹⁴; если бы он был не таким верным подданным, и, нарушив последнюю волю Лю Бэя, сместил бы с трона Лю Шаня, возможно, он основал бы какую-то новую династию. Мысли мои переполняли многочисленные предположения, когда же я поднял голову, Чжугэ Лян все так же спокойно сидел на месте, взгляд его стал еще светлее, а веер будто бы шевельнулся мгновение назад. Я невольно посмеялся над своими размышлениями. Он просидел в своих молчаливых раздумьях уже тысячу семьсот лет и знает, что судьбу не обмануть, это время рождает героев, а не наоборот.

Чжугэ Лян проиграл царству Вэй, но завоевал сердца потомков. Спустившись из зала, я прошел по галерее и вышел во двор. Внутренний двор, напоминающий колодец, казался мне тоннелем времени, здесь с легкостью можно было прикоснуться к творениям эпох Тан и Сун и даже, замедлив шаг, переброситься парой фраз с мудрецом прошлого, словно с близким другом. Чаще всего в этом святилище бывал Ду Фу¹⁵. В своих знаменитых строчках поэт излил печаль по судьбе Чжугэ Ляна: «Он повел свои войска в поход, но не сумел достичь цели, / все последовавшие за ним герои горько его оплакивали» («Шу сян», «Министр царства Шу»). В восточной части двора стоит каменная плита эпохи Тан, со всех сторон она плотно исписана стихами и прозой, покрыта горестными посланиями, написанными в ответ на строки Ду Фу. В одной из них говорится: «Если бы небо отмерило ему больше лет, он бы продолжил величие Хань и легко стал мудрым правителем». В стихотворении эпохи Юань¹⁶ написано: «Справедливое дело всегда будет жить в веках, Чжугэ Лян проиграл войну, но не оказался проигравшим». В стихотворении эпохи Мин автор сожалеет, что историю невозможно переписать: «Как жаль, что властитель [Лю Бэй] некогда завещал ему [Чжугэ Ляну] позаботиться о своем сыне, ах, если бы реку времени можно было повернуть вспять». На стенах восточной и западной галерей Юэ Фэй¹⁷ в стиле цаошу¹⁸ написал «Предложение о выходе войск в поход», его летящий почерк закручивает иероглифы, подобно урагану, и эти белые символы на черном фоне во тьме галерей напоминают всполохи молний глубокой ночью. Я тихо прочитал: «Глядя на доклад, я лил слезы, не зная, что сказать. Победу одержит либо враг, либо мы, власть должна принадлежать кому-то одному». Мазки кистью похожи на стекающие слезы, острие пера жалит, словно копье, и я услышал, как сквозь века звучат в унисон души мудрого правителя и его верного министра. Уже тысячу семьсот лет святилище, этот закрытый дворик, окутан ореолом героизма Чжугэ Ляна и пропитан поистине народным духом. Среди многочисленных посетителей этого места кто-то тяжко вздыхал и заламывал руки, кто-то обращал взор к небу, а кто-то погружался в молчаливые раздумья.

Когда-то здесь бывали поэты, полководцы, придворные министры, губернаторы окраинных провинций и даже милитарист из Сычуаньской клики¹⁹. Все они, независимо от своего происхождения и миссии, попадая сюда, слышали торжественный зов. Каждый из них вдохновлялся суровостью и честностью Чжугэ Ляна, восторгался его чувством долга, восхищался его непритязательностью, благоговел перед его мудростью и талантом. Способных людей немало, талантами в истории обладало и много предателей, как, например, Цинь Хуэй²⁰. Добродетельным тоже быть несложно, в мире немало людей, способных на добрые дела. Талант и высокие моральные качества – редкое сочетание, ведь не всегда талантливый человек хочет послужить своей стране, а совершивший поступок – не возгордится.

Но прошлое в прошлом, и сейчас, вспоминая о тех временах, мы, пожалуй, уже не испытываем ненависти к Цао Цао, но чувствуем еще большую теплоту к Чжугэ Ляну. В той исторической борьбе он не только хотел помешать Цао Цао и уничтожить Вэй – он боролся за свои идеалы, следовал собственным моральным принципам и пытался максимально применить свой ум и талант. Борьба между Шу, Вэй и У стала просто площадкой для его деятельности. С ее помощью он реализовал себя как личность, стал важным историческим деятелем. В исторических хрониках говорится, что в 347 году нашей эры Хуань Вэнь²¹ в походе на Шу встретил там мелкого чиновника, которому уже было сто с лишним лет и который знал Чжугэ Ляна при жизни. Военачальник спросил: «Есть ли сегодня кто-то, кто мог бы потягаться с Чжугэ Ляном?» Чиновник ответил: «Когда Чжугэ Лян был жив, он не казался мне каким-то особенным, а сейчас, когда он умер, я даже не знаю, кто бы мог с ним сравниться». Неизвестно, насколько правдива эта история, точно известно одно: Чжугэ Лян остался жить в веках. Существуют два типа людей: одни живут настоящим и изо всех сил вплоть до самой смерти наслаждаются жизнью, другие живут своими идеалами и неустанно трудятся ради них до самой смерти. Каким бы высоким ни был титул, человек остается человеком, ему суждено умереть, как бы долго он не жил. Лишь избранным из избранных удается волею народа и истории превратиться в святых и наравне с богами принимать жертвоприношения, быть вечно почитаемыми.

Я бродил по святилищу полдня. Перед уходом я еще немного постоял у статуи Чжугэ Ляна. Он был все таким же: с чистым, как родниковая вода, взглядом, со слегка поднятым в руке веером, недвижимый, как скала.

«Жэньминь Жибао», декабрь 1990 года

Таблички с надписями в Ухоуцы

Хань Юй

Хань Юй – один из восьми корифеев литературы в эпоху Тан и Сун²². Свое знакомство с ним я начал с чтения его сочинений. Произведения «Речи учителя» и «О продвижении в учении» были в наших учебниках в средних классах. Другие его произведения тоже можно было встретить в разных сборниках для внеклассного чтения. Его многочисленные поучения, например, «учитель – это не простой ремесленник, он должен учить делу и развеивать сомнения» или «знание предмета оттачивается трудолюбием и гибнет от праздности, успех достигается с помощью дальновидности и не дружит с необдуманностью» даже спустя тысячу с лишним лет сохраняют актуальность.

Желание узнать Хань Юя как человека появилось позже, после прошлогодней командировки в Чаочжоу. Там находится Ханьгун-цы (святилище Хань Юя), это величественное сооружение расположено рядом с водой, у подножия гор. Гора позади святилища называется Ханыпань (гора Хань Юя), река перед ним – Ханьцзян (река Хань Юя). Местные утверждают, что их назвали именно в честь Хань Юя. Это весьма озадачило меня: Хань Юй был простым ученым, почему здесь, на краю света, он обрел собственные гору и реку, где ему поклоняются как святому?

Есть такая история: император эпохи Тан Сянь-цзун (правивший в 806–820 гг.) слепо верил в буддизм, проповедничество которого по его инициативе процветало в стране. В 819 году нашей эры он привез в Чаньань мощи, которые якобы принадлежали Будде, построил дорогу, возвел храм, собрал огромное количество народа. С чиновников и купцов взял большие пожертвования, загубил множество жизней и истратил огромное количество материальных ресурсов, устроил большую шумиху. Хань Юй занимал должность государственного цензора, будучи прямолинейным человеком, он правдиво высказал императору свое мнение на этот счет.

В его должности главным было не бояться кого-то обидеть, стоять на своем даже под страхом смертной казни. Недаром говорили: чиновники гибнут из-за докладных, а солдаты – из-за войн. Хань Юй немного помешкал, прежде чем написать императору, но чувство долга возобладало над инстинктом самосохранения, и он подал докладную записку ко двору. Этот доклад обернулся большой бедой, потянул за собой вереницу разных событий и принес ему посмертную славу.

Хань Юй

Хань Юй как литератор подходил к написанию докладных записок тщательнее, чем обычные чиновники. Он писал мощно и убедительно, использовал разумные доводы и взывал к чувствам. Хань Юй сказал, что мощи Будды – всего лишь грязные кости: «Теперь же, когда Вы, Ваше Величество, без особой нужды решили внести во дворец вещь столь мерзостную, уже сгнившую, решили удостоить ее высоким вниманием <…> никто из великого множества государевых слуг ни словом не обмолвился, что поступать так не должно. Никто из цензоров не напомнил о совершаемом упущении. Слуге вашему стыдно за них. Нижайше прошу Вас отдать эту кость кому следует, дабы бросили ее в огонь или в воду <…> Неужели сие не свершится? Неужели не дождаться нам радости? Если Будда и впрямь наделен сверхъестественной силой и способен слать наваждения и беды, пусть все они падут на голову Вашего слуги»²³. Это внушительная жертвенная речь человека, не боящегося суеверий и не верящего в колдовство. Однако на деле это вновь продемонстрировало лишь то, какие разные взгляды могут иметь люди на одну и ту же ситуацию. Чем больше Хань Юй, не щадя себя, говорил о вреде этих костей и демонстрировал верность, тем больше Сянь-цзуну казалось, что тот выступает против его императорского величества, подрывает его авторитет и совершает тяжкое преступление. В ярости император изгнал Хань Юя из столицы, сослал работать мелким чиновником к морю, в Чаочжоу, за восемь тысяч ли²⁴.

Ссылка обернулась страшной трагедией для Хань Юя. Это было не просто неблагоприятное стечение обстоятельств, не просто беда, ему пришлось намного тяжелее, чем Ли Бо, не нашедшему применения своим талантам, или Лю Юну, терпевшему неудачи на экзаменах. Они просто не могли подняться до высот, а Хань Юй взошел на самую вершину и упал с нее в бездонное ущелье. Можно только представить, как тяжело было у него на душе. Вскоре после того, как чиновника под конвоем выгнали из столицы, Чаньань заставили покинуть и его семью. Его двенадцатилетняя дочь умерла в пути. Жизнь потеряла всякий смысл. Проходя через заставу Ланьгуань, он написал знаменитое стихотворение. Я всегда считал, что проза удавалась Хань Юю лучше, чем поэзия, но эти строки – исключение, в них он вложил все невысказанные чувства.

Утром еще подал я доклад императору,
а вечером уже пустился в дальний путь в Чаочжоу.

Я хотел, чтобы мудрейший император искоренил ересь,
а теперь придется влачить жалкое существование
до скончания века.

Облака реют над Цинълин, где же остался мой дом?
Заставу Ланьгуань занесло снегом,
конь не может пройти.

Я знаю, ты напрасно следуешь за мной в этом дальнем пути.
Когда я умру, собери мои кости на смрадных берегах чужбины.

По этим словам, адресованным внучатому племяннику Хань Юя, видно, какое глубокое уныние охватило писателя. Однако по прибытии в Чаочжоу все оказалось еще хуже. Несмотря на комфортный климат, из-за отдаленности от цивилизации те места были очень отсталыми. Среди местной власти процветали дурные веяния, поля обрабатывали устаревшим способом, сельских школ было мало. В те годы на севере уже давно отказались от рабовладельческого строя, танский двор установил запрет на рабов, здесь же активно велась работорговля, для богатых было естественно иметь рабов. В тех далеких землях к югу от гор людьми торговали как товаром, и взрослых, и детей уводили в рабство. Население почитало духов и демонов; больных не лечили, а резали кур и собак и молили духов явить чудо. Люди годами жили во мраке невежества. Все это поразило Хань Юя. По сравнению с прогрессивной цивилизацией Севера здесь был настоящий каменный век. Но это была такая же священная земля династии Тан, здесь жил такой же народ – как можно было принять такое и не помочь? Как сказали бы сейчас, все люди одинаково заслуживают счастья. Но по законам тех лет провинившиеся чиновники отбывали ссылку, словно заключенные. Надеясь вернуться ко двору, они просто убивали время и не вмешивались в политические дела. Хань Юй не выдержал. Он решил, что его знания и опыт позволят хоть как-то облегчить жизнь простого народа; подумал, что по сравнению с тяготами и страданиями этих людей его проблемы ничего не стоят. Приехав в Чаочжоу и заступив на новую должность, он сделал сразу четыре дела. Во-первых, избавился от крокодилов. Крокодилы наносили серьезный ущерб, но местные поклонялись им и приносили в жертву скот. Хань Юй выбрал умелых людей, дал им луки с отравленными стрелами, и они изгнали крокодилов. Во-вторых, он развил ирригацию, распространил передовую северную технику обработки земли. В-третьих, освободил рабов. Он объявил, что рабы могут погашать долги заработной платой и после выплаты всего долга обретать свободу, а в дальнейшем запрещал заводить рабов. В-четвертых, Хань Юй занялся образованием. Он пригласил учителей, организовал школы и даже сделал упор на распространение стандартного произношения, а именно общенародного китайского языка. Невероятно, но все это он успел за те восемь месяцев, что прошли с момента его приезда в Чаочжоу и до его перевода в Юаньчжоу. Неважно даже, насколько великими были эти дела – важна искренность, с которой он желал помочь людям. В святилище я тщательно изучил надписи, высеченные на каменной стеле, и соответствующие материалы. Хань Юй недаром был литератором, он все и всегда стремился выразить через слово, именно благодаря этому после него остались ценные исторические материалы, подобные дневникам. Например, перед изгнанием крокодилов он написал «Молитвенное и жертвенное обращение к крокодилу» – самый настоящий карательный приказ с объявлением войны крокодилам. Он писал, что по приказу самого императора, Сына Неба, приехал управлять этими землями, а крокодилы здесь дерзко пожирают население и скот: «Ты вздумал губернатору сих мест сопротивляться, оспаривать его значение и силу. Я, губернатор, хоть и слаб и даже немощен кажусь, но как могу я согласиться перед тобою, рыбой-крокодилом, поникнув головой»²⁵. Он дал крокодилам три дня на то, чтобы уйти в далекое море, если трех дней будет мало – то пять, если пяти мало – неделю, но «[лучники] остановятся не раньше, чем тебя и все отродье истребят!»²⁶. Когда начались затяжные дожди, Хань Юй написал молитвенный текст с обращением к озеру, к хранителям города, к камням, моля о хорошей погоде. Он писал, что если дождь продолжится, то не созреет рис, не сплетут коконы шелкопряды, что тогда будет есть и носить простой народ? Чиновник просил небеса покарать его, если он их чем-то прогневал, но пожалеть невинных людей («Если я не благочестив, то готов искупить грехи, но сжальтесь над простым людом, явите свою милость»). В его словах звучит неподдельная искренность. За время пребывания в Чаочжоу Хань Юй написал всего тринадцать текстов, за исключением трех коротких посланий и двух докладов к трону остальные посвящены изгнанию крокодилов, созданию сельских школ, молитвам на благо народа. Текст отражает личность автора, его душу. Его несправедливо осудили и отправили в ссылку, он полностью разорился, его семья развалилась, но Хань Юй все равно болел сердцем за простой народ, и это достойно уважения.

Как писатель, он не любил писать о пустом, как чиновник – не терпел лжи, как политик – стремился к реальным результатам. В феодальные времена это было большой редкостью. Можно сказать, что слова Хань Юя всегда совпадали с делом. В политике он выступал под конфуцианскими знаменами, защищал традиционную феодальную мораль и нравы. Традиции имеют двойственный характер. Перед лицом революций и новых веяний они обнаруживают ожесточенную консервативность. При распространении ереси являют свой незыблемый авторитет. Хань Юй выступал против клики Ван Шувэня, которая пыталась заполучить власть, но глубоко ненавидел и неотступно боролся с двумя наиболее острыми социальными проблемами тех лет – деспотизмом окраинных правителей и распространением буддизма. Он лично участвовал в подавлении мятежей. Даже в преклонном возрасте этот ветхий старец без сопровождения ездил в лагеря мятежников, уговаривая их капитулировать, и не уступал по смелости Гуань Юю²⁷, который победил всех врагов одним мечом. Хань Юй родился в малоимущей семье, трижды сдавал экзамен на степень цзиньши²⁸и трижды проваливался, лишь в четвертый раз ему удалось одержать успех. Пытаясь попасть на чиновничью службу, он снова трижды сталкивался с провалом, чиновничья шапка досталась ему непросто. Казалось бы, человек, пройдя такой путь, должен очень ценить свой пост, но Хань Юй дважды выступал против воли императора и даже после ссылки продолжал по мере сил трудиться на благо народа. Многие китайские интеллигенты служили отечеству, заботились о народе, не кривили душой, не растрачивали впустую время и свою жизнь. Хань Юй также инициировал культурное движение за изучение древних книг, возглавил литературную «революцию», он считал, что литература несет великие идеи, и выступал за то, что «необходимо отказаться от вульгарных речей». Он положил начало новому литературному течению, отказался от пышного красноречия и витиеватости ритмической параллельной прозы (пяньвэнь) в пользу простого слога эпох Цинь²⁹и Хань. Впоследствии Су Дунпо³⁰ говорил: «Его литературный талант превзошел все минувшие восемь династий, в моральных качествах и заботе о народе ему не было равных». Хань Юй служил на благо родины и основал целое литературное течение, полностью воплотил в жизнь конфуцианские идеалы.

Прислонившись к каменному ограждению святилища и обратив взгляд к шумящим потокам реки Ханьцзян, я подумал: весь двор видел, как абсурдно поклонение Сянь-цзуна Будде, почему же заговорить об этом осмелился только Хань Юй? А если бы кто-то подал доклад раньше? А если бы, когда его сослали, кто-то еще осмелился бы выразить протест? Как бы тогда изменилась история? Работорговля, плохое образование и другие проблемы существовали в Чаочжоу задолго до приезда Хань Юя. Провинциальные чиновники сменялись здесь один за другим, но некоторые задерживались больше чем на восемь месяцев. Почему они ничего не предпринимали? Как бы изменилась история, если бы кто-то разрешил эти проблемы до Хань Юя? Но этого не случилось. И резные балки, и яшмовые ступени дворца в Чаньани безмолвно ждали под убывающей луной, и снежная поземка на пути через Циньлин, и ядовитые испарения в лесных чащах южных краев клубились в ожидании. Наконец история дождалась старого-престарого ученого с длинными усами и согбенной спиной, который с докладом в руках поднялся, ковыляя, в главный дворцовый зал, а затем совершенно один на худой кляче устремился в путь на край света.

Человеческие беды можно разделить на четыре вида. К первому относятся жизненные тяготы, голод и холод; ко второму – душевные страдания, невозможность применить свой талант; к третьему – проблемы в делах, неудачи на пороге успеха; к четвертому – опасность для жизни, полное отчаяние. Также существуют четыре способа относиться к бедам. Одни люди, отчаявшись, кротко терпят муки, вторые винят всех и вся, жалуются на судьбу, третьи продолжают преследовать свои цели и остаются честными, четвертые сохраняют абсолютное спокойствие и делают все, что в их силах. Хань Юй столкнулся с бедами второго и третьего типа, а относился к ним с помощью третьего и четвертого способов. Он следовал своим стремлениям, выступал с инициативами и твердо стоял на ногах, действуя согласно возможностям. В этом Хань Юй оказался мудрее Цюй Юаня и Ли Бо – он не стенал от печали по пути в Сычуань и не сидел в горестных раздумьях на берегу реки. Он не жаловался на нехватку пространства, чтобы развернуться, не требовал признания своих дел, а лишь честно служил народу и следовал велению сердца. Один исследователь обнаружил, что до приезда Хань Юя в Чаочжоу было всего трое цзиньши, а к эпохе Южной Сун их стало сто семьдесят два, это заслуга исключительно Хань Юя. В святилище мыслителя можно увидеть такие строки: «В разные эпохи создавались разные труды, / долгие годы клубился над здешними местами ядовитый туман. / Но только господин Хань Юй ⁄ сумел оставить след в людских сердцах». Все увиденное и услышанное здесь заставило меня вспомнить о не столь давних событиях. В 1957 году, когда набирала силу кампания против правых элементов³¹, многих интеллигентов в Пекине, ошибочно принимаемых за правых, отправляли работать на низшие должности. Тогда товарищ Ван Чжэнь³² выступал за освоение Синьцзяна, поэтому именно туда направили «правых» интеллигентов. Кто бы мог подумать, что это принесет дыхание весны в заставу Юймэньгуань, зеленые оазисы – в пустыню Гоби.

«Песня о Каменных барабанах» Хань Юя, каллиграфическое произведение Мао Цзэдуна

В тот год я был в журналистской командировке в уезде Шихэцзы и лично лицезрел заслуги этих деятелей культуры.

Как это ни горько, история не склонна лить по ком-либо слезы, ее интересует только вклад. Горе требует мужества и стойкости перед лицом потерь. Величественные святилище Хань Юя, гора Хань Юя и река Хань Юя напоминают нам не о его горестях, а воспевают его заслуги.

Ли Юань³³ и его сын Ли Шимин³⁴ завоевали всю Поднебесную, но в эпоху Тан ни одну гору, ни одну реку не назвали в честь них, а Хань Юй был лишь провинившимся чиновником, который всего восемь месяцев управлял южными дикарями, но его фамилией здесь назвали и гору, и реку. Немало людей в истории мечтали о бессмертной славе. Они вырезали надписи на каменных стелах, основывали храмы и святилища, но разве хоть одна стела, хоть один храм могут быть высокими, как гора, и вечными, как река? В них – неугасаемая память о человеке, сотворившем добро. Человек подобен капле в море, лишь когда его судьба сплетается с интересами народа и прогрессом всего общества, он становится бесконечно ценным, признается обществом.

Я перечитал все послания к Хань Юю в святилище – и стихи, и строфы, и прозу, и парные надписи – с эпох Тан и Сун вплоть до современности. Одни из них написаны на мемориальных досках, другие вырезаны на камне, всего их не менее сотни. За более чем тысячу триста лет множество людей успели познакомиться здесь с Хань Юем. В душе моей невольно зазвучали строки:

Лишь утром он подал доклад ко двору
а вечером уже пустился в путь за восемь тысяч ли.
За восемь месяцев сделал для народа четыре добрых дела,
и теперь в его честь названы гора и река.

«Шиюэ», 1998 год. № 6

Думы о долголетии в Цинчжоу – вечный Фань Чжунъянь

Округ Цинчжоу провинции Шаньдун – один из старейших административных районов. Когда Да Юй обуздал воды потопа³⁵, Китай разделился на девять областей, одним из них был Цинчжоу, об этом упоминается в главе «Деяния Юя» в «Книге истории»³⁶. Сегодня люди приезжают в Цинчжоу в основном для того, чтобы подняться в горы и увидеть огромный иероглиф 壽(«долголетие») или почтить память Фань Чжунъяня (989-1052).

Фань Чжунъянь

В пяти ли к югу от Цинчжоу находится гора Юньмэньшань. Если, стоя у подножия, посмотреть на вершину, можно увидеть на утесе смутные очертания иероглифа 壽一ради этого чуда и приезжают сюда люди. Вверх ведет извилистая каменная тропинка, по обе стороны которой раскинулись китайские кедры, их обильная листва устилает дно горных ущелий. Стволы у них не толстые, но крепкие и прямые, они растут прямо из камней. Корни свисают вдоль обрыва, извиваясь, словно молнии, а сами деревья пробивают камни и стоят на ветру, будто флаги. Иногда деревья оказываются в середине дорожки и преграждают путь, потому что во время строительства дороги их решили оставить, кора на них уже отшлифована туристами до блеска. Оглядывая окрестности, невольно чувствуешь дыхание минувших лет. Мы быстро поднялись до середины горы и остановились передохнуть в павильоне Ваншоугэ. Отсюда красный иероглиф на вершине уже можно хорошо рассмотреть. Город остался далеко внизу, поля с высоты напоминают тканое полотно. Собрав остатки сил, я поднялся на вершину, оттуда иероглиф 壽 показался мне кораблем со множеством мачт, которые цепляются за облака и прорезают туман, казалось, он вот-вот придавит меня. Парень, поднявшийся в группе туристов вместе со мной, подошел поближе и прислонился к скале. Оказалось, что он не достает даже до кончика вертикальной черты нижней графемы иероглифа. Это самый большой в мире иероглиф 壽, настоящий шедевр, японские каллиграфы часто пересекают море, чтобы полюбоваться им. В 1560 году в честь своего дня рождения его приказал высечь Чжу Цзайгуй, цинчжоуский Хэн-ван. С тех пор прошло более четырехсот лет. На горах еще не растаял последний снег; стоя на прохладном весеннем ветру, я внимательно рассматривал это чудо. Высота иероглифа – 7,5 метров, ширина – 3,7 метра, трудно представить, как его тогда рисовали, как вырезали, как при этом не испортили его структуру и сохранили изящество написания. Хэн-ван создал чудо, но его интересовало не искусство. Это сейчас при раскопках древних захоронений, найдя образцы письмен северных царств эпохи Южных и Северных династий, мы относим их к шедеврам каллиграфии, а раньше они были просто камнями. Хэн-ван велел вырезать этот иероглиф как пожелание себе долголетия, а также для укрепления авторитета императорской фамилии среди простого народа. Но как жизнь не может длиться вечно, так и авторитет может рассеяться, как дым. Несколько поколений спустя резиденцию Хэн-вана разграбили, но этот иероглиф, имеющий художественную ценность, сохранился до наших дней. Если пройти от иероглифа вперед, можно попасть в грот, вход в него похож на городские ворота. За ними парит облачная дымка, она реет над горой Юньмэньшань. Дорога ведет через ворота к вершине и напоминает хребет карпа, ее подъем ровный, каменные ступени ведут к беседке, храму и буддийской молельне. Опершись на перила, я посмотрел вдаль. С востока дул легкий бриз, по небу летели рваные облака; и далекие оставшиеся внизу горы, и река казались похожими на картинку. Я вспомнил, что когда Да Юй обуздал воды потопа, он направил поток на восток, в море – только так удалось спасти Поднебесную от бурлящей пучины вод, так возник Цинчжоу. С тех пор мужчины здесь вспахивают землю, а женщины ткут, поколение за поколением занимаясь честным трудом. Фань Чжунъянь когда-то работал здесь чиновником, Ли Цинчжао жила отшельницей, Хэн-ван правил своим уделом. Люди вырезали на этих скалах надписи, рыли гроты, устанавливали статуи, шумела молва, шла работа. Лишь сама гора оставалась безмолвной. Думаю, когда дух горы Юньмэньшань увидел, как Хэн-ван молится о долголетии и тратит баснословные деньги, чтобы вырезать здесь иероглиф, он лишь презрительно хмыкнул и продолжил медитировать. Я обошел вокруг вершины, посмотрел на надписи, которые делались с эпохи Тан по эпоху Мин, на облака, нависающие под горой, и испытал гордость за гору Юньмэньшань, которая, невзирая на дожди и грозы, не боясь грома и молний, возвышается над округой тысячи лет. Линь Цзэсюй говорил: «Вершины гор поднимаются на головокружительную высоту, можно быть стойким, только не зная страстей». У горы нет ни страстей, ни желаний, она может простоять века.

Спустившись с горы, я отправился на запад Цинчжоу, чтобы посетить Фаньгунсы (святилище Фань Чжунъяня). Люди построили его в память о знаменитом чиновнике эпохи Северная Сун, вот уже тысячу лет здесь возжигают благовония. Это святилище невелико, двор имеет площадь не более двух баскетбольных площадок. В центре дворика находится колодец Фань Чжунъяня, говорят, его возвел сам чиновник. Вода в нем невероятно прозрачная; по легендам, Фань Чжунъянь делал на этой воде «белое цинчжо-уское лекарство», которое оказывало чудодейственный эффект при лечении хронических недугов. Словно памятная вещь родного человека, этот колодец стал для потомков символом Фань Чжунъяня. В стихотворении эпохи Сун говорится: «Вода [в колодце] чистая, сладкая, она неисчерпаема, / как доброта в сердце Сивэня» (второе имя Фань Чжунъяня – Сивэнь). И сейчас в воду этого колодца можно смотреться, как в зеркало. В восточной части двора располагается само святилище, там хранятся портрет Фань Чжунъяня и настенный рисунок с картинами из его жизни. Справа и слева от святилища находятся залы государственных деятелей Оуян Сю (1007–1072) и Фу Би (1004–1083), которые когда-то возглавляли реформы годов Цинли³⁷ в эпоху Северная Сун. Во дворике есть бамбуковая роща, ее изумрудные заросли очаровывают изяществом и дарят прохладу. Позади рощи находится галерея, на стенах которой вырезано знаменитое произведение Фань Чжунъяня «В башне на Юг от Юэ». В глубине двора растут три древних катальпы эпохи Тан и софора эпохи Сун, они свидетельствуют о возрасте этого святилища. К северу от деревьев стоит стела, на которой написаны слова генерала Фэн Юйсяна (1882–1942) в стиле лишу³⁸: «Он обладал отвагой десяти тысяч воинов, варвары бежали от него врассыпную, страшились его, как огня. Он был первым в чужом горе и последним в чужой радости, хотел бы я, чтобы мои современники усердно учились его примеру». Эти слова очень точно описывают жизнь Фань Чжунъяня. Еще в детстве он потерял отца, семья у него была бедная. Он учился с огромным рвением, утром варил себе котелок каши, а когда она остывала, делил ее на четыре части, и этим питался целый день.

Потом он сдал экзамены кэцзюй на чиновничью должность, стал старшим ученым (дасюэши) Палаты Лунтугэ («Палаты драконовых письмен», подразделение императорской библиотеки), зарекомендовал себя как предельно честный человек, всеми силами выступал за реформы. Вскоре участились набеги Западного Ся, при дворе не нашлось сведущих в военном деле людей, он, будучи гражданским чиновником, командовал войсками, охранял границу и нанес противнику сокрушительное поражение. Жители Западного Ся с почтением говорили, что он один стоит миллиона доблестных воинов, жители пограничных районов уважительно звали его «старцем из Палаты драконовых письмен». Даже император, глядя на карту, говорил: «Пока есть Фань Чжунъянь, мне не о чем беспокоиться». Когда его отозвали обратно ко двору, чтобы осуществить реформы годов Цинли, он целеустремленно, с большим размахом принялся за дело. Его многократно переводили на разные должности, в разные районы, где он лично продвигал политические реформы. И при дворе, и на границе, и в регионах он всегда болел душой за правителя и народ. Забота о стране и о людях горела в его сердце, как огонь. Фань Чжунъянь был политиком такого же типа, как Чжугэ Лян и Чжоу Эньлай³⁹. Всю жизнь он шел по пути управления государством, трудился в поте лица, отдавая весь свой талант для решения политических и военных вопросов, а вот теоретизировать на бумаге не любил. Не то чтобы у него не было литературного таланта, просто не хватало времени. На третий год правления императора династии Сун Жэнь-цзуна под девизом Хуанху (1051) Фань Чжунъянь стал начальником округа (чжифу) Цинчжоу. Это место стало последней остановкой в его чиновничьей карьере и жизненном путешествии. На следующий год он скончался от болезни. «В башне на Юг от Юэ» он написал за семь лет до своей кончины, когда из-за болезни был отозван с фронта. Как и «Предложение о выходе войск в поход», это произведение великого человека, квинтэссенция всей его мудрости.

Святилище Фань Чжунъяня, эпоха Сун

Представляю, как в старости он сидел в своем маленьком дворике в беседке у колодца, как тревожно прохаживался в бамбуковой роще, как корил себя за то, что мало успел, как волновался о народе и о стране. Он вспоминал свою жизнь на границе, когда в походах не оставалось времени на сон, полководец был седовлас, а солдаты проливали слезы, вспоминал жизнь в дворцовых чертогах, когда он усердно трудился, помогая государю, вспоминал, как помогал при стихийных бедствиях и раздавал еду, как видел тяготы простого народа. Обобщив опыт мудрецов прежних эпох и собственный политический путь, он наконец вздохнул: «Печалится он прежде всех – и той печалью, что мир объяла весь кругом. И рад он после всех тогда лишь, когда весь мир объяла радость»⁴⁰. Эта глубокая мысль, словно колокольный звон в большом храме, разнеслась по округе, потрясла весь мир. Этот звон звучит вот уже тысячу лет, он вдохновил немало принципиальных и достойных людей, направил на истинный путь многих чиновников. «В башне на Юг от Юэ» создавались не в самой башне, автор не наблюдал сам непосредственно прекрасные виды озера Дунтинху. Это символическое произведение. Фань Чжунъянь метафорически отразил в нем свое понимание жизни и общества, политические перипетии, идеи и пережитые страсти. В незримом присутствии пейзажей Дунтинху он изверг свои мысли бурным потоком, а затем внезапно остановил и собрал в это умозаключение, которое, подобно радуге, пересекло небеса и сияет в них тысячу лет.

Весенний ветер касался зеленых веток на деревьях, стоящих здесь с эпох Тан и Сун; бамбуковые деревья покачивали нежно-изумрудными листьями, река времени принесла в это древнее святилище еще одну весну. Фань Чжунъянь тихо сидел внутри и молча наслаждался весенним днем. Я прогулялся по дворику и, постояв перед святилищами Фань Чжунъяня, Оуян Сю и Фу Би, подумал, что в истории было немало чиновников, занимавших те же посты, что и они, и немало тех, кто точно так же усердно трудился на политическом поприще, но отчего-то именно Фань Чжунъяня помнят уж тысячу лет, именно его до сих пор не забыли. Я подумал, что просто усердно трудиться и искренне жертвовать собой недостаточно – всему этому придет конец со смертью человека, он заслужит признание лишь своих современников. Намного важнее оставить после себя духовное наследие, идеи, откликающиеся в народных сердцах, соответствующие законам истории. Именно это высказывание – «печалится он прежде всех – и той печалью, что мир объяла весь кругом. И рад он после всех тогда лишь, когда весь мир объяла радость»⁴¹ – своим прогрессивным взглядом на печали и радости сделало память о Фань Чжунъяне вечной.

Я вышел из святилища, сел в машину и выехал за город. По дороге мне встретились две высокие каменные арки, они казались особенно одинокими на холодном ветру. Люди говорили, в этом месте когда-то жил Хэн-ван, могущественный член императорской семьи, ныне здесь остались лишь две эти арки у дороги да иероглиф 壽 на горе. Я посмотрел вдаль, туда, где осталась гора Юньмэныпань, – она гордо высилась в туманной дымке, упираясь вершиной в самое небо. Человек, вырезавший иероглиф, не остался в веках, осталась лишь эта безмолвная гора; тот, кто строил эти высокие арки, тоже давно уже умер. Только те, кто собственными жизнями ворочает жернова истории, вечно живут в нашей памяти.

Апрель 1991 года

Читаю Лю Юна

Лю Юн – не самая крупная фигура в китайской истории. Его либо не знают вовсе, либо слышали о нем мельком и благополучно забыли. Но в последние годы эта «ивовая лоза»⁴² накрепко оплела меня, и причиной тому вовсе не его знаменитые строки «Под ивою прибрежной, / луной щербатой, ветром свежим»⁴³, и не его строки «Пусть я иссохну с утешеньем, что ради милой можно пострадать»⁴⁴, а он сам, его жизненные перипетии, нечаянное везение и вынесенная из них жизненная мудрость.

Лю Юн родом из Чунъани, с севера провинции Фуцзянь, он не оставил о себе практически никаких прижизненных записей, не известны даже точные даты его рождения и смерти. Я ездил на север провинции Фуцзянь, хотел разузнать там о его происхождении, отыскать хоть какие-то сохранившиеся реликвии, но не нашел ни единой зацепки, никакой информации. Сегодня известно только, что примерно в тридцать лет он покинул родные края и уехал в столицу, чтобы получить ученую степень и стать чиновником. Как и большинство интеллигентов в эпоху феодализма, он считал политику единственной целью в жизни. Впрочем, это естественно: кто не мечтает прожить свой короткий век как можно ярче? Благодаря таланту можно обрести власть, а благодаря власти – реализовать свои амбиции, изменить мир, оставить о себе память в веках. В те годы у людей не было такой свободы самореализации, как сегодня, когда любой может стать предпринимателем, писателем, певцом, футболистом. Тогда к богатству и славе вела лишь одна дорога – чиновничья. Множество людей политическое поприще сгубило. Были такие поэты, как Ли Бо и Тао Юаньмин, которые не нашли место в политике и ушли в отшельники; как Су Ши и Бо Цзюйи, которым по душе больше была литература, чем политика; как Мэн Хаожань, который прятался в горе Чжуннаньшань, а мечтал о столице; как Чжугэ Лян, который говорил, что не гонится за славой, носил холщовую одежду и возделывал землю, а сам тайком копил силы и как только встретил просвещенного государя, сразу начал вершить великие дела. Лю Юн был человеком иного рода: он сначала с огромным энтузиазмом занялся политикой, а потом, столкнувшись с трудностями, не ушел подобно многим образованным людям в отшельники и не прятался в горах, а поселился в городе, затерялся в самой гуще народной толпы и там обрел литературную известность, свое место в литературе. Это крайне редкий случай для китайской феодальной интеллигенции.

Примерно в 1017 году, в первый год правления императора эпохи Сун Чжэнь-цзуна, Лю Юн приехал на экзамены в столицу. Он думал, что его талант гарантирует ему место среди лучших из лучших, и уже грезил о великих делах. Однако он провалил первый же экзамен. Он не расстроился и улыбнулся: «Деньги и почет не достаются по щелчку пальцев, для успеха необходимы высокие стремления». Через три года он снова сдавал экзамены и опять провалился. На этот раз он уже не сдержал недовольства и написал свое знаменитое стихотворение «На золотой дощечке…» на мелодию «Хэчунтянь»:

На золотой дощечке,
В списке сдавших экзамен
Имя свое средь первых
Тщетно ищу глазами.

Рушатся, гибнут планы
Сразу, в одно мгновенье!
Где же стезя ненужных
Блистательному правленью?

Коль не дано судьбою
Соколом в небо взвиться,
Так почему я не волен
Вдоволь земным насладиться?

Что мне за польза думать:
Лучше так иль иначе,
Ждут ли меня успехи
Или одни неудачи?

Песенник известный,
Я средь простого люда,
В сущности, первым министром
Принимаюсь повсюду.

Дом, где живут певицы,
Сердцу поэта дорог.
Там его снова приветит
Шелком расшитый полог.

Девушка есть там… К счастью,
Доброго стоит слова,
Стоит того, чтоб с нею
Встречи искал я снова.

В ней я найду опору,
С нею найду забвенье,
И проведем мы время
В ласках и наслажденье.

В радости, без заботы
Дни побегут за днями…
Юность, бери от жизни
Полными горстями!

А на девичьи песни
И на вино простое
Славы пустые звуки
Разве сменять не стоит?⁴⁵

«Ну и что, что я не сдал экзамены на пост чиновника, – решил он. – Если я талантлив, я все равно получу признание в обществе и буду таким же чиновником, только без чиновничьей одежды. Зачем мне эта дутая слава, я лучше обменяю ее на вино и веселье». Так он высказал свое недовольство, причем избрал для этого форму, в которой был особенно силен – стихотворную, хотя тогда он еще не знал, какое влияние обретут его стихи. Изящные фразы и прекрасная мелодика языка вскоре покорили всех любителей поэзии, зазвучали на праздниках и торжественных собраниях как среди простого народа, так и в высшем обществе – везде, где жили люди, звучали стихи Лю Юна. Это напомнило мне, как в годы «культурной революции» знаменитого каллиграфа Шэнь Иньмо причислили к преступникам и заставили писать объяснительную. Но как только он заканчивал одну, ее сразу воровали, не дожидаясь даже, пока высохнет тушь. Стихотворение Лю Юна, в котором он выразил свой ропот, быстро стало известным и дошло до дворца. Услышав его, император Жэнь-цзун пришел в ярость и затаил на поэта злобу. Лю Юн провел в Пекине еще три года, вновь предпринял попытку сдать экзамены и в этот раз преуспел. Но когда император лично вывешивал списки успешно сдавших экзамены, то сказал, что Лю Юн «только и знает, что петь да балагурить, за ним идет дурная слава», и вычеркнул его имя. Этот удар оказался слишком серьезным. Лю Юн еще глубже ушел в народ и погрузился в творчество, говоря с усмешкой: «Я пишу стихи по приказу самого императора». Целыми днями он пропадал в публичных домах, водил дружбу с певичками, многие из которых прославились благодаря его стихам. Они искренне его оберегали, кормили, давали кров и даже платили гонорары. Как вы думаете, на какие средства этот бедный литератор скитался в Пекине? На те, что выручал с продажи своих стихов. Скитальческие тяготы, невзгоды и холод со стороны императорского дома вдохновляли его творить еще усерднее. Он стал первым поэтом, сблизившимся с народом. Свою творческую жизнь в городских трущобах он вел целых семнадцать лет, до тех пор, пока на сорок седьмом году жизни не сдал экзамены и не получил скромный чиновничий пост.

Что это за место такое – публичный дом? Там получают наслаждение, там падают духом, там доходят до разорения и учатся транжирить деньги, там становятся распущенными и опускаются на самое дно. Даже обладающие невероятной волей и несгибаемым характером в публичном доме чаще всего сгнивают до костей и превращаются в грязь. Но Лю Юна публичный дом не испортил. Его талант и здесь нашел применение. В китайском языке есть такое изречение: талант как шило – в мешке не утаишь. Действительно, шило рано или поздно уколет своим острием. Императору Жэнь-цзуну талант Лю Юна был не по нраву, и он выбросил поэта из императорского двора прямо на дно городской жизни, совершенно не предполагая, что простая одежда и мирская жизнь не уменьшат блеск его поэзии. «Песенник известный, /Я средь простого люда, / В сущности, первым министром ⁄ Принимаюсь повсюду», – как писал Лю Юн. Все так и получилось, просто блистательный талант облачили в скромный наряд. Но одного таланта мало, нужна еще и воля, ведь многие в окружении певичек беспечно растрачивали свой талант впустую. Конечно, можно обвинять Лю Юна в отсутствии воли, в том, что он не был таким, как призывал поэт Синь Цицзи: «Мужчина должен обладать железной решимостью, / проявлять себя в деле, / держать на плечах небосвод». Можно корить его в том, что он не был похож на поэта Лу Ю: «За тысячи ли, в званье хоу, ⁄ Отправиться жажду я снова. ⁄ Пусть сед я, ⁄ Но сердце пылает, / Да только про то ⁄ Кто узнает!»⁴⁶. Но они все жили в разное время. Лю Юн – в самом начале эпохи Сун, когда страна была едина, царило спокойствие, а культура и экономика возрождались и процветали. Столичный город Кайфэн тогда был самым большим в мире, стремительно формировался новый слой городского населения и под стать ему развивалась популярная городская культура. Фридрих Энгельс писал об эпохе Возрождения: «…эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов»⁴⁷. Городская культура тоже нуждалась в своих титанах. И появился Лю Юн. Он стал первым в истории Китая писателем, который посвятил себя городской поэзии. Плодородная городская среда приняла и вскормила его, и он, словно упавшее в землю зернышко, стал стремительно расти, раскрывая свой талант.

Вклад Лю Юна в поэзию можно сравнить с вкладом Ньютона и Эйнштейна в физику, он носит эпохальное значение. Поэт создал новую форму цы – чандяо, которые насчитывали более ста иероглифов. Эта форма сменила дуаньлин – цы малой формы в несколько десятков иероглифов. Лю Юн освободил цы от официального стиля, смело привнес в него мотивы городской жизни, городские чувства, городской язык, создал стихи, в которых горожане воспевали сами себя. Он также развил повествовательные приемы, отказался от метафор и с помощью простого повествования воспроизвел в своих стихах невероятное настроение. Его слова пронизывали, словно ультразвуковое зондирование, были точны, как электронный микроскоп, невозможно не восхититься тонкостью, которой он достиг в искусстве. Ему хватало нескольких слов, чтобы добиться эффекта, который сложно обеспечить даже с помощью целого набора видеооборудования. Обратимся к его знаменитому цы на мелодию «Башэн Ганьчжоу», которое не устаревает уже девятьсот лет:

Шелестящей моросью под вечер
смыта осень,
шквалистый неукротимый ветер
холод носит,
пригасив закат.
Красота увяла, и несносен
красный листопад.
Только Вечная река безмолвно
на восток уносит волны.

И за ними устремилась в дали
мысль к родным пенатам…
Нет туда возврата,
на лице следы печали от забот остались.
Милая, ты, верно, на балконе
ждешь, когда река пригонит
от границы неба челн назад,
тщетно ждешь, что я домой вернусь…
В этот миг меня у балюстрады
тяжко обволакивает грусть⁴⁸.

Прочитав эти строки, я вспомнил, как впервые попал в долину Цзючжайгоу. Тогда мне совершенно не нужно было искать хороший вид для фотографии, можно было снимать наугад – все равно получился бы прекрасный кадр. Так и с этим стихотворением: можно взять из него любое предложение, и оно будет чувственным и проникновенным, невероятно прекрасным. Таким мастерством обладали лишь немногие древние поэты.

Как знаменитые горы и высокие пики возникают по велению природы, так и человек достигает вершин искусства независимо от своей воли. Лю Юн сам не думал, что когда-либо займет столь важное место на китайской литературной арене. Это подобно оригиналам каллиграфии, которые в основе своей лишь каменные таблички на могильных плитах, где описана жизнь усопших, их создатели даже не оставили своих имен, но именно их мы сегодня используем как образец. Все творческие успехи рождаются по стечению обстоятельств, сочетание разных факторов создает особый климат, в котором творческое зерно сначала пускает корни, а затем дает ростки. Лю Юн спустился на дно городской жизни не потому, что хотел стать знаменитым писателем; глубоко опечаленный результатами экзаменов, он в тоске скитался по публичным домам, но его литературный талант и художественный дар нашли отклик в здешней шумной жизни, вдохновился мелодичным перебором струн и нежными, изящными женщинами. Лю Юн не деградировал. Он попал в ловушку, что вытягивает из людей деньги, но стал не потребителем, а великим творцом. Это еще раз доказывает, что успех в жизни не зависит полностью ни от человека, ни от случая. На игровом поле общества человек лишь фишка и судьба здесь играет им, как хочет, но на собственном игровом поле человек может вести свою игру. Талант, время, воля, знания, среда – вот фишки, которыми ему дано распоряжаться по своему усмотрению. Он не может выбирать среду жизни, но может ее использовать. Какие-то базовые условия, базовый талант и образование есть у всех, но добьется ли человек успеха, зависит от того, как он использует эти данные. Например, сосна, встречающая путников на горе Хуаншань. Она растет на отвесной скале, страдает от ветра и снега, но ствол у нее твердый, как железо, а листва пышная, как облако, у путников она вызывает глубокое почтение. Но если бы у соснового семечка была возможность выбирать, оно, конечно, предпочло бы расти на равнине, где мягкий ветерок и яркое солнце. Бессердечный горный ветер занес его сюда, а может, его принесла в клюве птица и бросила на вершине, на самом краю крутого обрыва. Оно взывало к небесам, молило о пощаде землю, а затем, вдоволь наплакавшись (и, быть может, даже пороптав, как Лю Юн), покрепче вцепилось в горный камень и решило, что если жить, то жить ярко! И стало изо всех сил наполняться питательными соками и стремиться листиками к солнцу, глубоко пустило корни в поисках воды, боролось с ветром и снегом и, наконец, выросло в высокое дерево. И тогда оно подумало: «Как хорошо, что когда-то я попало именно сюда, ведь если бы я родилось где-то под горой, то провело бы самую обычную жизнь». Что такое жизнь? Это созидание, максимальное взаимодействие с внешним миром с помощью тех скромных данных, что дала мать-природа, создание новой жизни. Почему талант зарождается в сложных условиях? Потому что человек мечтает совсем не о том, что дали ему небеса. В борьбе за желаемое он обретает нечто совершенно иное, лучшее, чем то, что у него было и что он желал. В благоприятных условиях, когда все происходит как хочется, у человека нет ни внутреннего конфликта, ни желаний, он не мечтает о новом мире, ради которого стоило бы бороться и творить, ему остается лишь коптить небо и зря проживать жизнь. Лю Юн получил степень цзиньши после четырех попыток сдать экзамены при императорах Чжэнь-цзуне и Жэнь-цзуне. За это время степень цзиньши получили всего 916 человек (включая Лю Юна). Они успешно стали чиновниками, некоторые, возможно, даже прославились, но история давно позабыла о них, а слава Лю Юна пережила его самого.

Небеса справедливы ко всем. Всем отмерена своя воля, свой талант – неважно, большой или маленький, неважно, у знатных или у бедняков. Если у человека горячее сердце, его талант найдет применение, он не впустую проживет жизнь и оставит о себе добрую славу. Именно поэтому история запомнила императоров Цинь Шихуана и У-ди, именно поэтому помнит она и Лю Юна.

«Дандай», 1997 год, № 2

Синь Цицзи похлопывает по перилам

В истории Китая был только один человек, который родился в семье военных и начал карьеру с военного дела, но в итоге занялся литературой и стал крупным поэтом. Синь Цицзи (1140–1207) занимает особое место среди других поэтов, писавших в жанре цы. В материалах, которые я читал, говорится, что Синь Цицзи ловко обращался с оружием и ему доводилось убивать. Он был смелым и воинственным, а оружием владел с детства. Поэт родился в беспокойное время в эпоху Сун, поэтому в 22 года, возмущенный наглыми набегами чжурчжэней, организовал армию добровольцев из нескольких тысяч человек. Затем он примкнул к армии под предводительством Гэн Цзина, стал старшим секретарем и отвечал за сохранность военной печати. Однажды в их войске появился предатель, который украл печать и переметнулся на сторону чжурчжэней. Синь Цицзи в одиночку преследовал вора двое суток, а на третьи вернулся с его головой. Чтобы восстановить китайскую власть в стране, он уговорил Гэн Цзина отправиться на юг, а сам отправился на восток, в Линьань, чтобы наладить связи. За время его отсутствия многое изменилось. Когда он выполнил задачу и вернулся, оказалось, что командиры частей подняли восстание, а Гэн Цзина убили. Синь Цицзи вышел из себя, вскочил на коня, обнажил меч и всего с несколькими конниками ворвался во вражеский лагерь. Он схватил изменников, проделал путь в тысячу ли, чтобы доставить их в Линьань и предать правосудию, а затем во главе десятитысячной армии вернулся на юг. Эти великие дела он совершил совсем юным, в нем бурлила молодая кровь, он мечтал расправиться со всеми врагами и вернуть императору земли.

Однако не все в жизни происходит так, как хотелось бы. Вернувшись на юг, он сменил меч на писчую кисть из козьего ворса и больше никогда не бывал на поле боя. Ему больше не довелось испачкать военный халат вражеской кровью, оставалось лишь, роняя слезы, писать летящим почерком трагические поэмы, вздыхать с сожалением и горько подшучивать над самим собой.

Дом-музей Синь Цицзи в Цзинане

Можно сказать, что свои стихи Синь Цицзи писал не пером, а высекал ножом и мечом. В истории и поэзии он остался как полководец-патриот и герой военных сражений. Минула уже тысяча лет, но когда мы читаем его произведения, то чувствуем отчаянную ярость и невероятную мощь. Например, его знаменитое цы «Посылаю Чэнь Тунфу боевую оду, для него написанную» на мелодию «Почжэньцзы»:

Был пьян, а меч блеснул в луче свечи,
и сон увел на плац, рожок звучит,
в степи бойцы свежуют у огня бычков,
им маршем дух вздымают трубачи,
и к смотру осенью боец готов.

Мчат кони, словно звездные Дилу,
громоподобен свист летящих стрел.
Небесный долг монарх свершить сумел,
мне – ныне, присно – воздадут хвалу…
Увы, уже давно я бел!⁴⁹

Осмелюсь заявить, что этому стихотворению не уступает разве что произведение военного гения Юэ Фэя на мелодию «Мань-цзянхун». За все пять тысяч лет в творчестве китайских литераторов сложно отыскать такое же превосходное стихотворение на военную тему. Ду Фу писал: «Если хочешь подстрелить врага, подстрели сначала его коня, ⁄ если ловишь бандитов, начинай с главаря», – а военный поэт Лу Лунь: «Враг бежал, армия выступила в погоню налегке, / внезапный снегопад укрыл наши луки и мечи», но они воспевали и описывали это лишь с позиции наблюдателей. Какой поэт может похвастаться тем, что ему довелось самому подержать в руках меч? «Ряды кораблей высятся как башни», «Побросав плетки в воду, переходят через реку», «Меч, направленный на бывшие земли Цинь», «Осенью лошади на заставе» – на основе его произведений можно составить словарь военного дела. Синь Цицзи изначально хотел принести жизнь в жертву своей стране, умереть в бою, с честью пасть на поле брани. Но, вернувшись на юг, он был вынужден оставить сражения, больше ему негде было применить военные навыки. Как Цюй Юань, что взывал к небесам, как Гун-гун, который бился о гору Бучжоу, он стоял у реки Янцзы, смотрел в сторону Чаньаня, поднимался на высокую башню, сжимал перила, проливал горячие слезы.

Цы на мелодию «Шуйлунъинь»:

На землях древнего царства Чу царит холодная осень,
воды Янцзы текут вслед за облаками,
бескраен осенний пейзаж.
Я вглядываюсь вдаль, смотрю на высокие горы и мощные
хребты севера —
вид прекрасен, но вызывает во мне лишь злобу и отчаяние.
Некоторые горы напоминают яшмовые шпильки,
а некоторые – девичьи волосы, собранные в узел.
Лучи закатного солнца освещают балкон,
в горестном крике отбившегося от стаи гуся звучит скорбь
и негодование странника.
Я перекатываю в руках рукоять уского меча⁵⁰
да в который раз похлопываю извилистые перила.
Никому не понять,
зачем я поднялся сюда и смотрю вдаль.

Кто мог понять горестное настроение этого скитальца, который на самом деле был бродягой из погибшего государства? Это цы он написал, поднявшись в городе Цзянькан в беседку Шансинь-тин. Беседка стояла над рекой Циньхуай, открывающиеся виды испокон веков радовали утонченные сердца ценителей культуры, но Синь Цицзи исполнил здесь трагичную песню. С тоской похлопывая по перилам беседки, он наверняка вспоминал, как когда-то размахивал мечом и понукал коня, как скакал во весь опор по полю брани, и не знал, куда теперь направить свою энергию, свою волю. Когда-то я специально ездил в Нанкин, чтобы отыскать место, где он с горечью хлопал по резным перилам, но от беседки уже ничего не осталось и даже следов ее теперь не найти, и только река по-прежнему несет свои воды, плеск волн подобен вздохам поэта, они бегут и бегут вдаль.

Еще одно глубинное отличие стихов Синь Цицзи от всех остальных заключается в том, что он писал их не тушью – он создавал их слезами и кровью. Сегодня, когда мы читаем его стихи, мы отчетливо слышим в них слова министра-патриота, чувствуем все его пролитые слезы, признания. Невозможно забыть его образ, эту фигурку, опершуюся о перила, смотрящую вдаль, пытающуюся разглядеть родные места.

Почему, когда Синь Цицзи вернулся на юг, его так невзлюбил императорский двор? В своем цы «Бросаю вино» на мелодию «Циньюаньчунь» он в шутку говорит: «К тому же и большая, и маленькая беда в этом мире / происходит от чрезмерной страсти к чему-то. /Слишком сильная любовь/несет большую опасность». В этом произведении описаны его политические злоключения. Он попал в беду из-за любви к своей стране, а любовью к своей работе навлек на себя невзгоды. Он слишком любил народ, страну, императорский двор, а знать его боялась, чуралась и опасалась связываться с ним. Он был подданным Южной Сун сорок лет и почти двадцать из них маялся без дела, а за те двадцать лет, когда его хоть как-то привлекали к работе, его переводили с места на место 37 раз. Всегда, когда ему выпадал шанс проявить себя, он очень внимательно и усердно брался за работу. Казалось бы, достаточно получать зарплату и не вмешиваться в лишние дела, но горячее сердце патриота упорно не давало ему покоя. Все сорок лет, где бы он ни был, кем бы ни работал, даже когда был не у дел, он постоянно учился, беспрестанно ворчал, а при возможности даже брался за дело на практике, обучал войска, изыскивал средства, приводил в порядок административные дела, демонстрировал готовность сиюминутно отправиться на фронт. Разве могло это не раздражать власть, которой всего лишь хотелось наслаждаться временным благополучием? Однажды он был генерал-губернатором Хунани, по сути просто главой местной администрации, но и на этой должности он организовал отряд «летающих тигров» в две с половиной тысяч человек, и это грозное войско конников в латах наводило трепет на всю Цзяннань. Когда при создании отряда начали строить казармы, грянули затяжные дожди и никак не удавалось обжечь черепицу. Тогда он приказал городскому населению Чанши принести по двадцать черепичных пластин с каждой семьи, черепицу он сразу менял на золото, всего за два дня удалось собрать нужное количество. Уже по этому можно составить представление о его стиле работы. Позже он стал чиновником в Фуцзяни, где снова начал призывать солдат и закупать лошадей. Южный край Фуцзянь и север великой пустыни Гоби находятся далеко друг от друга, но даже это расстояние не останавливало его заботу о народе и мечты о восстановлении государства. Синь Цицзи был настоящим трудоголиком, но чрезмерная любовь к делу навлекла на него беду и породила много клеветы и нападок. Поговаривали даже, что он хочет захватить власть и пойти против императора, и император стал прибегать к его помощи только в крайней нужде. Если в стране назревал кризис, правитель призывал его на службу, если поднималась новая волна клеветы, отправлял отдохнуть – так протекала жизнь поэта, и в этом заключалась его главная трагедия. Он был очень эрудированным человеком, часто использовал классические сюжеты в своих стихотворениях, его даже называли настоящим «книжным червем». До самой своей смерти он так и не смог понять, почему двор Южной Сун стремился только к временному спокойствию и не спешил отвоевывать утерянные земли.

В имени Синь Цицзи есть иероглиф (цзп, «болезнь»). Но болела у этого крепкого молодца, который с детства занимался фехтованием и был знатным силачом, только душа. Он страдал, оттого что государственные владения уменьшились, словно убывающая луна.

У подножия Юйгутая
И чиста и прозрачна река.
Сколько путниками – кто знает! —
Тут пролито слез за века?

Там, на северо-востоке,
На Чаньань затерялся след.
Цепи тянутся гор высоких,
И горам этим счета нет.

Только горы – что за преграда!
Все, я верю, придет в свой срок.
Одолел же эти громады
И пробил себе путь поток…

Опускается у причала
Вечер, в сердце рождая печаль,
И кукушка прокуковала,
Улетая в горную даль⁵¹.

Это знаменитое цы на мелодию «Пусамань», в котором слышатся нотки уныния, мы читали еще в средней школе.

А в цы на мелодию «Юнъюйлэ» поэт даже посмеивался над своей фамилией:

Пылкость солнца и чистота инея,
Верность и преданность —
Вот, что записано в наших родословных книгах.
Когда мои предки получили эту фамилию?
Я расскажу вам, что значит фамилия «Синь»,
И вы, возможно, рассмеетесь.

Иероглиф «синь» происходит от слова «невзгоды»,
Содержит значение «скорбь, страдания»,
неразрывно связан с «тяготами» и «тяжелым трудом».
Столько в нем горечи,
Что люди, услышав это слово,
Плюются, как от молотого перца или корицы.
Конечно, в мире полно
Сладких почестей и богатства,
Но наш род их не видывал.

Только вслушайтесь: горести, тяготы, невзгоды, скорбь – от одних этих слов сжимается сердце. В мире столько всего прекрасного, столько удач и подарков судьбы, почему же они не выпали на его долю? Он то маялся без дела, то переезжал с места на место, меняя должности одну за другой. В 1179 году его из Хубэя перевели в Хунань, когда сослуживцы провожали его, он сильно горевал и очень мягко пожаловался на свое разочарование в политике. Его сожаление вылилось в знаменитое произведение «Опять дожди…» на мелодию «Моюйэр»:

Опять дожди
И бесконечный ветер!
Каким же надо
Обладать терпеньем!..
Весна готова
Раствориться в лете —
Живет она
Последние мгновенья.

Ее прошу я
Не спешить с уходом.
Как жаль, что было
Раннее цветенье!
Теперь – вдвойне,
Когда под небосводом
Сонм лепестков
Проносится в смятенье.

«Постой, весна,
Не уходи! Куда ты?
Я слышал – травы
Разрослись стеною.
С пути собьешься —
И не жди возврата!..»
Молчит весна,
Не говорит со мною.

Но мне видны
Весенние приметы
В тенетах,
Заплетенных под стрехою.
Они пух ивы
С самого рассвета
К себе влекут
Незримою рукою.

Минувших лет
Свершения в Чанмыне —
Крушенье грез
И тщетность ожиданья,
И красота
Чанмыньской героини,
И зависть,
Что не знает состраданья!.

Красавица
Стихи Сянжу купила —
Не пожалела
Звонкого металла.
И мне, как ей,
Ничто теперь не мило —
И на меня
Обрушилась опала.

Вы, торжествуя,
В танце не кружите! —
Забылись вы совсем
В своей гордыне…
Но где Фэй Янь?
Где Юй Хуань, скажите? —
Истлел их прах,
Давно их нет в помине!

Боль одиночества
С тоской его бескрайней!..
Я тишины
На башне не нарушу.
Что там увидишь? —
Ивы лишь в тумане
Да луч заката,
Леденящий душу!⁵²

Говорят, когда император Сяо-цзун, правивший в 1162–1189 годах, прочитал это стихотворение, то был очень недоволен. Лян Цичао⁵³ так оценил его: «Невероятно волнующее, трогающее за душу произведение, ему пока что нет равных».

В палаты Чанмэнь (то же самое, что и Чанмынь. – Примеч. пер.) император У-ди ссылал наложниц, ставших ему неугодными. Синь Цицзи обратился к этой истории, чтобы поведать и о преданности, и о слепой страсти, и о горе, страданиях, терзаниях, позволить читателю прочувствовать всю палитру чувств. Даже сегодня каждое написанное слово пробирает до глубины души, кажется, что это капли крови или слез. Древние поэты написали с гору печальных стихов о весне. Но кто сумел так уклончиво, так печально перейти от темы весны к политике, поведать о своем разочаровании в политике? И о печалях красавиц древние поэты тоже исписали немало бумаги, но кому пришло в голову поведать так о государственных делах, пожаловаться на несправедливость, выразить недовольство?

И все же сунский двор оставил его не у дел на целых двадцать лет. Все это время он был отлучен от политики, мог наблюдать за ней, но не имел права вмешиваться и что-либо высказывать. В своих произведениях Синь Цицзи подшучивал над собой: «Император милостив, он отправил меня садить лотосы». Впору вспомнить, как когда-то император Жэнь-цзун отзывался о Лю Юне: «Только и знает, что петь да балагурить, за ним идет дурная слава». Лю Юн действительно отправился петь свои песни в самые низы и стал непревзойденным мастером в жанре цы. Синь Цицзи был другим человеком, он много пил, вволю ел, в сердцах хлопал руками по перилам беседки, громко спорил о политике. Поняв, что не сможет отплатить отечеству, он уехал на северо-восток, построил усадьбу на озере Дайху и погрузился в одиночество. В цы на мелодию «Шуйдяогэтоу» он признается:

Дайху – это самое любимое мое место,
взгляда не хватит, чтобы охватить гладь этого озера,
она подобна бирюзовой поверхности зеркала,
чиста и прозрачна.
Я живу без дела, хожу, опираясь на бамбуковый посох,
ношу туфли из конопляного полотна,
слоняюсь по берегу, за день обхожу его по тысяче раз.
Чайка, раз уж ты стала мне другом,
то прилетай почаще,
не сомневайся.
А где же белый журавль?
Может, и он прилетит?

Чайка то взбалтывает ряску,
то ищет что-то в водорослях,
сидя на зеленом мху у берега.
Оказывается, она выглядывает рыбу,
ждет момента, чтобы ее поймать.
Смешно, она лишь глупо пялится на свою рыбу
и не знает, с каким настроением поднимаю я этот бокал.
Когда-то здесь был заросший пруд да пустынные горы,
но этой ночью серебрится лунный свет, мягко дует
прохладный ветерок.
Сколько радости в этой жизни и сколько печалей?
На востоке Хуанхэ зелени еще маловато,
надо посадить здесь больше тополей и ив.

Недаром его второе имя – Цзясюань – означает «плуг, которым вспахивают землю», он вернулся на родину и занялся обработкой земли. Этот мужчина в самом расцвете сил, политик с богатым опытом и благородными целями целыми днями расхаживал по склону горы и побережью, вел с народом праздные беседы о земледелии и шелководстве и разговаривал сам с собой, наблюдая за птицами и рыбами. Вот уж воистину «Боль одиночества С тоской его бескрайней!..» и «Ничто теперь не МИЛО»⁵⁴.

Талант Синь Цицзи настолько огромен, что стихи его кажутся вырезанными мечом и написанными кровью, только вот сам он никогда не мечтал стать поэтом. Го Можо⁵⁵ говорил о Чэнь И⁵⁶: «Любой полководец от природы поэт». Синь Цицзи же был поэтом, хоть от природы являлся военным; был военным, хотя желал быть политиком. Его стихи – это мука, смолотая в огромных жерновах политики. Он переходил от сражений к стихам, от стихов к политике, то уходил от мира, то вновь включался в общественную жизнь, страдал от того, что его то призывали на службу, то вновь ссылали. Будучи образованным человеком феодальной эпохи, он относился к политике не как Тао Юаньмин, который лишь чуть-чуть попробовал себя на этом поприще и сразу отказался, и не как Бо Цзюйи, который долгое время занимал свой пост, одновременно занимаясь и литературой, и политикой. Он не мог не думать, не переживать за народ, его сердце пылало жарче огня, он давно скопил в себе огромные силы, которые было невозможно ни сдержать, ни применить. Он не хотел унижаться перед кем-то на государственной службе, не боялся, что на него выльют ушат клеветнических помоев. Одновременно с изменением ситуации в стране он то активно трудился, то скучал без дела, то взлетал, то падал, то продвигался вперед, то отступал назад. Стоило ему добиться небольшого успеха, как его отстраняли от дел из-за наговоров, но в смутные времена его вновь призывали на службу. Он лично тренировал войска, стал автором знаменитого труда об управлении страной «Мэйцинь Шилунь» («Десять рассуждений о прекрасном сельдерее»⁵⁷). Он был политиком, чье сердце постоянно болело за народ, таким как Цзя И, Чжугэ Лян, Фань Чжунъ-янь. Его словно кусок железа то нагревали докрасна и отправляли на наковальню, то бросали в воду поостыть. Некоторые причисляют его к направлению хаофан пай («свободного стиля»), называют последователем Су Дунпо, но у Су Дунпо этот стиль выразился в основном в цы «Река течет на восток» на мелодию «Няньнуцяо», то есть в пейзажной лирике. Су Дунпо жил в лучшие годы эпохи Северная Сун, его поэзию не отточили национальная вражда и мечты о возрождении государства, в его стихах не звучит звон клинков, не клубится пыль на поле брани. Настоящий поэт способен услышать зов эпохи лишь тогда, когда его сжимает, скручивает, вертит, закаляет, обжигает какой-то важный политический (общественный, национальный, военный) конфликт, только тогда он становится глашатаем истины. Стихи тоже могут взлететь, запылать, зазвучать, разбудить массы, только направляемые вихрем политики. Мастерство поэзии лежит за пределами самой поэзии, и эффект поэзии – тоже. Мы признаем ценность искусства как такового, но также признаем взрывную силу искусства, в основе которого лежат идеи.

Некоторые относят стихотворения Синь Цицзи к направлению ваньюэ цыпай («изящных и нежных цы»), по чувственности и вниманию к деталям они не уступают произведениям Лю Юна и Ли Цинчжао. Например, его цы на мелодию «Чоунуэр»:

А недавно обрушилась скорбь на меня.
Беспредельна, как небо, и всюду со мной.
Кто утешить захочет,
Кто сможет понять?
Кто утешить захочет,
Кто сможет понять?
Мне осталось лишь петь
О печали одной!
И все то, что ушло от меня далеко,
И все то,
Что теперь пережить суждено, —
Все овеяла грусть,
Все объято тоской…
Все овеяла грусть,
Все объято тоской…
Мне ж – с семьей в Цзюцюань
Ехать надо давно⁵⁸.

Или это цы:

Я в юности не ведал вкус печали,
по лестницам взлетал отчаянно.
По лестницам взлетал отчаянно
и вирши про печаль писал с трудом.

А ныне я, изведав вкус печали,
ни слова скажу о том.
Ни слова не скажу о том —
а лишь о прелести осенней дали⁵⁹.

Чувственность и меланхолия Лю Юна и Ли Цинчжао проявляются в строках «Рука в руке, в слезах глаза»⁶⁰ и «ложится на платан дождя скудель»⁶¹, а изящные обороты Синь Цицзи, хоть и несколько уступают им в плане эстетики, но содержат глубокую политическую и жизненную философию. Настоящему поэту хорошо удается говорить о высоких чувствах и истинах простым языком, его молчание громче раскатов грома.

Я часто думаю, что если делать скульптуру в честь Синь Цицзи, то она должна быть выполнена в камне и изображать его с тоской хлопающим по перилам. Всю жизнь он провел в страданиях и безысходности из-за своей ненужности. Правитель не сделал его чиновником, но этим создал для него условия, отточившие его искусство и мышление. Его сжигало солнце, он варился в кипятке, его сдавливали тысячи наковален. Переменчивость истории, народная вражда, столкновение зла и добра, переплетение любви и ненависти, кладезь знаний, сокровищница чувств, высоты искусства, гонг литературного слова – все это бурлило, било ключом в его сердце и мыслях, словно раскаленная лава, вспухающая под слоем земли, скапливалось и вырывалось наружу. Раз уж он не мог выплеснуть эту энергию на поле битвы или направить на занятия политикой, ему приходилось изливать ее в литературе, превращая в поэзию. Он вовсе не мечтал стать поэтом, но военная и политическая карьера были для него закрыты, и история, покуражившись над ним, сама направила его на путь поэзии. В конце концов он достиг такого мастерства, когда любой вздох становится шедевром. Талант и мышление – это основа характера человека. Маленькое деревце, прорастающее через трещину в камне, возможно, будет кривым, низким, не сгодится для мачты корабля, но из него выйдет отличная крепкая трость, оно имеет свою ценность. Но есть и условие: для этого надо быть деревом, а не травинкой. От командования солдатами на поле боя до восхищения прохладной осенью, от решимости избавить родину от несчастий до полного поражения и осознания того, что́ такое горе на самом деле, и вплоть до превращения в «пахотный плуг» и дружбы с чайками Синь Цицзи прошел непростой путь взросления подлинного патриота и поэта. Разве любой способен писать стихи? Разве любой может быть поэтом, причем таким, который оставляет свой след в истории? Успех генерала стоит многих жизней, историю одного полководца кровью пишут многочисленные воины. А как насчет поэта, который полон блистательных идей и обладает большой силой художественного воздействия? Его слава зависит от перемен эпохи. Словно при столкновении земных плит, исторические изменения то сдавливают его, перетирая в пыль, то отбрасывают в сторону отдохнуть и подумать. Именно триста неспокойных лет эпох Северная и Южная Сун подарили нам такого поэта – Синь Цицзи.

«Саньвэнь», 2000 год, № 7

Прекрасный дух эпохи смуты – Ли Цинчжао

Ли Цинчжао помнят благодаря ее знаменитому произведению «Хожу-ищу, брожу-ищу» на мелодию «Шэншэнмань». Это воплощение холодной красоты, особенно строки: «так стало пусто, стало стыло, / тоска, тоска, мне ничего не мило, / то бросит в жар, то вновь дрожу, / а душу всё не отпущу»⁶². Это цы стало ее уникальной работой, яркой звездой вошло в историю литературы, оно не имеет себе равных, никто еще не осмеливался с ним тягаться. В связи с ним ее саму стали олицетворять с тоской. Но если на мгновение развеять туман истории и внимательнее изучить эту тоску, то Ли Цинчжао окажется единственной женщиной, которая за три тысячи лет существования китайской литературы осмелилась заявить о себе как о самостоятельном поэте и достичь высот. Чтобы рассказать о ней, мало одного слова «тоска».

Прежде чем написать это печальное стихотворение, Ли Цинчжао успела познать много, очень много счастья.

Портрет Ли Цинчжао

Ли Цинчжао родилась в 1084 году в семье чиновника. Ее отец, Ли Гэфэй, обладатель степени цзиньши и придворный чиновник, имел немалый авторитет, был ученым и литератором, а также учеником Су Дунпо. Ее мать принадлежала к влиятельной семье, хорошо разбиралась в литературе. Такое происхождение в те годы было настоящим подарком судьбы. Благодаря высокому статусу и участию семьи в политических делах будущая поэтесса обрела широкий кругозор и знала этикет. Атмосфера литературного творчества научила ее глубже чувствовать жизнь, ценить красоту. К сожалению, портреты Ли Цинчжао, сделанные при ее жизни, не сохранились, нам остается лишь представлять, как она выглядела. Однако можно предположить, что она была большой красавицей. Знакомство с китайской традиционной культурой Ли Цинчжао начала практически с самого рождения. Одновременно она занялась своим творчеством, оценивала чужие работы, исследовала теорию искусства. Она умела не только наслаждаться красотой, но и управлять ей и поднялась до больших высот, еще будучи незамужней девушкой.

Взгляните на эти три цы:

«Прекрасные лотосы – полог расшит, улыбкой раскрылись цветы..» на мелодию «Хуаньсиша»:

Прекрасные лотосы – полог расшит,
улыбкой раскрылись цветы,
Курильница, дым благовонный плывет,
струится, касаясь щеки.
В волнении нежном блестели глаза,
а ныне их помнишь ли ты?
Свидания первые в сердце храню,
и чувства еще глубоки,
Досадую, тайные думы мои
не в силах письмо передать,
А в свете луны пляшут тени цветов,
кивают – попробуй опять⁶³.

«Весна тревожней стала и грустней…» на мелодию «Хуаньсиша»:

Весна тревожней стала и грустней,
И День поминовенья недалек…
Курильница из яшмы. А над ней,
Редея, извивается дымок.

Не в силах встать – лежу во власти грез,
И не нужны заколки для волос.

Прошла пора цветенья нежных слив,
Речные склоны поросли травой.
Плывет пушок с ветвей плакучих ив,
А ласточка все не летит домой.

И сумерки. И дождик без конца.
И мокрые качели у крыльца⁶⁴.

«С качелей встала. Распрямила стан…» на мелодию «Дянь-цзянчунь»:

С качелей встала. Распрямила стан.
Устало руки отвела назад.
Блестит роса повсюду на цветах,
На тонком платье бусинки блестят.

Вдруг услыхала шорох за спиной.
Скорей себя в порядок привела,
И незаметно к дому стороной, Зардевшись от смущения, пошла.

Но прежде чем калитку распахнуть,
Все ж оглянулась. Ветку на ходу
С мэй сорвала. Помедлила чуть-чуть
И – словно бы и не была в саду…⁶⁵

Мне представляется нежная наивная девушка, с гладкими волосами, пухлыми щечками, прелестная как цветок, в ней пробуждаются чувства, закипает жажда любви, которую сложно остановить. Она лежит в своей светелке, наблюдая за деревом аквилярия за окном, встает, чтобы написать любовное письмо, и уходит во двор, поиграть с подружками в доуцао⁶⁶.

Любимая дочь чиновника могла вести комфортную жизнь и получать культурное образование – несколько тысяч лет назад в феодальном обществе это было нормально. Удивительно другое: Ли Цинчжао не стала, подобно обычным девушкам, просто учиться письму, заниматься вышиванием и ждать замужества. Она прочитала все ценные книги отца, впитанные знания позволили ей стать прекрасной не только внешне, но и внутренне. Она выстраивала ритм стихотворения с такой же легкостью, с которой играла в доуцао и качалась на качелях. Комментируя события и оценивая выдающихся исторических деятелей, Ли Цинчжао воодушевлялась и обнаруживала невероятно пылкий ум.

Смута Ань Лушаня⁶⁷ и ее подавление стали крупнейшими событиями в китайской истории, впоследствии многие давали им свою оценку. У танского поэта Юань Цзецзо есть «Ода процветанию великой Тан», которую, по его просьбе, знаменитый каллиграф Янь Чжэньцин высек на каменной стеле, это шедевр и поэзии, и каллиграфии. Чжан Вэньцянь (более известен как Чжан Лэй. – Примеч. пер.) современник Ли Цинчжао и один из «Четырех ученых мужей у ворот Су»⁶⁸, был широко известным крупным поэтом. Он написал об этой стеле:

Небеса ниспослали грозный клич,
Эта история была высечена на камне.
Вот бы кто-то принес его в мои покои,
Чтобы тотчас прозрел мой затуманенный взор.

Эти строки молва унесла в женскую половину дома, в расписные двери, Ли Цинчжао услышала их и сразу написала ответ:

Заслуги пятидесяти лет оказались скоротечными, как зарница,
Увяли цветы и ивы в зале Хуацингун, город Сяньян зарос сорной травой.
Чиновники знай себе развлекались петушиными боями
Да пьянствовали, не думая, что настанут темные времена.
Но внезапно налетели мятежники Ань Лушаня,
Они оказались мастерами коварного обмана.
Лошади северных народов прошли перед залом, где император управлял страной,
И втоптали жемчуга и самоцветы в грязь.
Почему танская армия терпела поражения одно за другим?
Потому что множество отличных скакунов было загнано, чтобы привезти наложнице личи.
Заслуги Яо и добродетель Шуня были подобны небесам, но ими не кичились в текстах.
До чего низко нахваливать достижения, высеченные на этом камне,
Напрасно бередить души мертвых⁶⁹.

Только посмотрите на настроение, с которым написано это стихотворение. Разве можно поверить, что его написала нежная девушка? Она подробно излагает события, оценивает заслуги и пороки, сокрушается об ошибках прошлого, не уступая двум другим поэтам-бунтарям – Ли Бо и Синь Цицзи. Ее отец, прочитав эти строки, был глубоко поражен. Когда стихотворение увидело свет, оно и вовсе вызвало большие волнения среди литераторов. В доме Ли выросла девушка, чье перо разит, как гром и молния. Ли Цин-чжао спокойно наслаждалась лаской родителей и славой, что принес ей талант.

Любовь – самая прекрасная глава в жизни каждого человека. Пройдя через этот переломный момент, ребенок становится взрослым, уходит из-под крыла родителей в самостоятельную жизнь и даже дает начало новой жизни. Ее ждут с волнением, она рассыпается в сердцах искрами, приносит сладость близости или горечь поражения. Мелодия любви – самая сложная, глубоко трогающая за душу симфония. Многие великие люди именно благодаря ей начинали излучать свой особый свет.

Когда Ли Цинчжао, вдоволь насытившись счастьем отрочества, ступила в реку любви, ее жизнь стала еще прекраснее, поэтесса создала настоящую любовную классику. Ее любовь была не такой, как у шекспировских Ромео и Джульетты, не такой, как у Лян Шаньбо и Чжу Интай⁷⁰, не такой, сладость которой можно ощутить, лишь пройдя через бесчисленные препятствия, измучившись до потери сил, эта любовь сразу вознесла ее на небеса, искупала в сладком меду, Ли Цинчжао словно взлетела на самую высокую гору, словно поселилась в хрустальном дворце. Ее избранник, Чжао Минчэн, был утонченным молодым человеком, они одинаково интересовались литературой, понимали друг друга без слов. Отец Чжао Мин-чэна тоже служил при дворе, их семьи имели одинаковый статус. Что еще удивительнее, помимо таких изысканных наслаждений, как поэзия, живопись, игра в шашки ци и игра на цине⁷¹, у них было еще одно общее увлечение – исследование надписей на бронзовых сосудах. В феодальную эпоху, когда люди женились только с помощью свах и по воле родителей, их счастливая взаимная любовь казалась подарком небес, редчайшим стечением обстоятельств. Как Лу Ю, который в память о трагической любви оставил нам произведение «О, этих тонких рук извив» на мелодию «Чайтоуфэн», так и Ли Цинчжао оставила нам память о своей любви – но о любви сладкой и счастливой. Эта история любви, написанная глубоким, красочным языком, стала настоящим эстетическим наслаждением для китайцев на долгие тысячелетия.

Например, стихотворение на мелодию «Цзяньцзы муланьхуа»:

Я у цветочника купила
весны недораскрывшийся бутон.
Роса его на зорюшке покрыла,
и заискрился он.

А чтобы не подумал суженый,
что личико мое цветка похуже,
его пришпилю к волосам,
сравни нас сам⁷².

В этих словах – все ее счастье первых лет совместной жизни, ее игривое кокетство с мужем, а также тайная уверенность в собственной красоте.

Или это стихотворение о разлуке на мелодию «Ицзяньмэй»:

Дух лотоса иссяк, и одр мой стыл,
пора сменить одежды лета.
На ложе я опять одна,
письмо парчи всё ждет ответа.
Гусиный клин меня забыл,
спустилась к дому лишь луна.

Порхают лепестки, журчит ручей,
а нас с тобой разлука
вдруг обрекла на муку.
Мы эту боль не в силах исчерпать.
Она сойдет с нахмуренных бровей,
но в сердце вторгнется опять⁷³.

А в этих словах уже горечь разлуки, невыносимость жизни без любимого, глубина любви, мучительность раздумий. И в то же время – сладкое наслаждение чувствами.

Ли Цинчжао не была обычной замужней барышней, которая бесцельно коротала дни в ожидании супруга, она тратила время одиночества на занятия литературой, оттачивала свое искусство до такой степени, чтобы слово было острее ножа, и в конце концов эти простые признания в любви стали творческим соревнованием между супругами, свидетельством их восхождения на вершины мастерства.

Взгляните на стихотворение «Прозрачной дымкой, тучею кудлатой…» на мелодию «Цзуйхуаинь»:

Прозрачной дымкой, тучею кудлатой
Уходит долгий,
Непогожий день.
Девятый день грядет луны девятой,
Свеча курится пряным ароматом,
Пугливую отбрасывая тень.
К полуночи
Повеяло прохладой,
Под полог проникает ветерок.
И будет одиночеству наградой
Лишь яшмовой подушки холодок.

Припомнилось мне: в тихий час заката
Мы за плетнем восточным
Пьем вино…
Еще поныне в рукавах халата
Таится запах сорванных когда-то
Цветов, которых нет уже давно.
Какой измерить мерою страданье!

А ветер западный
Рвет штору на окне…
Ты желтой хризантемы увяданье
Увидеть мог бы, заглянув ко мне⁷⁴.

Это стихотворение Ли Цинчжао отправила Чжао Минчэну, когда он был в отъезде. Страстную любовь и отчаянную тоску она сумела до мельчайших деталей передать в образах осеннего ветра и желтых цветов. Чжао Минчан сначала глубоко растрогался, а потом вдохновился красотой слога и поклялся написать стихотворение, которое превзойдет это послание. Он запер двери, перестал принимать гостей, за три дня написал пятьдесят стихов, добавил к ним стихотворение Ли Цинчжао и попросил друга оценить, какое из них написано лучше. Кто мог подумать, что друг скажет: «Нет ничего прекраснее этих строк: «А ветер западный/Рвет штору на окне… / Ты желтой хризантемы увяданье / Увидеть мог бы, заглянув ко мне». Пришлось Чжао Минчэну смириться, что ему не дано такого таланта. Эта история стала широко известной, можно только представить, как влюбленные наслаждались царившим в их паре нежным согласием. Из-за этого позже печалились все талантливые и красивые молодые люди, которым судьба не даровала такой же любви. Вспоминая о том периоде своей жизни, Ли Цинчжао писала в послесловии к «Запискам о надписях на бронзе и камне»: «Когда мы ежедневно после ужина шли пить чай в нашу библиотеку Гуйлай, кто-то из нас, указывая на книжные полки, говорил: “Такая-то фраза находится в такой-то книге, на такой-то странице и в такой-то строке”. Мы состязались друг с другом в этой игре, и победителю позволялось первым выпивать чай»⁷⁵. Как найти слова, чтобы описать это невероятное счастье, эту радость, эту жизнь, похожую на мед, сделавшие стиль Ли Цинчжао изящным и грациозным, а творчество – цветущим.

Небеса заприметили невероятный художественный талант Ли Цинчжао. Если бы она продолжала беспечно писать о тоске женского сердца, то китайская история и китайская литература ничего бы не помнили о ней. Но вселенная взорвалась, время и пространство заколыхались, и перед Ли Цинчжао возникли испытание и новая тема для творчества.

После 167 лет покоя и процветания, как будто сошедших с картины Чжан Цзэдуаня «По реке в день поминовения усопших», династию Сун постигло несчастье, на севере набрал силу один кочевой народ. Цзиньцы мгновенно разгромили императорские дворцы и сады столичного города Кайфэн (Бяньцзин) и пленили императоров Хуэй-цзуна и Цинь-цзуна. В 1127 году императорский двор бежал на юг, началась самая постыдная страница в истории китайской нации. Любовное гнездышко Ли Цинчжао в Цинчжоу провинции Шаньдун оказалось разорено, семья начала скитальческую жизнь. На второй год после переезда на юг Чжао Минчэ-на сделали начальником округа Цзяннин, тогда же произошли события, обернувшиеся позором и для государства, и для семьи. Однажды глубокой ночью в городе начался мятеж, Чжао Минчан, будучи местным главой, должен был сражаться в первых рядах и лично командовать усмирением бунта, однако он тихонько спустился с городской стены по веревке и бежал. Когда это раскрылось, его уволили со службы. Ли Цинчжао, хоть и была слабой женщиной, в критический момент продемонстрировала высокое чувство долга; она очень стыдилась того, что муж струсил в важную минуту. После этих событий они с супругом продолжили путь вдоль Янцзы, в сторону Цзянси, по пути у них случались ссоры, они уже были не так дружны, как раньше. Когда они добрались до городка Уцзянчжэнь, Ли Цинчжао узнала, что здесь когда-то потерпевший поражение генерал Сян Юй покончил с собой, и, поддавшись вдохновению и обратившись к безбрежной реке, прочитала такие строки:

Он и родился выдающимся человеком,
и умер великим героем.
Теперь, вспоминая о Сян Юе,
я не осмеливаюсь перейти через Дунцзян.

Ее муж стоял позади, он отлично слышал каждое слово и преисполнился глубоким стыдом за свой поступок. В 1129 году Чжао Минчэна отозвали обратно в столицу и восстановили в должности, но почти сразу после этого он скоропостижно скончался от болезни.

Человек не может жить без любви, а прекрасная, как цветок, женщина и чувственная поэтесса – тем более. Когда ее творчество, питаемое любовью, пустило корни и окрепло, небеса бессердечно осушили источник ее чувств. Ли Цинчжао умела любить сама, была любима мужем и обласкана семьей, когда этот источник иссяк, разве могла она не горевать?

После потери семьи для Ли Цинчжао началось время больших испытаний длиною в жизнь. Первым из них стала неудача в личной жизни – повторный брак и развод.

После смерти Чжао Минчэна Ли Цинчжао не знала, куда податься, она скорбела и чахла, но вскоре вышла замуж за Чжан Жучжоу. Существуют разные версии, почему Ли Цинчжао решилась на этот брак, но, наверное, главной причиной стала невозможность жить в одиночестве. Чжан Жучжоу поначалу зарекомендовал себя как достойный человек и неплохо заботился о жене после свадьбы, но затем показал свое истинное лицо. Оказалось, его основной целью были ценные вещи, сохранившиеся у Ли Цинчжао. Она ценила их больше жизни, а «Записки о надписях на бронзе и камне» тогда еще не были собраны в книгу, и она не могла их потерять. Но Чжан Жучжоу считал, что раз она вышла за него, то ему принадлежит не только ее тело, но вообще все, что у нее есть, и он может распоряжаться этим так, как захочет. Разве у нее могут оставаться какие-то личные стремления? Сначала они повздорили по поводу того, как распоряжаться ценными вещами и книгами, потом постепенно выяснилось, что у них разные вкусы и идеалы и в браке они преследуют разные цели. Сначала Чжан Жучжоу просто гордился тем, что завладел прекрасной поэтессой, затем стал злиться, что не способен завоевать ее сердце и распоряжаться ее жизнью, а после и вовсе потерял остатки воспитанности и поднял на жену руку. Ли Цинчжао смотрела на этого дутого интеллигента при свете красных свеч у расписного полога, и гнев сжигал ее изнутри. Она уже слишком много повидала в жизни и не собиралась мириться с таким отношением. Чувство собственного достоинства для нее значило больше, чем жизнь, она не могла проглотить такую обиду и решила уйти от мужа. В феодальную эпоху женщине не так просто было получить развод. Не найдя другого выхода, Ли Цинчжао приготовилась биться не на жизнь, а на смерть и решилась на отчаянный поступок: донести о том, что Чжан Жучжоу совершил преступление – обманул самого императора.

Чжан Жучжоу, будучи очень довольным собой, что заполучил в жены Ли Цинчжао, похвалился ей, как когда-то сжульничал на государственных экзаменах. Это было тягчайшим преступлением. Ли Цинчжао знала, что спастись из собственной ловушки она сможет, только если Чжан Жучжоу приговорят к наказанию в суде. Однако по законам эпохи Сун, если жена подавала в суд на своего мужа, она сама должна была отсидеть два года в тюрьме независимо от своей правоты или неправоты. Ли Цинчжао была не из тех, кто идет на компромиссы в чувствах и приемлет духовное рабство. Как только она поняла, насколько мерзкая душонка у Чжан Жучжоу, она с горечью облила его холодным презрением. В письме к другу поэтесса удивлялась: «Как же я, в свои поздние годы, могла выйти замуж за такого гадкого мещанина?» Но она была невероятно мужественным человеком и предпочла тюрьму жизни с этим мещанином. По результатам судебного разбирательства Чжан Жучжоу отправили в ссылку в округ Лючжоу, а Ли Цинчжао посадили в тюрьму. Можно представить, как гордо держа голову в зале судебного заседания, она продела нежные тонкие ручки в огромные тюремные кандалы, только чтобы освободиться от мучительного брака, как при этом она демонстрировала такую решимость, с какой в свое время ринулся на меч сам Сян Юй. Возможно, из-за ее известности за этими событиями следили многие; благодаря участию народа и помощи друзей при дворе она провела в тюрьме всего девять дней, после чего ее отпустили на свободу. Но и эти дни оставили в ее душе глубокий след.

Сегодня развод вполне обычное законное дело, но в эпоху Сун то, что женщина, еще и образованная, повторно вышла замуж, а потом развелась, вызвало огромное осуждение общественности. В исторических летописях тех лет и в более поздних записях авторы хоть и признавали талант поэтессы, но корили ее за то, что она «не обрела целомудренную старость», «не имела твердых моральных принципов», «осталась без пристанища на склоне лет». О каких моральных принципах здесь говорится? Считалось, что женщина должна всегда следовать за своим мужчиной, не важно, хорош он или плох, и не должна иметь личных стремлений. Можно представить, какое психологическое давление приходилось выносить Ли Цинчжао. Но она не боялась. Она отстаивала

свое право на независимость, на настоящую любовь и всего за два месяца, обрубив все узлы, сорвала с себя оковы мещанина Чжан Жучжоу и всю себя посвятила редактированию «Записок о надписях на бронзе и камне». Читая сегодня эту историю, сложно даже вообразить, что почти тысячу лет назад, в эпоху Сун, Ли Цинчжао ничем не уступала современным женщинам, которые выступали против феодализма во время «движения 4 мая»⁷⁶.

Жизнь дается нам всего один раз, но сколько раз человеку может быть дарована любовь? Пожалуй, самая прекрасная, самая неистовая любовь случается лишь однажды. Любовь – это крайне опасный эксперимент на шхуне жизни, эксперимент, в котором на кону стоит все – молодость, талант, время, призвание. С первого раза испытать здесь успех – все равно как выиграть в лотерею, такие счастливчики тайком наслаждаются своим счастьем, объясняя его волей судьбы, и при этом жалостливым, сочувственным взглядом смотрят на проигравших и непреуспевших. Изначально Ли Цинчжао принадлежала к числу счастливчиков, но небеса, чтобы принести ей славу, должны были отобрать у нее любовь, поселить горечь в сердце. И она утратила свое счастье: сначала ее покинул Чжао Минчэн, а потом ей было ниспослано испытание в виде Чжан Жучжоу. Но поэтесса направила ладью своей жизни на волны злого рока и с отчаянной смелостью вступила в ожесточенную борьбу. Часто бывает, что, потерпев единожды поражение в любви, люди совершают вторую, более успешную попытку, и обретают даже большее счастье, как, например, было у поэта Сыма Сянжу и поэтессы Чжо Вэньцзюнь, живших в эпоху Хань. Ли Цинчжао тоже собиралась еще взойти на вершины любви, но, увы, не сумела. В этом ее трагедия. Искры пламенной любви в ее сердце угасли навсегда, разве могла она не отчаяться, не затосковать?

Второе испытание, с которым пришлось столкнуться Ли Цинчжао, – это скитания по свету и бродяжническая жизнь.

В августе 1129 года умер ее муж Чжао Минчэн, а в сентябре цзиньские воины пошли в наступление на юг. Ли Цинчжао со своим скарбом, книгами и ценными вещами пустилась в бега. В основном она следовала по тому же маршруту, что и император, он все же оставался представителем государства. Однако несчастный Гао-цзун, правивший в 1127–1162 годах, совершенно не думал о народе и стране и волновался только за себя. Бежав из Цзянь-кана и миновав Юэчжоу, Минчжоу, Фэнхуа, Нинхай, Тайчжоу, он добрался до самого моря, а потом по нему доплыл до Вэньчжоу. Ли Цинчжао изо всех сил пыталась успеть за бегущим императором. Одинокая женщина, она сама нанимала лодки, искала помощи у родных и друзей, тащила за собой книги и предметы старины, которые они когда-то собирали вместе с Чжао Минчэном, терпела многочисленные тяготы. При жизни Чжао Минчэн напутствовал, что эти книги ни в коем случае нельзя потерять, а «Записки о надписях на бронзе и камне», тогда еще не изданные, были ее главным духовным завещанием. Ли Циньчжао предполагала, что ей сложно будет сохранить эти вещи в огне войны, и надеялась догнать императора и передать их на хранение императорскому двору. Однако ей это не удалось. В ноябре она добралась до Цюйчжоу, а в марте следующего года – до Юэчжоу. За это время двадцать тысяч свитков и две тысячи эстампов, сделанных с ритуальных сосудов, которые поэтесса хранила в Хунчжоу, цзинь-ская армия разграбила без остатка, а пять сундуков с памятниками старины, которые она везла с собой, к моменту ее приезда в Юэчжоу утащили грабители. В ноябре ИЗО года император решил, что у него слишком большая свита и с такой толпой бежать неудобно и отдал приказ распустить чиновников. Ли Цинчжао, глядя как императорская лодка с драконовым знаменем исчезает в бескрайнем море, ужасно отчаялась. Согласно концепциям феодального общества, государство – это земля, народ и император. От земель осталась лишь половина, император в страхе уходил от врагов, а народ разбежался в разные стороны. Страна уже не была прежней, народ не был прежним, как могла не отчаяться жительница уже погибшего государства? В раскаленном котле истории горели от боли душа и тело Ли Цинчжао.

Как раз тогда, когда она бежала из Вэньчжоу, она написала стихотворение «Банановая пальма» на мелодию «Тяньцзы най-санцзы»:

Не знаю, кем посаженная пальма,
Так разрослась с годами под окном…
Она весь двор
Закрыла черной тенью.
Она весь двор
Закрыла черной тенью.
Листы ее
При каждом дуновенье
Все шепчутся
О чем-то о своем.

Лежу одна, печальная, в постели,
До третьей стражи – дождик за стеной,
За каплей капля
Проникает в душу,
За каплей капля
Проникает в душу.
Мне больше не по силам
Шум их слушать
И ночь в разлуке
Коротать одной⁷⁷.

Кто такие жители севера? Это скитальцы, граждане погибшей страны, и Ли Цинчжао была одной из них. Кочевые племена, нападая на Китай, обычно начинали наступление с севера на юг, поэтому бегство с севера стало привычным явлением в истории и в литературе. «За каплей капля ⁄ Проникает в душу, ⁄ За каплей капля ⁄ Проникает в душу. ⁄ Мне больше не по силам ⁄ Шум их слушать ⁄ И ночь в разлуке ⁄ Коротать одной» – что мы слышим в этих строках? Мы слышим крик Цзу Ти, который на середине реки ударил веслом по воде и поклялся вернуть Чжунъюань⁷⁸; слышим вздох Лу Ю: «Не видно слез у беглецов, / Глаза у них в седой пыли, /Уж год на юг глядят они/И войско ждут с родной земли»⁷⁹; слышим сокрушения Синь Цицзи: «Как же без боли теперь мне глядеть ⁄ Здесь на кумирню Фо Ли, / Где в окруженье галдящих ворон/Люди свершают обряд?»⁸⁰; а еще слышим печальную песню «Мой дом на реке Сунхуацзян».

В 1134 году цзиньцы опять вторглись на юг, Гао-цзун вновь оставил столицу и отправился в бега. Ли Цинчжао во второй раз уехала в Цзиньхуа. Судьба государства висела на волоске, на сердце давили печальные мысли. Кто-то предложил ей полюбоваться достопримечательностями в Шуанси, но она лишь тяжко вздохнула, у нее не было настроения путешествовать. Ее чувства выражены в стихотворении на мелодию «Улинчунь»:

Стих ветер наконец-то. И вокруг
В пыли цветы душистые лежат.
Мне не поднять к прическе слабых рук,
Гляжу с тоской на гаснущий закат.

Мир неизменен. Но тебя в нем нет.
В чем жизни смысл – того мне не понять.
Мешают говорить и видеть свет
Потоки слез, а их нельзя унять.

Как хорошо на Шуанси весной —
О том я слышала уже не раз.
Так, может быть, с попутною волной
По Шуанси отправиться сейчас?..

Но лодке утлой непосилен груз
Меня не покидающей тоски.
От берега отчалю – и, боюсь,
Тотчас же окажусь на дне реки⁸¹.

Ли Цинчжао скиталась, не имея пристанища; страна разбилась на части, ничто уже не было прежним – куда ее маленькой лодочке выдержать такую печаль. Невольно вспоминается стихотворение Ду фу «Весенний пейзаж», тоже написанное в скитаниях: «Я слезы лью на цветы. ⁄ И вздрогнет душа – если птица вдруг ⁄ Крикнет из темноты»⁸². На этот раз Ли Цинчжао тосковала уже не из-за того, что «разлучены мы судьбою», не из-за любви, теперь государство было разграблено, дом уничтожен, прежние драмы казались так маловажны и далеки. Она грустила как в песне «Там просо склонилось теперь» из «Книги песен»⁸³, как Синь Цицзи в «Чашу горечи выпив до дна» – это была великая тоска по судьбе отечества, поэтесса злилась на сами небеса.

Ли Цинчжао придерживалась древнего правила: в жанре цы говорить о чувствах, а в жанре ши — о вечном. В стихах цы она писала о своих переживаниях, а в стихах ши — о высоких стремлениях, идеалах, добре и зле. Но наибольшую славу получили ее произведения в жанре цы, поэтому у людей сложилось представление о ее творчестве как о печальном и лиричном. Если мы внимательно ознакомимся с ее стихами ши, то узнаем, какие тяготы, терзания и стремления скрывались за теми чувствами в цы, узнаем о причинах ее тоски.

В 1133 году император внезапно вспомнил, что надо бы отправить кого-то в царство Цзинь навестить Хуэй-цзуна и Цинь-цзуна и заодно разузнать о возможности заключения мира. Никто из придворных не хотел отправляться в «страну тигров и волков». Тогда министр Хань Сяочжоу решил рискнуть и вызвался добровольцем. Ли Цинчжао денно и нощно беспокоилась о судьбе родины, услышав эту новость, она очень разволновалась и, преисполнившись надеждой и национальной гордостью, написала поэму. В предисловии говорилось: «Мои дед и отец были представлены ко двору государственным деятелем Хань Ци, но теперь наш род пришел в упадок, мы занимаем низкое положение, остается лишь восхищаться делами великого потомка господина Хань. Я бедна и слаба, но дух мой силен. Узнав о подвиге, я не смогла молчать и написала поэму из двух частей, чтобы выразить свои ничтожные стремления». Бедная, одиноко живущая женщина, истощенная физически и духовно, она по-прежнему беспокоилась о государственных делах. У нее не было никакого положения при дворе, даже ее социальный статус не позволял ей обсуждать такие темы. Однако она все же воспряла и громко воспела благородное деяние Хань Сяочжоу: «Небеса ниспослали милость, / великий император издал высочайший указ. / С верительной грамотой императора в руках/он войдет в город царства Цзинь. <…> Он верен императорскому двору, как Хань Синь, он поспешит на помощь, как Цзин Кэ, с честью выполнит миссию посла. / Пусть не печалятся родные, не поют на проводах песню “Холод на реке Ишуй”». Она напутствует его от лица вдовы-простолюдинки: «Вдова из переулка несведуща в мирских делах, / но она кровью пишет напутственное послание. <…> Не нужны мне ни жемчуга, ни яшма, ⁄ а нужна только весточка из родного края. <…> Мои дети и внуки совсем недавно уехали на юг, / а уже превратились в бездомных скитальцев. / Прошу, не забудьте мои слезные мольбы, / возвратите земли княжеств Ци и Лу!»

В городе Цзиньхуа провинции Чжэцзян есть пагода Баюн-лоу, она названа в честь стихотворения «Баюнлоу», написанного Шэнь Юэ в эпоху Южных и Северных династий. Когда Ли Цинчжао была в этих местах, она поднялась на пагоду, бросила взгляд на остатки южных территорий своей страны и невольно вздохнула от горьких переживаний:

Я поднялась на Баюнлоу и осмотрела окрестности,
здесь я сброшу с себя печали о судьбе отечества,
оставлю их потомкам.
Многочисленные реки, что переплетаются здесь,
текут вглубь Цзяннань на три тысячи ли,
от этого стратегического пункта зависит
существование четырнадцати областей Цзяннань.

Только посмотрите на настроение, с которым написано это стихотворение. Разве можно подумать, что его написала скитающаяся женщина? Нет, его автор – спешащий отвоевать государственные земли генерал или заботящийся о судьбе родины министр. Однажды я побывал в Цзиньхуа и специально сходил взглянуть на эту пагоду. Прошло много лет, выросшие здесь позже частные дома оттеснили пагоду в узкий закоулок, но она осталась такой же величественной и возвышалась над бренным миром. Старик, приставленный к ней охранником, оказался фанатом Ли Цинчжао, он рассказал мне несколько народных легенд о ней и подарил несколько листов переписанных вручную стихов. Я благоговейно посмотрел на пагоду, обошел близлежащие улочки и ощутил, что дух героев никуда не исчезает, он остается в народе. Находясь в скитаниях в Цзиньхуа, Ли Цинчжао написала еще одно стихотворение – «Игра в скачки». Игра в скачки с использованием фишек была в те годы разновидностью азартных игр, Ли Цинчжао затронула эту тему для изложения своих взглядов, она использовала в тексте отсылки к классическим историям о знаменитых министрах и генералах, восхитилась военными делами и мастерством полководцев минувших лет, осудила беспомощность сунского двора. В конце стихотворения она поделилась своими пламенными патриотическими устремлениями:

Отважная Мулань и великие герои
сражались на поле боя за тысячу ли отсюда,
вот бы и мне вслед за ними пересечь Хуайхэ и вернуться
в родные места!

По этим стихам можно понять, что она продолжала волноваться о стране, несмотря на свое низкое положение, что она невероятно болела сердцем за родину, за Поднебесную. Строки «Вот бы и мне вслед за ними пересечь Хуайхэ и вернуться в родные места» – напоминают и о Цзу Ти, который, услышав крик петуха, взмахнул мечом, и о талантливом министре эпохи Северная Сун Цзун Цзэ, который, даже тяжело болея, продолжал призывать: «Вперед, через реку!» А у нее – лишь призыв поэтессы, призыв «вдовы-простолюдинки»! Как же эти ее переживания отличаются от тоски юных лет. Теперь в них звучат и думы о политике, и боль за народ.

Оценивая Ли Цинчжао, последователи концентрировались на ее меланхоличных тонах, они не знали, что в глубине души поэтессы вспыхивали искры войны с захватчиками и гремели призывы биться за идеалы. Она тосковала, потому что не видела выхода. Она не лебезила перед богатством и знатью, не шла против своей совести. Ли Цинчжао была родственницей влиятельнейшего чиновника Цинь Хуэя, жена которого приходилась ей родной двоюродной сестрой по материнской линии, дочерью ее второго дяди. Но Ли Цинчжао избегала контактов с ними. Даже в самые тяжелые времена, когда она пыталась освободиться от уз брака, она предпочитала просить помощи у дальней родни, а к Цинь Хуэю не обращалась. Она не участвовала в вечерах в резиденции Цинь, не посещала пышные пиры. Ей мало было владеть поэзией, слагать талантливые строки, призывая в них «кровью и слезами вернуть родные земли», она надеялась, что страна вернет утраченные земли, что «достойный человек войдет в город царства Цзинь, и местные вожди благоговейно преклонят перед ним колени». Но что же она видела? Показное процветание сбежавшей столицы, боязнь двора противостоять цзиньцам и притеснения верноподданных, кровь и пот отважных добровольцев на главном фронте войны. В 1141 году, когда поэтессе исполнилось 58 лет, Цинь Хуэй засадил Юэ Фэя в тюрьму, где тот скончался. Это событие потрясло столицу, взволновало всю страну, сгустились тучи, народ погрузился в отчаяние. Ли Цинчжао не могла сохранять спокойствие в таких обстоятельствах и впала в еще более глубокую тоску.

Третье испытание, с которым пришлось столкнуться Ли Цинчжао, – экзистенциальное одиночество.

Потеря мужа и забота о судьбе родины повергли ее в пучину горестных переживаний. Словно маленькая шлюпка, она беспомощно барахталась в огромных волнах. Если бы все ограничивалось лишь этим, она бы не страдала так сильно, не ощущала такую беспомощность. Многим в жизни приходилось сталкиваться с несчастливым браком и уходом любимого человека, многим доводилось впасть в немилость у власти, что уж говорить про эту слабую женщину, родившуюся в эпоху смут. Но она страдала не только от любовных неудач и переживаний за страну, у нее не было даже простого человеческого счастья. На склоне лет Ли Цинчжао осталась без детей, без родных, жила совсем одна, государственные дела удручали, а о делах семейных не хотелось и вспоминать; осенний ветер гонял сухие листья у ее порога, лишь изредка в гости заходили старые друзья. У нее был друг по фамилии Сунь, а у того дочка десяти лет, очень смышленая. Однажды, когда та пришла к ней в гости, Ли Цинчжао сказала: «Пора бы тебе чему-нибудь поучиться, я стара, я готова передать тебе все свои знания». Девочка выпалила: «Искусство и науки – не женское дело». Ли Цинчжао словно обдало холодом, перед глазами помутнело, она схватилась за косяк, чтобы не упасть на пол. Устами младенца глаголет истина: этому обществу действительно не нужны талантливые и чувственные женщины, а она-то еще мечтала участвовать в государственных делах, писать ученые труды, нести свет знаний. Поэтесса собрала несметное число памятников культуры, стала большим ученым, ее стихами восхищалась вся столица, но она ничем не могла помочь своей стране, ей некого было согреть своими чувствами, некому передать свои знания, люди считали ее странной. Ли Цинчжао казалось, что она упала в бездонный омут, ее охватило страшное одиночество, никто в целом мире не мог ее понять. Она, словно Сян Линьсао⁸⁴, как в тумане бродила по усыпанным желтыми листьями дорожкам в Ханчжоу, бормоча под нос стихотворение «Хожу-ищу, брожу-ищу» на мелодию «Шэншэнмань», которое вобрало в себя скорбь всей ее жизни и утвердило ее место в истории китайской литературы:

Хожу-ищу, брожу-ищу,
так стало пусто, стало стыло,
тоска, тоска, мне ничего не мило,
то бросит в жар, то вновь дрожу,
а душу всё не отпущу.

Спасусь ли чарочкой-другой,
когда порой ночной
буран закрутит злой?
Ах, гуси, я давно вас знаю,
зачем вы бередите боль,
куда-то улетая?

Как хризантема, пав с куста,
пожухла и увяла,
я никому сегодня не нужна.
Встав у окна, устало
слежу, как входит ночи чернота,
ложится на платан дождя скудель,
и дотемна —
капель, капель…
Всё, что со мной,
довольно ли назвать тоской?⁸⁵.

Как можно одним словом «тоска» описать печаль Ли Цинчжао по стране, дому, чувствам, науке? Что пыталась она отыскать в «смятенье дум»? История ее жизни и ее произведения подсказывают, что она искала три вещи. Во-первых, будущее для своего народа. Она не хотела видеть, как разоряют ее страну, не хотела, чтобы люди превратились в бездомных скитальцев. В этом поэтесса была похожа на своих современников Юэ Фэя, Лу Ю, а также жившего чуть позже Синь Цицзи. Будучи женщиной, она не могла, как Юэ Фэй, нестись во весь опор по полю брани, не могла, как Синь Цицзи, обращаться ко двору с претензиями, а еще не могла, как Лу Ю и Синь Цицзи, иметь друзей в политических и культурных кругах, с которыми пила бы вино и ругала власть, сокрушаясь о несбыточном. У нее даже не было возможности с ними общаться, оставалось лишь печалиться в одиночестве. Во-вторых, она искала счастливую любовь. Когда-то у нее были и такая любовь, и прекрасная семья, но в одно мгновение сказка закончилась. Она мечтала полюбить снова, но сильно обожглась, угодила в кандалы, попала в тюрьму и вошла в историю как безнравственная женщина, оказалась опозорена и при жизни, и после смерти. Что она могла сказать? Оставалось лишь тосковать в одиночестве. В-третьих, она искала собственную ценность. Обладающая небывалым талантом и усердием, движимая силой любви, она помогла увидеть свет грандиозному труду «Записки о надписях на бронзе и камне» и достигла небывалых высот в поэтическом искусстве. Но в обществе того времени это не считалось ни чудом, ни заслугой, даже десятилетняя девочка знала, что «искусство и науки – не женское дело», даже Лу Ю, когда позже писал эпитафию той женщине по фамилии Сунь, счел это мнение правильным. Если такой пламенный патриот и поэт тоже считал, что «искусство и науки – не женское дело», что оставалось делать Ли Цинчжао? Она одна варилась в котле своих печалей, одна страдала в тоске.

Ли Цинчжао исследовала эпиграфику (надписи на бронзе) и историю культуры, ей было известно, что с эпох Ся и Шан до эпохи Сун талантливых, пишущих женщин было так же мало, как звезд на утреннем небосклоне, а высот стихотворного искусства вообще удалось достичь только ей. Говорят, что редко, то и ценно, но ее считали чудачкой, бунтаркой, лишней. Двухтысячелетняя история казалось ей темной, словно ночь. Был ли там кто-то, кто мог ее понять? У Лу Синя есть стихотворение, посвященное певичке: «Разноцветные фонари освещают роскошный пиршественный зал, / никто не обращает внимания на певичку, что стоит рядом с яшмовой вазой с вином. / Глядя на веселящуюся толпу, она вдруг вспомнила о своих почивших родных, / и притворилась, будто поправляет чулки, чтобы смахнуть слезы». Ли Цинчжао тоже была певичкой на службе у феодального общества, она изо всех сил старалась сохранить лицо: помня, что все ее стремления пошли прахом, что ни одна ее песня не была допета, она испытывала горечь, но притворялась, будто поет о желтых хризантемах и осеннем ветре.

Трагедия Ли Цинчжао в том, что она была образованной женщиной, жившей в феодальную эпоху. Будучи женщиной, она занимала самое низкое положение в общественной жизни, будучи интеллигентом, находилась на высотах общественной мысли. Она видела то, чего не видели многие, стремилась к тому, о чем большинство и не догадывалось, это не могло не принести ей горечи одиночества. За три тысячи лет существования феодального общества люди жили, не смея поднять голову и предпочитая плыть по течению. Когда императорский двор династии Сун спешно бежал на юг, им, несмотря на разные невзгоды и необходимость идти на поводу у врага, удалось продержаться еще 152 года. Хотя Ли Цинчжао и ее современник Лу Ю возмущались, что «Отвергнут властями Цзун Цзе – / Другие в чинах при дворе, ⁄ Не нужен для трусов Юэ —/Нет больше героя в шатре»⁸⁶, чиновники продолжали состоять при дворе, пить вино и прожигать жизнь. Многие люди культуры хоть и жили в смутное время, по-прежнему обмахивались веерами, воспевали луну, занимались искусством. Многие женщины, как та подруга Ли Цинчжао по фамилии Сунь, не учились никаким наукам, не стремились к любви и все равно неплохо жили. Ли Цинчжао так не могла. Будучи простолюдинкой, она раздумывала о долге высоких чинов, думала о государственных делах; будучи женщиной, требовала равенства и уважительного отношения. И в политике, и в науке, и в любви, и в браке Ли Цинчжао не хотела плыть по течению, мириться с обстоятельствами и расплачивалась за это экзистенциальным одиночеством и неизбывной тоской. Она тащила на себе тяжелый крест, на нее навалились несчастья страны, семьи, брака и науки; все конфликты, невзгоды, что феодальный строй привносил в политику, культуру, мораль, брак, человеческое достоинство, терзали эту слабую, как хризантема, женщину. Есть такая книга «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса, так и на долю Ли Цинчжао выпала тысяча лет одиночества, ей не было равных среди женщин, не было вообще никого, кто бы ее понимал, поэтому ей приходилось искать равных среди героев, живших тысячу лет назад: «Теперь, вспоминая о Сян Юе, я не осмеливаюсь перейти через Дунцзян». Ей не дано было знать, что примерно тысячу лет спустя, когда часы феодального общества начнут обратный отсчет, появится еще одна женщина, похожая на нее. Цю Цзинь бросит взгляд на три тысячи лет глухой темноты и тяжко вздохнет: «Какую же тоску навевают осенние ветра и дожди!»⁸⁷.

Если бы Ли Цинчжао, как та женщина по фамилии Сунь, или как персонаж Сян Линьсао, стала бы бесчувственной, то не создала бы таких произведений, если бы она, как куртизанка Ду Шинян⁸⁸, сопротивлялась ценой собственной жизни, то не создала бы таких стихотворений. Но она имела мятежную душу, она взывала в своем творчестве к небесам. С помощью великого художественного таланта она тщательно сплетала свою бесконечную тоску в искусное полотно, делая горе прекрасным, создавала шедевры поэтического искусства, которыми люди будут наслаждаться вечно. Уникальное очарование этих стихов заключается в моральных качествах автора, даже в беспрерывных страданиях поэтесса демонстрировала упорство и мужество, даже в описываемой тоске воспевала истинные чувства и глубокие устремления, поэтому ее читали и продолжают читать и сотни, и тысячи лет спустя.

В «Истории китайской литературы» Чжэн Чжэньдо давал ей такую оценку: «Она имеет свой уникальный стиль, стоит обособленно среди всех поэтов. На нее не оказывали влияния чужие стихи, и она, казалось бы, тоже не повлияла на других поэтов. Она поднялась на слишком большую высоту, посредственные авторы не могли ее догнать. Несметное число поэтов писало несметное число оплакивающих разлуку стихов, половина из них при этом вела повествование от женского лица, но эти стихи, едва увидев свет, сразу смешивались с мусором – они не заслуживают даже того, чтобы их оценивали». Вот так история ее жизни и таящиеся на душе печали превратились в холодную, трагичную красоту, а сама она и ее стихи навечно засияли на вершине звездного неба истории.

Времена меняются, сегодня у нас есть понимание тех мыслей и чувств, что заботили Ли Цинчжао много лет назад. Но если перенестись на тысячу лет назад, в тот дождливый ветреный вечер, мы увидим ее прекрасный призрачный облик, который все пытается отыскать что-то среди осенних хризантем.

Окончательный вариант написан в феврале 2003 года, опубликовано в мае того же года

Последний провинившийся министр

Отсчет новой истории Китая начинают с Опиумных войн 1840 года, а первым ее героем считают Линь Цзэсюя, запретившего курение опиума. К сожалению, он едва успел разжечь бушующее пламя на берегах юга, как императорский двор в наказание сослал его служить в Синьцзян. Он одновременно стал и героем, и виноватым, а его самого случившееся изменило, как после расщепления атома, и результат оказался самым неожиданным.

Линь Цзэсюй

В феодальные времена император, обладавший многими вещами в стране, считал своей собственностью и всю Поднебесную. В вопросе курения опиума императорский двор в 1821–1850 годах придерживался полярных мнений, чиновники тоже были разбиты на два лагеря. Я предполагаю, что знаменитая докладная записка Линь Цзэсюя, в которой он заявил, что если император позволит дальнейшее распространение опиума, несколько десятилетий спустя в стране «не будет солдат, способных сопротивляться врагу, не будет денег, чтобы платить жалование», серьезно задела эгоистические чувства правителя. Он осознал, что может потерять страну, и выдал Линь Цзэсюю высочайшее разрешение на запрет опиума. Тот, видя, что страна находится в бедственном положении, руководствуясь интересами страны и народа, отважно бросился исполнять сей важный долг, заявив: «Пока не будет изгнан опиум, и я не вернусь обратно, клянусь, не успокоюсь, пока не выполню приказ». Как же он был наивен, не понимая, что и его возвращение, и уничтожение опиума зависят вовсе не от его усилий, а от императорской воли. Всего полтора года спустя после занятия должности, в мае 1841 года, его сместили с поста и понизили, отправив в Чжэньхай. В июне следующего года Линь Цзэсюя «направили в Или, чтобы он усердной работой искупил вину». Когда он собрался в Синьцзян, разлились воды Хуанхэ, благодаря протекции министра обороны Ван Дина его перенаправили отрабатывать вину борьбой с паводком. Он был всегда готов бороться с любым бедствием и спасать народ от любой напасти, он готов был грудью встать на защиту и от опиума, и от чужеземцев, и от потопа. Полгода спустя всех, кто участвовал в борьбе с потопом, представили к награде, лишь одному ему приказали продолжить путь в Или. Народ был глубоко недоволен, седовласый Ван Дин рыдал от горя, а Линь Цзэсюй, снося один за другим удары судьбы, доехал наконец до заставы Юймэ-ньгуань на западе. В своих стихотворениях он писал: «Если этого потребует моя страна, я смогу пожертвовать ради нее даже своей жизнью, / как можно наслаждаться счастьем, но бежать от проблем? / То, что меня сослали в Или – великая милость императора./Лучше мне уйти с поста чиновника и стать простым солдатом». В первых двух строках он обнаруживает твердый дух и несломленную волю, а в последних выражает недовольство и беспомощность. Меня понизили в должности, отправили на покой – это великая милость императора; лучше стану пограничным бойцом, сохраню чистоту души. Разве не похожи эти слова на насмешку Лю Юна, который говорил: «Я пишу стихи по приказу самого императора»? Разве нет у этих строк ничего общего с печалями Синь Цицзи: «Император милостив, он отправил меня садить лотосы»? Разница лишь в том, что Лю Юн коротал дни на городском дне, Синь Цицзи скучал в водном крае Цзяннань, а Линь Цзэсюй уехал в пустыню Гоби. Синь Цицзи и Лю Юна списали со счетов и просто не привлекали к работе, а Линь Цзэсюя сделали политическим преступником.

Но чем дальше Линь Цзэсюй уезжал на запад и чем больше отдалялся от столицы, тем реже доносился до него холодный дух императорского двора и тем теплее относились к нему народ и мелкое чиновничество, он словно выбрался из ледяного погреба и взобрался на горячую печь. Такой поворот, которого Линь Цзэсюй сам не ожидал, и сегодня, спустя более чем сто лет, удивляет нас.

Когда Линь Цзэсюя сместили с должности и отправили в Гуандун и Чжэньхай, местное население выразило крайнее недовольство. Толпа заполонила всю улицу. Людям были безразличны слова и деяния императора, они наперебой спешили к дому Линь Цзэсюя, чтобы выразить свои соболезнования. Ему дарили сапоги, зонты, курильницы, зеркала, принесли 52 доски с хвалебными надписями, народному герою изо всех сил выказывали уважение и недовольство правящим домом. После того как Линь Цзэсюй справился с наводнением, но все равно вновь подвергся несправедливости, на всей равнине Чжунъюань поднялось движение в его защиту, а правитель округа Кайфэн Цзоу Минхэ открыто объявил: «Тому, кто сможет спасти Линь Цзэсюя, подарю десять тысяч золотых». Покинув Чжунъюань, Линь Цзэсюй отправился на запад, на протяжении всего пути его встречали как героя. Чиновники разных рангов и простой народ наперебой рвались встретить его и проводить, чтобы лично прикоснуться к его таланту, хоть что-то для него сделать, уменьшить его душевные и физические страдания. До гор высоко, до императора далеко, народ не боялся выражать свои чувства. Линь Цзэсюй покинул Сиань 21 августа 1842 года, за город его провожали более тридцати человек из городского совета, управления, цензората, приказа, а также из окружного, уездного и военного правлений. В Ланьчжоу все гражданские чиновники во главе с наместником и губернатором вышли ему навстречу из города. Военные чиновники и вовсе встречали его за десять ли от города. Начальник уезда Гулан в провинции Ганьсу приехал встретить его на почтовую станцию, за 31 ли от города. На протяжении всего пути для Линь Цзэсюя всегда было организовано безукоризненное питание и ночлег. В округе Хами, в Синьцзяне, глава местной администрации, возглавив делегацию из гражданских и военных чиновников, приехал повидать его прямо на постоялый двор и подарил лошадь. В Дихуа (современном Урумчи) местные чиновники не только оказали ему горячий прием, но и наняли ему пять телег, одну грузовую телегу и один двухколесный экипаж. После четырех месяцев долгих странствий, 11 декабря 1842 года, Линь Цзэсюй наконец достиг пункта назначения – Или. Военный губернатор Илийского края Бу Яньтай тотчас нанес ему личный визит, принес продукты и чай, сделал его заведующим провиантом и денежным довольствием. Разве это был надзор над сосланным политическим преступником? Это было похоже на приветствие вернувшегося с победой героя. Император забросил Линь Цзэсюя как можно дальше, словно кусок битого кирпича, но этот кирпич, не успев упасть на землю, аккуратно подхватили мелкие чиновники и простой народ, они спрятали его у себя, закрыв собственными телами.

Но впереди Линь Цзэсюя ждали еще два испытания.

Во-первых, невзгоды, связанные с неблагоприятной окружающей средой. Сохранившиеся материалы свидетельствуют, что хотя народ и оберегал Линь Цзэсюя, тот все же хлебнул немало горя. Он был уже стар и немощен, из-за постоянной тряски в дороге уже после Сианя у него началась спленалгия, постоянно шла кровь из носа. Покинув Дихуа, он продолжил путь в Или через Гоцзыгоу, где его настиг сильный снегопад; земля покрылась толстым слоем льда, невозможно было ехать ни верхом, ни в повозке, оставалось лишь идти пешком, прямо сквозь бурю. Сыновья Линь Цзэсюя, сопровождавшие его в Синьцзян, вели старика под руки, обливаясь слезами. Они опустились на колени и взмолились небу: «Чтобы отца отозвали из этих земель пораньше, мы готовы босиком пройти через этот овраг». По прибытии в Или Линь Цзэсюй оказался совершенно истощен, постоянно простывал, «был не в силах написать больше двухсот иероглифов и прочитать больше тридцати строк». Многие чиновники именно так и умирали в ссылке, эту цель и преследовал император. Линь Цзэсюю казалось, что его накрывает бесконечная тьма, он писал в своем дневнике: «Я глубоко печалюсь об ушедшем времени, мне кажутся горестными вечерние пейзажи». «Моя голова седа, я слабею от болезней, и только преданность отчизне помогает мне терпеть лишения». Он боролся с болезнями с помощью своего преданного сердца!

Во-вторых, Линь Цзэсюю пришлось пережить одиночество, связанное с уходом с театра военных действий. Он с большой неохотой покидал Чжунъюань. Добравшись до Цзюцюаня и узнав, что правительство Цин подписало Нанкинский договор⁸⁹, он воспылал лютой ненавистью, поняв, что страна находится в ужасной опасности. В письме другу он говорил: «Горе и радости, удачи и невзгоды собственной жизни я способен воспринимать безмятежно, но то, что родную землю будут попирать враги, вызывает в моей груди пожар. <…> Я в смятении оглядываюсь назад, не могу спокойно ни спать, ни есть». В своих стихотворениях он писал: «Хотел бы я, как Фань Пан, разобраться с беспринципными политиками,/взять поводья колесницы Китая, устранить беспорядок. /Ив далекой дороге средь высоких гор, и в предрассветный час, в сонном плену, / я все равно слышу барабаны войны с юго-восточного побережья». Он тревожился о ситуации в Чжунъюа-ни и переживал, что некому встать на защиту страны. Разве это было не так? Одаренных людей целыми партиями отстраняли от должностей и отправляли в ссылку. Например, Дэн Тинчжэня, который когда-то вместе с ним сжигал опиум на берегу Хумэнь, еще шестью месяцами ранее сослали в Синьцзян. Гун Цзычжань, сказавший знаменитые слова «надеюсь, император не побоится нововведений, не стоит при выборе талантливых людей для управления страной ограничиваться одним только методом», предложил двору множество стратегий противостояния врагу, но ни одна из них не была использована. Гун Цзычжань был очень сведущ в том, что касалось пограничных регионов запада, он предложил Линь Цзэсюю вместе отправиться в путь, но Линь Цзэсюй отказался, так как боялся втянуть Гуна в беду и хотел сохранить для страны хотя бы одного талантливого человека. Все деятельные интеллигенты в феодальную эпоху мечтали, что император доверит им ответственный пост и они смогут сделать что-то для страны и народа, это была их самая большая верноподданническая мечта, главная жизненная ценность. Отбирая эту мечту, у них отбирали всю жизнь, словно отрезая по кусочку от тела, лишали влияния, мучили бездельем, заставляя умирать в боли и одиночестве.

«Не сетуют солдаты, играющие на дудках, на то, что не распустились ивы» (Ван Чжихуань, «Песня о Лянчжоу»), «Пройдя Янгу-ань, / Вам не встретить друзей»⁹⁰. За пределами заставы Юймэ-ньгуань царят печальные пейзажи, там нет места человеческому участию, это просто идеальное место, чтобы мучить души и тела провинившихся чиновников. И сейчас, проходя по пустыне Гоби, я продолжаю удивляться этому «изобретению» феодального строя, ссылке в пограничный район. День идешь – дует песчаная буря, второй идешь – опять песчаная буря, на следующий день – снежный буран, а дальше – опять снег и ветер. Не видно ни людей, ни сел, ни городов. Эти пустота и одиночество сравнимы с заточением в тюрьме, когда вокруг лишь голые стены. Маркс говорил: «Сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений»⁹¹. Можно ли остаться человеком, если тебя забросят в пустыню Гоби и оборвут все твои общественные связи? Увы, тут любой перестанет быть собой. И тем более человек думающий, эрудированный, некогда имевший хорошие перспективы, с большими планами на будущее.

Празднование им Нового года описано в стихотворении «В канун нового года»:

Виски мои уже седы, словно тронуты инеем.
Я выпил немного весенней браги, и лицо порозовело,
но я все равно выгляжу больным.
Уж три года я скитаюсь, не имея родного угла,
время летит, не замедляя свой бег.

«…»

Ясное солнце бежит вслед за мной по небосводу
когда ссыльный чиновник вернется вместе с ним домой?
Канун нового года, над ложем моим горит лампа, что
должна прогнать злых духов,
но у меня нет настроения играть в праздничные игры.

Торжество праздника Середины осени описано в стихотворении «На праздник Середины осени»:

Лунный свет, отраженный в снеге, освещает ночью горы Тяньшань,
здесь, на границе, я уже привык слушать синьцзянские напевы.
В одиночестве пью гаоляновую водку, не в силах совладать с тоской,
а в соседнем дворе только начинается веселье.

Сменялись сезоны, а он все жил в одиночестве. Этот период описан в произведении «Любуюсь на цветы в конце весны», на мелодию «Цзиньлоуцю»:

Живу в изгнании, понижен в должности до искателя
цветов.
Терплю пренебрежение,
дни проносятся мимо,
унося за собой ветра и дожди. На высоких горах, подобный
холодной яшме, лежит снег, в юртах витает аромат цветов.
Идет весна,
в приграничном крае устраивают праздничный обряд
омовения.
Зачем тосковать о смене сезонов,
цветы расцветают и вянут – такова воля небес. Не о чем
печалиться,
весна уж катится к концу.

Как же умен был правитель, отправив его маяться от безделья. Утрачивая понемногу волю и мечты, можно кричать, хохотать, плакать – необъятная пустыня Гоби дочиста поглотит все в один миг, там страшнее, чем в звукоизолированной камере. Каким бы выдающимся ни был человек, здесь он станет обычным, заурядным, никчемным, утратит присутствие духа. Линь Цзэсюй был талантливым чиновником, способным свернуть горы, он мог бы стать выдающимся историческим деятелем. В груди его все еще пылал огонь, на котором он сжигал опиум, в ушах по-прежнему шумели волны южного моря, где-то далеко чиновники и народ беспомощно пытались противостоять англичанам, а у него были только одиночество и эта пустыня. Заяц умирает уже тогда, когда на него натравливают собак, птица – когда натянута тетива лука. «Когда же я смогу вырваться из плена и послужить мечом на благо государства?» Он был храбрецом, прикованным к стене, сердце его горело от нетерпения, но он не мог ничего сделать.

Как можно было выбраться из этой ситуации? Самый простой вариант – жить как живется: сдерживать гнев, терпеть трудности, надеяться, что императорский двор отзовет обратно. Не ввязываться больше в неприятности, не усугублять положение. Подумать, как умаслить императора или подкупить чиновников. Например, когда Хань Юя сослали к южному морю, он первым делом отправил императору благодарственное письмо; не важно, насколько на самом деле тот был недоволен, главное было смягчить императорский гнев. Родные и друзья Линь Цзэсюя спешно собирали деньги, надеясь выкупить его из ссылки, как позволяли цинские законы. Однако Линь Цзэсюй от этого решительно отказался. В письме он говорил: «Я не совершал проступка, а значит, нет необходимости откупаться» и «все уже решено, не надо лишать меня остатков достоинства». Он четко заявил, что не делал ничего дурного, а если попытается откупиться, тем самым признает себя виноватым, как тогда он будет выглядеть в глазах потомков? Эти письма до сих пор хранятся в Мемориальном музее Или, тушь пропитала насквозь листы бумаги, от которых веет торжественной мощью. Когда я с глубоким почтением припал к этим памятникам культуры, я внезапно испытал такое же благоговение, как при виде горы Тайшань или Великой стены. В памяти моей невольно всплыл знаменитый девиз Линь Цзэсюя: «Надо иметь великую душу, ведь океан вмещает сотню рек, надо стоять прямо, как высокие горы, можно быть стойким, лишь не имея страстей». У него не было никаких личных страстей, не было нужды ни перед кем склонять голову, чтобы остаться верным своим идеям, он готов был стерпеть любые несправедливости. Он решил, что судить его вправе только небеса и народ, и потому поступал, как считал нужным, не предавая свои идеалы и отдавая все силы на благо страны.

Чиновник-патриот любит страну и свой народ, считает себя ответственным за всю Поднебесную, а феодальный правитель любит только власть и всю страну считает своей собственностью. Когда они объединяются, чиновник становится деятельным, а правитель добродетельным, воцаряется единодушие верхов и низов, чиновник верен своей стране так же, как и императору. Когда между ними начинаются разногласия, верного чиновника ссылают, не используют. Бывает, чиновник беспрекословно повинуется приказу императора, негодуя в одиночестве на жизнь и на весь мир, и умирает, как Цзя И или Юэ Фэй, но некоторые, несмотря на волю правителя, все равно стараются хоть что-то сделать для народа, как Хань Юй, Синь Цицзи, Линь Цзэсюй. Они способны справиться с давлением власти, забыть о личной выгоде, славе и позоре и нести ответственность перед самой историей, и та принимает и запоминает их.

Линь Цзэсюй увидел вокруг одни голые пустынные горы и предложил военному губернатору Илийского края возделывать земли и укреплять границы. Для начала он помог ему вспахать двадцать тысяч лгу⁹² пустынных земель за городом. Для освоения земель требовалась ирригация, но у местных жителей не было ни привычки, ни опыта в том, что касалось водного хозяйства. Линь Цзэсюй, первым подав пример, пожертвовал личные деньги на строительство внутреннего канала, на это понадобились четыре месяца и более двух миллионов работников. Канал, который впоследствии назвали Линьгунцюй (букв, «канал князя Линя»), использовали 123 года и вывели из эксплуатации только в 1967 году, когда построили новый. Точно так же, как Хань Юй, который привез на берега южного моря передовые технологии возделывания земли, Линь Цзэсюй распространил технологии ирригации и растениеводства на северо-западе цинской империи, на самом ее краю. Еще он обнаружил и изучил особые гидротехнические сооружения, которые построили местные жители – кяриз, и активно занялся их распространением. Император хотел измучить Линь Цзэсюя неблагоприятной пограничной средой, а тот с помощью собственной воли и таланта изменил среду. Император хотел уничтожить его одиночеством и унынием, а тот огласил эту древнюю пустошь громовыми раскатами. С древности чиновники, которых ссылали на границу, покорялись судьбе и, томясь в одиночестве, с тоской погибали в ссылке, совсем немногие побеждали злой рок и заставляли свою жизнь засиять новыми красками. Начиная с Вэнь-вана, жившего в эпоху Чжоу, который составил в заточении «Чжоу И», и вплоть до Юэ-вана, который спал на хворосте и лизал желчь, чтобы не забыть о мести победившему его княжеству У, такие люди отличались наибольшим жизнелюбием, к ним принадлежал и Линь Цзэсюй.

Инициатива Линь Цзэсюя по освоению пустынных земель в Или принесла большие плоды, но как и после победы над наводнением на Хуанхэ, император не пощадил его и сослал на этот раз в южный Синьцзян, исследовать пустынные территории. Север Синьцзяна хоть и был захолустьем, все же мог похвастаться каким-никаким земледелием, и количество осадков было здесь неплохим. На юге Синьцзяна простиралась бесконечная пустыня – это было иссушенное солнцем малонаселенное место, местные жители говорили на своем непонятном наречии. К тому же север и юг Синьцзяна разделяли горы Тяныпань, между ними возвышались снежные пики гор. Император придумал для Линь Цзэсюя новую, еще более изощренную пытку. Сейчас между югом и севером Синьцзяна уже построены дороги, по ним ездят машины, но в августе 2000 года, когда я пересекал Тяныпань, все еще надо было карабкаться по горам и проходить через ледяные гроты. Сложно даже представить, как Линь Цзэсюй со своим слабым здоровьем преодолел этот тяжкий путь. С точки зрения императора это было очередное наказание, а для него это была возможность на склоне лет еще хоть как-то послужить стране и народу. Линь Цзэсюй в сопровождении третьего сына Цунъи 17 января 1845 года покинул Или, за следующий год ему довелось побывать на юге – в Кашгаре, на востоке – в Хами, он объехал всю восточную и южную части Синьцзяна. Ему приходилось идти по льду в студеную зиму, плестись под палящим солнцем летом, он преодолел пустыню Гоби, где «повозка может затеряться, как зернышко в решете», он жил в соломенных лачугах, юртах, землянках, пустынный ветер «дул с яростным ревом», «трепал крыши юрт», «не давал спать» и мог даже унести повозку вместе с людьми. Когда Линь Цзэсюй приезжал на новое место, его сын сооружал навес и занимался приготовлением пищи, а сам он сразу приступал к служебным делам, «сидел над казенными бумагами до четырех часов утра» и восполнял сон лишь на следующий день, дремля в повозке. Он работал так тяжело и напряженно, будто вел войну. Чтобы поднять целину и построить каналы, он должен был лично проверить землю, оценить качество. Он говорил подчиненным, что они держат отчет и перед императором, и перед народом, и перед друзьями и родственниками. Его никто не понимал, он же был просто сосланным на границу провинившимся чиновником, зачем было так стараться, откуда у него такое рвение? Это назначение сильно отличалось от его кампании по борьбе с опиумом на юге. Это была каторга, на которую отправил его император, ему предстояло тяжело работать до самой смерти, не надеясь на какие-либо награды. Все его заслуги числились за местными чиновниками, у него не было права даже написать императору докладную записку, отчитаться о работе, доложить о проблемах, он лишь писал черновики, а доклад делался от имени других людей. Повторялась история с укрощением наводнения на Хуанхэ, когда он не попал в ряды представленных к награде. В своих стихотворениях Линь Цзэсюй писал: «Скитающийся чиновник, отправленный послом в дальние земли, готов браться за работу, не соответствующую его статусу», «люди с усмешкой осведомляются о моем ранге». До чего же это невыносимо, какие это душевные мучения! Но он стерпел, он не роптал, ему достаточно было того, что он мог работать, мог служить своей стране. За один год он добавил цинской империи 690 тысяч му пахотной земли, значительно пополнил казенные кладовые, усилил охрану границ. Он совершил подвиг, который «не соответствовал его статусу», а превосходил его. Он был виновным чиновником, а работал как преданный подданный. В жизни и истории известны и другие люди, которые совершают «не соответствующие своему статусу» дела: они с помощью постов и власти, которой их наделило государство, берут взятки, преследуют личную выгоду, такими были Ван Ман, Ян Гочжун, Цинь Хуэй, а также Цзян Цин и Кан Шэн. И крупные предатели, и большие взяточники, и мелкие людишки с помощью своего положения совершают невероятные предательства, берут немыслимые взятки, творят ужасное беззаконие. В конце концов они тоже входят в историю. Чэнь И в стихотворении «Не тянись рукою» пишет: «Не тянись за тем, что тебе не принадлежит». Их история – быть навек прикованными к позорному столбу. Очевидно, в этом мире нет большей разницы, чем разница в человеческой натуре. Некоторые, даже обвиненные в преступлениях, взваливают на себя тяжелый долг и трудятся на благо страны, а иные, даже обладая властью, тащат все, что плохо лежит, позорят себя, становятся настоящими преступниками. Суть человека до определенного момента прячется у него внутри, как под скорлупой, но едва та треснет, она проявит себя – хорошо или плохо – в полную силу.

Линь Цзэсюй сделал еще кое-что, что изначально не входило в его обязанности: смело осуществил земельную реформу. Когда работы по исследованию почвы завершились, он отправился обратно в Хами. В пути ему встретилась толпа людей, среди которых были и чиновники, и купцы, и простолюдины, они упали на колени и просили его о помощи. Из-за того, что места эти были весьма отдаленными, местный правитель узурпировал все земли, угольные шахты, леса, бахчи и огороды. Народам ханьской и уйгурской национальностей не полагалось ни цуня⁹³ пахотной земли. Даже чтобы получить клочок земли под строительство военных казарм, приходилось заплатить несколько десятков монет, а чтобы похоронить усопшего, семьи отдавали два ляна серебра. Местный правитель коварно присваивал себе государственные налоги, своевольничал уже несколько десятков лет, никто не смел в это вмешиваться.

Выслушав жалобы, Линь Цзэсюй ужасно рассердился: «Это же ключевой военный пункт, важнейшая часть пограничной зоны, как здесь можно без зерна и полей?!» Он тотчас приказал, чтобы правитель отдал свои десять с лишним му пахотной земли для возделывания ханьским и уйгурским крестьянам, и заявил: «В Синьцзяне, как и во внутреннем Китае, действует один императорский закон, никто не имеет права присваивать себе землю. И ханьцы, и уйгуры должны быть обласканы императорской милостью, здесь нет места дискриминации. Вы должны жить в мире, не имея различий». Чтобы содержание его приказа не переврали, он специально вырезал его на доске, «поставил ее у городской дороги, чтобы все могли видеть и всегда блюли сей указ». Едва вышел указ, люди возликовали, они делились друг с другом хорошей новостью, теперь им было на что жить, между разными народностями воцарилась дружба, охрана границ стала прочнее. И снова провинившийся чиновник полез «не в свое дело»! Как раз тогда цинский двор прислал приказ об амнистии. Линь Цзэсюй, провожаемый с благодарностью и теплыми пожеланиями, направился во внутренний Китай.

Сто с лишним лет спустя я старательно искал следы Линь Цзэсюя. Город Хуэйюаньчэн давно был разрушен из-за вторжения царской России, но я решил, что непременно должен побывать в этих местах, отыскать дом, где когда-то жил Линь Цзэсюй, во втором переулке на юго-востоке города. Гид сказал, что прежнего города давно уже нет, а тот, что стоит здесь сейчас, построили в 1882 году в семи километрах от изначального расположения. Это не смутило меня, ведь я разыскивал народную звезду, что сияла на небесах новой истории, материальные носители – это уже вещь второстепенная. Последняя остававшаяся перед победой сельская штаб-квартира Компартии Китая, столь восхищающая нас теперь деревня Сибайпо, тоже была построена заново, под горой, в нескольких десятках ли от первоначального места – и что с того? Я осторожно вошел в переулок. Маленький двор был обнесен низкими стенами, оплетенными бобовыми лозами. Ласточки, что свили гнездо над прежним жилищем Линь Цзэсюя, все так же радостно встречали гостей. Но этого мне все же показалось мало, и я поехал на юг, на поиски старого города. Я проехал деревню, миновал дорогу, вдоль которой высились тополя, пересек небольшую реку, и вот в густых зарослях кукурузного поля показался кусок глинобитной стены – это и были останки города Хуэйюаньчэн. Под лучами заходящего солнца над желтой землей колыхалось зеленое море, заросли, словно высокая башня, тянулись к самому небу. Я ощутил, что душа Линь Цзэсюя все еще живет на этой земле. Линь Цзэсюй был последним в истории Китая провинившимся министром, последним политическим преступником, которого наказал император, и первым доблестным чиновником, вошедшим в Новую историю, избранным самим народом.

Июнь 2001 года

Сун Цзывэнь, отказавшийся от поста министра иностранных дел

При Китайской Республике Сун Цзывэнь занимал пост министра иностранных дел при правительстве Чан Кайши. С момента основания и вплоть до распада правительство Республики находилось в весьма шатком положении, внешние проблемы обострялись внутренними конфликтами и росли как снежный ком. У слабой страны нет никакой дипломатии, должность министра иностранных дел в ней не предполагает ничего интересного, однако с Сун Цзы-вэнем все же приключилась очень интересная история.

В 1945 году, когда Вторая мировая война наконец заканчивалась, лидеры Большой тройки (СССР, Великобритания, США) провели конференцию в Ялте и решили, что СССР отправит войска на северо-восток, негласно признав тем самым независимость Монголии и фактически передав ее СССР. Правительство Гоминьдана было шокировано и направило делегацию во главе с Сун Цзы-вэнем в СССР, чтобы обсудить этот вопрос. Сталин был настроен решительно и уступать не собирался. Чан Кайши пришлось направить указ, согласно которому он соглашался отдать Внутреннюю Монголию при условии, что СССР будет поддерживать Гоминьдан, а не Компартию Китая. В Москве 14 августа 1945 года был подписан Советско-китайский договор о дружбе и союзе. Сун Цзывэнь не знал, как смотреть в глаза народу: японские агрессоры еще не ушли, а теперь страна потеряла и Внутреннюю Монголию.

Совместная фотография Сун Цзывэня (второй справа на переднем плане) с Чан Кайши, политическими деятелями Гоминьдана и иностранными послами

Он отказался участвовать в подписании этого документа, уволился и уехал в Китай. Договор подписал уже новый министр иностранных дел Китая, Ван Шицзе.

Да, у слабой страны может не быть дипломатии, но у нее могут быть честные чиновники. Если страна слаба и быстро это не исправить, приходится претерпевать некоторые тяготы. Но в дипломатии нельзя отступать от своих принципов, кто-то должен выступать за справедливость, чтобы поддержать пламя национального духа. Когда мы едины, мы непобедимы – с таким настроем можно вернуть даже утраченные территории. Есть множество примеров, когда талантливые чиновники спасали слабые страны, например Линь Сянжу, бывший послом в Цинь. Цинь было сильным, а Чжао – слабым; правитель царства Цинь пользовался своей силой, чтобы притеснять других, хотел и яшмовый диск заполучить, и землей не делиться⁹⁴. Линь Сянжу подошел к каменной колонне и сказал: «Если вы не поступите, как договаривались, я разобью сначала яшму, а потом и свою голову!» Циньскому вану ничего не оставалось, кроме как вернуть яшму царству Чжао. Это было противостояние не только между правителем царства Цинь и Линь Сянжу, это была борьба между добром и злом, правдой и ложью, здесь испытывалась смелость посла, его личные качества, только за счет них он сумел победить. Когда Вэнь Тяньсян служил послом в Юань, а Цан Цзицзэ в России, все было точно так же. У дипломатов считается: «Оправдать ожидания – значит выполнить важное поручение и не уронить честь страны». Но могучие державы иногда страдают из-за нерадивых чиновников, которым при всей их силе и уверенности в своей правоте все равно приходится раболепствовать. В конфуцианской школе известна такая фраза: «Когда беден, будь добрым только к самому себе, а когда станешь преуспевать, то одновременно проявляй доброту и ко всей Поднебесной»⁹⁵. Обратите внимание, конфуцианство призывает беречь не должность, не жизнь, не жену, не интересы, а моральные принципы. Когда Сун Цзывэнь отказался ставить подпись под этим документом, он не мог сохранить государственные земли, но сохранил свою честь и честь китайской дипломатии. Конечно, ситуация не оставляла выбора, в слабом государстве кто-то должен склонить голову и поставить подпись. Но Сун Цзывэнь решил, что пусть это будет кто-то другой, а не он, а сам сразу уволился, поскольку совесть не позволяла ему оставаться на этой должности. Я уверен, что это решение было взвешенным и тщательно обдуманным, ведь отказ от поста министра иностранных дел – дело серьезное. Во-первых, он оказался под давлением общественного мнения, во-вторых, обидел Чан Кайши и правительство, в-третьих, потерял заработок. Но таким образом чиновник сохранил свою душевную чистоту, а своей стране помог заявить хоть какой-то внешний протест. Высокие чин и доход, большая власть – это все преходящее, его не удержать. Сун Цзывэнь мог не поступать так, ведь он действовал по приказу и сделал все от себя зависящее, и никто бы его не упрекнул, но он не пошел на сделку со своей совестью.

Отличительной особенностью духа Китайской Республики была независимость человеческой воли: если что-то не нравилось, можно было легко уволиться. В феодальные времена такое встречалось редко, чиновники строго блюли императорский указ и не имели свободы для самовыражения. Позже, в Новом Китае, это тоже было редкостью. Сначала чиновники беспрекословно покорялись власти, играя лишь роль послушных инструментов, а потом и вовсе начали обивать пороги ради получения должности, заботясь только о личных интересах. Республика существовала тогда, когда старый строй уже разрушился, а новая диктатура «культурной революции» еще не установилась, хотя обстановка в целом была беспорядочной, представители высших кругов общества все же обладали хорошими моральными качествами. В 1929 году ректором Аньхойского университета стал Лю Вэньдянь, его назначение совпало с началом студенческих волнений. Чан Кайши вызвал его на аудиенцию и, не предложив сесть, сразу спросил: «Вы – Лю Вэньдянь?» Лю рассердился: «Напрямую по имени меня могут называть только старшие, а не кто ни попадя!» Чан Кайши ударил по столу: «Бессовестный интеллигентишка! Ты попустительствуешь красным в их беспорядках, какого наказания ты заслуживаешь?!» Лю громко закричал: «Да я готов умереть за справедливость!» Он бросился на Чан Кайши, но, к счастью, его остановила охрана. В те годы в политических и научных кругах увольнение из-за несовпадения взглядов было обычным делом. Рождаясь, человек получает жизнь, а потом, чтобы было на что жить, ищет работу. Можно сказать, что у чиновника сразу две жизни, потому что работа для него – это его вторая, политическая, жизнь. Но в ней он сам себе не хозяин: ему приходится участвовать в разных конфликтах, сталкиваться с разными сложностями, идти против своей воли. Чтобы в ключевой момент выразить свои убеждения, он может не только озвучить свою позицию и привести аргументы, но и пойти на крайние меры: либо уволиться, отказавшись от политической жизни, либо покончить с собой, но не подчиниться. Лишиться либо поста, либо жизни, но доказать свою порядочность и сохранить достоинство. В годы Великой культурной революции самоубийств было много, а вот уволившихся – ни одного. Люди уже лишились какого-либо реального политического влияния, они не могли торговать своей должностью, ставить ее на кон, им оставалось протестовать ценой жизни. Когда Лю Шаоци⁹⁶ подвергли критике, он сказал, что может с семьей вернуться в Хунань или в Яньань и заняться возделыванием земли, но ему не разрешили. Когда политики свирепее тигров, в чиновничьей среде сложно остаться независимым. Если человек может свободно выражать свою точку зрения, но не делает этого, его привязывают к боевой колеснице; если он еще может уволиться и соскочить с этой колесницы, но не делает этого, у него отбирают его собственное мнение; когда у него не остается надежды даже на самоубийство, ему остается только терпеть пытки. В работе чиновника все почти как в жизни, но при этом и не совсем так. Если карьера чиновника соответствует жизненным принципам самого человека, и он с ее помощью реализуется духовно, значит эта работа и есть его жизнь; но если карьера чиновника противоречит принципам человека, и он решает уволиться, чтобы сохранить человеческое достоинство, значит он отделяет работу от жизни. Достоинство духа – вечная ценность, оно намного важнее, нежели служебная должность, оно останется в исторической памяти, его будут оценивать грядущие поколения. Когда-то Сун Цзывэнь вместе с правительством Чан Кайши выступал против коммунизма и народа. Его до сих пор за это ругают, но он никогда не продавал страну, а, столкнувшись с неприемлемым для себя делом, рассердился и ушел в отставку. Он не держался за должность, не искал славы, даже один такой его осознанный шаг дает ему право войти в исторические летописи. Взгляните на современных чиновников, хоть они и позволяют себе порой выражать несогласие, кто из них на самом деле не побоится отказаться от должности из принципа? Конечно, есть те, которые увольняются, но чаще их просят это сделать из-за коррупции или невыполнения служебных обязанностей, редко кто уходит самостоятельно, защищая свои моральные принципы и убеждения.

Очевидно, насколько редки сегодня проявления самостоятельности в чиновничьих кругах.

Написан 6 апреля 2012 года.

«Вэньши цанькао», 2012 год, № 8

Лян Сычэн и его дом в Датуне

Пока в Пекине бурлили народные волнения, вызванные сносом дома, где прежде жили Лян Сычэн и Линь Хуэйинь⁹⁷, в городе Датун провинции Шаньси, не привлекая лишнего внимания, открылся мемориальный музей Лян Сычэна. Это первый известный мне музей Лян Сычэна в Китае, и открылся он не в старинной столице Китая, которую тот готов был защищать ценой своей жизни, и не в провинции Гуандун, из которой Лян Сычэн был родом, а в древнем городе Датун, что находится за Великой стеной. Когда я услышал об этом, я был не особенно удивлен. Мэр Гэн Яньбо, ответственный за городское строительство, объяснил журналистам: «На это есть две причины. Во-первых, в 1930-х годах господин Лян Сычэн приезжал в Датун с исследованиями и оставил множество ценных материалов, восстановить древний город удалось в основном благодаря его записям и рисункам. Во-вторых, после основания КНР господин Лян Сычэн предложил разделить Пекин на новый и старый город, чтобы застройка не испортила древнюю столицу. Тогда осуществить этот проект не удалось, однако шестьдесят с лишним лет спустя Датун восстановили именно в духе этой концепции». Жители Датуна проявили великодушие: старую часть города еще не закончили восстанавливать, а они уже построили для Лян Сычэна дом у восточной городской стены. За полгода существования музея его посетили более тридцати тысяч человек.

Мемориальный музей Лян Сычэна в Датуне

Лян Сычэн был специалистом по древней архитектуре, но точнее будет назвать его специалистом по древним городам и городским стенам, с которыми оказалась неразрывно связана вторая половина его жизни. В начале 1949 года гром штурмовых орудий освободительной армии Китая докатился до стен университета Цинхуа. Лян Сычэн переживал не за свое пропитание и не за свою судьбу, а за этот древний город, Бэйпин (совр. Пекин). Глубокой ночью его посетили два загадочных гостя, которых направила освободительная армия. Они принесли карту Бэйпина и попросили отметить на ней все памятники древней архитектуры, чтобы их не задели при обстреле. Смена власти всегда происходила под гром орудий, Сян Юй сжег Эпангун, Хуан Чао – Чаньань, кто станет задумываться о сохранении города еще до того, как его атаковать? Великие гуманисты! Он был взволнован так, что не мог вымолвить ни слова и рисовал на карте дрожащими руками. Это стало самым незабываемым событием в его жизни.

Китай – одна из стран, где раньше всего появились дома, однако записей о том, как они строились, не сохранилось. Из поколения в поколение, из уст в уста мастера передавали науку о том, как строить величественные дворцы и блистательные храмы, поэты воспевали в своих произведениях резные перила и яшмовые ступени, но никому не было известно, как строились эти оставшиеся от предков сокровища. Лян Сычэн говорил: «На протяжении нескольких тысяч лет мастера учились друг у друга искусству строительства зданий. Художественные характеристики этих зданий зачастую были плодом трансформаций, происходивших в ходе наследования мастерства. То же самое можно сказать и о европейской архитектуре до эпохи Возрождения. Безымянные строители подарили миру множество чудес архитектуры, но не оставили никаких теоретических материалов, в которых бы анализировали или хвалили свою работу». Когда-то безымянные строители своим вкладом приумножали и развивали китайское искусство архитектуры, но позже этот долг лег на плечи архитекторов Нового времени. В конце 1920-х годов обнаружили книгу эпохи Сун «Образцы строительства»⁹⁸, но сложно было понять, что в ней написано. Крупный ученый Лян Цичао интуитивно чувствовал, что это ключ, которым можно открыть дверь к древней архитектуре; он отправил находку своему сыну Лян Сычэну, учившемуся в Америке, надеясь, что тот обнаружит в этом хаосе новые горизонты. Лян Сычэн читал ее, словно священные письмена, как секретный код, и, наконец, понял, что в ней рассказывается о древних строительных конструкциях и методах. Но одной информации из книги было недостаточно, вернувшись после обучения, он погрузился в практические исследования. В те годы в Китае царил полнейший хаос, Лян Сычэн со своей прекрасной женой Линь Хуэйинь и несколькими помощниками объехал все древние города и храмы в Хэбэе и Шаньси. Север провинции Шаньси – это место, через которое буддизм попал с запада в Китай, здесь сохранилось множество храмовых сооружений, скульптур и стенных росписей, а еще здесь жили и основали свою границу северные кочевые племена, здесь велось крупномасштабное строительство. В 1930-х годах, когда Китай только начал перенимать у Запада принципы полевых научных исследований, это место стало идеальным экспериментальным полигоном для первых исследований древней архитектуры. Лян Сычэн и Линь Хуэйинь прибыли в Датун 6 сентября 1933 года и уже после обеда начали исследовать и измерять храм Хуаяньсы, затем – храмы Юньгансы и Шаньхуасы, а семнадцать дней спустя – находившиеся неподалеку пагоду Инсянь и храм Сюанькун на горе Хэншань. После они специально съездили к горе Утай-шань, и только когда зазвучала канонада у моста Лугоуцяо, вернулись в Бэйпин. Лишь благодаря приезду Лян Сычэна эти тысячелетние храмы удалось зафиксировать с помощью современных фотоаппаратов и теодолитов⁹⁹. В мемориальном музее мы можем увидеть, как Лян Сычэн, весь перемазавшись в пыли, ползет по балке, как Линь Хуэйинь стоит, уперев руки в бока, с распущенными волосами, в большом рабочем фартуке, и внимательно смотрит на цветную статую Будды, ростом выше ее в три раза. Такова была их работа. Повезло, что они успели измерить и оценить множество ценных сооружений до вторжения японских агрессоров. Впоследствии многие памятники материальной культуры были разрушены противником. Все восемь лет, что длилась Антияпонская война, Лян Сычэн с женой провели в скитаниях. Потеряв все, и деньги, и вещи, они сохранили эти ценные материалы, и, наконец, в маленьком поселке Личжуан, на берегу Янцзы, в провинции Сычуань, представили важнейшие результаты своих исследований и обеспечили себе места в истории китайской архитектуры.

Специалист по архитектуре Лян Сычэн

Сейчас на стенах мемориального музея можно увидеть чертежи зданий, нарисованные Лян Сычэном и Линь Хуэйинь, со строго выверенными размерами, тщательными данными, красивыми линиями, с живыми и грациозными летящими апса-рами на стенах. Сложно представить, как в старинных залах, где висела паутина, спали летучие мыши и лежала вековая пыль или как в дешевых ночлежках под тусклым светом масляных ламп они создавали эти монументальные шедевры. Эти материалы сохранили память не только о Датуне, они стали основой для исследования китайского археологического искусства.

В 1949 году, когда возник Новый Китай, Лян Сычэн, вдоволь хлебнувший горестей войны и страстно жаждавший заниматься археологией, был очень взбудоражен. Он строил далеко идущие планы и в сентябре, накануне основания КНР, подал доклад мэру Бэйпина Не Жунчжэню, в котором говорил, что «крайне переживает о всем строительстве Бэйпина и его влиянии на дальнейшие несколько сотен лет», что «при строительстве народной столицы необходимо действовать очень тщательно», детально планировать, и что нельзя «допустить ошибки, которые будет сложно исправить». Больше всего его занимал вопрос, как сохранить Бэйпин, этот старинный город. В то время уже появилось осознание важности охраны памятников культуры, но Лян Сычэн впервые выдвинул требование сохранить весь город целиком, не нарушая его структуры, не разрушая стены, дома, не меняя население. Он даже думал, чтобы полностью сохранить этот старинный город, можно позже основать на его западе новую столицу, в которой люди будут жить и работать. Он также мечтал разбить на городских стенах парк: «На городских стенах, средняя ширина которых составляет более десяти метров, можно разбить цветочные клумбы, посадить сирень, розы или сделать газоны, развести травы и цветы, поставить шезлонги, тогда летними вечерами здесь смогут наслаждаться прохладой и отдыхать сотни тысяч людей. Осенью, в хорошую погоду, отсюда можно будет любоваться всем городом, зелеными горами Сишань на северо-западе, безграничными равнинами на северо-востоке, так народ, живущий в городе, сможет сблизиться с природой, вдохнуть полной грудью. В башнях на стенах станет возможно организовать павильоны, читальные залы, чайные. Это будет единственный в мире опоясывающий весь город высотный парк с культурными развлечениями». Посмотрите, с каким литературным талантом написаны рассуждения и предложения Лян Сычэна, и представьте, каким он был чистым, романтичным человеком – этим отличались ученые поколения Республики. Сегодня в мемориальном музее мы можем увидеть нарисованный им проект парка на городской стене. Однако эта его идея слишком опережала свое время, не соответствовала тому пылу, с которым приступил к строительству освободившийся китайский народ, тогда ее не смогли бы осуществить даже развитые города, оправлявшиеся от пламени войны, такие как Лондон, Москва, Варшава. Страны всего мира были заняты устранением послевоенного беспорядка и восстановительными работами. Из одного только освобожденного Пекина пришлось вывезти 349 тысяч тонн мусора и 610 тонн навоза. Дай людям тогда волю, они выкопали бы весь старый город без остатка. Поэтому мечты Лян Сычэна остались на уровне чертежей и проектов. Первые десять с лишним лет после основания Нового Китая в Пекине постоянно сносили то старый дом, то часть городской стены. Каждый раз, когда ученый слышал, как с грохотом обрушивалась стена, как по каменным стенам стучали кирки, он испытывал невыносимые муки. Он говорил, что когда сносили дом, ему словно вырывали сердце, когда разбивали стену, с него словно срывали кожу. Как он писал в письме Не Жунчжэню, его волновали следующие несколько сотен лет. Работа интеллигенции всегда заключалась не в налаживании насущного состояния дел, а в поиске закономерностей, предсказывании будущего. Они предусмотрительны, первыми заботятся о народе и стране и расплачиваются за это одиночеством, оторванностью от людей, от своей эпохи, переживают за всю Поднебесную, но не находят понимания.

В 1965 году Лян Сычэн во главе делегации китайских архитекторов отправился в Париж, где принял участие во Всемирном конгрессе Международного союза архитекторов. Тогда многие знаменитые города, такие как Лондон, Москва, Рим, в процессе послевоенного строительства уже познали горькие уроки разрушения памятников старины; во Франции тоже шли активные дискуссии относительно сохранения старой части Парижа. В ходе конференции Франция наконец приняла проект по защите старого Парижа и отдельному строительству новых районов. А Пекин, имевший еще более давнюю историю, чем Париж, подвергался широкомасштабным сносам и разрушениям. Когда новости об этом дошли до Лян Сычэна, он заболел.

На обратном пути он пребывал в смятении, никак не мог прийти в себя. Проезжая через Москву, он остановился в посольстве Китая, нашел там книгу «Относительно противоречия», закрылся в номере и перечитал ее несколько раз, стараясь отыскать между строк секрет разрешения собственного внутреннего конфликта. Спустя год разразилась Великая культурная революция. В Пекине начали строить метро, первую линию решили проложить под стенами старого города, будто нарочно перегибая палку, наказывая все попытки сохранения старины, мстя Лян Сычэну и другим «империалистам – защитникам стен». В городе сносили стены, ломали дома, выкорчевывали фундамент, а потом, опустившись на сто метров под землю, прокладывали рельсы, затаскивали поезда, чтобы позже их грохот сотрясал спящие стены тысячелетнего города. Это в высшей степени соответствовало самому популярному лозунгу «культурной революции»: «опрокинуть на землю и растоптать ногами». Можно сказать, что тогда было выкопано родовое кладбище Пекина. Помню, в те годы я учился в западных предместьях Пекина и каждый раз, приезжая и уезжая из города, делал пересадку на остановке у ворот Сичжимэнь и всегда при этом невольно бросал взгляд на величественные башни и загнутые углы крыш. Их резные силуэты, особенно в закатных лучах, почему-то трогали меня за душу. Когда я закончил учебу, башни уже были разрушены, стены снесены, повсюду валялись обломки, стояли желтые клубы пыли. Лян Сычэна тогда давно выгнали из университета Цинхуа, подвергли нескольким критическим разборам, а потом загнали в темную каморку в одном из хутунов старого города, где он терпел холод зимних ветров и муки болезней, пока не умер в 1972 году. В преклонном возрасте Синь Цицзи страдал из-за того, что, имея талант, не мог им воспользоваться, не имел возможности отплатить своей стране. В этом он шутливо винил свою фамилию: «Иероглиф “синь” происходит от слова “невзгоды”, / Содержит значение “скорбь, страдания”, /неразрывно связан с “тяготами” и “тяжелым трудом”». Господин Лян был хорошо знаком с сунскими стихами, в старости в своей маленькой каморке он наверняка тоже задумывался о своей фамилии¹⁰⁰, какую же он при этом испытывал печаль, какую горечь, стихи пробирали его до самых костей. Это было его последнее пристанище в городе, где он жил, работал, который он так старательно защищал, и оно даже не принадлежало ему, а снималось в аренду. У великого архитектора, который исследовал все древние постройки Китая, всегда защищал этот старинный город своей мудростью и жизнью, никогда не было своего собственного дома.

Теперь, стоя под вновь возведенными стенами старого Датуна, я вспоминаю слова, с которыми Линь Хуэйинь когда-то взывала к руководству Пекина: «Мы можем сейчас разрушить старый город, а потом, очнувшись, отстроить его заново, но при этом потеряем нечто вечное, а получим лишь подделку». Так все и случилось, теперь нас терзают стыд и беспомощность. Но лучше все же восстанавливать, чем полностью выбрасывать. Мы еще не забыли историю и, выучив этот горький урок, можем сохранить свою культуру. У современных городов нет никаких городских стен; города, обнесенные стенами, – это останки древнего общества, каждый кирпичик в них хранит культурный код и информацию о той эпохе. Каждая культурная нация осознает необходимость беречь старые города, как свое собственное тело. Я видел стену Минчэнцян в Нанкине, через ее щели проросли столетние деревья, на ее кирпичах были вырезаны имена тех, кто их когда-то сделал, на корнях деревьев тоже сохранились древние оттиски, души живших когда-то здесь людей сплелись с зелеными стволами деревьев и, перенося дожди и ветра сменяющихся династий и эпох, взирают на нас и по сей день. Думаю, если бы к словам Лян Сычэна прислушались, то старинные стены Пекина длиной сорок километров, а также более десяти величественных башен сохранились бы до наших дней. Поднимаясь на старинные городские башни, мы могли бы узнать столько трогательных историй, услышать эхо прежних дней. Увы, нам остается лишь вспоминать о былом, стоя у восстановленных стен Датуна, и выражать свое почтение господину Ляну. Я прикоснулся к стене рукой. Совсем рядом, прямо за ней, стояли храмы Хуаяньсы и Шаньхуасы – не поддельные памятники культуры, а настоящие древние здания периодов Ляо и Сун, о которых говорится в книге «Образцы строительства». В храмах все еще сохранились статуи Будды, они выглядят, словно живые. Некогда они были свидетелями исследований Лян Сычэна, а теперь видят рождение нового старого города. Поглаживая стену Датуна, я вспомнил, как бывал в старом городе Нара в Японии. В 1898 году Лян Цичао, мигрировал в Японию, а в 1901 году у него родился сын, Лян Сычэн. Японский народ из поколения в поколение помнит о его добрых делах. После Второй мировой войны союзные страны начали вести крупномасштабные бомбардировки Японии, были разрушены 199 городов, многие здания сравняли с землей. Господин Лян, воспользовавшись своим статусом специалиста в области древней архитектуры, воззвал к американской власти, попросив о пощаде, именно благодаря ему удалось сохранить древний город Нара, обладающий наиболее богатой японской культурой. Тридцать лет спустя ООН причислила этот город к объектам всемирного культурного наследия, здесь сохранилась десятая часть всех памятников материальной культуры Японии. Лян Сычэн был рожден для культуры всего мира, он не знал пространственных и национальных преград. Поэтому не важно, где находится его мемориальный музей – в старинной столице Пекине или в Датуне, за Великой стеной, народная любовь и уважение не знают ни географических, ни временных границ.

Я стоял, прислонившись к этой новой, но кажущейся старой зубчатой стене, смотрел на раскинувшийся вдали старый город и повторял про себя: «Город Датун, мир без границ. Любимый город мудрецов и на западе, и на востоке. Высятся старинные стены, веет северный ветер. Пусть будет спокойна ваша душа на небесах, господин Лян!»

«Жэньминь жибао», 4 июля 2012 года

Отчего ж ты никак не обретешь любовь?

В один зимний день я, борясь с пронизывающим морским ветром, приехал в Хуэйань провинции Фуцзянь, чтобы повидать человека, который оставил миру вечную любовь, а сам так и не смог ее обрести. Три года назад я побывал в Кандине, что стоит на границе между Тибетом и провинцией Сычуань и случайно узнал, что человека, который обнаружил и завершил «Кандинскую любовную песню», звали У Вэньцзи и родом он был из уезда Хуэйань провинции Фуцзянь. Я запомнил это, и сегодня наконец судьба привела меня к его прежнему месту жительства и могиле.

В годы Японо-китайской войны У Вэньцзи активно участвовал в антияпонском сопротивлении, в Ухани он прошел подготовку в тренировочном лагере военных кадров, затем переехал в Чунцин и поступил в Центральную музыкальную консерваторию. Когда там приостановили занятия, он, чтобы зарабатывать на жизнь, пошел работать в молодежную армию, расположенную в Кандине. Это позволило ему собрать народные напевы. Кандин находится в точке пересечения ханьской и тибетской культур, здесь сохранились и великодушие ханьской культуры, и свободный тибетский дух, особенно это сказалось на музыке, которая вобрала в себя разные особенности и обрела уникальный характер. У реки Дадухэ стоит гора Паомашань, здесь по праздникам парни и девушки ханьской и тибетской народностей устраивали скачки и пели песни, именно здесь У Вэньцзи когда-то услышал мелодичные переливы «Кандинской любовной песни». Потом Китай выиграл войну, консерваторию перенесли внутрь страны, песня вслед за ней тоже уехала в Нанкин. Впервые после инструментальной обработки ее представили на сборном концерте консерватории, где она вызвала бурные аплодисменты. Известная в то время певица-сопрано Юй Исюань выступила с ней на международном музыкальном фестивале в Париже, и оттуда она разнеслась по всему миру. Это невероятно чувственная любовная мелодия: «В мире столько прекрасных девушек, / можно полюбить любую, что по душе. В мире столько прекрасных юношей, / можно выбрать того, кто тебе по душе».

Виды Кандина

Свежий ветерок, что веет с западного высокогорья, несет с собой аромат трав, эту песню и эти чувства, пролетая над пахотными полями, он распространяет их над всей землей. Белоснежные волны реки Дадухэ несутся вдаль под ритм мелодии, врываются в глубокие горы, протекают по равнинам и впадают в море.

Тем вечером я остановился в Кандине. Этот городок в горном ущелье в годы Японо-китайской войны был главным в провинции Сикан. Благодаря тому, что он находился в ключевом пункте дороги, ведущей из внутреннего Китая через Тибет в Индию, он тогда был торговым городом и уступал только Шанхаю и Тяньцзиню. После ужина я вышел прогуляться, все здесь дышало историей. Старые дома, антикварная мебель в магазинах, старинные открытки в лотках, а еще традиционные для Тибета каменные и костяные ожерелья, маленькие ножики. По улицам праздно прогуливались толпы туристов, они предавались ностальгии, торговались с продавцами. В центре города построили развлекательную площадку. Смеркалось, зажглись фонари, из радиоприемника полились звуки «Кандинской любовной песни», а еще знаменитой песни «Паренек из Кама»: «Камский паренек <…> / в душе лишь дикий нрав да любовь к степям, / пусть ненавидят меня женщины, / я буду свободно парить…» Через город течет река, волны бьются о берег, вечером дует приятный мягкий ветерок, народ на площади танцует под аккомпанемент этих напевов и журчания воды. Некоторые туристы тоже не могут устоять на месте и присоединяются к танцующим, прихлопывая руками, притопывая ногами. Ах, какая глубокая любовь, какие чувства в той песне! Даже сейчас, когда я о ней вспоминаю, мое сердце пускается в пляс. «Кандинскую любовную песню» высекли на каменной стеле у реки Дадухэ, ее исполняют на различных концертах, с помощью современных медиа-средств она разнеслась по всему миру, а спутник унес ее прямо в космос. Но редко кто-то задается вопросом, кто же ее автор?

Когда у берега реки Дадухэ я с радостью узнал имя того, кто обнаружил эту народную песню, я немедленно захотел изучить его жизнь. Несколько лет я повсюду разыскивал материалы о нем, однако то, что я узнал, повергло меня в глубокую печаль.

После освобождения Нанкина У Вэньцзи в мае 1949 года вступил в Народно-освободительную армию Китая. Он был певцом-сопрано сначала в художественном ансамбле второй полевой армии, потом в ансамбле юго-западного военного округа, еще позже в ансамбле главного военного округа, солировал при исполнении «Герои побеждают на реке Дадухэ» и других знаменитых песен. Но из-за того, что он участвовал в тренировочном лагере военных кадров, а также преподавал вокал в гоминьдановских войсках, было решено, что он не подходит для работы в ансамбле главного военного округа, и в 1953 году его сослали на родину. На него не наложили никакого взыскания и ничего не сказали. Он наивно считал, что потрудится там пару лет, а потом вновь вернется в Пекин. Уезжая, он даже не взял с собой багаж, а драгоценные ноты своих произведений оставил на хранение у друга. Кто мог знать, что больше он никогда сюда не вернется.

Я выехал из уезда Хуэйань, отыскал поселок Лоянчжэнь, а в нем маленький переулок, такой узкий, что там с трудом помещался один человек. В конце переулка стоял ветхий частный дом, в нем были всего две комнаты – передняя и задняя, я измерил шагами переднюю – хватило лишь трех шагов. На стене висел портрет У Вэньцзи, к которому приезжали поклониться редкие ценители музыки да знатоки истории. На полу в беспорядке валялись разные сельскохозяйственные орудия, которыми он пользовался. В заднюю комнату вместилась лишь кровать, на ней он, возвращаясь после трудового дня, писал песни при свете лампы. Вернувшись в родные края, У Вэньцзи оказался в одиночестве, без поддержки и опоры, он поселился в доме старшего брата и его жены, каждый день участвовал в коллективных работах, а в свободное время помогал местной средней школе устраивать творческие представления. Благодаря ему художественный уровень этой школы быстро вырос, ученики ездили на представления даже в центр провинции. Затем его направили работать в местную художественную труппу, там он создал и поставил оперу «Алань» о любви одной местной девушки. Он надеялся, что из Пекина придет указ о его возвращении, но дни летели, а весточки все не было. Откуда ему было знать, что политическая обстановка становилась напряженнее день ото дня. В 1962 году на заседании в Бэйдайхэ вопрос о классовой борьбе стал ключевой темой; в 1964 году, в рамках движения «четырех чисток», вновь начали чистку классовых рядов; в первый день мая 1966 года он умер из-за болезни, не дождавшись приказа о возвращении. На тот момент ему было всего 48 лет.

Побывав в доме, где он жил, навестив семью его брата, я решил сходить к нему на могилу. Жители деревни говорили, что туда ни разу не приезжал никто из других мест и тем более из Пекина, и дорога туда плохая. Сердце мое болезненно сжалось, и я еще больше захотел проведать его одинокую душу. На машине было не проехать, поэтому я пешком поднялся по извилистой дорожке на холм и повернул налево, на еще более узкую тропинку. По ней редко ходили, поэтому вокруг росла сорная трава высотой с человека, в ней цвели крупные желтые цветы. Я спросил, что это за цветы, и мой проводник из деревни сказал: «Мы их зовем вонючей хризантемой, они везде растут, обычные сорные цветки, из них компост делают». Вновь сжалось мое сердце, глубже стала грусть. Будто вернувшись в давнее средневековье, мы шли по узкой тропинке среди сорняков и желтых цветов и хранили молчание.

Мы миновали пригорок, прошли горную впадину, и впереди наконец показалась одинокая могила. Перед невысокой горкой земли стояла каменная табличка с надписью «Могила У Вэньцзи», ниже были высечены такие строки: «Он прожил непростую жизнь, но всегда воспевал свободу». Чтобы хоть как-то выразить свои чувства, я там же собрал большой букет разных диких цветов, в середину воткнул пышно цветущую «вонючую хризантему» и, глубоко поклонившись, положил букет к могиле. Затем присел рядом, слушая, как над головой тихо воркует ветер; вокруг торжественно возвышались сосны, в мире было тихо. Я хотел немного побыть со спящим здесь человеком, он, конечно, и представить не мог, что кто-то незнакомый приедет издалека, чтобы побеседовать с его духом. Ту любовную песню У Вэньцзи обработал в 1944 году, с тех пор прошло уже более шестидесяти лет, это были самые светлые, самые яркие мгновения его духовной жизни, он умер и упокоился здесь в одиночестве в 1966 году, полвека назад. Все то время, что он спал здесь, он наверняка чаще всего вспоминал именно свою жизнь в Кандине. Вспоминал тех сильных камских парней, чувственных тибетских девушек, страстные скачки, и танцы, и песни, и сцены лихого веселья. Это были самые прекрасные моменты его жизни. Многие знаменитые песни в истории музыки увидели свет благодаря сбору народного фольклора, за ними стоят легендарные истории музыкантов. Эти песни, словно доносящийся с ветром из далекой пустыни Гоби звон верблюжьего колокольчика, столетиями бередят людские души. Сбор песен в Сикане, которым занимался У Вэньцзи, очень похож на деятельность музыканта Ван Лобиня на берегах озера Цинхай. У тибетских девушек из Кандина нрав даже более пылкий, чем в Цинхае. У Ван Лобиня был роман с тибетской девушкой по имени Долма, прижавшись друг к другу, они вместе летели на коне по степи, пьянели от романтики лазурного неба, так появилась песня «В тех далеких краях». Можно предположить, что и за «Кандинской любовной песней», возможно, скрывается какая-то романтическая история, которая произошла на горе Паомашань, где стучат барабаны и реют флаги. «В мире столько прекрасных юношей, / можно выбрать того, кто тебе по душе». Неужто такого бравого молодца, как У Вэньцзи, не хлопнула легонько во время скачек плеткой некая девица? Ему было 24 года, самое время для любви.

Я сидел у могилы. На юге даже зимой не бывает запустения, землю все так же покрывал изумрудно-зеленый покров. Рядом высились заросли сорной травы и большие бутоны желтых цветов, вдалеке виднелась небольшая гора. Я спросил, как она называется, мой гид не помнил точного названия, но зато поведал мне знаменитую историю о Чэнь Боцине и Хуан Бицзюй, которая произошла именно на этой горе. Я знал, что это традиционная пьеса, широко распространенная на юге провинции Фуцзянь, по ней даже сняли фильм. В этой истории бедный ученый Чэнь на празднике Фонарей случайно встречается с дочерью богатого дома Хуан Бицзюй, они влюбляются друг в друга. Отец девушки любит деньги и власть и обещает дочь другому человеку. Молодые сбегают и обретают истинное счастье. Это такая южная версия истории о Лян Шаньбо и Чжу Интай. Но я не знал, что история эта произошла здесь. Рассказчик поведал, что, пустившись в бега, они преодолели ту гору и направились сюда, где сейчас стоит могила. У Вэньцзи вырос в здешних местах, обожал народную музыку и наверняка смотрел эту пьесу. Быть может, лежа теперь в холодной могиле, он раз за разом вспоминает это предание. В историях влюбленные часто сбегают, так было и у Сыма Сянжу с Чжо Вэньцзюнь, и у Чэнь Боциня с Хуан Бицзюй, эта тема неисчерпаема. Но не бывает дождя без туч, не появляются ростки, если нет земли. С кем бежать и куда бежать, если обстоятельства не позволяют любить или быть любимым?

О самом У Вэньцзи сохранилось мало сведений. Вероятно, в ансамбле главного военного округа у него была девушка. Покидая столицу, он оставил у нее одежду, книги, и, что особенно важно, свои ноты. Но после его отъезда письма от нее стали приходить все реже и реже, пока связь вовсе не прервалась. Это единственное известное нам свидетельство того, что на его долю выпала хоть какая-то любовь, она прилетела, словно первый весенний ветер, но тут же растаяла без следа.

На горе был сильный ветер, я не мог там долго оставаться. Мы встали и начали спускаться вниз, я сказал своему спутнику: «Те слова на могильной плите лучше заменить на такие: “Он всю жизнь пел о любви, но так и не смог ее обрести”».

Лето 2004 года, Кандин, первые наброски, январь 2008 года, Хуэйань – первоначальный вариант статьи, 16 декабря 2011 года в Пекине написан окончательный вариант.

«Жэньминь Жибао», 4 января 2012 года

В поисках далекой красоты

Уже двадцать лет я страстно мечтаю побывать в Цинхае. Не только потому, что еще в начальных классах на уроках географии меня очаровали загадочные впадина Цайдам и озеро Цинхай, и не потому, что в последние годы северо-запад активно развивается. Нет, есть и другой секрет, глубоко спрятанный в моем сердце: все из-за песни «В тех далеких местах», а еще из-за ее автора, который подобен волшебному духу, – Ван Лобиня.

Наверное, судьба изрядно потешилась надо мной: мне довелось побывать практически во всех провинциях Китая, увидеть все знаменитые горы и реки, и лишь Цинхай оставался таким же недоступным, мне никак не выпадало возможности туда съездить.

Скульптура Ван Лобиня в древнем городе Дабаньчэн

Только в прошлом году наконец-то появился шанс совершить это «паломничество». Когда машина проехала через хребет Жиюэ-шань, я почувствовал себя карпом, перепрыгнувшим через Врата Дракона¹⁰¹. Под горами простиралась равнина; зеленая трава, словно туман, клубилась над землей до самой линии горизонта, я невольно вспомнил слова старой песни: «Небо, словно юрта, / накрыло необъятную ширь». Вдалеке виднелась серебристая гладь воды, это и было озеро Цинхай, зеркало, в котором отражались голубые небеса и белоснежные облака.

Трава здесь не такая высокая и пышная, как на пастбищах Синьцзяна, ее не закалили, как в степях Монголии, песчаные ветра. Она оказалась тонкой, нежной, стелилась, словно тканый ковер, оплетала землю плотными объятиями, не видно было ни желтого песка, ни бурой почвы, лишь вода и изумрудная зелень. Из зеленого покрова постоянно прорывались снопы золотистой володушки и серебристые ростки сорго – издалека эти всполохи золота и серебра напоминали звездное небо. Поле, казалось, было инкрустировано золотом и серебром. Когда-то сюда приехал и двадцатишестилетний Ван Лобинь, семнадцатилетняя девушка Долма легонько хлестнула его плеткой и, смутившись, унеслась вдаль на своем коне, а он замер, глядя, как на горизонте полыхает пламя ее алой юбки, и в голове его вдруг зазвучала прекрасная мелодия «В тех далеких краях».

Та девушка действительно существовала, она была дочерью скотовода. Когда Ван Лобинь собирал в степи народные напевы, он случайно увидел ее прекрасную тень, она не шла у него из головы три дня и три ночи, не давала сна и покоя, и он выразил свои чувства в прекрасной песне, навеки запечатлев тот момент в истории мировой культуры. Только представьте, Ван Лобинь жил в столичном городе Бэйпине, бывал в разных уголках страны и мог видеть немало красавиц, почему же ему подарила вдохновение именно тибетская девушка? И сочная зеленая трава, и золотые и серебряные цветы, их свежий аромат, озерная гладь, песни скотоводов, горный ветер, все, что его окружало, все, что он увидел – все вылилось в одну песню, в одну прекрасную встречу. Девушка и подумать не могла, что когда она легонько хлопнула по тому пареньку плеткой, родилась знаменитая на весь мир песня.

Позднее, когда люди слушали эту песню, им хотелось, чтобы за ней стояла настоящая история любви. Они не знали, что здесь не только не было никакой конкретной истории, более того – сам автор за всю свою жизнь так и не обрел такого сладостного счастья, о котором поется в его песне. Ван Лобинь будто бы пришел в этот мир с одной миссией – искать прекрасное. Прекрасные мелодии, прекрасных женщин, а еще – прекрасные чувства. Он терял голову от красоты, от музыки, он верил, что сама человеческая жизнь – это прекрасная музыка. В обществе его интересовала лишь его прекрасная суть, он не знал, что она может скрываться за твердой и даже уродливой оболочкой. Поэтому в жизни ему приходилось терпеть множество неудач, и только в 1981 году, в возрасте 68 лет, его наконец реабилитировали, и он вернулся к нормальному существованию. В 1992 году, когда ему исполнилось 79 лет, центральное телевидение впервые познакомило общественность с его произведениями. Только тогда все узнали, что автором знаменитой песни, которую распевают уже полвека, был этот седовласый старик. Многочисленные СМИ внутреннего Китая, а также Гонконга и Сингапура наперебой начали организовывать концерты в его честь. Я видел одно из таких пышных выступлений, под аккомпанемент знаменитой песни «Подними свой платок» две красивые девушки медленно вывели в центр сцены «невесту», укрытую алым покрывалом, а затем внезапно сорвали его, и перед зрителями появился крепкий, бодрый старичок. Его борода и усы были белоснежными, как снег, а покрывало, которое он держал в руках, алым, словно кровь. Зазвучали ритмичные аплодисменты. Люди подпевали, а в глазах многих зрителей стояли слезы. Ему оставалось жить лишь два-три года.

Лейтмотивом всей жизни Ван Лобиня были песни, а вера, работа и даже всяческие бытовые хлопоты были лишь их приложением, словно ветви и листочки на мощном стволе. В 1937 году он поехал на северо-запад, изначально планируя просто собрать народные мотивы, но местные песни так очаровали его, что он решил задержаться. Он служил в войсках Ма Буфана и Коммунистической партии, писал Ма Буфану песни, писал музыку на слова полководца Ван Чжэня. Кроме музыки его практически ничего не интересовало. В конце концов он даже стал солдатом Народно-освободительной армии Китая, но внезапно захотел вернуться в Пекин и уехал, даже не попрощавшись. Когда в Пекине он радостно учил студентов пению, с северо-запада приехали люди, чтобы предать этого ушедшего в самоволку солдата правосудию. Сейчас, читая эту историю, мы не понимаем, то ли плакать, то ли смеяться. Даже когда его отправили в трудовой лагерь, он обменивал лепешки, которые спасали его от голодной смерти, на народные песни других заключенных. Доводилось ему и падать духом, однажды он перекинул через решетку тюремного окна веревку и сделал узел, для него это была черная дыра. Когда он уже собрался отправиться в иной мир, из-за окна тихонько донеслись звуки протяжной скотоводческой песни, он отчетливо увидел за ним красное солнце, белые облака, ощутил аромат влажной от росы степной травы. Ему больше уже не хотелось засовывать голову в этот смертельный тоннель, он сорвал с окна веревку, протянутую ему самим духом смерти. Музыка, народная музыка стала его подлинным ангелом-хранителем. Мы до сих пор не знаем, что за скотовод пел тогда и что за песню, но она, словно плетка той тибетской девушки, легонько хлестнула по нему, отрезвив его сердце. Она вернула нам старого певца, великого музыканта.

Чтобы лучше прочувствовать колорит этих далеких краев, мы, приехав на это поле с золотыми и серебристыми цветами, выбрали самую простую зеленую лужайку и расселись кружком, наслаждаясь теплом травы и цветов под ярким осенним солнцем. Не знаю почему, но как только мы присели на этот зеленый покров, сразу захотелось что-нибудь спеть. Я сказал, что будем петь только народные песни и чтоб непременно настоящие. «Что ж, тогда остается петь только любовные песни», – решили местные друзья. Кукунорские народные песни – это настоящий кладезь местных напевов, они имеют множество разных мотивов, но по содержанию очень близки – практически во всех них поется о любви. Кто-то сразу же затянул песню:

Провожала парня я в дорожку,
По камням спешила во всю прыть.
Оступилась, подвернула ножку,
Некому печаль теперь излить.

Это – сладкие девичьи переживания. Другой тоже завел песню:

У реки корова воду пьет,
По водице тень ее плывет.
Вспомнил о тебе я, начал есть лапшу,
Да только мимо рта все ее я проношу.

А в этой песне парень страстно тоскует по девушке. Зазвучала третья песня:

Пожелтели цветы,
Улетел за холмы дикий ветер.
Я не знаю, где ты,
По тебе тоскую горше всех на свете.
Обмелела река,
И на дне видно быструю рыбу.
Повстречала тебя —
И растаяла горечи глыба.

Юная девушка терзается муками любви, лицо ее то озаряется радостью, то темнеет от печали. «Застава пограничная Минюэ/Стоит здесь с незапамятных времен»¹⁰². Степь Долмы, стадо Долмы, песня Долмы – все это встало теперь передо мной. Только сейчас я понял, что приехал сюда, словно ведомый незримой рукой судьбы, как когда-то сам Ван Лобинь, потому что в этом далеком краю еще сохранилась чистая красота. 64 года назад ее обнаружил Ван Лобинь, и 64 года спустя она осталась неизменной, словно звезда, что сияет флюоресцентным светом, испуская лучи, словно снежная гора, что величественно высится над миром и льет на землю густые молочные реки. По преданиям, на берегах озера Цинхай всегда звучит волшебная музыка, это обитель богини Си-ван-му¹⁰³. Похоже, в этих легендах воплощено восхищение и нежность людей к этому священному месту, оно как Шангрила, которую воображают себе иностранцы. Я внимательно слушал и записывал, полной грудью наслаждаясь этой чистотой. Мы сидели на зеленой траве, вертели в пальцах цветы, смотрели на озеро, во все горло распевали песни, постукивая в такт, и не заметили, как солнце закатилось за горизонт. Когда я исписал весь блокнот, наслушался вволю и уже собрался было в обратный путь, меня внезапно огорошил такой вопрос: отчего же во всех этих песнях изливается лишь стремление к любви, ожидание любви, горечь от осознания ее недостижимости, почему ни в одной не поется о сладком единении, о плодах счастливой любви?

Вечером над озером Цинхай начал накрапывать первый в том году осенний дождик. Я в одиночестве лежал в гостинице и при свете лампы тщательно перечитывал материалы о Ван Лобине, вспоминая его счастливые песни и отнюдь не такую счастливую любовь.

В жизни Ван Лобиня были четыре женщины. Первая его любовь – Ло Шань, они вместе учились за рубежом. Сначала, когда они только уехали из Бэйпина, они нежно ворковали и таяли от чувств, но, пройдя через многочисленные испытания, стали то расставаться, то сходиться вновь, но так и не смогли остаться вместе. Ван Лобинь признавал, что она была очень красива, но чувствовал, что не может ее удержать или, быть может, не хочет. Женившись, он вырезал ее фотографию, вклеенную в дневник, а потом написал: «Сложно восполнить то, что утратил». Очевидно, что он не мог вырезать ее из своего сердца, изгнать из мыслей. В 1946 году, когда у него уже родились дети, он все равно написал для Л о Шань песню:

Ты мое солнце в темной ночи,
Мне вовек не увидеть твоего света.
Порой я вижу слабый блеск,
Но и это всего лишь мое воображение.
Ты яблоня из моей мечты,
Никогда мне не прильнуть к тебе губами.
Порой я чувствую слабый аромат,
Но и это всего лишь мое воображение.
Ты нож, которым я хотел бы убить себя,
Но ему никогда не войти в мою грудь.
Порой я чувствую слабую боль,
Но и это всего лишь мое воображение.
Ты крылья моей души,
Но они никогда не вознесут меня к небесам.
Порой я чувствую слабый ветер,
Но и это всего лишь мое воображение.

В итальянской песне «Мое солнце» («’О sole mio») девушку называют сияющим солнцем, а солнце Ван Лобиня скрыто во тьме, лишь изредка видит он слабый свет. Иногда оно превращается в яблоню, что цветет в его мечтах, но и это лишь иллюзия, подобная цветному мыльному пузырю.

Вторая женщина его жизни – это Долма, которая легко стегнула его плеткой, они были вместе всего три дня, именно для нее Ван Лобинь написал свою знаменитую песню. Одна ее улыбка согрела все его сердце, одно прекрасное мгновение растянулось на вечность. Долма стала не только его солнцем, но и луной. Ее розовое улыбающееся личико напоминало ясное солнце, а прекрасные трогательные глаза – сияющую луну. Он готов был стать горным бараном, которого она бы погоняла своей плеткой, и остаться рядом с ней навсегда. Но судьба отмерила им всего три дня, и события тех дней превратились в вечные воспоминания.

Третья – его официальная жена, Хуан Цзин, она была моложе его на шестнадцать лет, спустя шесть лет после свадьбы она умерла.

Четвертую он встретил уже в преклонном возрасте, когда к нему пришла слава, это была тайваньская писательница Сань Мао. Сань Мао обладала несколько упрямым, взбалмошным характером. Они некоторое время общались, а потом она внезапно уехала, чем вызвала большое оживление и различные предположения в обществе. Сейчас мы можем прочитать стихотворение «Ожидание», которое Ван Лобинь написал Сань Мао уже после ее смерти:

Ты все ждала и ждала под оливковым деревом,
А я все слонялся и слонялся где-то вдалеке.
Жизнь – это сон в запутанном лабиринте.
Чтобы утолить боль сожалений,
Каждый раз, когда восходит полная луна,
Я в одиночестве склоняюсь перед тем деревом оливы.
Ты никогда больше не придешь,
А я вечно буду ждать,
Чем дольше ожидание, тем сильнее моя любовь.

Из этих четырех женщин только Хуан Цзин по-настоящему состояла с ним в союзе, но свои самые трогательные песни он написал тем трем, чьи образы виднелись вдали.

На следующий день мы вновь пустились в путь. Все еще шел дождь, мелкая водяная пыль тонкой пеленой висела в воздухе, омытая ею трава радовала глаз нежной зеленью. Я смотрел на далекие поля через окно машины, они казались мне сказкой. В дымке дождя время от времени проблескивали золотистые ленты, это пышно цвел желтым цветом рапс. Еще я видел красные кубики – новые дома скотоводов, большие шляпки белых грибов – юрты. Туман размыл все это, словно акварель, словно отражение в воде, словно ароматный дымок из детских воспоминаний, словно вечерний звон колокола в древнем храме. Я постоянно поднимал голову и смотрел вдаль, раз за разом пытаясь ухватить этот зыбкий мираж. Перед моими глазами проносился хоровод разных цветов, я слышал чудное пение и видел овечью отару Долмы.

Внезапно я подумал, что у красоты окружающего мира и внутреннего мира людей много общего. То, что от нас далеко, кажется нам красивым, потому что расстояние оставляет пространство для фантазии, например, едва различимые горы или необъятное звездное небо. Все, что видится смутным, прекрасно, ведь оно утратило свою грубую оболочку и обрело призрачные очертания, как бамбук в лунном сиянии, как красавица в свете лампы. Все, что скоротечно, тоже прекрасно, потому что в нем запечатлены самые чудесные моменты, например, пышное цветение цветов или случайная встреча. То, что мы утратили, тоже прекрасно, потому что оставляет нам вечные сожаления и вечное послевкусие, это детское веселье, это биение сердца, когда впервые влюблен, это разбитые мечты. Не зря Ван Лобинь слывет великим мастером музыки, он прекрасно разбирался как в земной, так и в духовной красоте, мог запечатлеть ее в одном слове, в одной мелодии. Он случайно приехал в далекий край, промурлыкал под нос песенку и создал прекрасный образ, который мы уже никогда не сможем забыть, – вечный, как само небо.

Написано в августе 2001 года в Цинхае

«Мэйвэнь», 2002 год, № 5

1.Линь Цзэсюй (1785–1850) – высокопоставленный императорский чиновник, известен также развитием неоконфуцианского философского направления. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

2.Имеются в виду отголоски Дунганского восстания (1862–1869). В Синьцзяне среди дунган распространились слухи о готовящемся сражении с целью уничтожения антиправительственного восстания. Дунганские офицеры и солдаты решили напасть первыми. Цзо Цзунтана (1812–1885) с войском отправили подавлять восстание. – Примеч. пер.

3.Сун – империя, правившая в 960-1279 гг.

4.Чжугэ Лян (181–234) – государственный деятель и полководец эпохи Троецарствия. Олицетворяет мудрость, опыт, военную хитрость и изобретательность.

5.Ухоуцы – букв. «Храм Улянского хоу», это титул Чжугэ Ляна. – Примеч. пер.

6.Тан – империя, существовавшая в 618–907 гг.; Мин – империя, существовавшая в 1368–1644 гг.

7.Сыхэюань – традиционный архитектурный ансамбль с жилыми постройками по всем четырем сторонам двора.

8.Хань (403–230 гг. до н. э.) – удельное царство эпохи Сражающихся царств; Вэй (220–266) – одно из трех царств эпохи Троецарствия.

9.Цинмин («праздник Чистого света») – традиционный праздник поминовения усопших, отмечается на 104-й день зимнего солнцестояния.

10.Великая пролетарская культурная революция (1966–1976) – серия политических кампаний, проводившихся Мао Цзэдуном или от его лица, под предлогом укрепления позиций коммунистического движения в стране и противостояния капитализму, но в действительности направленная на уничтожение политической оппозиции.

11.Цао Цао (155–220) – государственный деятель и полководец. Будучи министром последнего императора династии Хань Сянь-ди, сосредоточил в своих руках всю власть, захватил значительную часть Северного и Центрального Китая. Отличался особой жестокостью и коварством.

12.Ма Су (190–228) – генерал и военный стратег царства Шу в эпоху Троецарствия. Чжугэ Лян весьма высоко ценил его ум и военное искусство, поэтому сделал своим советником. Во время сражения у селения Цзетин Ма Су, не последовав совету Чжугэ Ляна построить укрепления на дороге, потерпел поражение и не удержал Цзетин по приказу Чжугэ Ляна. За такой проступок Чжугэ Ляну пришлось приказать обезглавить своего советника. – Примеч. пер.

13.Эпоха Чжоу (1045-221 гг. до н. э.) – историки делят эту эпоху на Западную (1045-770 гг. до н. э.) и Восточную Чжоу (770–256 гг. до н. э.). Восточная Чжоу делилась на период Весен и Осеней (772–481 гг. до н. э.) и Сражающихся царств (403–249 гг. до н. э.).

14.Основатель царства Шу, Лю Бэй, считал себя продолжателем династии Хань. – Примеч. пер.

15.Ду Фу (712–770) – один из крупнейших поэтов эпохи Тан.

16.Юань – династия, правившая в 1271–1368 гг.

17.Юэ Фэй (1103–1141) – национальный герой, участвовавший в сопротивлении вторжению чжурчжэней.

18.Цаошу – группа скорописных стилей в китайской каллиграфии.

19.Сычуаньская клика (Военное правительство провинции Сычуань) – милитаристское государство на юге Китая, подчинявшееся династии Цин.

20.Цинь Хуэй (1090–1155) – известный сановник империи Южная Сун, участвовал в сопротивлении чжурчжэням, но после пленения перешел на их сторону.

21.Хуань Вэнь (312–373) – генерал империи Цзинь, правившей в 265–420 гг.

22.Восемь великих писателей эпох Тан и Сун: писатели Тан – Хань Юй (768–824), Лю Цзунъюань (773–819); писатели Сун – Оуян Сю (1007–1072), Су Сюнь (1009–1066), Су Ши (1037–1101), СуЧжэ (1039–1112), Ван Аныпи (1021–1086), Цзэн Гун (1019–1083).

23.Хань Юй, Лю Цзунъюань. Избранное/пер. И. С. Соколовой. M.: Художественная литература, 1979. С. 34.

24.Ли – единица измерения расстояния, составлявшая в древности 300 или 360 шагов. Сейчас это стандартизированное метрическое значение – 500 метров.

25.Хань Юй. Молитвенное и жертвенное обращение к крокодилу/пер. В. М. Алексеева//Шедевры китайской классической прозы. М., 2006. С. 192.

26.Там же. С. 193.

27.Гуань Юй (160–220) – военачальник царства Шу эпохи Троецарствия. Почитался за смелость, храбрость, бескорыстность и справедливость, в эпоху Суй ему поклонялись как богу войны.

28.Цзиныпи – высшая ученая степень в системе государственных экзаменов кэцзюй.

29.Цинь – первая китайская империя, созданная Цинь Шихуаном в 221 г. до н. э. и просуществовавшая до 206 г. до н. э.

30.Су Дунпо (настоящее имя – Су Ши, 1037–1101) – государственный деятель, поэт, эссеист, художник, каллиграф, один из Восьми великих писателей эпох Тан и Сун.

31.Кампания против правых элементов (1957–1959) – политическая кампания против предполагаемых «буржуазных правых элементов» стала последствием неудачной кампании по усилению гласности и критики «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» (1957).

32.Ван Чжэнь (1908–1993) – один из восьми влиятельных руководителей КПК старшего поколения (Восемь бессмертных КПК), которые имели значительное влияние в 1980–1990 гг.

33.Ли Юань – Гао-цзу, правивший под девизом Удэ в 618–626 гг.

34.Ли Шимин – Тай-цзун, правивший под девизом Чжэныпуань в 627–649 гг.

35.Да Юй (Юй Великий) – древний мифический император. Согласно мифу, он обуздал воды потопа, исправляя русла рек и проводя каналы, с помощью дракона.

36.«Книга истории» (или «Книга документов», «Шу цзин») – древнекитайский трактат, входящий в конфуцианское «Пятикнижие». Труд содержит документы по древнейшей истории Китая.

37.Реформы годов Цинли (1041–1048) включали в себя преобразование системы набора чиновников, повышение заработной платы для мелких чиновников и создание финансовых программ, позволяющих более широкому кругу людей получить хорошее образование и работать на государственной службе.

38.Лишу – стиль письма, для которого характерна квадратная конфигурация иероглифов.

39.Чжоу Эньлай (1898–1976) – первый глава Госсовета КНР. Его деликатная политика и принципиальность в работе обеспечили ему сохранение поста премьера в годы «культурной революции», а дипломатичность и высокая трудоспособность снискали народную славу.

40.В башне на Юг от Юэ // Искусство действовать на душу. Традиционная китайская проза: [антология] /пер. с кит. В.М. Алексеева. М.: РИПОЛ классик: Изд-во «Пальмира», 2018. С. 275.

41.В башне на Юг от Юэ ⁄ ⁄ Искусство действовать на душу. Традиционная китайская проза: [антология] ⁄ пер. с кит. В. М. Алексеева. М.: РИПОЛ классик: Изд-во Пальмира., 2018. С. 275.

42.Фамилия Лю означает «ива». – Примеч. пер.

43.Лю Юн. Студёна ночь, цикада стонет//Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков/пер. с кит., сост. С. А. Торопцев; науч, консультант проф. Гу Юй. М.: Шанс, 2022. С. 14.

44.Там же. С. 13.

45.Лю Юн. На золотой дощечке…//Голос яшмовой флейты/пер. скит. М.И. Басманова. М.: Художественная литература, 1988. С. 94–95.

46.Лу Ю. Снег падал. Звук рога раздался… //Голос яшмовой флейты/пер. M. И. Басманова. С. 229.

47.Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 30 т. 2-е изд. Т. 20. М.: Госполитиздат, 1961. С. 347.

48.Лю Юн. Шелестящей моросью под вечер… //Три вершины, семь столетий. Антология лирики средневекового Китая/пер. с кит. С. А. Торопцева; сост. С. А. Торопцев, Гу Юй. СПб.: ИД «Гиперион», 2016. С. 152.

49.Синь Цицзи. Посылаю Чэнь Тунфу боевую оду для него написанную //Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков/пер. с кит., сост. С. А. Торопцев; науч, консультант проф. Гу Юй. С. 103.

50.Меч с изогнутым лезвием. – Примеч. пер.

51.Синь Цицзи. У подножия Юйгутая… // Стихотворения / пер. с кит., вст. ст. и примеч. М.И. Басманова. М.: Художественная литература, 1985. С. 28.

52.Синь Цицзи. Опять дожди… //Стихотворения/пер. с кит., вст. ст. и примеч. М.И. Басманова. С. 38–40.

53.Лян Цичао (1873–1929) – ученый, философ, литератор, один из лидеров либерального реформаторского движения «Сто дней реформ».

54.Синь Цицзи. Опять дожди… //Стихотворения/пер. с кит., вст. ст. и примеч. М.И. Басманова. С. 40.

55.Го Можо (1892–1978) – литератор, историк, археолог, первый президент Академии Наук КНР.

56.Чэнь И (1901–1972) – военный и политический деятель, занимавший множество руководящих должностей, в том числе министра иностранных дел в 1958–1972 гг.

57.Отсылка к истории из «Ле-цзы», когда крестьянин, считавший сельдерей и бобы деликатесами, нахваливал их перед богачами, а им не понравилось, и они стали смеяться и стыдить крестьянина. – Примеч. пер.

58.Синь Цицзи. А недавно обрушилась скорбь на меня… //Стихотворения ⁄пер. с кит., вст. ст. и примеч. М. И. Басманова. С. 141.

59.Синь Цицзи. Написал на стене по пути к горе Бошань//Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков/пер. с кит., сост. С. А. Торопцев; науч, консультант проф. ГуЮй. С. 103.

60.Лю Юн. Студёна ночь, цикада стонет//Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков/пер. с кит., сост. С. А. Торопцев; науч, консультант проф. Гу Юй. С. 14.

61.Ли Цинчжао. Хожу-ищу, брожу-ищу//Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков/пер. с кит., сост. С. А. Торопцев; науч, консультант проф. Гу Юй. С. 73.

62.Ли Цинчжао. Хожу-ищу, брожу-ищу//Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков/пер. с кит., сост. С. А. Торопцев; науч, консультант проф. Гу Юй. С. 73.

63.Ли Цинчжао. Прекрасные лотосы – полог расшит… //Яшмой звенящие цы/пер. А. Алексеевой. М.: Издательские решения, 2019.

64.Ли Цинчжао. Весна тревожней стала и грустней… //Строфы из граненой яшмы/пер. с кит., вст. ст. и примеч. М.И. Басманова. M.: Художественная литература, 1974. С. 26.

65.Ли Цинчжао. С качелей встала. Распрямила стан… //Строфы из граненой яшмы/пер. с кит., вст. ст. и примеч. М.И. Басманова. С. 24.

66.Доуцао (букв, «игры с травами») – игра, в которой нужно было придумывать поэтические названия для трав и цветов. – Примеч. пер.

67.Мятеж, поднятый Ань Лушанем и Ши Сымином в конце правления танского императора Сюань-цзуна и продолжавшийся на протяжении восьми лет (755–762), привел к упадку династии Тан.

68.«Четверо ученых мужей у ворот Су» – Хуан Тинцзянь, Чжан Лэй, Цинь Гуань и Чао Пучжи.

69.Одной из причин недовольства восставших стало сильное увлечение императора Сюань-цзуна своей наложницей Ян-гуйфэй, красота которой вошла в легенды. Ли Цинчжао, по-видимому, критикует состояние императорского двора в те годы, который оказался под сильным влиянием родственников Ян-гуйфэй.

70.Легенда о двух возлюбленных.

71.Цинь – группа инструментов типа цитры, принявших классическую семиструнную форму. В литературе зачастую упоминается вместе с сэ (25-струнной цитрой) – как символ гармоничного союза между мужем и женой.

72.Ли Цинчжао. Я у цветочника купила… //Стихи тишины: Лирика иносказаний/пер. с кит. С. А. Торопцева. СПб.: ИД «Гиперион», 2019. С. 33.

73.Ли Цинчжао. Дух лотоса иссяк, и одр мой стыл//Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков/пер. с кит., сост. С. А. Торопцев; науч, консультант проф. ГуЮй. С. 71.

74.Ли Цинчжао. Прозрачной дымкой, тучею кудлатой… //Стихи тишины: Лирика иносказаний/пер. с кит. С. А. Торопцева. С. 44–45.

75.Гулик Р. ван. Сексуальная жизнь в Древнем Китае ⁄ пер. с англ. A. M. Кабанова. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2000. С. 265.

76.В 1919 г. в Китае возникло патриотическое «движение 4 мая», участники которого выступали против унижения Китая империалистическими державами на Парижской мирной конференции.

77.Ли Цинчжао. Банановая пальма // Строфы из граненой яшмы ⁄пер. с кит., вст. ст. и примеч. М.И. Басманова. С. 38–39.

78.Цзиньский полководец Цзу Ти в походе против врагов, переправляясь через Янцзы, ударил веслом по воде и поклялся победить или погибнуть. – Примеч. пер.

79.Лу Ю. Осенняя ночь скоро озарится рассветом… //Стихи/пер. с кит. И. Голубева, вст. ст. Е. Серебрякова. М.: Государственное изд-во художественной литературы, 1960. С. 99.

80.Синь Цицзи. В беседке Бэйгу в Цзинькоу вспоминаю минувшее // Стихотворения/пер. с кит., вст. ст. и комм. М.И. Басманова. М.: Государственное изд-во художественной литературы, 1961. С. 45.

81.Ли Цинчжао. Стих ветер наконец-то. И вокруг… //Строфы из граненой яшмы/пер. с кит., вст. ст. и примеч. М.И. Басманова. С. 78.

82.Ду Фу. Весенний пейзаж // Избранная лирика ⁄ пер. с кит. А. И. Гитовича; сост., предисл. и примеч. Л. Бежина. М.: Дет. лит., 1987. С. 133.

83.«Книга песен» (или «Канон поэзии», «Ши цзин») – древнейший памятник китайской литературы, входит в канонический сборник конфуцианских текстов У-цзин.

84.Героиня рассказа Лу Синя «Моление о счастье». – Примеч. пер.

85.Ли Цинчжао. Хожу-ищу, брожу-ищу//Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков/пер. с кит., сост. С. А. Торопцев; науч, консультант проф. Гу Юй. С. 73.

86.ЛуЮ. Ночью читаю строки, созданные поэтом Фань Чэн-да… //Стихи/пер. с кит. И. Голубева, вст. ст. Е. Серебрякова. M.: Государственное изд-во художественной литературы, 1960. С. 98.

87.Это последние слова революционерки и поэтессы Цю Цзинь перед казнью (1875–1907), написанные вместо показаний на своих соратников во время допроса. Благодаря этой строчке история Цю Цзинь стала широко известна. – Примеч. пер.

88.Героиня рассказа «Ду-Десятая в гневе бросает в воду ящик с драгоценностями» из сборника «Слово простое, мир предостерегающее» Фэн Мэнлуна. – Примеч. пер.

89.Нанкинский договор заключили 29 августа 1842 между Китаем и Великобританией в результате поражения династии Цин в Первой опиумной войне (1840–1842). По условиям договора Гонконг отошел Великобритании, а Китаем была выплачена огромная контрибуция.

90.Ван Вэй. Провожаю Юаня второго, назначенного в Аньси / пер. с кит. А. Штейнберга//Поэзия эпохи Тан (VII-Хвв.). М.: Художественная литература, 1987. С. 79.

91.Маркс К. Тезисы о Фейербахе //Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 30 т. 2-е изд. М.: Госполитиздат, 1955. Т. 3. С. 3.

92.Му – мера площади, равная 1 ⁄ 16 га (в древности, до III века н. э., ок. 225 м²).

93.Цунь – мера длины, равная 3,2 см (в древности 2,4–2,7 см).

94.Побробнее см.: Сыма Цянъ. Исторические записки ⁄пер. Р. В. Вяткина. М.: Восточная литература, 1996. Т. 7. С. 247.

95.Мэн-цзы / пер. с кит., указ. В. С. Колоколова; под. ред., предисл. Л. Н. Меньшикова. СПб.: Петербургское Востоковедение, 1999. С. 188.

96.Лю Шаоци (1898–1969) – один из руководителей КПК, председатель КНР (1959–1968). В годы «культурной революции» был объявлен врагом государства и подвергся репрессиям.

97.Лян Сычэн (1901–1972) – архитектор, историк китайской архитектуры, муж известной поэтессы и архитектора Линь Хуэйинь (1904–1955).

98.«Образцы строительства» («Инцзао фаши») – технический трактат по архитектуре, написанный Ли Цзе (1065–1110). Впервые трактат издал император династии Сун Хуэй-цзун, а в 1919 году нашли одну из копий произведения.

99.Подробнее см.: Лян Сычэн. История архитектуры Китая ⁄ пер. с кит. М.Ю. Шевченко. М.: Шанс, 2022. 592 с., 64 с. ил.

100.Фамилия Лян (梁) читается так же, как иероглиф 凉(лян) – «скорбеть, падать духом». – Примеч. пер.

101.Согласно легенде, однажды один упорный карп смог справиться с течением, водоворотами, порогами и многими другими опасностями, перепрыгнул Врата Дракона, обратился в дракона и улетел. С тех пор образ карпа, прыгающего через Врата Дракона, символизирует успех, полученный в результате приложенных усилий. – Примеч. пер.

102.Ван Чанлин. В военном походе/пер. Г. Ярославцева//Поэзия эпохи Тан (VII–X вв.) / пер. с кит.; ред. кол. Л. Делюсин, Т. Редько, В. Сорокин [и др.]; сост. и вст. ст. Л. Эйдлина. M.: Худож. лит., 1987. С. 64.

103.Си-ван-му (Влыдычица Запада) – одна из наиболее почитаемых богинь даосского пантеона.

Pulsuz fraqment bitdi.