Kitabı oxu: «Песнь о Гайавате»

Предисловие переводчика

Эпическая поэма «Песнь о Гайавате» выдающегося американского поэта Генри Водсворта Лонгфелло (1807–1882) появилась в 1855 году и в течение полугода выдержала тридцать (!) изданий, а вскоре перешагнула океан и стала одним из любимых произведений читателей многих стран, включая Россию – небывалый успех в истории литературы!

Как же она создавалось, что подвигло поэта на её написание и чем она продолжает привлекать внимание любителей поэзии вплоть до настоящего времени? Ответ на эти вопросы следует искать в исторической обстановке эпохи, в которой жил и творил всемирно известный писатель и поэт.

Предки его приехали в Америку и стали колонистами Новой Англии, дед был участником борьбы за независимость Соединённых Штатов, а от дяди, военного моряка, погибшего на корабле, Генри унаследовал и своё имя. Родители прочили ему карьеру юриста, но юриспруденция вовсе не привлекала его. Учась в колледже, юный Генри мечтал стать писателем. Он зачитывался романами Фенимора Купера, историей борьбы Севера и Юга за уничтожение рабства, всё свободное время отдавал литературе, хорошо знал легенды индейского фольклора, записанные выдающимся их собирателем Генри Роу Скулкрафтом. Поэтический дар у Лонгфелло проявился очень рано – уже в возрасте тринадцати лет он написал стихотворение, описывающее ожесточённый бой индейцев с колонистами. Ещё за десять лет до появления знаменитого романа Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» он уже создавал свои зарисовки рабовладельческого Юга, из которых возник впоследствии цикл «Стихи о Рабстве», а вышедший в 1841 году сборник «Баллады и другие стихотворения» был высоко оценён Эдгаром По. Среди стихов поэта следует отметить такие, как «Стрела и Песня», ярко антивоенный «Арсенал в Спрингфилде», «Мост», «Колокола Линна» и множество других, полюбившихся читателям. Им написаны также автобиографический роман «Гиперион», сборник «Голоса ночи», выполнен перевод «Божественной Комедии» Данте и т. д.

Лонгфелло был дважды женат, но обе его любимых женщины рано ушли из жизни, и эта трагедия косвенно отразилась в написании некоторых глав «Песни о Гайавате». Он трижды побывал в Европе, познакомился там с финским эпосом «Калевала», подружился с немецким революционным поэтом Фрейлигратом, а также с Чарлзом Диккенсом. Все эти события неминуемо привели его к созданию самого знаменитого его произведения.

На вопрос, откуда взяты все легенды и предания, Лонгфелло отсылает читателя к выдающемуся песнопевцу и рассказчику Навадаге, якобы жившему среди индейцев, но в его образе легко угадывается имя Скулкрафта, а размер стиха у автора в точности совпадает с метрикой «Калевалы». Лейтмотивом же поэмы является торжественное «Вступление» к ней.

Известно, что индейские племена, как, впрочем, и другие народы, нередко враждовали между собой и затевали кровопролитные войны, беспощадно истребляя друг друга. Этим был крайне озабочен Дух Великий и Создатель всех индейских племён Гитчи Манито, который, закурив Трубку Мира, подал знак представителям племён собраться вместе и обсудить создавшееся положение. Он с гневом говорил им: «Вы ведёте себя, как малые неразумные дети. Я дал вам прекрасные места для обитания, дал оленей и бизонов, разных птиц в лесных чащобах, реки все наполнил рыбой. Что ж вы смотрите друг на друга с неуёмной жаждой мести во взоре и беспрестанно воюете? Ваша сила в единстве и дружбе, а погибель – в несогласье. Повелеваю вам окунуться в воды реки, смыть боевую раскраску с ваших лиц и кровавые пятна с пальцев, зарыть в землю всё оружье и доспехи, изготовить и закурить Трубки Мира и стать братьями навеки». Когда вожди племён выполнили все требования Гитчи Манито, он скрылся в небесных вратах, а представители великого собрания отправились к своим землям. Выражение «закурить Трубку Мира» с тех пор стало крылатым и известно по всему свету.

Остальная часть поэмы посвящена её главному герою Гайавате – собирательному образу, созданному поэтом из известных ему легенд, а также взаимоотношениям между племенами оджибуэев и дакотов и служит реальным примером для передачи читателю всех мыслей и чаяний крупнейшего поэта Америки.

О чудесном происхождении Гайаваты говорится, что его мать – прекрасная Венона – зачала сына от Восточного ветра Мэджекивиса, но умерла при родах, и дальнейшее воспитание младенца перешло к его бабушке Нокомис. Мальчик рос и мужал, задавал бабушке много любопытных вопросов, на которые та отвечала словами индейских преданий. Когда Гайавата превратился в красивого и сильного юношу, бабушка сшила ему яркую одежду из оленьих шкур, украшенную орлиными перьями, снабдила его волшебными мокасинами, в которых с каждым шагом Гайавата отмерял целую милю, а рукавицами Минджекавун мог отломить огромный валун от утёса Уобек.

Балагур и весёлый рассказчик невероятных историй Ягу сделал для юноши большой лук с тетивой из оленьих жил, а колчан его наполнил множеством стрел с наконечниками из кремня, яшмы и халцедона. Быстроног был Гайавата – мог, стрелу пустив из лука, обогнать её в полёте, а ловкость его была такова, что за первой стрелой мог запустить ещё десяток, пока та летела до цели. Эта сноровка пригодилась ему уже в первом походе в лес, где он застрелил могучего круторогого оленя, мясом которого бабушка Нокомис угощала всю деревню. Множество других смелых деяний и подвигов совершил Гайавата. Он построил быстроходную лодку-каноэ, управляемую лишь силой мысли; вместе со своим другом Квазиндом, самым сильным среди смертных, очистил реку Таквамено от завалов и бурелома; изучив названия птиц и растений, повадки животных, отправился рыбачить и поймал огромного осетра Мише-Наму, хотя сам едва не погиб в его утробе.

Семь дней провёл Гайавата в посте и молитвах. Тогда явился к нему смелый юноша Мондамин, с которым ему пришлось бороться из последних сил. Обессиленный Мондамин, посланный к нему свыше для испытания, в последний день поста завещал похоронить его в земле и ухаживать за его могилой, сказав, что на этом месте вырастет из его останков маис – ценная пища для людей. Этот опыт в дальнейшем сослужил жителям деревни хорошую службу.

Самым большим подвигом Гайаваты была битва со злым волшебником Мегиссогвоном по прозванию Жемчужное Перо, к которому Гайавата добирался на своей быстроходной лодке сквозь болота, полные чёрной вязкой жижи и отравляющих миазмов, кишащие ядовитыми змеями, безобразными толстыми жабами и другими чудовищами. Гайавата победил злодея хитростью: он узнал от дятла Мамы, где у злодея самое уязвимое место – оно находилось на его темени, а о себе ответил Мегиссогвону, что наибольшие опасения у него вызывают растущие вблизи заросли камыша Апуква. И пока тот рвал и метал в Гайавату камыш, герой, используя волшебные рукавицы, отломил от утёса Уобек огромный валун и поразил им злодея насмерть, метнув оружие прямо ему в темя. Здесь описание битвы приведено мной с подробностями не просто так, нам важнее всего то, что сказано далее: автор говорит, что на месте битвы до сих пор можно видеть огромный валун среди зарослей камыша Апуква, а на ветке дерева заметить дятла Маму с хохолком на голове, красным от крови злодея, доставшейся дятлу от благодарного Гайаваты. Подобные замечания, разбросанные во многих местах поэмы, позволяют как бы зримо представить изображённые в поэме явления и действия, чуть ли не стать их соучастниками – почти как в современном телесериале или театре.

В отличие от Лонгфелло, у французского поэта Теофиля Готье, признанного мастера словесной живописи, мы видим только статические картины. Такова сила таланта американского поэта.

Во второй половине поэмы значительное место отведено сватовству и женитьбе Гайаваты. Возвращаясь с триумфальной победой домой, он оказался в землях племени дакотов, где по его заказу знаменитый мастер-лучник изготовил замечательные стрелы с наконечниками из кремня, гальки и халцедона. Там наш герой увидел красавицу-дочь мастера, по имени Миннегага (Смеющаяся Вода) и они приглянулись друг другу. Хотя Нокомис возражала против их женитьбы, но в данном случае Гайавата, говоря современным языком, выступил как мудрый политик и настоял на своём и благодаря такому межплеменному союзу установился прочный мир между оджибуэями и дакотами.

Не буду больше утомлять читателя подробностями дальнейшего развития сюжета поэмы, кратко упомяну только огромное впечатление, производимое описанием сцен голода, смерти Миннегаги, плача Гайаваты, гибели Квазинда от рук злых карликов Пук-Вуджи, рассказами Ягу о появлении с Востока белых людей в огромных каноэ, мечущих огненные стрелы, во что не сразу поверили жители деревни, но обращу внимание на то, что Лонгфелло не был бы сыном своего времени, если бы в своем последнем обращении к ним перед отбытием в Страну вечного блаженства не завещал своим соплеменникам гостеприимно принять белых и подчиняться их указаниям.

В оценке значения поэмы нам важно не это, а нечто куда более важное. В многотысячелетней истории человечества мы видели зарождение, становление и даже гибель величайших цивилизаций, созданных вовсе не пришельцами-инопланетянами, а упорным многовековым трудом землян, населявших Древний Египет, Китай, Индию, Австралию, Северную и Южную Америку. Мы справедливо гордимся достижениями и европейской культуры в широком смысле этого слова, самоуверенно полагая её наивысшей среди других культур. Но всем минувшим и действующим цивилизациям присуща одна отвратительная черта – бесконечные войны с целью обогащения за счёт других. Число этих войн давно перевалило за 14 тысяч, а конца не видно и в XXI веке! Причём наибольший «вклад» в это дело внесла именно европейская цивилизация, приведшая к двум мировым войнам с применением боевых отравляющих веществ, бактериологического и даже атомного оружия, угрожающего третьей – и последней – мировой войной, но не только эта опасность грозит самому существованию человечества. Воистину, по выражению Энгельса, люди видят только ближайшие последствия своей деятельности. Мы уже отравили атмосферу и воду, превратили в свалку не только океаны и сушу, но даже космическое пространство. Но нам этого всё ещё мало – над планетой витает варварский дух неограниченного ничем стяжательства и потребительства, который поставил ребром вопрос о самом существовании человека.

Пора остановиться! Вопреки Циолковскому, мы обречены вечно оставаться в своей колыбели – на нашей всё ещё прекрасной планете Земля, так как по неодолимым законам физики никакие кротовые норы в недрах галактик нас не спасут! Поэтому, если пронзительный крик: «Люди! Закурите Трубку Мира. Станьте братьями навеки!» наконец-то будет услышан – мы спасены! В этом – непреходящее значение замечательной гуманистической поэмы Генри Лонгфелло.

Ренард Бадыгов

Вступление

 
На вопрос, откуда взял я
Эти старые легенды
С ароматом рощ зелёных
И росою влажной луга,
Дымом вьющимся вигвамов
И теченьем рек великих
С перекатами крутыми,
Их волнением могучим,
С громом среди гор высоких —
Я отвечу, расскажу я:
 
 
«Из лесов и диких прерий,
Из озер Страны Полночной,
Из страны оджибуэев,
Из страны племён дакотов,
С гор, болот непроходимых,
Где живет Шу-шу-га, цапля,
Среди топей тростниковых».
Повторю их, как я слышал
Из рассказов Навадаги,
Песенных и сладкозвучных.
Спросишь, где же Навадага
Сам нашел все эти песни,
И легенды, и преданья,
Я отвечу, расскажу я:
«В гнездах птиц в лесах зелёных,
У бобра в его жилище,
У орла высоко в скалах
И в следах копыт бизона.
 
 
Эти песни Навадаге
Птицы синие напели
В топях, вереском поросших;
Четовейк – зуёк – напел их,
Гага Манг, гусь дикий Вава,
Куропатка Мушкодаза
И Шу-шу-га голубая!»
 
 
Если далее попросишь
Рассказать о Навадаге,
Рассказать, откуда был он,
Я отвечу на вопрос твой
Прямо этими словами:
 
 
«Жил в долине Тавасента,
Нежной зеленью покрытой,
Песнопевец Навадага.
За деревнею индейской
Простирались луг и поле,
И росла за ними роща
Из высоких звонких сосен,
Летом в зелени, зимою —
В белом и всегда поющих.
 
 
Красоту же водопадов
Можешь видеть сам в долине:
Грозен их поток весною,
Летом заросли ольхи там,
В осень белые туманы,
В зиму ж след в снегу чернеет.
А за ними песнопевец
Жил в зелёной той долине
По названью Тавасента.
 
 
Там он пел о Гайавате,
Песни пел о Гайавате,
О его рожденье чудном,
Как молился и мужал он,
И как жил, страдал, трудился,
Чтобы люди всех наречий,
Племена все процветали!»
 
 
Если любишь ты природу,
Солнца жаркий луч на небе,
Тень прохладную дубравы,
Меж ветвей дыханье ветра,
Ливень, снежные метели,
Рек великих бег широкий
В частоколе звонких сосен,
Гром в горах, что отдается
Многократно звонким эхом,
Будто взмах орлиных крыльев —
Слушай древние преданья,
Слушай песнь о Гайавате!
 
 
Если любишь ты сказанья
И народные баллады,
Что, как отзвук издалека,
Нас влекут, манят послушать
Голос тихий и лучистый,
Ухом еле различимый —
Сказ и песнь одновремённо —
Слушай старую легенду,
Слушай песнь о Гайавате!
 
 
Если чист своим ты сердцем,
Веришь в Бога и природу,
Веришь, что в веках минувших
Люди также были люди
И что жили в диком сердце
Воля, страсть, борьба, страданья,
Что оно в стремленье к свету
Продвигалося наощупь
В темноте дорогой счастья,
А рукой коснувшись Бога,
Ввысь поднялось и окрепло, —
То внемли простым рассказам,
Слушай песнь о Гайавате!
 
 
Если ты порой, гуляя
За деревней по тропинке
В дикой чаще барбариса,
Сплошь из гроздей алых ягод,
Вдоль замшелых стен повисших,
Остановишься подумать
У заброшенной могилы
Над истершимся писаньем,
Где рукою неумелой
Кто-то вывел нам, потомкам,
Мысли, полные надежды
И сердечного волненья,
О былом и о грядущем —
Стой, прочти слова простые,
Песнь прочти о Гайавате!
 

I. Трубка Мира

 
В прериях у гор высоких
Есть утёс из красных камней.
Гитчи Манито могучий,
Наш создатель, там поднялся
На высокую вершину
И призвал к себе народы,
Племена собраться вместе.
 
 
Из следов его струею
Бил поток при свете утра,
Над обрывом низвергаясь,
Словно Ишкуда-комета.
Наклонившись, Дух Великий
Указал ему рукою
Путь извилистый в долине,
Говоря: «Вот так и следуй!
 
 
От утёса отломил он
Небольшой кусочек камня,
Превратил в головку трубки,
Прилепил к ней украшенья;
А затем, сходив на берег,
Срезал там тростник высокий,
Черенок приделал к трубке,
До краев ее наполнил
Красной ивовой корою;
На соседний лес дохнул он —
Все деревья закачались,
Вспыхнув пламенем горячим;
И, на гору вновь поднявшись,
Гитчи Манито могучий
Стал курить из Трубки Мира,
Подавая знак народам.
 
 
Поднимался дым нескоро
Сквозь прозрачный воздух утра —
Тонкой струйкою вначале,
А затем туманом сизым,
Позже тучей белоснежной
Поднимался он всё выше
Над вершинами деревьев;
Наконец, достигнув неба
И сменивши направленье,
Стал в округе разливаться.
 
 
Из долины Тавасента
И долины Вайоминга,
Из лесистой Таскалусы,
Со Скалистых Гор далеких,
Рек, озер в краю полночном
Племенам тот знак был виден —
Поднимающийся к небу
Дым густой из Трубки Мира.
 
 
Старцы мудрые народов
Тут сказали; «Посмотрите,
Этим знаком издалека,
Что как ветка ивы гнется,
Словно нам рукою машет
Гитчи Манито могучий,
Приглашая на совет свой
Наших воинов собраться!»
 
 
И пришли от рек и прерий
Представители народов:
Делавары и могоки,
И чоктавы, и команчи,
И шошоны, и блэкфуты,
И понеи, и омахи,
И манданы, и дакоты,
Оджибуэи и гуроны —
По призыву Трубки Мира
Все они собрались вместе
У подножья гор высоких,
Где стоит утёс из камня.
 
 
На лугу они стояли
При оружье и в доспехах;
В боевой раскраске лица —
Лист осенний с небом утра;
Смотрят дико друг на друга
С непреклонностью во взоре,
Вековой враждой на сердце,
Им доставшейся в наследство,
С неуемной жаждой мести.
 
 
Гитчи Манито могучий,
Тот, кто создал все народы,
Созерцал их с состраданьем
И отеческой любовью;
Он считал их спор и ярость
Только ссорою младенцев!
 
 
Руку правую простер он,
Чтоб умерить их упрямство,
Заглушить в них жажду мести,
Успокоить их волненье;
И величественный голос,
Словно звуки водопада,
Зазвучал, предупреждая:
 
 
«Дети бедные мои вы,
Слову мудрости внемлите
И послушайте с вниманьем,
Что вам скажет Дух Великий,
Тот, кто жизнью наделил вас!
 
 
Дал я вам места охоты,
Водоемы, чтоб рыбачить,
Дал медведей и бизонов,
Дал косуль и дал оленей,
Дал бобров, казарок черных,
Дичи полные болота,
Реки все наполнил рыбой;
Отчего ж вы недовольны,
Истребляете друг друга?
 
 
Я устал от ваших споров
И от войн кровопролитных,
Бесконечной жажды мщенья,
Пререканий и раздоров!
Сила ваша в единенье,
А погибель – в несогласье;
Потому отныне в мире
Вы, как братья, все живите.
 
 
Я направлю к вам пророка
И спасителя народов;
Станет он всему учить вас
И трудиться вместе с вами.
Лишь словам его внимая,
Заживете вы счастливо,
Но, ослушавшись пророка,
Все исчезнете со света!
 
 
Окунитесь же в потоки,
Смойте краски боевые,
Пятна крови с ваших пальцев,
И оружие заройте;
Отломите красный камень,
В Трубки Мира превратите,
К ним тростник нарежьте в речке,
Ярко перьями украсьте,
Закурите Трубки Мира,
Станьте братьями навеки!»
 
 
И на землю побросали
Люди всю свою одежду,
Всё оружие, доспехи
И, войдя в речные воды,
Смыли краски боевые.
Выше них прозрачным, чистым
Был поток, что появился
Из следов Творца Народов;
Ниже он казался темным —
Оттого, что с красной краской
Перемешан был, как с кровью.
 
 
Вышли воины на берег,
Краски с лиц своих отмывши,
Всё оружие зарыли
И зарыли все доспехи.
Гитчи Манито могучий,
Дух Великий и Создатель,
Улыбнулся им, как детям!
 
 
Молча воины по камню
Отломили от утёса,
Превратили в Трубки Мира;
Тростника набрав у речки,
Ярких перьев нацепили
И отправились до дому.
А Создатель, подымаясь
Выше к облачным завесам
И стремясь к вратам небесным,
Постепенно растворился
В том дыму, который густо
Всюду шел из Трубок Мира!
 

II. Четыре Ветра

 
«Честь тебе, о, Мэджекивис!» —
Громко воины кричали
В день, когда домой доставил
Он священный пояс Вампум
Из страны, откуда дует
Ветер Северный, где правит
Сам Вабассо, Белый Кролик.
 
 
Снят был этот пояс Вампум
Прямо с шеи Мише-Моквы,
Злого горного медведя,
Устрашителя народов,
В час, когда тот сном тяжелым
На вершине спал высокой,
Лежа, как валун огромный,
Будто мохом весь заросший.
 
 
Тихо к зверю он подкрался;
Когти красные медведя
Чуть его не задевали,
И рукою Мэджекивис
Чуял теплое дыханье,
Стаскивая пояс Вампум
Над ушами, что не слышат,
И глазами, что не видят,
Длинным носом и ноздрями —
С пятачком над ними черным —
Из которых теплый воздух
Согревал его ладони.
 
 
И тогда, подняв дубину
И издавши клич военный,
Он ударил Мише-Мокву
Прямо в лоб его большущий,
Между глаз ударил точно.
 
 
Поражённый тем ударом,
Поднялся медведь на лапы;
Словно женщина, визжал он,
Весь дрожа огромным телом,
Шел, о камни спотыкаясь;
Наконец, присел на землю,
А могучий Мэджекивис
Перед ним стоял без страха;
Потешаясь над медведем,
Молвил он ему с презреньем:
 
 
«Эй, медведь, напрасно храбрым
Ты считался в этом крае:
Будь им, разве ты бы хныкал,
Словно женщина, от страха!
Ведал ты, что раньше люди
Меж собою враждовали,
Но, почуяв нашу силу,
Ходишь по лесу украдкой,
В горы прячешься стыдливо!
Победи меня ты в битве —
Не сказал бы я ни слова,
Ты же здесь сидишь и стонешь,
Род медвежий свой позоря,
Как несчастный Шогодайя,
Как трусливая старуха!»
 
 
Снова поднял он дубину
И ударил Мише-Мокву
По лбу прямо посредине —
Череп треснул, будто льдина
Перед зимней ловлей рыбы.
Так убит был Мише-Моква,
Называвшийся Великим,
Устрашавший все народы.
 
 
«Честь тебе, о, Мэджекивис! —
Люди радостно кричали, —
Честь тебе, о, Мэджекивис!
Ветром Западным отныне
Называть тебя мы станем
И считать владыкой ветров
Всех возможных направлений.
Ты уже не Мэджекивис —
Ветер Западный, Кабейун!»
 
 
Так в отца он превратился
Всех ветров, рождённых Небом:
Для себя оставив Запад,
Остальные роздал детям;
Вабун стал Восточным Ветром,
Юг достался Шавондази,
А жестокий, дикий Север
Отдан был Кабибонокке.
 
 
Был красив и молод Вабун,
Чьи серебряные стрелы,
Разгоняя тьму в долине,
Доставляли радость утра.
У него алели щеки,
Как у воина от краски,
Утром он будил деревню,
Звал охотников, оленей.
 
 
Одинок был в небе Вабун;
Щебетали всюду птицы,
Воздух сладким ароматом
Луговых цветов был полон,
А леса и реки пели,
Рады все его явленью;
Все ж, один летая в небе,
Был печален сердцем Вабун.
 
 
Но однажды рано утром,
В час, когда спала деревня
И туман перед восходом
Над водой лежал, как призрак,
Он увидел, как по лугу
Дева юная гуляет,
Собирая на поляне
У реки тростник и ирис.
 
 
Ежедневно, глядя в небо,
Первым делом замечал он
Взор прекрасных глаз девичьих,
Синих, как вода в озерах,
И влюбился незаметно
В ту, что ждет его явленья:
Оба были одиноки —
На земле она, он в небе.
И любимую ласкал он,
Весь сияя словно солнце,
Разговаривая нежно,
Напевая и вздыхая,
Шелестя листвой деревьев,
Опьяняя ароматом;
Наконец, к груди прижавши,
Обернул одеждой красной,
И она звездою стала,
На груди его дрожащей.
И с тех пор всегда на небе
Неразлучные витают
Вабун вместе с Вабун-Аннунг,
Вабун с Утренней Звездою.
 
 
А в жилище из сугробов
Среди айсбергов огромных,
Там, где правит Белый Кролик —
Во владениях Вабассо —
Обитал Кабибонокка.
Это он порой осенней
Одевал в багрянец листья,
Украшал их желтым цветом,
Он же сыпал хлопья снега,
Ветви голые качая,
Льдом ковал озера, реки,
Гнал на юг гагарок, чаек,
Гнал бакланов и кроншнепов
К их гнездовьям камышовым
В теплом крае Шавондази.
 
 
Вот однажды из жилища —
Из своих сугробов снежных —
Вышел злой Кабибонокка,
И, присыпанные снегом,
Волоса его струились
Сзади черною рекою;
Поспешил он с воем к югу
Над землею белоснежной.
 
 
На болоте он увидел
Птицу Шингебис – Поганку.
Хоть давно и улетело
Все ее большое племя
Во владенья Шавондази,
За собой она тащила
По льду кучу свежей рыбы.
 
 
И вскричал Кабибонокка:
«Кто посмел мне бросить вызов,
Задержавшись в этом крае,
Если птицы остальные
Не осмелились на дерзость?
Вава – дикий гусь, Шу-шу-га —
Все давно уже на Юге!
Я войду в его жилище,
Затушу огонь в вигваме!»
 
 
Ночью, в диком исступленье,
Подлетел он к дому птицы,
Навалил вокруг сугробы,
Выл в отверстии для дыма,
Хлопал пологом у входа,
Жерди яростно шатая.
Но она не испугалась,
Потому что каждый месяц
Сжечь могла бревно большое
Из своих запасов зимних,
Пищи тоже было вдоволь.
У огня она сидела,
Ела рыбу и с насмешкой
Пела: «О, Кабибонокка,
Ты, как все, – такой же смертный!»
 
 
И тогда Кабибонокка
К ней вошел, но, по морозу
И дыханью ледяному,
Шингебис, его почуяв,
Всё равно не перестала
Петь и весело смеяться,
Лишь полено повернула —
Пуще пламя разгорелось,
Полетели кверху искры.
 
 
И со лба Кабибонокки
И волос, покрытых снегом,
Сразу пот в очаг закапал,
Оставляя след на пепле
И сгоревших головешках —
Так весной с ветвей поникших
Углубляются в сугробы
Капли тающего снега.
 
 
Не стерпел Кабибонокка
Ни жары и ни насмешек,
Не стерпел обидной песни —
Мигом вылетел наружу,
По сугробам снежным топнул,
По льду рек, озер замерзших —
Стала жестче корка снега,
 

 
И вода промерзла глубже.
Звал он Шингебис, Поганку,
Выйти, чтобы с ним бороться,
Безоружными бороться,
Среди вереска в болоте.
Приняла Поганка вызов;
До утра она в болоте
С диким, злым Кабибоноккой,
Ветром Северным, боролась;
Наконец, его дыханье
Ослабело, стало мягче,
Повернулся он обратно
И убрался, побеждённый,
В край, где правит Белый Кролик —
Во владения Вабассо;
А Поганка продолжала
Петь насмешливо и громко
Песню: «О, Кабибонокка,
Ты, как все, – такой же смертный!»
 
 
А ленивый Шавондази
Обитал на теплом Юге,
В крае ласкового солнца,
Нескончаемого лета.
Слал он разных птиц на Север:
Слал малиновку, Опечи,
Птицу синюю, Овейссу,
Шошо, ласточку-касатку,
И, конечно, гуся, Ваву;
Слал табак, арбузы, дыни,
Виноград в пурпурных гроздьях.
 
 
У него дымок из трубки
Наполнял туманом небо,
Воздух – нежной полудремой,
Придавал воде сверканье,
Горным кряжам – плавность линий,
Приносил на Север грустный
Золотое «бабье лето»
Перед близким первым снегом.
 
 
Беззаботный Шавондази!
Лишь одно его томило,
Сердце мучило тоскою:
Как-то, глядя на просторы
Прерий северных широких,
Он приметил молодую
Деву, стройную, как тополь,
Одинокую средь прерий,
В одеянии прекрасном,
С волосами цвета солнца.
 
 
День за днем ее встречал он,
День за днем томился страстью,
День за днем сильнее, жарче
Пламенел от юной девы
С золотыми волосами.
Но ленивый Шавондази
Не хотел и шевельнуться,
Чтобы ласковостью вызвать
В ней ответное желанье,
Потому сидел недвижно
И смотрел, тайком вздыхая,
На любимую из прерий.
 
 
Но однажды рано утром
Косы нежнозолотые
Той, по ком он так томился,
Побелели от снежинок.
 
 
«О, мой брат из стран холодных,
Где хозяин Белый Кролик
По прозванию Вабассо!
Ты любовь мою похитил;
Взор ее туманя лаской,
Ты прельстил ее, поведав
О своем студёном крае!»
 
 
Так бедняга Шавондази
Изливал свое несчастье;
Так скитался он средь прерий,
Всё по ней вздыхая страстно
И гоняя по просторам,
Словно белые снежинки,
Семена чертополоха;
И исчезла безвозвратно
Из владений Шавондази
Дева с гибким, стройным станом,
С золотыми волосами!
 
 
О, несчастный Шавондази!
Ты не женщину увидел,
Не о девушке мечтал ты —
То был чудный одуванчик,
На который теплым летом
Ты смотрел с таким томленьем
И вздыхал с такою страстью,
Что, пушинки все развеяв,
Потерял любовь навеки.
Ах! несчастный Шавондази!
 
 
Так могучий Мэджекивис
Разделил Четыре Ветра
По различным странам света,
Четырем углам небесным;
Ветер Западный при этом
Сохранил он за собою.
 

III. Детство Гайаваты

 
В тьме веков давно минувших,
В дни, которые забыты,
В полнолунье со светила
Вниз сквозь сумерки заката
Неожиданно упала
К нам прекрасная Нокомис.
 
 
В час, когда она резвилась
Среди женщин, на качелях,
Вдруг соперница-подружка,
Позавидовав счастливой,
Ожидающей ребёнка,
Перерезала веревки,
И Нокомис полетела
Вниз сквозь сумерки заката,
Но удачно приземлилась
Посреди цветущих прерий.
Говорили все в то время,
Что звезда упала с неба.
 
 
Там средь ландышей душистых,
Среди мха и нежных лилий,
На ковре зелёном луга,
В свете лунного сиянья,
Родила Нокомис дочку
И дала ребёнку имя
Благозвучное – Венона.
 
 
Словно лилия, прекрасной,
Станом стройной и высокой
Скоро выросла Венона,
Красотой напоминая
Звезды ясные на небе.
 
 
Говорила не однажды
Юной дочери Нокомис:
«Бойся Западного Ветра —
То коварный Мэджекивис;
Ты его речей не слушай,
Не ложись на луг зелёный
И к цветам не наклоняйся,
Чтоб тебе не навредил он!»
 
 
Но Венона не внимала
Мудрым предостереженьям,
И, когда порой вечерней
Легким светлым дуновеньем
Ветер Западный явился,
Шелестя в листве и травах,
Вдруг увидел он Венону
Среди ландышей душистых.
 
 
Много дней провел он с нею,
Завлекая лаской нежной,
И она родила сына —
Сладкий плод любви печальной.
 
 
Так чудесной силой ветра
Был рождён мой Гайавата;
Лишь Венона, дочь Нокомис,
Мать родная Гайаваты,
Умерла в страданьях тяжких,
Причинённых вероломно
Мэджекивисом коварным.
 
 
Позабыть не в силах горе,
Долго плакала Нокомис,
Говоря: «О, дочь родная,
Лучше б мне уснуть с тобою,
Успокоиться навеки,
Вагоновин! Вагоновин!»
 
 
У залива Гитчи Гуми,
У воды Большого Моря,
С давних пор вигвам ютился
Лунной дочери Нокомис.
Позади стеной стояла
Роща елей островерхих
И высоких темных сосен;
Впереди плескались волны
Чистых вод Большого Моря,
Ослепительно сверкая.
 
 
Постаревшая Нокомис
Там растила Гайавату,
Колыбель его качала
На оленьих сухожильях,
С мягким мохом для подстилки,
Приговаривая: «Тише,
Иль медведь услышит лысый!»,
Убаюкивала внука
Песней: «Баю-бай, совёнок!
Кто глазёнками большими
Весь вигвам наш освещает?
Спи, мой маленький совёнок!»
 
 
Там она его учила
Различать на небе звезды,
Хвост показывала длинный
Яркой Ишкуды-кометы,
Танцы смерти мрачных духов,
Ослепительные вспышки
Перьев воинов небесных
Ночью зимнею морозной
И широкие дороги,
Белоснежные дороги,
По которым привиденья
Мчатся пестрою толпою.
 
 
Сидя летом у порога,
Вечерами Гайавата
Слушал пенье старых сосен,
Слушал тихое плесканье —
Звуки музыки чудесной:
«Минни-вава», – пели сосны,
«Мадвей-ошка», – пели волны.
 
 
Замечал он Ва-ва-тэйси,
Светлячка, порой ночною —
Видел, как в кустах порхал он
Со свечой своею яркой, —
И нередко пел ту песню,
Что услышал от Нокомис:
«Ва-ва-тэйси, светлячок мой,
Белоогненная крошка,
Что танцует непрестанно,
Посвети свечой, покуда
Я в постель свою не лягу,
Чтоб уснуть, смыкая веки!»
 
 
Видел, как с дрожаньем легким
Из воды луна выходит,
И расспрашивал Нокомис:
«Отчего на ней есть тени?»
И Нокомис отвечала:
«То однажды грозный воин
Свою бабушку закинул
Среди полночи на небо,
И она затмила телом
Свет небесного светила».
 
 
Видел радугу на небе,
На восточном синем небе,
Вопрошал о ней Нокомис,
И Нокомис отвечала:
«Ты цветы на небе видишь,
Что росли в лесах зелёных
И среди широких прерий:
На земле они завяли,
Но опять цветут над нами».
 
 
А когда во тьме он слышал
Крики сов в лесу дремучем,
Вновь расспрашивал Нокомис,
Весь дрожа от звуков ночи,
И Нокомис отвечала:
«Это лишь сова с совёнком
Изъясняются друг с другом».
 
 
Постепенно Гайавата
Познавал всех птиц названья,
Разговор их и повадки,
Их искусство строить гнезда,
Укрываться от мороза,
И при встрече, в разговорах,
Звал цыплятами своими.
 
 
И язык зверей познал он,
Их названья и повадки:
Как бобры плотины строят,
Где орехи прячут белки,
Почему проворны лани,
Отчего так робок кролик, —
И при встрече, в разговорах,
Звал их братьями своими.
 
 
А хвастун великий Ягу,
Закадычный друг Нокомис
И любитель прибауток,
И бродяга, и рассказчик,
Сделал лук для Гайаваты;
Лук из ясеня он сделал,
Тетиву из жил оленьих,
Из дубовых прутьев стрелы
С наконечником из кремня.
 
 
И сказал он Гайавате:
«Ты ступай, мой сын, в лесочек
И найди оленье стадо,
Застрели для нас косулю
Иль рогатого оленя».
 
 
Взяв с собою лук и стрелы,
Гордо к лесу Гайавата
Зашагал прямой дорогой.
Вдруг над ним запели птицы:
«Ты не тронь нас, Гайавата!»
Пели синяя Овейсса
И малиновка Опечи:
«Ты не тронь нас, Гайавата!»
 
 
На дубу широком рядом,
С ветки прыгая на ветку,
Взад-вперед сновала белка
Аджидаумо, улыбаясь,
И приветливо просила:
«Ты не тронь нас, Гайавата!»
 
 
Робкий кролик вдруг отпрянул
От лесной тропинки в чащу
И, усевшись там на лапки,
Чуть в испуге, шаловливо,
Повторил всё ту же просьбу:
«Ты не тронь нас, Гайавата!»
 
 
А охотник шел по лесу,
Ничего не замечая,
Кроме тех следов оленьих,
Что тянулись к водопою;
Шел, в себя он погружённый,
Как во сне, шагал по лесу.
 
 
Притаившись за кустами,
Стал он ждать свою добычу;
Наконец, увидел в чаще
Кверху поднятых два рога,
Двое черных глаз пугливых,
Ноздри, чующие ветер.
Видя, как олень ступает,
Вздрогнул сердцем Гайавата,
Как дрожит листва березы
При малейшем дуновенье.
 
 
Опустившись на колено,
Стал он целиться из лука;
Ни листва не шелохнулась,
Ни кусты не затрещали,
Но олень насторожённо
Приподнял одно копыто,
Весь напрягся от волненья
И – взлетел навстречу смерти:
Как осой жужжащей, был он
Ранен меткою стрелою.
 
 
У реки близ водопоя
Перестало биться сердце
Круторогого оленя;
Только сердце Гайаваты
Ликовало от восторга:
С ношей к дому приближаясь,
Слышал он рукоплесканья
Старой бабушки и Ягу.
 
 
И Нокомис сшила внуку
Одеяние из шкуры,
А из свежей оленины
В честь него сготовив ужин,
Угостила всю деревню.
Гости дружно Гайавату
Все хвалили, называя
Сильным и добросердечным.