Kitabı oxu: «Социально-экономическая теория динамической эффективности»

Şrift:

Предисловие

В этой книге собраны тексты на английском языке, написанные мною за последние 10 лет (1994–2004). Многие из них публиковались ранее в специализированных журналах, и я собрал их в одном месте для того, чтобы упростить жизнь моим коллегам, в частности для того, чтобы на них было удобно ссылаться. Неудивительно, что все темы этого сборника так или иначе связаны с большим исследовательским проектом, к осуществлению которого я приступил 25 лет назад. Его целью является создание учебного курса, основанного на анализе характерных для рынка динамических процессов общественного сотрудничества. Особое внимание при этом должно быть уделено месту в этих процессах предпринимательства, а также тех институтов, благодаря которым жизнь в обществе становится возможной. Такой явно выраженный междисциплинарный подход характерен для австрийской экономической школы. В последние годы австрийский подход завоевывает все больший авторитет во всем мире и, в частности, переживает расцвет, к которому я имел честь приложить руку, в Испании.

Сборник отчетливо делится на четыре части. Первые три главы посвящены исследованию теоретического фундамента динамической концепции рынка. В этой части особое внимание уделено анализу теории динамической эффективности, принципиальной разнице между экономической теорией австрийской школы и неоклассической теорией, а также трехуровневому (теоретическому, историческому и этическому) подходу к изучению общественных явлений.

Вторая часть книги состоит из 9 глав, посвященных экономическому анализу различных проблем с точки зрения австрийской школы. Среди них – кризис системы социального страхования и попыток ее реформирования, апология защиты окружающей среды с рыночных позиций, социализм, национализм и миграция. Две главы посвящены банковским и экономическим циклам; эта тема особенно увлекла меня в последние годы. Наконец, в этой части говорится об этических аспектах капитализма, о политической роли экономиста-либертарианца и о будущем демократии.

Третья часть книги состоит из статей по экономической истории. В них говорится о предшественниках австрийской школы, испанских схоластах XVI в. В нее входит также статья, написанная к пятидесятилетию со дня первого издания экономического трактата Людвига фон Мизеса «Человеческая деятельность».

В приложении к сборнику публикуется интервью, которое я дал Austrian Economics Newsletter. Там есть некоторые нюансы, которые тем не менее естественно вытекают из всего сказанного мною ранее. Это интервью может дать читателям пищу для размышлений о том, каким образом высказанные в этой книге идеи можно использовать для анализа наиболее острых экономических и политических проблем нашего общества.

Благодарности

Я благодарю Quarterly Journal of Austrian Economics, Review of Austrian Economics и Journal des economistes et des etudes humaines за разрешение опубликовать в данном сборнике тексты, впервые увидевшие свет в этих журналах.

Я хотел бы также выразить признательность моим ученикам, аспирантам и ученым коллегам по Школе права и социальных наук мадридского университета Короля Хуана Карлоса за энтузиазм, с которым они участвовали и в моих многочисленных исследовательских проектах, и в их обсуждении. Я хотел бы отдельно поблагодарить Луиса Реига Альбиоля (Luis Reig Albiol), Ингольфа Крумма (Ingolf Krumm), Габриэля Кальсаду (Gabriel Calzada), Хуана Игнасио дель Кастильо (Juan Ignacio del Castillo), Хесуса Гомеса (Jesus Gomez), Франсиско Капелью (Francisco Capella), Оскара Вару Креспо (Oscar Vara Crespo), Хавьера Арансади дель Серро (Javier Aranzadi del Cerro), Анхеля Руиса Родригеса (Angel Ruiz Rodriguez), Хуана Пабло Мелиана (Juan Pablo Melian), Сесара Мартинеса Месегера (Cesar Martinez Meseguer) и Мигеля Анхеля Алонсо Нейры (Miguel Angel Alonso Neira). Если бы не они, книга, которую вы держите в руках, была бы гораздо хуже.

Глава 1 Теория динамической эффективности

Введение

У господствующих в экономической науке вплоть до настоящего времени традиционных критериев эффективности распределения (эффективность по Парето) есть существенный недостаток: они носят статический характер и, следовательно, их невозможно использовать в качестве нормативных ориентиров на практике, поскольку реальные общественные институты динамичны1. Пришла пора заменить традиционные стандарты эффективности иным критерием, который не обладает этими недостатками традиционного подхода по Парето и может применяться в сфере общественных институтов. Мы будем называть этот стандарт «критерием динамической эффективности».

Эта статья состоит из трех частей. В первой мы проанализируем процесс, который привел к формированию представления об эффективности по Парето. Этот стандарт был скроен по образцу принципа эффективности энергии, который возник в физике и механике XIX в. Это объясняет, почему традиционный критерий эффективности по Парето, ставший стержнем всех экономических теории благосостояния и очень часто использующийся для экономического анализа права, в силу своей относительной статичности с трудом может применяться для изучения сложной динамики институтов.

Во второй части мы сформулируем критерий динамической эффективности, который прямо вытекает из теории рыночных процессов, движимых творческим и координирующим потенциалом предпринимательства. Хотя стандарт динамической эффективности пока не стал частью научного мейнстрима, за ним стоит определенная традиция. Такие выдающиеся экономисты, как Мизес, Хайек и Шумпетер, а также современные теоретики Ротбард, Кирцнер и Норт (последний выдвинул идею «адаптивной эффективности») и даже Лейбенстейн (с его «х-эффективностью»), предлагали и формулировали критерии, более или менее похожие на нашу динамическую эффективность. В этой части мы проанализируем и сравним их идеи.

Третья и последняя часть статьи посвящена анализу очень тесных взаимосвязей, существующих между предложенным нами критерием динамической эффективности и системой этических принципов общества. Это открывает перед экономистами новое поле деятельности: они получают возможность использовать стандарт динамической эффективности, отличающийся от традиционного критерия Парето, для оценки общественных институтов (правовых, моральных и экономических). Кроме того, в ходе нашего анализа мы сформулируем те этические принципы, которые делают динамическую эффективность возможной, а следовательно, создают условия для прогресса и скоординированного развития общества и цивилизации. Тем самым мы намерены установить прямую взаимосвязь между экономической теорией и этикой и, таким образом, стимулировать развитие плодотворных взаимоотношений между этими двумя научными дисциплинами.

Эволюция стандарта статической эффективности: критический анализ

Исторический контекст

Термин «эффективность» (efficiency) происходит от латинского слова efficiens, а последнее, в свою очередь, от латинского глагола exfacio, который означает «получать что-то из чего-то»2. В экономической науке представление об эффективности как о способности «получать что-то из чего-то» старше латинского глагола и восходит к временам Древней Греции, когда слово «экономика» (οικονομια) использовалось для обозначения эффективного управления домохозяйством или усадьбой. В трактате «Экономика» (традиционное русское название «Домострой», 380 до Р.Х.) Ксенофонт приписывает Сократу утверждения, что «экономика» – это «отрасль знания, с помощью которой человек может умножить свое хозяйство», хозяйство человека – «то же, что его имущество», а имущество – «это вещи, полезные человеку»3. Сформулировав это – современное и субъективистское – определение экономики, Ксенофонт в дальнейших диалогах объясняет, что есть два пути умножить хозяйство, и они соответствуют двум разным аспектам эффективности.

Один – это аспект «статической эффективности». Он состоит в разумном управлении наличными (или «данными») ресурсами и заботе о том, чтобы они не тратились понапрасну. Согласно Ксенофонту, главный способ обеспечить это – содержать дом в хорошем порядке4 и заботиться о своих вещах, относясь к ним бережно и аккуратно. Чтобы завершить разговор о способностях, необходимых для эффективного управления «данными» ресурсами, он рассказывает притчу о мудром ответе персиянина своему царю: «Царь этот однажды получил хорошую лошадь, и ему хотелось поскорее ее откормить. Он спросил кого-то считавшегося знатоком по части лошадей, что всего скорее утучняет лошадь. Тот ответил: „Хозяйский глаз“. Так и во всем, Сократ, хозяйский глаз – самый лучший работник»5.

Однако Ксенофонт не ограничивается анализом «статического», как мы его называем, аспекта эффективности. Он говорит и о дополняющем его «динамическом» аспекте, который представляет собой попытки человека умножить свое достояние с помощью предпринимательской деятельности и заключения сделок. Речь идет о попытках человека не ограничиваться заботой о бережном расходовании уже имеющихся в его распоряжении ресурсов, а умножать принадлежащие ему блага с помощью предпринимательского творчества, т. е. с помощью торговли и спекуляций. Ксенофонт приводит два конкретных примера направленной на это предпринимательской деятельности. Один пример – это покупка плохо обработанных или бесплодных участков земли и облагораживание их с последующей продажей по гораздо более высокой цене, чем цена покупки6. Другой пример динамической эффективности, позволяющей человеку умножить свое достояние и получить в свое распоряжение новые ресурсы, – это действия купцов, которые покупают хлеб, когда он в изобилии и, следовательно, дешев, а потом привозят его в места, пострадавшие от засухи или неурожая, и продают там по гораздо более высокой цене7.

Эта традиция различения двух аспектов эффективности, статического и динамического, сохранялась и в Средние века. Например, св. Бернардино Сиенский считал, что купцы и ремесленники заслужили свои доходы своим трудолюбием и готовностью рисковать: разумным и ответственным управлением своими (данными) ресурсами, т. е. поведением, последовательно направленным на предотвращение неразумной траты ресурсов (статический аспект эффективности), а также согласием на риски и опасности (pericula), возникающие в связи с любыми предпринимательскими спекуляциями (динамический аспект эффективности)8.

Влияние механической физики

Несмотря на это многообещающее начало, в Новое время понятие экономической эффективности постепенно сузилось и упростилось. Наконец, оно стало обозначать исключительно статический аспект эффективности, иными словами, добросовестное поведение, направленное на предотвращение неразумного расходования «данных» ресурсов. Решающее значение для формирования этого редукционистского представления, которое было существенным шагом назад по сравнению с формулировкой Ксенофонта, различавшего два аспекта эффективности, сыграло появление и развитие механической физики, оказавшей на экономическую мысль колоссальное влияние, особенно в XIX в. и в последующее время.

В Новое время физика сменила астрономию на пьедестале «главной науки». В основе физики лежит представление об «энергии». Об этом абстрактном понятии спорят все физики, хотя они и не пришли к общему мнению о том, что представляет собой энергия в отсутствие эмпирических свидетельств ее воздействия в виде силы или движения9. В силу этого ключевую роль в развитии физики сыграл «закон сохранения энергии», о принципиально статической природе которого не следует забывать (энергия не создается и не исчезает, она лишь трансформируется). Позже был сформулирован второй закон термодинамики, в котором говорится, что в ходе любого физического процесса какая-то энергия расходуется впустую, например в форме тепла, которое рассеивается, в силу чего физические системы не являются обратимыми. Эти два закона определили развитие физики в XIX в. Именно поэтому большая часть представителей точных наук воспринимает физические феномены почти исключительно с точки зрения «энергии». Кроме того, использование физических открытий на практике было связано в основном с инженерным делом, которое целиком и полностью основано на (статическом) понятии энергоэффективности (или, на языке инженеров, «минимизации энергетических потерь»). Прекрасной иллюстрацией может служить паровая машина, это классическое капитальное благо Промышленной революции. Паровая машина трансформирует тепло в движение и поднятие тяжестей; соответственно целью хорошего инженера является достижение максимума (статической) эффективности, т. е. максимального движения при минимальных расходах и потерях энергии.

Редукционистское представление о (статической) эффективности было усвоено и языком. Так, определение прилагательного «эффективный» в Словаре Вебстера («Webster’s Dictionary») включает минимизацию потерь: «эффективный, обладающий способностью выбирать и использовать наиболее успешные и связанные с минимальными потерями способы выполнения задачи или достижения цели»10. В испанском языке представление об эффективности прочно связано со способностью добиваться конкретного результата или дохода. Словарь испанского языка («Diccionario de la Lengua Espanola») определяет слово rendimiento («доход») как «соотношение полученного продукта или результата с использованными средствами»11 (предполагается, что и результат, и средства известны или даны).

Очень важно осознать то негативное воздействие, которое статическое представление об энергоэффективности оказало на развитие экономической теории. Ганс Майер12 и Филип Мировски отмечали, что неоклассическая экономическая теория была подражанием механической физике XIX в.: она использовала тот же самый формальный метод (только заменила понятие энергии на понятие полезности) и те же самые принципы сохранения, максимизации результата и минимизации потерь13. Главным представителем этого направления, идеи которого в максимальной степени отражают воздействие физики на экономическую мысль, был Леон Вальрас. В опубликованной в 1909 г. статье «Экономическая теория и механика» Вальрас утверждал, что в «Элементах чистой экономики» он использовал математические формулы, идентичные формулам математической физики, а также подчеркивал параллель между понятиями «силы» и редкости (которые он считал векторами), с одной стороны, и между понятиями «энергии» и «полезности» (которые он рассматривал как скалярные величины) – с другой14.

Таким образом, под влиянием механической физики исчезло то творческое, спекулятивное измерение, которым идея экономической эффективности обладала с момента зарождения, и от нее осталось лишь редукционистское, статичное представление, связанное исключительно с идеей минимизации потерь (известных или данных) экономических ресурсов. В качестве примера можно привести определение «эффективного размещения ресурсов» из «The New Palgrave Dictionary of Economics», принадлежащее Стенли Рейтеру: «максимально возможное удовлетворение потребностей в условиях ресурсных и технологических ограничений»15. (Обратите внимание: это определение исходит из того, что ресурсы и технология являются данностью). Очень показательно и одновременно огорчительно то, что в статье об экономической эффективности в наиболее авторитетном из экономических словарей ни разу не упоминается динамический аспект этой идеи. Это особенно поучительно и печально в свете того, что в реальности ни ресурсы, ни технологии не являются «данностью»; они способны меняться – и действительно постоянно меняются – под воздействием предпринимательского творчества. Кроме того, изменчивая природа этих факторов ясно свидетельствует о наличии у эффективности отдельного, имеющего долгую традицию измерения (динамического – о котором, как мы видели, писал уже Ксенофонт); если это игнорировать, последствия для экономического анализа реальности окажутся весьма велики.

Редукционистское представление о статической эффективности оказало большое влияние на теорию организации начала XX в., иначе говоря, в эпоху тейлоризма. Фредерик Тейлор в «Принципах научного менеджмента» (1911) призвал к созданию во всех компаниях департамента «производственной эффективности»: во-первых, для надзора за работниками, во вторых, для измерения времени, которое требуется на операции, в-третьих, чтобы избегать потерь16. В результате редукционистская идея статической эффективности превратилась в идола, который требовал принести ему в жертву буквально всё; помешательство на статической эффективности (лучше всего здесь подходит слово «культ») распространилось даже на политическую идеологию.

Ярким примером такого помешательства могут служить фабианские социалисты Сидней и Беатриса Веббы. Супруги Веббы были настолько потрясены «потерями», которые они увидели в капиталистической системе, что создали Лондонскую школу экономики, чтобы продвигать реформу экономической системы. Цель их реформы состояла в том, чтобы избежать потерь и построить «эффективную» систему. Позже Веббы не скрывали своего восхищения той «эффективностью», которую они обнаружили в Советской России. Беатриса даже восклицала: «Я влюбилась в советский коммунизм». Чары статического представления об экономической эффективности подействовали и на самого Джона Мейнарда Кейнса. В предисловии к вышедшему по-немецки в 1936 г. издании «Общей теории» он писал, что его идеи экономической реформы «легче воплотить в условиях тоталитарного государства». Кроме того, Кейнс очень хвалил вышедшую в 1933 г. книгу супругов Вебб «Советский коммунизм»17.

«Экономическая теория благосостояния» и статическое представление об эффективности

Вышеописанный тренд достиг кульминации в 1920—1930-е годы, когда статическое представление об экономической эффективности стало ядром новой дисциплины, получившей известность под названием «экономической теории благосостояния»18. Она возникла на базе ряда альтернативных подходов. Согласно Пигу, экономическая система достигает максимальной эффективности тогда, когда предельная полезность всех факторов выравнивается, а для этого необходимо перераспределять доход до тех пор, пока все экономические агенты не станут получать от последней имеющейся в их распоряжении денежной единицы одинаковую предельную полезность. Таким образом, Пигу продолжает традицию жесткого утилитаризма Иеремии Бентама и наивных маржиналистов (Сакса, Сиджвика и др.). Поскольку было очевидно, что подход Пигу связан с межличностными сравнениями полезности и метанаучными ценностными суждениями, он скоро уступил место подходу Парето.

Согласно теории Парето, экономическая система находится в состоянии эффективности тогда, когда ничье положение нельзя улучшить без того, чтобы при этом не ухудшилось положение кого-то другого. Хотя этот подход по-прежнему статичен, он уже не требует межличностных сравнений полезности. Благодаря этому некоторые «теоретики благосостояния» (Лернер и др.) смогли сформулировать так называемую «первую теорему экономической теории благосостояния». Она гласит, что в системе совершенной конкуренции достигается эффективность распределения по критерию Парето. На следующем этапе были выделены так называемые «провалы рынка», которые порождают неэффективность (в статическом смысле слова), отдаляя экономическую систему от модели «совершенной конкуренции». (Сначала провалами рынка были признаны монополии и внешние эффекты (экстерналии); позже к ним добавились более вычурные вещи типа асимметричности информации, морального риска и неполноты рынков). В то же время в качестве альтернативы этому подходу был сформулирован подход Калдора – Хикса, включавший аналитический принцип «потенциальной компенсации»: ситуация II эффективнее ситуации I, если те, кто в этой ситуации выигрывает, способны компенсировать убытки тем, кто от нее проигрывает (Калдор); или же если те, кто проигрывает в ситуации II, не могут воспрепятствовать переменам, «дав взятку» тем, кто от нее выиграет (Хикс)19.

Позже теоретики сформулировали «вторую фундаментальную теорему экономической теории благосостояния». Она гласит, что эффективность по Парето совместима с различными вариантами первоначального размещения ресурсов. Эта теорема исходит из того, что критерии эффективности и честности (справедливости) могут рассматриваться изолированно и сочетаться в разных пропорциях. В свою очередь, Бергсон и Самуэльсон изобрели «функцию общественного благосостояния», которая, хоть и связана с необходимостью проводить интерперсональные сравнения полезности, позволяет обойти невозможность выделения точки максимальной эффективности из всех Парето-эффективных точек, образующих кривую производственных возможностей. Однако позже Эрроу продемонстрировал, что функцию общественного благосостояния такого типа нельзя построить, не пренебрегая элементарными требованиями логики («третья фундаментальная теорема экономической теории благосостояния»). Другой нобелевский лауреат, Амартия Сен, доказал, что невозможно представить такую функцию общественного благосостояния, которая одновременно была бы оптимальной по Парето и соответствовала бы традиционным либеральным стандартам, в первую очередь потому, что индивидуальные оценки порядковой (ординальной) полезности невозможно суммировать, а следовательно, функция общественного благосостояния в принципе не может обеспечить удовлетворение всех индивидуальных предпочтений20.

Критика экономической теории благосостояния и идеи статической эффективности

По понятным причинам мы не можем перечислить все аргументы, критикующие разные стандарты статической эффективности, которые были сформулированы в рамках экономической теории благосостояния. Этому посвящено огромное количество работ, и мы не в силах пересказать все. Тем не менее мы остановимся на нескольких наиболее распространенных замечаниях: главным образом для того, чтобы противопоставить их тому аргументу, который мы считаем главным, несмотря на то, что до самого последнего времени его практически никто не высказывал.

Во-первых, различные критерии статической эффективности, сформулированные в рамках экономической теории благосостояния, требуют более или менее явного использования ценностных, т. е. суждений, лишенных научной объективности. Мы уже указывали, что это присуще и подходу Пигу, и представлению о функции общественного благосостояния, поскольку для их использования на практике требуются межличностные сравнения полезности, которые в сообществе профессиональных экономистов считаются ненаучными со времен Лайонела Роббинса. Кроме того, нет уверенности, что полезность можно сравнивать даже относительно одного и того же человека (в разное время и разных обстоятельствах); ведь во многих случаях человек будет пытаться сравнить между собой разнородные и разнообразные измерения, которые вряд ли поддаются такой операции. И даже подход Парето, вопреки первому впечатлению, не является полностью нейтральным с точки зрения межличностных сравнений и оценочных суждений: например, завистливому человеку может стать хуже в результате улучшения по Парето (т. е. когда кто-то выиграет, не нанося ущерба никому – разумеется, за исключением нашего завистника).

Во-вторых, в любых подходах экономической теории благосостояния есть один серьезный недостаток: они основаны на предположении, что индивидуальные шкалы полезности и те возможности, которые открываются перед каждым действующим субъектом, «даны», иначе говоря, что они известны и неизменны. Другими словами, предполагается, что эти шкалы и возможности отражают некие «функции полезности», которые тоже всегда известны и неизменны. Этот недостаток особенно ярко выражен у Пигу; его идея перераспределения дохода не просто требует проведения межличностных сравнений полезности, – ее практическая реализация привела бы к радикальному изменению соответствующих «функций полезности», а также серьезно повлияла бы на процесс предпринимательской координации (что, как мы увидим ниже, гораздо важнее).

В-третьих, позаимствованное у механической физики представление о технической эффективности продолжает оказывать сильное воздействие на критерии статической эффективности, несмотря на стремление многих выдающихся экономистов (Роббинса, Липси, Алчиана и Аллена и др.) раз и навсегда отделить техническую (технологическую) эффективность от экономической эффективности21. Однако если техническая (или технологическая) эффективность означает минимизацию производственных ресурсов в физическом смысле (например, тонн угля или баррелей нефти), то она практически не отличается от экономической эффективности, которая также состоит в минимизации ресурсов, но не в физическом смысле, а в смысле затрат (исчисляемых как количество использованных единиц ресурса, умноженное на рыночную цену единицы). Если исходить из того, что технологии и рыночные цены «даны», иначе говоря, из того, что они известны и неизменны – а из этого исходят все упомянутые нами выше критерии статической эффективности, – то modus operandi* (статической) экономической эффективности и modus operandi технической эффективности будут одинаковы: и та и другая в этом случае представляют собой математическую операцию в условиях известных ограничений. Можно сделать вывод, что в контексте экономической теории благосостояния между технической эффективностью и статическим представлением об экономической эффективности существует поразительное сходство. Иначе говоря: статический подход к экономической теории сводит принцип экономической эффективности к сугубо технической проблеме максимизации, которую всегда можно решить, прибегнув к помощи компьютера и введя в него соответствующие данные; ведь все модели статической эффективности основаны на том, что данные уже известны22.

Однако эти критические замечания гораздо менее важны, чем наша главная претензия к различным критериям эффективности, сформулированным в рамках экономической теории благосостояния. Главное в том, что они учитывают лишь один из двух аспектов экономической эффективности, статический аспект, а из этого вытекает представление о том, что ресурсы даны и неизменны, и фундаментальная экономическая задача сводится к тому, чтобы расходовать их разумно. И когда, например, нам нужно оценить компанию, общественный институт или экономическую систему, эти критерии не позволяют нам учесть их Динамическую Эффективность, т. е. способность порождать предпринимательское творчество и координацию или, иными словами, способность предпринимателей искать, обнаруживать и преодолевать нарушения координации в обществе.

Мы считаем, что главная цель – не в том, чтобы приблизить систему к границе ее производственных возможностей (считая кривую производства «данной»), а в систематическом использовании критерия динамической эффективности, от которого зависит способность системы непрерывно «сдвигать» кривую производственных возможностей вправо. Для этого необходимо преодолеть традиционные статические критерии экономической эффективности и заменить их другим, более полным критерием, таким, который учитывал бы динамическое измерение экономической системы. В следующем разделе наш критерий динамической эффективности рассматривается более подробно.

Экономическая концепция динамической эффективности

Динамическая эффективность и предпринимательство

Критерий динамической эффективности теснейшим образом связан с понятием предпринимательства; на самом деле, чтобы как следует понять, что такое динамическая эффективность с точки зрения экономической теории, надо сначала хотя бы кратко описать сущность и основные черты предпринимательства – главной действующей силы, порождающей стихийное творчество и координацию на рынке. Слово «предпринимательство» (entrepreneurship) происходит от латинского in prehendo — «совершать открытие», «видеть», «осознавать» нечто. Мы можем определить предпринимательство как характерную для человека способность находить вокруг себя возможности для извлечения прибыли и действовать в соответствии с этим. Таким образом, предпринимательство требует специальной «бдительности» (alertness). Словарь Вебстера («Webster’s New World Dictionary and Thesaurus») толкует слово alert как «зоркий», «бдительный»23. С идеей предпринимательства тесно связан и глагол «спекулировать» (to speculate), который тоже восходит к латыни и связан со словом specula (так называли башни, с которых наблюдатели могли озирать окрестности и заранее обнаруживать тех, кто к ним приближался)24.

Наиболее существенные черты предпринимательства с точки зрения критерия динамической эффективности таковы:

1. Предпринимательство всегда порождает новую информацию; иначе говоря, любой акт предпринимательства связан с обнаружением новой информации, которой у субъекта предпринимательства до этого не было (иными словами, возможности для извлечения прибыли, которую он раньше не замечал). Информация, которую своими действиями порождают предприниматели, является субъективной, практической (в том смысле, что она возникает исключительно в конкретных обстоятельствах, связанных с конкретными действиями предпринимателя), рассеянной (ведь какая-то ее частица имеется в уме каждого человека) и неявной (ее очень сложно выразить словами).

2. По своей фундаментальной природе предпринимательство носит творческий характер; любое нарушение общественной координации предоставляет возможность для извлечения прибыли, каковая возможность остается скрытой до тех пор, пока ее не обнаруживают предприниматели. Например, если В не очень нужен ресурс R, в котором остро нуждается А, то это явное нарушение общественной координации, которое порождает возможность для извлечения прибыли: чтобы получить «чистую предпринимательскую прибыль», предпринимателю С достаточно всего лишь заметить эту возможность, дешево купить ресурс у В и дорого продать его А. Соответственно, когда предприниматель обнаруживает еще никем не замеченную прибыльную возможность, он тем самым создает не существовавшую до этого информацию, которая в результате завершения акта предпринимательства порождает чистую предпринимательскую прибыль.

3. Предприниматель передает информацию. Когда предприниматель С дешево покупает ресурс R у В, который владеет им в изобилии и не использует его, а потом дорого продает остро нуждающемуся в нем С, он передает А и В информацию о том, что ресурс R доступен и что его нужно беречь. Он также сообщает всему рынку (эта информация распространяется волнообразно), что есть некто, кто готов дать за R высокую рыночную цену (рыночные цены – это очень мощные сигналы, они передают большой объем информации при очень низких издержках).

4. Предпринимательство оказывает координирующее воздействие. В результате описанного нами акта предпринимательства А и В обучаются координировать свое поведение, приспосабливаясь к нуждам друг друга: после того как нарушение общественной координации было обнаружено и устранено, В начинает накапливать ресурс R, который он раньше не использовал, чтобы передать его остронуждающемуся в нем А.

5. Предпринимательство состязательно, конкурентно. Слово «конкуренция» (competition) происходит от латинского cum petitio; это выражение обозначает состязание претензий на одну и ту же вещь, которая в итоге должна достаться кому-то одному. Предпринимательство конкурентно: это значит, что после того, как один предприниматель обнаружил или создал возможность для извлечения прибыли, эту возможность (в тех же временных и пространственных координатах) уже не может обнаружить или создать никто другой. Это превращает предпринимательский процесс в процесс соперничества, в процесс чистой конкуренции, в ходе которого предприниматели борются с друг другом, чтобы обнаружить и использовать существующие вокруг них возможности для извлечения прибыли. Словарь Вебстера («Webster’s Revised Unabridged Dictionary») дает следующее толкование глаголу to compete («конкурировать»): «соревноваться; стремиться или пытаться достичь вещи, должности или награды, к которой стремится еще кто-то; соперничать, например из-за награды или из-за контракта, подобно тому как конкурируют друг с другом купцы»25. Такое представление о конкуренции, безусловно, не имеет ничего общего с так называемой моделью совершенной конкуренции, в рамках которой многочисленные поставщики проделывают одни и те же движения, продавая одно и то же благо по одной и той же цене, иначе говоря, ведут себя так, что никто не назвал бы это конкуренцией.

6. Наконец, предпринимательский процесс никогда не заканчивается. Хотя в принципе можно было бы вообразить, что социальный процесс, порождаемый предпринимательством, мог бы достичь состояния равновесия, т. е. остановиться или закончиться, после того как все предприниматели обнаружат и используют все возможности для извлечения прибыли, воплощенные в нарушениях общественной координации (кстати, большинство членов нашего цеха считают такое «конечное состояние покоя» единственным предметом, достойным их профессионального внимания), на самом деле предпринимательский процесс координации никогда не прерывается и никогда не заканчивается. Истина состоит в том, что когда предпринимательский акт вносит координацию, он создает новую информацию, которая, в свою очередь, меняет то, как субъекты, действующие на рынке, воспринимают свои цели и средства. В силу этого появляются новые нарушения координации и предприниматели начинают находить их исправлять, создавая координацию в ходе непрерывного процесса расширения знания и ресурсов. Этот процесс обеспечивается постоянным ростом населения, а степень его координации стремится к максимально возможной при данных исторических обстоятельствах (скоординированный социальный «большой взрыв»).

После того как мы описали фундаментальные черты предпринимательского процесса, нам будет легче понять экономическую концепцию динамической эффективности, а также существовавшие в разное время взгляды на него.

Экономическая концепция динамической эффективности: творчество и координация

С точки зрения динамического подхода эффективность человека, компании, института или экономической системы в целом зависит от уровня их творческой способности к предпринимательству и координации (в описанном выше смысле).

С этой точки зрения самое главное – не столько препятствовать напрасной трате средств, которые считаются известными и «данными» (с точки зрения статической эффективности), сколько постоянно обнаруживать и создавать новые цели и средства, тем самым стимулируя координацию. При этом необходимо учитывать, что в ходе любого предпринимательского процесса всегда возникают новые нарушения координации, и в силу этого в рыночной экономике какие-то ресурсы неизбежно тратятся впустую.

Можно уверенно утверждать, что динамический аспект эффективности – это ее главный аспект. Хотя экономическая система может и не достигать границы производственных возможностей, все действующие в ней субъекты могут действовать с выгодой для себя, в случае если энергия предпринимательского творчества постоянно сдвигает кривую (производственных возможностей) вправо и соответственно улучшает возможности каждого человека, обеспечивая непрерывный творческий поток новых целей и средств, которые, до того как их открыли предприниматели, никто и вообразить себе не мог.

Очень существенно также и то, что динамический аспект экономической эффективности включает в себя статический: ведь предпринимательская сила, порождающая динамическую эффективность посредством создания и обнаружения новых возможностей для извлечения прибыли, это та же самая сила, которая обеспечивает достижение наиболее высокого из возможных в данный конкретный момент уровня статической эффективности, обеспечивая исправление существовавших ранее нарушений координации. (Однако, как мы уже отмечали, с учетом бесконечного потока новых нарушений координации в реально существующей рыночной экономике оптимум по Парето в принципе недостижим, поэтому вероятность напрасной растраты имеющихся ресурсов полностью исключить нельзя.)

Ниже будут проанализированы взгляды разных ученых на проблему динамической эффективности. Многие из них испытали серьезное воздействие традиции австрийской экономической школы, что неудивительно, потому что эта школа уделяет огромное внимание динамической концепции рынка и ведущей роли предпринимательства на рынке. Мы отсылаем читателей, желающих узнать об этом больше, к работам Мизеса и Хайека о рынке как динамическом процессе, движимом предпринимательством (Мизес), и о конкуренции как процессе открытия (Хайек)26.

Израэл Кирцнер и идея динамической эффективности

Великий современный ученый Израэл Кирцнер, следуя за Мизесом и Хайеком, подробно проанализировал феномен предпринимательства. Это один из ведущих теоретиков, изучавших экономическое понятие динамической эффективности. Кирцнер определяет динамическую эффективность как «способность, стимулируя предпринимательскую бдительность, порождать ценное знание, о самом существовании которого ранее никто не догадывался». Кирцнер считает акт предпринимательства чрезвычайно эффективным инструментом координации и рассматривает общественную координацию не статически – т. е. не с точки зрения Парето, – а динамически, иначе говоря, как «процесс, в ходе которого участники рынка осознают существование взаимовыгодных возможностей для торговли и, используя эти возможности, исправляют допущенные ранее ошибки»27.

Кирцнер подчеркивал, что его критерий динамической эффективности, основанный на творческой способности и предпринимательской координации, не связан с ценностными суждениями и соответственно полностью ценностно нейтрален (wertfrei): любой, кто желает стимулировать координацию, должен поощрять и поддерживать свободу предпринимательства, и напротив, тот, кто предпочитает общественные конфликты и нарушения общественной координации, должен всячески препятствовать предпринимательству28. Экономическая теория сама по себе не может назвать одни цели – плохими, а другие – хорошими, но она, безусловно, способна помочь людям лучше осознать стоящий перед ними этический выбор и сформулировать логически последовательную этическую позицию.

Идея динамической эффективности Кирцнера неуязвима для тех критических замечаний, которые мы сформулировали выше по отношению к доминирующим до сих пор критериям статической эффективности. Наконец, Кирцнер указывает, что с точки зрения аналитика динамический аспект эффективности особенно полезен для проведения сравнительного анализа институтов и законодательных инициатив. Действительно, анализ динамической эффективности позволяет вынести оценку, дающую возможность сформулировать гораздо более ясную – и часто принципиально иную – позицию, чем та, которая является результатом анализа одного лишь аспекта статической эффективности29.

Мюррей Ротбард и миф статической эффективности; обзор Роя Кордато

Ротбард также внес существенный вклад в анализ динамической эффективности. Он подчеркивал, что идеал «статической эффективности», имеющий такое огромное значение для теоретиков благосостояния, это всего лишь миф, так как его использование на практике требует наличия неизменной структуры целей и средств, формирование которой в условиях непрерывно меняющихся реалий общественной жизни невозможно (а если бы и было возможно, то ее нельзя было бы познать). Больше всего внимания Ротбард уделил связи динамической концепции экономической эффективности со сферой этики. С учетом того, что реально существующие в обществе цели, средства и функции полезности нам неизвестны, Ротбард считал первоочередной задачей создание этического контекста, поощряющего динамическую эффективность. Для этого требуется набор правил, защищающих права собственности и обеспечивающих возможность добровольной торговли, в ходе которой экономические субъекты выражают свои истинные предпочтения. Ротбард полагал, что критериями эффективности, определяющими наши решения, могут быть только этические принципы, и ничто иное30.

Рой Кордато опубликовал интересную книгу, где проанализировал главные открытия австрийской школы, и в частности Мизеса, Ротбарда, Хайека и Кирцнера, с точки зрения экономической теории благосостояния. Кордато приходит к выводу, что главной целью рынка должно быть не достижение «оптимальных» результатов (задача статической эффективности), а обеспечение институциональной структуры, порождающей предпринимательское творчество и координацию. Экономическая политика должна быть направлена на выявление и уничтожение искусственных препятствий для добровольной торговли и предпринимательского процесса31. Особое восхищение вызывает попытка Кордато впустить в затхлое обиталище экономической теории благосостоянии, застывшей в своей упрямой приверженности статическим допущениям, свежий воздух субъективистского и динамического подхода к рынку, который до него развивали почти исключительно экономисты австрийской школы.

Йозеф Шумпетер и «процесс созидательного разрушения»

Йозеф Шумпетер – возможно, самый известный из экономистов, занимавшихся анализом экономической эффективности с динамических позиций. Он начал разрабатывать эту тему уже в 1911 г., когда опубликовал на немецком языке книгу «Теория экономического развития»32. В этой книге Шумпетер, демонстрируя в чистом виде австрийский подход, пишет о предпринимателе как о новаторе, который придумывает и открывает новые блага, новые источники благ и новые сочетания благ, а также внедряет технологические инновации, постоянно создавая новые рынки и расширяя существующие. Спустя тридцать лет, в 1942 г., Шумпетер продолжил развивать эти идеи в книге «Капитализм, социализм и демократия», особенно в главах 7 и 8. Он даже назвал главу 8 «Процесс созидательного разрушения»; в ней он описывает процесс экономического развития, породивший эволюцию капитализма и соответственно напряжение, связанное с двумя измерениями эффективности – динамическим и статическим. Шумпетер крайне критически относился к традиционному неоклассическому принципу статической эффективности и пришел к выводу о том, что «совершенная конкуренция не только невозможна, но и нежелательна; нет никаких оснований рассматривать ее как модель идеальной эффективности»33.

С нашей точки зрения, главный недостаток позиции Шумпетера состоит в том, что для него главным инструментом экономического анализа остается модель равновесия. Он писал, что в отсутствие предпринимателей экономическая жизнь представляла бы собой рутинный кругооборот. Он считает предпринимателя исключительно фактором внесения искажений или дисбаланса. Иными словами, он обращает внимание лишь на один аспект предпринимательского процесса, который называет выражением «процесс созидательного разрушения», ставшим в наши дни расхожим штампом, Шумпетер игнорирует то, о чем мы говорили выше: предметом экономического анализа должен быть динамический процесс предпринимательства, а не модель равновесия. Ведь в реальности движимый силой предпринимательства рыночный процесс обладает не только способностью к «созидательному разрушению (а это единственное, на что обратил внимание Шумпетер), но и способностью обеспечивать координацию и тем самым приближать социальный процесс к состоянию равновесия, несмотря на то что это состояние никогда не достигается, так как по мере его приближения постоянно возникают новые нарушения координации. С точки зрения Шумпетера, предпринимательский процесс – это некая взрывная сила, посредством созидательной энергии предпринимательства разрушающая предшествующий порядок. При этом он не понимает, что та же самая сила, которая провоцирует созидательное разрушение, обеспечивает координацию системы и, следовательно, дает возможность «большому взрыву» пройти настолько гладко, насколько позволяют сложившиеся исторические обстоятельства. В отличие от Шумпетера, рассматривающего предпринимателя как фактор дисбаланса, с точки зрения нашего динамического подхода предпринимательство – это одновременно созидательная и координирующая движущая сила, которая постоянно влечет вперед рынок и человечество.

Харви Лейбенстайн и идея х-эффективности

Харви Лейбенстайн впервые выдвинул идею х-эффективности в статье «Эффективность размещения ресурсов и х-эффективность» («Allocative Efficiency vs. Х-Efficiency»), опубликованной в 1966 г.34 В ней он писал, что х-неэффективность – это некая степень неэффективности, возникающая на рынке в силу неполноты многих контрактов, управляющих взаимоотношениями предпринимателей, и прежде всего – из-за того, что в них недостаточно четко определены задачи каждой из сторон. Лейбенстайн называет причинами неэффективности психологическое давление, испытываемое экономическими агентами, бремя привычки, инерцию и рутинное поведение, из-за чего многие задачи выполняются гораздо менее эффективно, чем это в принципе возможно.

Прежде всего нужно отметить, что понятие х-эффективности по Лейбенстайну довольно туманно, по крайней мере если брать его первоначальную формулировку. На наш взгляд, Лейбенстайн обнаружил важную вещь (он открыл, что существует неэффективность такого рода, которую модели равновесия неспособны учесть), но не смог ее как следует сформулировать. Спустя 10 лет в статье под ироническим названием «О существовании х-эффективности» («The Existence of X-Efficiency»)35, Стиглер (1976), возражая Лейбенстайну, писал, что существующий на реальном рынке уровень инерции и неведения всегда оптимален, потому что стремление побороть эти явления прекращается, как только предельные издержки этого занятия перевешивают ожидаемую предельную прибыль. Позже Кирцнер поддержал Лейбенстайна, указав на по крайней мере один постоянно существующий источник х-неэффективности, а именно на подлинные предпринимательские ошибки, которые возникают, когда предприниматель не видит существующих на рынке возможностей извлечения прибыли. Эти возможности продолжают оставаться скрытыми до тех пор, пока их не обнаружат другие предприниматели36.

Суть аргумента Кирцнера состоит в том, что если признать, что в модели равновесия и совершенной информации х-эффективность не может существовать по определению (на что указывал Стиглер, хотя это явно не имело отношения к делу), то, чтобы использовать концепт х-эффективности для целей анализа и в практических целях, следует понимать х-эффективность как динамическую эффективность в описанном нами смысле. С этой идеей в конце концов согласился и сам Лейбенстайн. По иронии судьбы, «отец» х-эффективности был вынужден признать, что сформулированное им туманное понятие может иметь (важное) научное и практическое значение лишь при условии, если его неоднозначность будет преодолена и оно будет восприниматься как синоним термина «динамическая эффективность» (в нашем смысле)37.

Дуглас Норт и его идея «адаптивной эффективности»

Лауреат Нобелевской премии по экономике Дуглас Норт подверг критике господствовавшее среди неоклассиков чисто аллокативное, паретианское представление об эффективности. Он предложил заменить его концептом адаптивной эффективности, понимаемой как «готовность общества приобретать знания и умения, поощрять новое, идти на риск и заниматься творческой деятельностью (в широком смысле), а также решать возникающие в обществе проблемы и расшивать узкие места»38.

Норт включил в свое определение характеристики, которые соответствуют нашему описанию динамической эффективности: приобретение знаний, творчество, инновации и т. п. Кроме того, для него характерно особое внимание к институциональному контексту, стимулирующему творческую энергию и адаптивные способности различных обществ; так, в качестве примеров гибкости и адаптивности он приводит Европу и США.

С нашей точки зрения, главный недостаток Норта состоит в следующем: он забывает упомянуть о том, что главным двигателем всех рыночных процессов является предпринимательство. Иначе говоря, Норта интересует исключительно способность общества в целом адаптироваться к внешним переменам и ударам; существенно то, что Норт рассматривает перемены как нечто принципиально внешнее по отношению к обществу: именно поэтому он говорит об «адаптивной эффективности». Таким образом, его подход не активен, а реактивен. Он как будто не осознает, что именно энергия предпринимательства, присущая динамической эффективности и ее координирующей способности, и провоцирует те (эндогенные, а не внешние) перемены и удары, порождающие проблемы, к которым вынуждено адаптироваться общество.

Подход Норта прямо противоположен подходу Шумпетера. Шумпетера интересует исключительно созидательная энергия предпринимательства и ее разрушительный потенциал (процесс «созидательного разрушения»); Норт исследует другой аспект предпринимательства: его адаптивную (координирующую) энергию. При этом он совершенно забывает о созидательной природе предпринимательства. Таким образом, наша концепция порождаемой предпринимательством динамической эффективности позволяет объединить созидательное и координирующее измерения этого процесса, которые Шумпетер и Норт исследовали по отдельности, впадая до некоторой степени в редукционизм и пренебрегая существенными элементами изучаемого явления.

Динамическая эффективность и теория трансакционных издержек Рональда Коуза

Хотелось бы высказать несколько замечаний о возможной связи понятия динамической эффективности и теории трансакционных издержек Рональда Коуза, завоевавшей большой авторитет в области экономического анализа, особенно в сфере исследований права и институтов39.

Вероятно, главное различие между теорией динамической эффективности и теорией трансакционных издержек сформулировал Израэль Кирцнер. С его точки зрения, главным препятствием для достижения динамической эффективности являются не трансакционные издержки, а то, что он называет «чистыми, или истинными, предпринимательскими ошибками», порождаемые недостаточной бдительностью предпринимателя40. Иначе говоря, даже если представить себе нирвану41, «идеальный мир, где нет трансакционных издержек», то все равно идеальной динамической эффективности там не будет, потому что многие возможности для извлечения прибыли не будут обнаружены в силу чистых, или истинных, предпринимательских ошибок. В конечном счете, несмотря на первое впечатление, теория трансакционных издержек несвободна от тех же самых недостатков, на которые мы указывали, когда анализировали статическое измерение эффективности. В частности, сравнительный институциональный анализ, при котором сравниваются трансакционные издержки различных институтов, основан на предположении, что, во-первых, эти издержки даны и известны, а во-вторых, что в каждой отдельно взятой ситуации существует возможность изменить конструкцию института так, чтобы скорректировать трансакционные издержки. Однако та структура трансакционных издержек, из которой мы исходим в рамках анализа, может внезапно и радикально измениться в результате акта чистого предпринимательского творчества, создающего новые возможности, в том числе производственные, и принципиально новые решения, которые до того никому из предпринимателей не пришли в голову.

Следовательно (мы еще рассмотрим этот вопрос подробнее), с точки зрения динамической эффективности первоначальное распределение прав собственности не может быть чем-то несущественным, поскольку динамическая эффективность основана на творчестве и предпринимательской координации (причем это относится и к случаю полного отсутствия трансакционных издержек, в отличие от того, что ошибочно подразумевается в теореме Коуза). На самом деле именно от распределения прав собственности в соответствии с этическими принципами, создающими условия для динамической эффективности (об этом мы будем говорить ниже), и зависит в каждый отдельный момент то, кто окажется под воздействием стимулов, пробуждающих предпринимательскую активность в ее неразрывно связанных между собой аспектах, творческом и координирующем. Иными словами, с точки зрения основанной на предпринимательстве динамической эффективности теорема Коуза – в любом ее толковании – неверна, потому что даже в гипотетическом институциональном сценарии с нулевыми трансакционными издержками распределение прав собственности всегда будет иметь значение, если целью является достижение динамической эффективности42.

Идея динамической эффективности в учебниках экономической теории

Большинство авторов учебников экономической теории даже не упоминают о динамическом аспекте экономической эффективности. Это свидетельствует о наличии у большинства экономистов фиксации на сравнительной статике и равновесии и, следовательно, о том, насколько остро необходим переход к динамическому анализу рынков и к использованию понятия динамической эффективности.

Из 20 наиболее известных испанских и англоязычных учебников экономической теории о динамической эффективности упоминается только в четырех. Однако и в них содержится чрезвычайно беглый обзор этой идеи; к сожалению, она не используется авторами для анализа различных институтов и возможностей. Далее в этом параграфе дается краткий обзор наиболее примечательных подходов к динамической эффективности43.

Несмотря на то что в учебнике Гвартни и Строупа «Экономическая теория: частный и общественный выбор» («Economics: Private and Public Choice»)44 термин «динамическая эффективность» не фигурирует, авторы объясняют, что под воздействием творческой энергии предпринимателей и конкуренции между ними мир постоянно меняется. По их мнению, постоянный процесс перемен обязывает экономистов пересмотреть традиционные представления о статической эффективности.

Долан и Линдсей45 уделяют анализу динамической эффективности, и особенно различиям между статической и динамической эффективностью (которую они называют «показателем, обеспечивающим с течением времени сдвиг границы производственных возможностей вправо») гораздо больше внимания, чем Гвартни и Строуп. Статическую эффективность они считают «показателем того, насколько та или иная экономическая система близка к границе своих производственных возможностей». Долан и Линдсей упоминают в связи с понятием динамической эффективности о выдающейся роли Шумпетера в исследовании этого вопроса; они считают главными факторами динамической эффективности инновации и технологические открытия; при этом они не забывают ни о творческой энергии предпринимательства, ни о том, что ее открыли теоретики австрийской школы. Они даже пытаются оценить потери американской экономики от падения ее статической эффективности в период с конца Второй мировой войны до наших дней и приходят к цифре в среднем в 2,5 % ВВП США. После этого они пишут, что эти потери были с лихвой компенсированы выигрышем в динамической производительности благодаря творческой и координирующей силе американского предпринимательства.

В 1998 г. Вольфганг Каспер и Манфред Штрайт опубликовали учебник по экономическому анализу институтов. В нем они определяют экономическую эффективность как «неотъемлемую способность людей адаптироваться к новому знанию, реагировать на него или создавать его»46. Как мы видим, это очень близко к нашему определению динамической эффективности. Кроме того, они, вслед за Демсецем, критикуют типичный для методологии неоклассиков «подход нирваны», основанный на сравнении реальности с утопией статической эффективности. Каспер и Штрайт приходят к выводу, что многие так называемые провалы рынка с динамической точки зрения таковыми не являются, так как они либо стимулируют творческую энергию и внедрение новых технологий (в случае «монополий»), либо представляют собой фундаментальное свойство реальных рынков (это относится, например, к «асимметрии информации», к связанному с каждым предпринимательским актом моральному риску, который в принципе невозможно застраховать, и т. п.). Они считают, что аналитики должны сравнивать реально существующие институты не с идеальными и недостижимыми моделями (как это делают сторонники экономической теории благосостояния), а со стимулирующими предпринимательское творчество и координацию институтами, которые можно реализовать на практике. Тем самым Каспер и Штрайт соединяют догадки Демсеца с теорией возникновения и создания знания Хайека, в соответствии с которой знание постоянно открывается предпринимателям в процессе их работы на рынке.

О’Дрисколл и Риццо в книге «Экономическая теории времени и неведения» («The Economics of Time and Ignorance»), близкой по духу учебнику Каспера – Штрайта, пишут, что неправильно, как это часто делают экономисты-неоклассики, критиковать реальные рыночные процессы за то, что они не соответствуют кривой производственных возможностей (т. е. за то, что предполагаемые «провалы рынка» мешают рынку достичь статической эффективности). С точки зрения О’Дрисколла и Риццо, критические выпады неоклассиков подразумевают, что мы якобы можем каким-то образом получить ту информацию, которая возникает непосредственно в ходе реального рыночного процесса, хотя если бы она была известна заранее, рыночный процесс стал бы избыточным и ненужным. Иными словами, кривая производственных возможностей не может быть известна никому, потому что она не является данностью: ее постоянно меняет и сдвигает вправо творческая энергия предпринимательства. Упрекать рынок в том, что он не доходит до предела, который никому не известен и постоянно меняется, не только серьезная экономическая ошибка, но и ошибочное основание для оправдания интервенционистских мер экономической политики, которые мешают реальному рыночному процессу в его стремлении постоянно отодвигать количественный и качественный предел производственных возможностей47.

Наконец, нельзя не упомянуть учебник П. и Р. Воннакоттов, авторы которого пытаются дать динамической эффективности чисто «статическое» определение. С их точки зрения, динамическая эффективность – это «оптимальные» темпы технологических изменений. О том, как можно судить, приближается ли та или иная экономическая система к своему «оптимальному» темпу, Воннакотты ничего не пишут. Они заявляют, что модель совершенной конкуренции стимулирует динамическую эффективность, вынуждая предприятия быстро внедрять новые технологии. Они отмечают также, что вопрос о том, какая система больше всего способствует возникновению и созданию новых технологий: монополия или конкуренция – вызывает определенные споры. Взгляды Воннакоттов на динамическую эффективность не только целиком и полностью основаны на статической трактовке экономики, но и весьма путанны (вызывая замешательство). Такое впечатление, что им очень хотелось написать что-нибудь о динамической эффективности, потому что они считали ее важным фактором, но при этом они не смогли или не удосужились подкрепить свои слова динамическим анализом реальных рыночных процессов, в основе которых находится предпринимательство48.

В заключение краткого обзора наиболее распространенных учебников следует констатировать, что, несмотря на отдельные отрадные исключения, современным экономистам все еще чужд принцип динамической эффективности, и тем более – его систематическое применение и учет многочисленных следствий из него. Когда они возьмут его на вооружение – ведь ни одно прикладное экономическое исследование не может исключить из рассмотрения аспект динамической эффективности, – это понятие постепенно просочится в учебники и в будущем станет обязательным разделом во всех руководствах по экономической теории.

Взаимосвязь этики с динамической эффективностью

Введение

Во втором разделе мы упоминали о том, что «вторая фундаментальная теорема экономической теории благосостояния», сформулированная в рамках статического подхода неоклассической теории, рассматривает эффективность и этику как два разных измерения, которые можно сочетать различным образом49. С точки зрения экономической теории благосостояния существуют многочисленные оптимумы по Парето (каждая из точек на кривой производственных возможностей соответствует локальному оптимуму по Парето), каждому из которых может соответствовать своя этическая модель перераспределения доходов. Например, с точки зрения Бергсона– Самуэльсона, гипотетическая «функция общественного благосостояния» потенциально воплощает социально приемлемую модель перераспределения и может привести нас к optimum optimorum, сверхоптимуму, который находится в точке пересечения функции общественного благосостояния с кривой производственных возможностей. Такой подход убедил многих ученых в том, что экономическая теория благосостояния плохо подходит для оценки экономической системы, поскольку они считали, что в конечном счете оценка будет зависеть от ценностных суждений, лежащих вне предмета экономической теории.

При введении динамического представления об экономической эффективности в парадигму мейнстрима последняя сразу же рушится: ведь, как мы увидим ниже, не все этические системы перераспределения доходов совместимы с динамической эффективностью, если понимать ее как предпринимательское творчество и предпринимательскую координацию. В данном случае теоретик сталкивается с захватывающей исследовательской задачей определения принципов социальной этики (распределительной справедливости), совместимых с теми рыночными процессами, которые характеризуют динамическую эффективность.

Этика как необходимое и достаточное условие динамической эффективности

Большая часть представлений о распределительной справедливости и социальной этике, господствовавших до настоящего времени и сформировавших «этический фундамент» влиятельных политических и общественных движений («социалистического» или социал-демократического характера), основана на статическом понимании экономической эффективности. Сложившаяся парадигма неоклассической экономической теории базируется на представлении о том, что информация объективна и дана (в том смысле, что ее либо можно знать точно, либо оценить с определенной вероятностью); это позволяет неоклассикам использовать анализ затраты – выгоды. Как мы уже отмечали, вопросы максимизации прибыли никак не связаны с моральными соображениями, поэтому два этих аспекта можно сочетать в разных пропорциях. Кроме того, доминирующий статический подход практически всегда приводит к представлению о том, что ресурсы тоже в определенном смысле известны и заданы, а экономическая проблема распределения ресурсов соответственно тоже отделена от вопроса их производства. Разумеется, если ресурсы даны, то исследование наилучшего способа распределить между разными людьми имеющиеся средства производства и конечные результаты различных производственных процессов является первоочередной задачей.

Но весь этот подход рушится, подобно карточному домику, в свете нового, динамического понимания рыночных процессов, основанного на теории предпринимательства и на том представлении о динамической эффективности, о котором мы подробно говорили выше. С этой точки зрения у каждого человека есть врожденная творческая способность, позволяющая ему чувствовать и обнаруживать вокруг себя возможности для извлечения прибыли и действовать так, чтобы использовать их в своих интересах. Таким образом, предпринимательство – это специфически человеческая способность постоянно создавать и обнаруживать новые средства и цели. С этой точки зрения ресурсы никогда не даны заранее; цели и средства постоянно создаются ex novo* предпринимателями, так как предприниматели всегда стремятся достичь новых целей, ценность которых они открывают. В то же время, как мы уже видели, творческая энергия предпринимательства сочетается с его координирующей силой. Но если цели, средства и ресурсы не «даны», а постоянно создаются из ничего в результате предпринимательской деятельности людей, то фундаментальным вопросом этики становится не то, как справедливо распределить «уже существующее», а то, как максимально поощрить предпринимательскую координацию и творческую энергию.

Следовательно, в области социальной этики мы приходим к следующему фундаментальному выводу. Представление о людях как о творческих и обеспечивающих координацию деятельных единицах базируется на аксиоме о том, что каждый человек имеет право на присвоение результатов собственного предпринимательского творчества. Иначе говоря, частное присвоение плодов предпринимательского творчества и предпринимательских открытий является принципом естественного права; ведь если экономический агент не имеет права притязать на то, что он создает и открывает, то его способность чувствовать возможности для извлечения прибыли будет заблокирована и у него пропадет стимул действовать. Этот принцип носит универсальный характер: он распространяется на всех людей, на все времена и на любое место в пространстве.

Сформулированная нами норма представляет собой этический фундамент любой рыночной экономики. У нее есть и другие очевидные и специфические достоинства. Во-первых, она обладает бесспорной и универсальной интуитивной притягательностью: представляется очевидным, что если человек создает что-то из ничего, то он имеет право на созданное им, потому что, поступая таким образом, он не наносит никому ущерба50. (До того, как он создал нечто новое, этого не существовало; следовательно, его изобретение никому не вредит и приносит пользу как минимум своему создателю.) Во-вторых, этот универсальный этический принцип очень близок к традиционной норме римского права о гомстеде, т. е. первоначальном присвоении не принадлежащих никому ресурсов (occupatio rei nullius*). Кроме того, он является решением парадокса, заключенного в так называемом условии Локка. Локк требовал, чтобы при первоначальном присвоении другим людям оставалось «достаточно» ресурсов. Наш принцип основан на творческой способности человека. При таком подходе условие Локка теряет смысл, ведь ни один продукт человеческого творчества не существовал до момента, когда предприниматель обнаружил или создал его, и следовательно, его присвоение не может нанести ущерба никому. Условие Локка имеет смысл только в статической среде, иначе говоря, когда считается, что ресурсы уже существуют («даны») в неизменном количестве и должны быть распределены между конкретным количеством людей.

Если смотреть на экономику как на динамичный предпринимательский процесс, то этический принцип, регулирующий взаимоотношения в обществе, опирается на представление, что справедливее всего то общество, которое наиболее энергично поощряет предпринимательское творчество всех своих членов. Чтобы достичь этой цели, общество должно априори гарантировать каждому человеку, что он сможет присвоить результаты своего предпринимательского творчества и никто не отберет их у него ни полностью, ни частично (и уж конечно этого не сделает власть).

Мы приходим к выводу, что сформулированный выше базовый принцип социальной этики, принцип частной собственности на все, созданное и открытое в результате предпринимательства, и следующий из него принцип добровольного обмена всеми благами и услугами есть одновременно необходимое и достаточное условие динамической эффективности. Это необходимое условие, потому что воспрепятствование частной собственности людей на плоды их деятельности означает разрушение наиболее мощного стимула создавать и открывать возможности для извлечения прибыли, а также уничтожение фундаментального источника творчества и координации, порождающего динамическую эффективность экономической системы (т. е. сдвиг соответствующей кривой производственных возможностей вправо). Но этика частной собственности является не только необходимым, но и достаточным условием динамической эффективности. Поскольку всем человеческим существам присуща творческая энергия, свободная среда, где они не сталкиваются с насилием, а их частная собственность уважается, является достаточным условием для развития предпринимательского процесса творчества и координации, т. е. динамической эффективности.

Препятствование свободной человеческой деятельности посредством ограничения права людей владеть тем, что они создают в процессе предпринимательства, не только приводит к динамической неэффективности, мешая развитию творческой и координирующей способности людей: это еще и абсолютно аморально, поскольку такого рода принуждение не дает людям развивать в себе то, что является отличительной чертой человека, врожденную способность чувствовать и создавать новые цели и средства и действовать в соответствии с этим, стремясь достичь своих целей. В той степени, в какой государственное принуждение мешает предпринимательской деятельности людей, их творческие возможности будут ограничиваться; следовательно, информация и знания, необходимые для обеспечения координации в обществе, не будут создаваться или обнаруживаться. Итак, социализм и экономический интервенционизм государства не только динамически неэффективны, но и этически предосудительны51.

Именно поэтому социализм представляет собой не просто интеллектуальную ошибку. Он не просто не дает людям генерировать информацию, которая требуется регулирующему органу для координации общества посредством приказов. Социализм, как мы уже отмечали, противоречит природе человека и поэтому морально неприемлем. Иными словами, в свете нашего анализа становится видно, что социалистическая, интервенционистская система аморальна, потому что построена на использовании силы ради того, чтобы помешать людям притязать на продукт их личного предпринимательского творчества. Таким образом, социализм не просто невозможен теоретически и неэффективен динамически. Эта социальная система фундаментально аморальна, потому что она противостоит главному, что делает человека человеком: она препятствует людям свободно действовать и присваивать результаты собственного предпринимательского творчества, иначе говоря, она мешает их самореализации52.

Согласно нашему подходу, нет ничего более (динамически) эффективного, чем Справедливость (в ее истинном смысле). Если мы рассматриваем рынок как динамический процесс, динамическая эффективность, т. е. координация и творческая энергия, возникает из поступков людей, подчиняющихся определенным законам морали (предписывающим уважение к жизни, частной собственности и контрактам). Человеческая деятельность, согласующаяся с этими этическими принципами, порождает описанный нами выше динамически эффективный социальный процесс. Легко понять, почему с динамической точки зрения эффективность нельзя совместить с несколькими моделями справедливости (как ошибочно утверждает вторая фундаментальная теорема экономической теории благосостояния) и почему она достигается лишь одной моделью справедливости (основанной на уважении к частной собственности и предпринимательству). Следовательно, между эффективностью и справедливостью не существует никакого противоречия. То, что справедливо, не может быть неэффективным, а то, что эффективно, не может быть несправедливым. Динамический анализ показывает, что справедливость и эффективность – это две стороны одной медали, порождающие последовательный и непротиворечивый социальный порядок. Таким образом, наш анализ динамической эффективности позволил нам выяснить, какие этические принципы создают условия для ее существования. Но еще более существенно и важно то, что наша позиция обеспечивает объективный и единый методологический подход ко всем социальным проблемам53.

Динамическая эффективность и принципы личной морали

До сих пор мы говорили о социальной этике и рассматривали ключевые принципы, обеспечивающие функционирование структуры, которой присуща динамическая эффективность. Наиболее интимные принципы личной морали находятся за пределами этой сферы. Влияние этих принципов на динамическую эффективность изучают редко; кроме того, их относят к иной сфере, чем сфера социальной этики. Однако мы считаем такое разделение совершенно неоправданным. На самом деле многие этические и моральные принципы имеют важное значение для динамической эффективности социальных процессов. В связи с этими нормами возникает следующий парадокс: их несоблюдение приводит к ужасающим потерям в динамической эффективности, но при этом попытки навязать их людям средствами государственного принуждения также порождают крайнюю неэффективность с динамической точки зрения. Существуют социальные институты, которые играют чрезвычайно важную роль в передаче и поощрении тех или иных личных моральных принципов. Эти принципы по своей природе таковы, что их невозможно навязать силой; тем не менее они оказывают существенное влияние на динамическую эффективность общества. Люди усваивают эти принципы, в частности, благодаря религии и семье, приучаются придерживаться их, а потом передают следующему поколению54. Принципы сексуальной морали: создание семьи и ее сохранение на неопределенный срок, взаимная верность супругов и совместная забота о детях, сдерживание первобытных инстинктов и особенно преодоление и ограничение нездоровой зависти – все это очень важно для успешного функционирования социального процесса творчества и координации, стимулирующего динамическую эффективность общества.

Когда человек нарушает принципы морали, в конечном счете это всегда приводит к ужасающим человеческим издержкам не только для него самого, но и для большого числа прямо и косвенно связанных с ним лиц. Такое поведение может в значительной степени заблокировать динамическую эффективность общественной системы в целом. Еще более серьезная угроза – распространение аморального поведения в результате систематических процессов порчи нравов; в конечном итоге это может привести к полному параличу здорового и эффективного социального процесса. Поэтому изучение с точки зрения экономической теории динамической эффективности роли личных моральных принципов и различных социальных институтов, обеспечивающих и стимулирующих их соблюдение и сохранение, представляет собой чрезвычайно перспективную область исследований, и мы надеемся, что в будущем результаты этих исследований будут иметь практическое значение.

Приведем пример того, какое значение может иметь анализ личных моральных принципов для динамической эффективности. Рассмотрим то, как должны вести себя супруги, чтобы сохранить собственный брак и институт семьи ради своего собственного блага и, в особенности, ради блага детей. Например, если женатый мужчина высоко ценит свое легкомысленное желание быть рядом с молодой и привлекательной девушкой, то когда его дети вырастут, а жена постареет, он вполне может с ней развестись. Если такое поведение станет обычным, то женщины перед принятием решения выйти замуж и завести детей станут учитывать высокий риск того, что мужья бросят их, когда дети станут взрослыми, т. е. именно в тот момент, когда их возраст и квалификация поставят их в крайне невыгодное положение на рынке труда. В результате не просто возрастет число разводов, но и уменьшится число браков, а женщины будут откладывать замужество и детей, чтобы обеспечить себе материальную независимость. Все это приведет к резкому падению рождаемости. В отсутствие миграционного притока, способного смягчить этот тренд и возникающее в результате старение населения, пострадает социальный процесс предпринимательского творчества и предпринимательской координации. И для развития цивилизации, и для экономического и социального прогресса требуется постоянный рост населения, способного обеспечивать устойчивый рост социального знания, генерируемого творческой энергией предпринимательства. В конечном счете динамическая эффективность зависит от творческой энергии людей и их способности к координации; следовательно, при прочих равных она будет расти с ростом населения, а рост населения способна обеспечить лишь определенного рода семейная мораль.

Легко увидеть, что в контексте взаимоотношений в семье личные моральные принципы становятся ключевым фактором динамической эффективности. Тем не менее государство не должно навязывать эти принципы, подобно тому как оно защищает, например, нормы уголовного права, хоть это и может на первый взгляд показаться парадоксальным. Уголовное право связано в основном с запретом на такое поведение, которое связано с преступным насилием или обманом по отношению к другим людям; иными словами, с физическим насилием или его угрозой или же с преступным достижением какой-либо цели с помощью обмана и грабежа. Принудительное навязывание принципов личной морали изуродует динамическую эффективность; отношения внутри семьи – это одна из самых интимных сфер жизни человека; внешнему наблюдателю практически невозможно получить всю необходимую информацию для того, чтобы дать им оценку, и уж конечно он неспособен решить внутрисемейные проблемы в ситуации, когда их не хотят или не готовы решать сами члены семьи. Придание принципам личной морали статуса норм закона может породить лишь закрытое общество доносчиков, где люди будут лишены практически всех личных свобод, составляющих фундамент предпринимательства – единственного во всем социальном процессе стимула динамической эффективности.

Эти соображения свидетельствуют о значимости непринудительных методов, благодаря которым люди усваивают и вырабатывают личные моральные стандарты и придерживаются их. Религиозное чувство и религиозные принципы, впитанные с молоком матери, играют в этом отношении очень большую роль (наряду с социальным давлением со стороны членов семьи и ближайшего окружения). Религиозные нормы дают человеку представление о том, как ему следует поступать, они помогают людям сдерживать свои первобытные инстинкты и выбирать себе друзей и брачных партнеров на всю жизнь. При прочих равных уважение к человеку должно зависеть от устойчивости и высоты его моральных принципов55.

Эволюция этических принципов: институты, необходимые для динамической эффективности

В другом месте мы писали, что понимаем под институтом «любой регулярный поведенческий паттерн»56. В сочетании со сказанным выше из этого определения можно сделать вывод о том, что социальный процесс творчества и координации, от которого зависит динамическая эффективность, должен регулироваться, или, иными словами, подчиняться, морали и праву, т. е. определенным моральным принципам и установлениям закона.

Как мы уже видели, базовый акт предпринимательства состоит в покупке по низкой цене и продаже по высокой, т. е. в использовании возможности для извлечения прибыли и обеспечения координации изначально некоординированного поведения социальных акторов. Этот акт может состояться и окончиться успешно исключительно в том случае, если выполнение обязательств всеми его участниками будет гарантировано; если же какие-либо обстоятельства приведут к аннулированию контракта или если в момент оплаты или поставки выяснится, что одна из сторон сделки дала согласие на нее потому, что была обманута или введена в заблуждение относительно качества товара, то базовый акт предпринимательства завершен не будет. По этой причине базовые принципы права: уважение к жизни, приобретение прав собственности ненасильственным путем, соблюдение договоренностей – и вообще подчинение сформировавшимся с течением времени требованиям права, гражданского и уголовного, представляют собой базовую институциональную структуру динамической эффективности, или, другими словами, ее необходимые предпосылки. То же самое можно сказать о личных принципах морали, которые мы обсуждали в предыдущей главе, о естественном праве на владение частной собственностью и о следствиях из этого права. Все это образует фундамент базовой социальной этики, без которой динамическая эффективность невозможна.

Хотя эти принципы сформировались в результате процесса эволюции, они составляют часть природы человека. Иначе говоря, человеческая природа проявляет себя в процессе эволюции, и благодаря опыту прошлого и наличию у людей разума они имеют возможность усовершенствовать эти принципы с учетом прошлых логических ошибок и противоречий, усилить их и, тщательно исследовав, начать применять в новых областях, для решения новых проблем, встающих перед обществом. Следовательно, любой научный анализ динамического аспекта социальной эффективности должен начинаться с признания того, что такое исследование невозможно в условиях институционального вакуума; теоретический анализ динамической эффективности неотделим от изучения институционального контекста предпринимательского поведения. Поэтому мы чрезвычайно критически относимся к экономической теории нирваны, созданной экономистами-неоклассиками – сторонниками экономической теории благосостояния, большинство из которых стремится оценивать реальные рыночные процессы, помещая их в полный институциональный вакуум, иначе говоря, полностью пренебрегая взаимодействием людей в реальном мире.

Это открывает для специалистов по прикладной экономике новое поле для исследований: анализ и переоценку всех социальных институтов (экономических, юридических, моральных, этических и даже лингвистических) с точки зрения их роли как фактора динамической эффективности. В другом месте мы уже писали, что теоретик, приступающий к исследованию этих вопросов, должен быть особенно скрупулезен и осторожен, потому что ему предстоит анализ очень сложных особенностей реально существующего общества, складывавшихся на протяжении длительного времени и заключающих в себе огромные объемы опыта и информации. Эти элементы, образующие человеческую природу, обычно трудно исследовать с помощью традиционного инструментария аналитика57.

В следующем, заключительном, разделе этой главы мы приведем несколько примеров практического характера, чтобы указать, хотя бы приблизительно, направление, в котором, по нашему мнению, будет развиваться экономический анализ социальных институтов, если он будет основан на последовательном использовании сформулированного нами понятия динамической экономической эффективности.

Прикладное использование

Мы хотели бы перечислить несколько конкретных областей, где, с нашей точки зрения, очень пригодилось бы систематическое использование сформулированной выше теории динамической эффективности. Речь не идет о подробном анализе, это лишь предварительные замечания. Они могут оказаться полезными для тех ученых, которые придут к выводу, что исследование динамической концепции экономической эффективности может быть захватывающим и плодотворным занятием.

1. Прежде всего следует упомянуть о теории налогообложения. Мы уже видели, какую роль (чистая) предпринимательская прибыль (и убыток) играет в качестве ориентира для творческой и координирующей деятельности предпринимателей. На самом деле именно предпринимательская прибыль служит ориентиром и движетелем рыночного процесса, который ведет к динамической эффективности. Искажение предпринимательской прибыли в силу фискальных факторов может серьезно повлиять на процесс динамической эффективности (т. е. на творчество и координацию) и привести к большим издержкам, в результате чего динамическая эффективность снизится. Эти издержки возникают наряду с тем, что теоретики называют «избыточным бременем», которое в рамках модели равновесия соответствует потерям в статической эффективности (а это единственные потери, существование которых объясняет теория оптимального налогообложения)58. Следовательно, в идеале, для того чтобы стимулировать динамическую эффективность, нужно избежать налогообложения чистой предпринимательской прибыли. Важно понимать, что если сформулировать цель экономической политики таким образом, возникнут серьезные проблемы; ведь чистая предпринимательская прибыль почти всегда неразрывно связана с другими источниками дохода (трудом, капиталом, землей и др.). Тем не менее такие трудности должны лишь вдохновить тех аналитиков и исследователей, которые стремятся увеличить динамическую эффективность, на поиск новых налоговых схем и разработку фискальных реформ, минимизирующих негативное воздействие налогов на предпринимательскую прибыль, иначе говоря, на предпринимательское творчество и координацию59.

2. Теории регулирования и интервенционизма (т. е. экономическому анализу институционального принуждения) тоже пошло бы на пользу систематическое использование динамического подхода. Имеет смысл проанализироовать все акты регулирования и экономического вмешательства, ограничивающие свободу предпринимательства, как факторы динамической неэффективности. Выявление неэффективности, порождаемой экономическим интервенционизмом, должно привести к выработке плана реформ, способных постепенно уничтожить существующие препоны для творчества и координации, тем самым увеличив динамическую эффективность системы.

3. Динамический подход позволяет совершенно по-новому взглянуть на антимонопольное законодательство. В ходе движимых энергией предпринимательства динамических рыночных процессов и при отсутствии институциональных ограничений свободной человеческой деятельности, т. е. предпринимательства, соперничество между предпринимателями часто приводит к тому, что в данное в время и в данном месте на рынке доминирует небольшое число производителей или даже один производитель. Это обстоятельство не указывает на «провал рынка», а, напротив, является одним из типичнейших проявлений успеха тех предпринимателей, которым лучше, чем их соперникам, удается удовлетворять желания потребителей (т. е. открывать и создавать новые продукты более высокого качества и выходить с ними на рынок по более низкой цене). Рестриктивное законодательство, предназначенное якобы для «защиты» конкуренции, может породить высокие издержки с точки зрения динамической эффективности, так как потенциальные предприниматели будут исходить из того, что в случае успеха (успешного внедрения изобретения, успешного запуска нового продукта или успешного завоевания рынка) государство будет претендовать на результаты их творчества и даже частично или полностью изымать их. История с «Майкрософт» и подобные ей истории борьбы с «монополистами» сегодня у всех на устах, поэтому мы не будем вдаваться в подробности. Высказанное выше соображение относится к многим другим обычаям, например к ценовым соглашениям между поставщиками, к договоренностям о разделе рынка, совместной продаже товаров, соглашениям об эксклюзивной дистрибуции и т. п. Хотя эти меры могут восприниматься как ограничительные с точки зрения статической эффективности – а ныне существующее монопольное законодательство основано на статическом подходе, – они могут быть вполне рациональны с точки зрения обеспечения динамической эффективности, играющей важнейшую роль в реальных рыночных процессах60.

4. Теория экономического развития – это еще одна сфера, где использование теории динамической эффективности может принести хорошие результаты. Применительно к ней следует поставить вопрос о том, какие реформы могли бы уничтожить барьеры для предпринимательства и стимулировать предпринимательство в развивающихся странах. Не будем забывать, что предприниматель – ведущая фигура в любом процессе экономического развития. Поэтому невозможно не поражаться тому, что авторы многочисленных томов об экономических проблемах «третьего мира» игнорируют эту ключевую фигуру процесса экономического роста и его творческую и координирующую роль, хотя именно это сводит на нет все их усилия. В этом смысле неоклассические специалисты по догоняющему развитию в значительной степени несут ответственность за то, что экономический курс правительств развивающихся стран не включает мер, направленных на защиту, стимулирование и поощрение отечественных предпринимателей, а также тех иностранцев, которые принимают решение вложить свои средства в наиболее нуждающиеся в инвестициях страны, где население балансирует на грани выживания.

5. Использование теории динамической эффективности может многое дать макроэкономике вообще и теории денег в частности. Со времен Карла Менгера нам известно, что деньги сформировались по обычаю, а стимулом для их развития была предпринимательская смекалка тех немногих, кто первым сообразил, что им будет проще достичь своих целей, если они будут требовать в обмен на товары и услуги легкоторгуемое на рынке средство обмена. После того как такое поведение распространилось и вошло в привычку, деньги превратились в общепринятое средство обмена. На самом деле в статической, обладающей 100 %-ной эффективностью модели равновесия деньги не нужны, потому что в ней нет неопределенности будущего, а следовательно, никому не нужны остатки наличности. Однако реальность непредсказуема, в значительной мере – благодаря творческой энергии предпринимателей, и поэтому людям необходимы остатки наличности, чтобы действовать в условиях меняющегося и принципиально неопределенного будущего. Таким образом, деньги обязаны своим происхождением той неопределенности, которую порождает творческая энергия предпринимательства; в то же время они дают людям возможность заниматься творческим и координирующим предпринимательством, так как позволяют им иметь выбор перед лицом принципиально неопределенного будущего. Важно, чтобы монетарные институты не мешали процессам предпринимательской координации, т. е. чтобы они не препятствовали достижению динамической эффективности. Например, если создание денег в форме кредитной экспансии позволяет запускать инвестиционные проекты темпами, совершенно не соответствующими реальному увеличению добровольных сбережений в обществе, то в поведении инвесторов и потребителей возникнет колоссальная межвременная рассогласованность. На первом этапе она будет проявляться в надувании спекулятивного пузыря за счет расширения выпуска фидуциарных средств, что в итоге приведет к непропорциональному росту цен на капитальные блага. Процесс экспансии рано или поздно обратится вспять в фоме рецессии, в ходе которой проявятся совершенные в период кредитной экспансии предпринимательские ошибки и возникнет необходимость остановить или реструктурировать начатые по ошибке инвестиционные процессы61. Оценка современных денежных и кредитных институтов в свете сформулированного нами выше представления о динамической эффективности открывает перед учеными новые возможности. С течением времени они смогут разработать реформы, направленные на стимулирование творческой энергии предпринимательства и интертемпоральной координации. Это позволит избежать тех искусственных нарушений, координации, которые после возникновения в начале XIX в. банковской системы с частичным резервированием стали бичом современных рыночных экономик.

6. Наконец, следует радикально пересмотреть экономический анализ права, правового регулирования и социальных институтов, который до настоящего момента опирался исключительно на традиционные постулаты модели равновесия, в свете новых открытий и гипотез, основанных на динамическом представлении об эффективности. Этот новый подход позволяет оценить различные законодательные акты и социальные институты по-новому, применительно к их способности стимулировать предпринимательское творчество и координацию. Динамический подход существенно обогатит экономический анализ договорного права, гражданско-правовой ответственности, патентного и авторского права, семейного права и т. д. Его можно с успехом использовать для экономического анализа любых законов и институтов, связанных с реальной социальной средой, по своей природе имеющей динамический характер. Понятно, что этими примерами возможные способы практического использования динамического представления об экономической эффективности никоим образом не ограничиваются. Мы уже говорили, что этот подход можно и нужно применять во всех сферах экономической науки, как теоретической, так и прикладной. Мы горячо надеемся, что наш список послужит стимулом для молодых ученых-экономистов и что их будущие усилия увенчаются заслуженным успехом.

Выводы

В этой статье мы пришли к следующим основным выводам:

1. Динамическую эффективность можно описать как способность экономической системы стимулировать предпринимательское творчество и координацию.

2. Несмотря на это, вплоть до настоящего времени большинство профессиональных экономистов занимались почти исключительно эффективностью распределения ресурсов, т. е. статическим аспектом экономической эффективности, не обращая внимания на ее динамический аспект.

3. Однако динамическая эффективность – это наиболее важный аспект экономической эффективности, особенно в реальном мире, где невозможно достичь равновесия и где идеал эффективности распределения ресурсов, или статической эффективности, по определению недостижим.

4. Многие институты и модели поведения, которые представляются неэффективными с точки зрения краткосрочных критериев распределения ресурсов, или статических критериев, способны оказать мощное позитивное воздействие на динамическую эффективность. Соответственно перед исследователями встает задача анализа возможного баланса двух аспектов эффективности и выработки плана реформ, направленных на поощрение предпринимательского творчества и координации.

5. Динамическая эффективность не предполагает разнообразия моделей этики; ей соответствует лишь одна модель: та, в которой сильнее всего уважение к частной собственности и особенно – к праву предпринимателя на присвоение результатов собственного творчества. Таким образом, этика и динамическое понятие эффективности – это две стороны одной медали. Кроме того, мы полагаем, что сложившиеся в ходе истории базовые принципы человеческой морали способствуют динамической эффективности. Поэтому наш динамический подход к экономическому анализу обеспечивает единообразную методологическую трактовку всех социальных проблем; в его контексте эффективность и справедливость не отделены друг от друга, а неразрывно связаны друг с другом и обладают эффектом взаимного усиления.

6. Наконец, мы считаем, что любой анализ экономической эффективности будет неполон без учета динамического аспекта. Иными словами, любой исследователь, занимающийся прикладными экономическими вопросами, обязан учитывать влияние предлагаемых им реформ, институтов или практик на динамическую эффективность. Динамическая эффективность должна стать ключевым фактором, который необходимо учитывать в любых экономических исследованиях. Это не только откроет перед будущими экономистами новые научные горизонты, но и приведет к более динамичному (в смысле динамической эффективности) развитию нашей дисциплины, призванной стоять на службе человечеству.

Глава 2 Австрийская школа и «спор о методах»: история вопроса и современное состояние1

Отличительная особенность австрийской школы и ее главная заслуга – создание теории человеческой деятельности (в отличие от теории экономического равновесия, т. е. бездействия).

Лювиг фон Мизес2

Введение

Крах реального социализма и кризис государства всеобщего благосостояния нанесли тяжелый удар по неоклассикам, поддерживавшим социальную инженерию, тогда как тезис австрийской теории о невозможности социализма блестяще подтвердился. В 1996 г. австрийской школе исполнилось 125 лет: она родилась в 1871 г., с выходом в свет «Оснований политической экономии» Карла Менгера3. Вероятно, сейчас, в свете последних исторических событий и тенденций в сфере экономической мысли, настал подходящий момент для того, чтобы вернуться к анализу различий и сравнительных преимуществ австрийского и неоклассического подхода.

Статья построена следующим образом. Вначале мы подробно остановимся на специфике каждого из двух подходов. Затем коротко опишем этапы «спора о методах» (Methodenstreit), который с 1871 г. ведет австрийская школа, и кратко проанализируем эту тему. В завершение будет дан ответ на наиболее распространенные возражения по адресу австрийцев и оценка сравнительных преимуществ двух рассмотренных нами теоретических подходов.

Принципиальные различия между австрийской И неоклассической школами

Вероятно, в большинстве учебных курсов по истории экономической мысли не хватает сравнительного обзора основных элементов австрийской школы и неоклассического мейнстрима. В табл. 2.1 предпринята попытка заполнить эту лакуну. Она охватывает основные различия между двумя подходами.

Таблица 2.1

Принципиальные отличия австрийской школы от неоклассической


Теория деятельности (австрийцы) и теория принятия решений (неоклассики)

Теоретики австрийской школы рассматривают экономическую науку как теорию деятельности, а не как теорию принятия решений, и это одно из самых главных различий между ними и неоклассиками. В понятие человеческой деятельности входит как принятие индивидуальных решений, так и многое другое. С точки зрения австрийской школы понятие деятельности включает не только гипотетический процесс принятия решений в ситуации, когда информация о целях и средствах «дана», но и прежде всего – и это чрезвычайно важно – «само представление о структуре целей и средств, которые должны будут размещаться и экономно использоваться»4. Кроме того, для австрийцев важен не сам факт принятия решения, а то, что это решение имеет виду действия человека в ходе процесса (который может завершиться или не завершиться каким-либо результатом), представляющего собой последовательность взаимодействий и процессов координации, изучение которых, собственно, и является, с их точки зрения, предметом экономической науки. Таким образом, для австрийцев экономическая теория – это не теория выбора или принятия решений, а теория процессов социального взаимодействия, которые могут обладать большей или меньшей степенью координации в зависимости от бдительности индивидуальных участников актов предпринимательства5.

Соответственно австрийцы очень критически относятся к тому узкому пониманию экономической теории, которое восходит к знаменитому определению Роббинса (экономическая теория – это наука, изучающая использование редких ресурсов, которые можно по-разному использовать для удовлетворения потребностей людей)6. Определение Роббинса исходит из того, что цели и средства известны; поэтому задача экономической науки сводится к чисто технической задаче распределения, максимизации и оптимизации при известных ограничениях. Иными словами, представление Роббинса об экономической теории является неоклассическим и не имеет никакого отношения к австрийской школе в современном понимании. Человек, каким его представлял себе Роббинс, это автомат или карикатура; он способен лишь пассивно реагировать на внешние раздражители. Совершенно по-другому воспринимали человека Мизес, Кирцнер и остальные австрийцы. Они считали, что на самом деле люди не распределяют имеющиеся у них средства в соответствии с заранее известными целями, а постоянно находятся в поиске новых средств и целей, используя для этого опыт прошлого и собственное воображение и создавая своими действиями будущее. Поэтому, согласно австрийцам, экономическая теория является частью более общей дисциплины – общей теории человеческой деятельности (а не принятия решений). По мнению Хайека, если эту общую науку о человеческой деятельности «нужно как-то называть, то более всего уместен термин „праксиологические науки“. Предмет этих наук исчерпывающе описан Людвигом фон Мизесом, который часто использовал слово „праксиология“»7.

Субъективизм (австрийцев) и объективизм (иеоклассиков)

Вторым важнейшим свойством австрийской школы является ее субъективизм8. Он выражается в стремлении построить экономическую науку с учетом существования реальных, живых людей, которые рассматриваются в качестве ведущих творческих участников всех социальных процессов. Именно поэтому Мизес писал: «Экономическая теория – это не наука о предметах и осязаемых материальных объектах; это наука о людях, их намерениях и действиях. Блага, товары, богатство и все остальные понятия поведения не являются элементами природы; они элементы человеческих намерений и поведения. Тому, кто хочет заняться их изучением, не нужно смотреть на внешний мир; он должен искать их в намерениях действующих людей»9.

Поэтому австрийцы – и это значительно отличает их от неоклассиков – считают, что источниками экономических ограничений являются не объективные явления и материальные факторы внешнего мира (например, запасы нефти), а субъективные предпринимательские знания людей (например, изобретение карбюратора, вдвое увеличившего эффективность двигателя внутреннего сгорания, имеет тот же экономический эффект, что и удвоение физических запасов нефти).

Предприниматель (у австрийцев) и homo oeconomicus (у неоклассиков)

В австрийской экономической теории понятие предпринимательства играет ведущую роль; напротив, в неоклассической экономической науке оно блистает своим отсутствием. Предприниматель – фигура, типичная для реального мира, который постоянно находится в неравновесном состоянии; но именно поэтому предприниматель отсутствует в моделях равновесия, поглощающих все научные силы неоклассиков. Неоклассики рассматривают предпринимательство как один из факторов производства, который используется в зависимости от ожидаемых затрат и выгод; они не понимают, что, представляя предпринимателя таким образом, они впадают в неразрешимое логическое противоречие: для того, чтобы распределять предпринимательские ресурсы в соответствии с ожидаемыми затратами и выгодами, нужно обладать информацией (о вероятной ценности будущих затрат и выгод), которую предприниматели еще не создали. Иными словами, главная функция предпринимателя состоит в том, что он создает и открывает новую, не существовавшую и не известную до него информацию, а в этой ситуации принимать неоклассические решения, т. е. размещать ресурсы заранее на основании ожидаемых затрат и выгод, невозможно.

Кроме того, в наши дни все теоретики австрийской школы считают ложным представление о том, что источником прибыли предпринимателя является предпринимательский риск. Риск, наоборот, представляет собой дополнительные издержки производства и не имеет ничего общего с чистой предпринимательской прибылью10.

Предпринимательские ошибки (у австрийцев) и рационализация всех принятых решений постфактум (у неоклассиков)

Тому, что австрийцы и неоклассики совершенно по-разному понимают, что такое ошибка, как правило, не придают особого значния. С точки зрения австрийцев совершить чисто предпринимательскую ошибку11 просто: это происходит всякий раз, когда предпринимателям не удается обнаружить скрытые возможности для извлечения прибыли. Именно существование такого типа ошибок и является источником чистой предпринимательской прибыли. С точки зрения неоклассиков, напротив, чистых предпринимательских ошибок, таких, о которых впоследствии можно было бы пожалеть (ошибках, достойных сожаления), не существует. Неоклассики дают всем принятым решениям рациональное обоснование постфактум посредством анализа затраты – выгоды в рамках условной максимизации. Поэтому в мире неоклассиков никаких оснований для появления чистой предпринимательской прибыли не существует, а когда о ней все-таки упоминают, то рассматривают ее как компенсацию услуг соответствующего производственного фактора или же как доход, полученный в результате принятия риска предпринимателем.

Субъективная информация (у австрийцев) и объективная информация (у неоклассиков)

Предприниматели постоянно порождают новую информацию; эта информация носит субъективный, практический, дисперсный характер, и ее трудно выразить словами12. Поэтому субъективная информация является важнейшим элементом австрийской методологии, но отсутствует в методологии неоклассиков, так как последние склонны считать информацию объективной. Большинство экономистов не осознает, что, когда австрийцы и неоклассики говорят об информации, они имеют в виду принципиально разные вещи. Для неоклассиков информация, подобно товарам, есть нечто объективное; она продается и покупается на рынке в результате принятия максимизирующего решения. Эта «информация», которую можно хранить на различных носителях, не имеет ничего общего с информацией в субъективном смысле. Австрийцы, говоря об информации, имеют в виду значимое в практическом отношении знание, которое действующий субъект создает, истолковывает, познает и использует в контексте конкретных действий. Соответственно австрийцы критикуют Стиглица и других неоклассиков, занимающихся теорией информации, за то, что их теория информации, в отличие от австрийской, игнорирует главный источник информации – предпринимательство. Кроме того, с их точки зрения, Стиглиц не вполне понимает, что информация всегда субъективна и что «несовершенные» рынки не порождают «неэффективности» (в понимании неоклассиков), а создают потенциальные возможности для получения предпринимательской прибыли, которые предприниматели находят и используют, тем самым стимулируя процесс координации рынка13.

Предпринимательская координация (у австрийцев) и общее и/или частичное равновесие (у неоклассиков)

Модели равновесия экономистов-неоклассиков обычно не учитывают той координирующей силы, которой, по мнению австрийцев, обладает предпринимательство. На самом деле эта сила не просто создает и передает информацию, но и – что гораздо важнее – создает основу для координации рассогласованных поступков действующих в обществе людей. В итоге любые нарушения координации в обществе реализуются в виде возможностей извлечения прибыли, которые остаются латентными до тех пор, пока их не обнаружат предприниматели. Когда предприниматель обнаруживает наличие такой возможности и начинает использовать ее в своих интересах, она исчезает. Так функционирует стихийный процесс координации, благодаря которому любая рыночная экономика стремится к равновесию. Кроме того, координирующая природа предпринимательства – это единственное, что превращает экономическую теорию в науку, если понимать под «наукой» теоретический корпус законов координации, с помощью которых можно объяснить социальные процессы14. Именно поэтому экономисты австрийской школы изучают динамическое явление конкуренции (понимаемой как процесс соперничества), а неоклассики занимаются исключительно статическими по своей природе моделями равновесия («совершенной» конкуренцией, монополией, «несовершенной», или монополистической, конкуренцией)15. С точки зрения Мизеса, как мы видим (см. с. 33), строить экономическую науку на основании модели равновесия, т. е. исходя из того, что вся информация, необходимая для построения функций спроса и предложения, рассматривается как «данность», просто нет смысла. По сравнению с неоклассиками асвстрийцы совершенно иначе формулируют основную задачу экономической науки. По их мнению, экономическая наука – это изучение динамического процесса социальной координации (общественного сотрудничества), отдельные участники которого постоянно порождают новую информацию (которая никогда не «дана») в процессе поиска значимых для них в контексте их действий целей и средств и тем самым, сами того не осознавая, порождают стихийный процесс координации. Таким образом, для австрийцев базовая проблема экономической теории не носит технического или технологического характера, в отличие от неоклассиков, которые обычно считают цели и средства «данностью» и соответственно считают главной проблемой экономической науки чисто техническую проблему максимизации. Иными словами, для австрийцев главная задача экономической теории – не максимизация заранее известной целевой функции, ограниченной условиями, которые также известны заранее. Напротив, это сугубо экономическая проблема: она возникает в условиях конкуренции множества средств и целей, информация о которых не является неизменной и заранее данной, а рассеяна в умах бесчисленных людей, непрерывно создающих и порождающих и это новое знание; в силу этого все уже существующие возможности и те возможности, которые будут созданы в будущем, а также степень интенсивности, с которой люди будут их использовать, принципиально не могут быть известны и познаны16.

Кроме того, необходимо понимать, что даже в том, что кажется просто максимизацией или оптимизацией человеческой деятельности, всегда есть предпринимательский компонент, потому что субъект деятельности, чтобы начать действовать, обязательно должен осознать, что данный образ действий, пусть автоматический, механический и пассивный, является наилучшим в его конкретных обстоятельствах. Иными словами, неоклассический подход – это всего лишь частный (и не слишком существенный) случай австрийской теории, куда более общей, более богатой содержанием и более корректно объясняющей реальный мир.

С точки зрения австрийцев нет никакого смысла жестко отделять макроэкономику от микроэкономики, как поступают неоклассики. Напротив, экономические проблемы нужно изучать во всей сложности их взаимосвязей, не проводя деления на микро– и макрокомпоненты. Разделение экономической науки на «микро» и «макро»-аспекты является характерным недостатком современных учебников и хрестоматий по политической экономии для начинающих. Вместо того чтобы, как Мизес и другие экономисты австрийской школы, сформулировать единый подход к экономическим проблемам, неоклассические учебники всегда делят экономическую науку на две не связанных друг с другом дисциплины («микроэкономику» и «макроэкономику»), которые, естественно, можно изучать по отдельности. Как справедливо отметил Мизес, это разделение происходит из-за того, что они используют понятия типа общего уровня цен, игнорируя достижения субъективной маржиналистской теории ценности в области теории денег и культивируя атавистические реликты донаучной стадии развития экономической теории, когда в качестве аналитических инструментов использовались агрегаты, или глобальные классы благ, а не инкрементальные, или предельные, единицы благ. Так возникла целая «дисциплина», основанная на изучении механических соотношений, якобы существующих между макроэкономическими агрегатами, чью связь с человеческой деятельностью трудно, а то и вообще невозможно понять17.

Так или иначе, фокусом исследованиям для экономистов-неоклассиков стала модель равновесия. Эта модель исходит из того, что вся информация «дана» (в абсолютном либо вероятностном отношении), а разнообразные переменные находятся в идеальном соотношении друг с другом. С точки зрения австрийцев главный недостаток этой методологии – представление о том, что все переменные и параметры идеально сбалансированы, так как на этом основании легко прийти к ошибочным заключениям относительно причинно-следственных связей между различными экономическими понятиями и явлениями. В результате равновесие действует как своего рода вуаль, мешающая теоретику обнаружить истинное направление причинно-следственных векторов, воплощенных в экономических закономерностях. Для экономистов-неоклассиков на месте направленных определенным образом причинно-следственных законов существует взаимная обусловленность явлений, первопричина которой (человеческая деятельность) остается скрытой либо считается несущественной18.

Субъективные издержки (у австрийцев) и объективные издержки (у неоклассиков)

Одним из важнейших элементов австрийской методологии является чисто субъективное понятие издержек. Многие экономисты считают, что понятие субъективных издержек довольно просто включить в парадигму неоклассического мейнстрима. На самом деле это чистейшей воды риторика. В конечном счете неоклассики, хотя и рассуждают о важности представления об альтернативных издержках (cost of opportunity), на самом деле всегда включают в свои модели объективированные издержки. Между тем для австрийцев издержки – это субъективная ценность для действующего субъекта тех целей, от которых он отказывается, когда принимает решение действовать определенным образом. Иными словами, объективных издержек не существует. Инструмент определения издержек – это предпринимательская бдительность действующего субъекта. И действительно, многие возможности могут долго оставаться незамеченными, но стоит их обнаружить, как субъективное восприятие издержек предпринимателем резко меняется. Следовательно, объективных издержек, определяющих ценность целей, не существует. В жизни издержки, наоборот, имеют субъективную ценность, которая в силу своей субъективности зависит от субъективной ценности истинных целей действующего субъекта (потребительских благ). Поэтому, с точки зрения представителей австрийской школы, конечные цены потребительских благ, представляющих собой результат материализации субъективных оценок на рынке, определяют те издержки, которые действующий субъект готов нести ради того, чтобы произвести их – а не наоборот, как склонны полагать неоклассики.

Формальная логика (австрийцев) и математические формулы (неоклассиков)

Одно из важных и интересных различий между двумя школами связано с их отношением к использованию математики в экономическом анализе. Уже в момент зарождения австрийской школы ее основатель Карл Менгер счел нужным заявить: преимущество слов над математическими формулами в том, что словами можно выразить сущность (das Wesen) экономических явлений, а формулами – нет. В письме Вальрасу, написанном в 1884 г., Менгер восклицает: «Как можно с помощью математических методов познать сущность явлений, например сущность ценности, сущность земельной ренты, сущность предпринимательской прибыли, разделения труда, биметаллизма и т. п.?»19 Математические методы прекрасно подходят для описания моделей равновесия, которые изучают экономисты-неоклассики, но не подходят для работы с такими ключевыми компонентами австрийской теории, как субъективный фактор времени и в особенности – с фактором предпринимательского творчества. Вероятно, лучше всех это уловил Ганс Майер, писавший: «По сути дела, ядром всех теорий математического равновесия является более или менее завуалированные фикция. Эти теории связывают в систему уравнений функционирующие в составе причинно-следственной последовательности разновременные величины таким образом, как если бы эти величины существовали одновременно. „Статический подход“ синхронизирует ситуацию, которая в реальности представляет собой процесс. Но когда мы рассматриваем порождающий процесс „статически“ т. е как состояние покоя, мы выхолащиваем саму его суть»20.

Это означает, что, с точки зрения австрийцев, многие объяснения и выводы, полученные с помощью неоклассического анализа производства и потребления, лишены смысла. Например, это относится к так называемому «закону равенства взвешенных (по ценам) предельных полезностей», имеющему под собой весьма сомнительное теоретическое основание. Этот закон подразумевает, что действующий субъект способен одновременно оценить полезность всех благ, находящихся в его распоряжении, т. е. не учитывает того, что любая деятельность носит творческий и последовательный характер. В реальности блага оцениваются не одновременно (что действительно означало бы равную предельную полезность), а последовательно, на разных стадиях процесса и в контексте разных действий, и потому их предельные полезности не только различаются, но и в принципе несоизмеримы21. Иначе говоря, с точки зрения австрийцев, использование математики в экономической теории неадекватно потому, что математические формулы синхронно связывают друг с другом разнородные с точки зрения времени и предпринимательского творчества величины. По той же самой причине, с точки зрения представителей австрийской теории, аксиоматические критерии рациональности, которые часто используют экономисты-неоклассики, тоже не имеют смысла. Действительно, если действующий субъект предпочитает А – В и В – С, то он вполне может предпочитать С – А, и если его предпочтения изменились, это вовсе не свидетельствует о его «иррациональности» (даже если перемена занимает сотую долю секунды)22. По мнению австрийцев, в неоклассических критериях «рациональности» последовательность перепутана с неизменностью.

Связь с эмпирическим миром и различие представлений о «прогнозировании»

Австрийская парадигма резко отличается от неоклассической своим отношением к эмпирической реальности и к возможностям прогнозирования (предсказания). Собственно, то, что ученый-«наблюдатель» в принципе не может получить практическую информацию, которую непрерывно и децентрализованно создают и обнаруживают «объекты наблюдения», т. е. действующие субъекты-предприниматели, уже свидетельствует о том, что никакая эмпирическая верификация экономической теории невозможна. На самом деле, по мнению австрийцев, доказательство теоретической невозможности социализма одновременно доказывает невозможность эмпирицизма и анализа затраты – выгоды (т. е. утилитаризма в узком смысле) в экономической науке. Совершенно несущественно, кто именно – исследователь или правитель – безуспешно пытается получить практическую информацию о конкретной ситуации для того, чтобы либо верифицировать свои теории, либо придать своим приказам координирующий характер. Если бы это было возможно, полученную информацию можно было бы использовать и для обеспечения в обществе координации с помощью принудительных команд (социализма и интервенционизма), и для эмпирической верификации экономических теорий. Однако с точки зрения австрийской экономической теории и социалистический идеал, и позитивистский (утилитаристский в узком смысле) идеал невозможны по нескольким причинам: во-первых, ввиду колоссального объема информации, требующейся для их реализации; во-вторых, в силу характера этой информации (рассеянной, субъективной и неартикулированной); в-третьих, в силу динамического характера предпринимательского процесса (невозможно передать ту информацию, которую предприниматели еще не сгенерировали в ходе непрерывного процесса творческой инновации, т. е. предпринимательства); в-четвертых, из-за последствий принуждения и эффекта самого научного «наблюдения» (искажений и порчи информации, а также создания препятствий, мешающих ее порождению).

Те же аргументы лежат в основе мнения австрийцев о теоретической невозможности конкретных (т. е. имеющих количественное содержание и относящихся к конкретному месту и времени) экономических прогнозов. Наука не может сегодня точно знать, что случится завтра, потому что это зависит в основном от той информации и от тех знаний, которые еще не созданы предпринимателями, и, следовательно, пока неизвестны.

Соответственно экономическая теория может предсказывать только общие тенденции (то, что Хайек называет «паттернами»). Такие прогнозы носят теоретический характер; они относятся к негативным последствиям институционального принуждения (социализма и интервенционизма) по отношению к рынку.

Следует также помнить, что доступных для непосредственного наблюдения объективных фактов внешнего мира не существует, потому что согласно субъективистской теории австрийцев «факты» экономической науки – это идеи – то, что люди думают о собственных целях и действиях. Эти факты нельзя непосредственно наблюдать, их можно только интерпретировать в историческом контексте. Чтобы дать интерпретацию социальной ситуации, которая является фактом истории, необходимо обладать теорией, а также ненаучным суждением о значимости (Verstehen, или «пониманием»). Понимание не объективно; у разных историков разное понимание исторических событий, что делает эту дисциплину (историю) настоящим искусством.

Наконец, австрийцы полагают, что эмпирические феномены непрерывно меняются, и, следовательно, в сфере социального нет параметров и констант, а есть лишь «переменные». Это ставит под сомнение традиционную цель эконометрики, а также разнообразные версии позитивистских методологических подходов (от примитивного верификационизма до утонченной попперианской фальсификации). В отличие от неоклассиков, стремящихся к позитивистскому идеалу, теоретики австрийской школы строят свою систему на априорных и дедуктивных рассуждениях. Их задача состоит в том, чтобы создать полный логический и дедуктивный методологический арсенал23 на базе самоочевидного аксиоматического знания (типа субъективного понятия человеческой деятельности и ее основных элементов), которое является результатом научной интроспекции самого исследователя и считается очевидным потому, что соответствующие аксиомы невозможно опровергнуть, не впав во внутренние противоречия24. По мнению австрийцев, такой теоретический арсенал необходим для адекватного толкования на первый взгляд не связанных друг с другом сложных исторических явлений, из которых состоит мир социального, а также для того, чтобы создать историю прошлого и предсказывать события будущего (типичная миссия предпринимателя) с минимальной степенью последовательности, гарантиями и шансами на успех. Это позволяет понять ту роль, которую австрийцы отводят историческим дисциплинам, а также то, почему они отделяют историю от экономической теории, признавая тем не менее тесную связь двух этих отраслей знания между собой25.

Хайек называет необоснованное применение метода естественных наук в социальных науках сциентизмом. В мире природы действительно существуют такие константы и функциональные соотношения, которые оправдывают использование математических методов и количественных лабораторных экспериментов. Однако, по мнению австрийцев, в экономической теории, в отличие от физики и естественных наук, функциональных взаимосвязей (и, следовательно, функций спроса, предложения издержек и вообще любых функций) не существует. Напомним, что с точки зрения математики, точнее, теории множеств, функция – это всего лишь взаимно однозначное соответствие двух множеств: начального и финального. Люди наделены врожденной способностью к творчеству, благодаря которой они непрерывно порождают и обнаруживают новую информацию в любой конкретной ситуации, действуя и стремясь достичь своих целей с помощью имеющихся в их распоряжении конкретных средств. Следовательно, можно констатировать, что при этом не соблюдается ни одно из трех условий, необходимых для формирования функционального соответствия: 1) элементы начального множества не даны и не являются константами; 2) элементы финального множества не даны и не являются константами; 3) главный пункт, взаимные соответствия между элементами этих двух множеств тоже не даны, – они постоянно меняются в результате деятельности людей и благодаря их врожденной творческой способности. С точки зрения австрийцев, для использования в нашей науке функций необходимо вводить предположение о неизменности информации, но это означает, что мы исключаем из социального процесса главного героя: человека, наделенного врожденной творческой способностью к предпринимательству. Заслуга австрийских теоретиков состоит в том, что они показали: весь корпус экономической теории можно построить на логических рассуждениях26, не прибегая к функциям и не постулируя констант, несовместимых с творческой природой человека, единственного истинного субъекта всех социальных процессов, которые изучает экономическая наука.

Даже самые знаменитые неоклассики были вынуждены признать, что есть важные экономические законы, которые невозможно верифицировать эмпирически (например, теория эволюции и естественный отбор)27. Австрийцы всегда подчеркивали, что для развития экономической теории эмпирические исследования имеют ограниченное значение. В лучшем случае эмпирические исследования могут предоставить нам некоторую информацию о результатах происходящих в реальном мире социальных процессов. Однако они не предоставляют нам информацию о формальной структуре социальных процессов: этим как раз и занимается экономическая теория. Иными словами, статистические и эмпирические исследования не могут породить теоретическое знание. Полагавшие обратное представители немецкой исторической школы XIX в. ошибались, и эту ошибку в существенной степени повторяют экономисты неоклассической школы. Как верно заметил Хайек в своей Нобелевской речи, агрегаты, которые поддаются статистическому измерению, часто бессмысленны в теоретическом отношении, и наоборот, многие важные теоретические понятия не поддаются измерению или эмпирической интерпретации28.

Таким образом, главные возражения австрийских теоретиков в адрес неоклассиков таковы: во-первых, неоклассики занимаются исключительно состояниями равновесия, используя максимизирующую модель, основанную на представлении о том, что все экономические агенты располагают полной информацией о целевых функциях и их ограничениях; во-вторых, выбор неоклассиками переменных и параметров целевых функций и ограничений зачастую произволен, они обычно включают в рассмотрение наиболее очевидные параметры и забывают о других, которые не менее важны, но с трудом поддаются эмпирической трактовке (о моральных ценностях, обычаях и т. п.); в-третьих, они занимаются моделями равновесия, применяя математические методы, что не позволяет им выявлять реальные причинно-следственные связи; в-четвертых, они возводят в ранг теоретических выводов свои интерпретации исторических ситуаций, которые могут, конечно, иметь определенное значение, но не могут быть ни универсальными, ни теоретическими, потому что основаны лишь на историческом знании. Это не означает, что все выводы неоклассиков ложны. Напротив, многие из них, вероятно, верны и универсальны. Австрийцы стремятся привлечь внимание исключительно к отсутствию каких-либо гарантий того, что выводы экономистов-неоклассиков верны, а также обратить внимание на то, что к тем из их выводов, которые действительно верны, можно прийти и с помощью динамического анализа, используемого австрийской теорией. У него есть и дополнительное преимущество: обнажая недостатки и ошибки, которые успешно скрывает эмпирический метод, основанный на неоклассической модели равновесия, динамический анализ позволяет выявить многочисленные ложные теории.

Раунды «спора о методах»

Австрийская школа совершенствовала свой методологический подход с момента своего основания в 1871 г. – иными словами, очень долго, – и почти всегда это происходило в рамках многочисленных научных дискуссий, в которых принимали участие ее представители. Можно без преувеличения сказать, что Methodenstreit, или «спор о методах», начался с самого момента зарождения австрийской школы и с тех пор продолжает оказывать значительное влияние на развитие экономической науки. Рассмотрим наиболее важные этапы «спора о методах».

Первый раунд: Карл Менгер против немецкой исторической школы29

Вне всякого сомнения, австрийская школа родилась в 1871 г., когда Менгер опубликовал «Основания политической экономии». Главной особенностью этой книги было то, что Менгер стремился построить такую экономическую теорию, где отправной точкой был бы человек, наделенный творческой энергией главное действующее лицо любого социального процесса (субъективизм). Отталкиваясь от этой отправной точки, он сформулировал две главные идеи. Во-первых, он построил свою теорию на базе процесса деятельности, представляющего собой последовательность промежуточных этапов («экономических благ более высокого порядка»), которые действующий субъект реализует до тех пор, пока результатом процесса не становится конечное потребительское благо («экономическое благо первого порядка»). Менгер приходит к следующему заключению: «Когда в нашем распоряжении имеются какие-либо конкретные комплементарные блага высшего порядка, нам следует преобразовать их сначала в блага следующего, более низкого порядка, а затем поэтапно преобразовывать их в блага все более и более низких порядков до тех пор, пока они не станут благами первого порядка, ибо только блага первого порядка можно использовать непосредственно для удовлетворения наших потребностей»30.

Второе важнейшее открытие Менгера – экономическая теория возникновения общественных институтов. Менгер выяснил, что институты есть результат социального процесса, образуемого многочисленными действиями людей; направление этого процесса определяют те люди (предприниматели), которые в данных обстоятельствах места и времени способны первыми понять, что им будет проще достигнуть своих целей, если они станут поступать определенным целенаправленным образом. Так запускается децентрализованный процесс проб и ошибок, в ходе которого вырабатываются формы поведения, наилучшим образом обеспечивающие координацию и устранение рассогласованности; так бессознательный социальный процесс обучения и подражания приводит к тому, что общество начинает следовать примеру наиболее успешных и творческих своих членов. Вот так в области экономики (деньги), права (нормы нравственные правила) и лингвистики возникают паттерны (шаблоны) направляемого поведения (или институты), благодаря которым становится возможной жизнь в обществе31.

То, что профессора немецкой исторической школы не только не оценили идей Менгера, но и посчитали их большой угрозой для своего историцизма, скорее всего, должно было вызвать у Менгера большое разочарование. Вместо того чтобы расценить идеи Менгера как теоретический фундамент, в котором давно нуждалась эволюционная концепция общественных процессов, они решили, что абстрактная и теоретическая природа его рассуждений несовместима с проповедуемым ими узким историзмом. Это стало началом первой, и вероятной, самой знаменитой научной дискуссии, в которой принимали участие австрийцы. Это и был так называемый спор о методах, Methodenstreit (Дискуссия I), который в течение нескольких десятилетий стимулировал интеллектуальную энергию Менгера32.

В ходе этой дискуссии Менгер начал формулировать методологию экономической науки, что стало одним из важнейших побочных продуктов «спора о методах». С его точки зрения, экономическая наука представляет собой ряд теорий, которые образуют «форму» (в аристотелевом смысле), выражающую сущность экономических явлений, и открытие которых происходит в процессе внутренней рефлексии (интроспекции), осуществляемой в ходе логического процесса, основанного на дедуктивных рассуждениях. История сопутствует теории; она состоит из эмпирических факторов, образующих «материю» (в аристотелевом смысле). Теоретические объяснения нельзя вывести непосредственно из истории; напротив, для того, чтобы верно интерпретировать историю, необходимо предварительно иметь теорию. Так Менгер заложил основы методологии австрийской школы33.

Благодаря современным исследователям мы узнали, что Менгер, через Сэя, возродил очень старую интеллектуальную традицию, которая практически пресеклась в результате негативного влияния Адама Смита и британской классической школы. Я имею в виду католическую традицию континентальной Европы, которая уже содержала все ключевые элементы подхода современной австрийской школы. Так, идея стихийного формирования институтов, как показал Бруно Леони, восходит к правовой традиции Древнего Рима34, к испанским схоластам35, таким как Хуан де Луго и Хуан де Салас36, а также к французским теоретикам: к Balesbat (1692), к маркизу д’Аржансону (1751) и прежде всего к Тюрго, задолго до Адама Смита писавшему о рассеянной природе знания, воплощенного в общественных институтах, которые представляют собой проявления стихийного порядка. В 1759 г. Тюрго пришел к следующему выводу: «Нет необходимости доказывать, что человек сам может лучше всего судить о том, как наилучшим образом использовать свою землю и свой труд. Только у него самого имеется то знание, в отсутствие которого любой другой, самый просвещенный человек будет вынужден судить наугад. Он учится на своих пробах и ошибках, удачах и неудачах, и в результате у него возникает своего рода чутье. И от собственного чутья ему куда больше пользы, чем от любых теоретических знаний бесстрастного наблюдателя, потому что его подгоняет потребность».

Тюрго пишет также о «полной невозможности с помощью неизменных правил и постоянного контроля управлять множеством сделок, которые нельзя полностью познать уже в силу их количества, а также в силу того, что они всегда зависят от множества изменчивых обстоятельств, которые невозможно предугадать и которыми невозможно управлять»37. Субъективную теорию ценности также сформулировали испанские схоласты XVI в., в первую очередь Диего де Коваррубиас-и-Лейва38. Схоласт Луис Саравиа-де-ла-Калье был первым, кто показал, что издержки зависят от цен, а не наоборот. Испанские схоласты (Аспилькуэта Наварро и Луис де Молина) положили начало субъективистской теории денег, включив в нее фигуру предпринимателя, о которой до них писали св. Бернардино Сиенский и св. Антонино Флорентийский, а после них – Кантильон, Тюрго и Сэй.

Эта традиция практически пресеклась в результате Реформации, чем в значительной степени объясняется связанный с именем Адама Смита регресс экономической науки. Лиланд Игер в рецензии на посмертно опубликованный труд Ротбарда по истории экономической мысли писал об этом так: «Смит отказался от традиционных представлений о субъективной ценности и предпринимательстве, а также от традиционного внимания к рынкам и образованию цен в реальном мире. Вместо этого он выдвинул трудовую теорию ценности и сконцентрировался на неизменном долгосрочном равновесии „естественных цен“, где предпринимательства как бы не существовало. Он смешал экономическую теорию с кальвинизмом, когда поддержал запрет на ростовщичество и провел различие между производительными и непроизводительными занятиями. Он исказил разработанную рядом французских и итальянских экономистов XVIII в. теорию laissez faire своими вздорными оговорками. Его работы не являются систематическими и изобилуют противоречиями»39.

Второй раунд: Бём-Баеерк против Джона Бейтса Кларка (а заодно и Маршалла с Марксом)

Ведущим игроком команды австрийцев во втором раунде «спора о методах» был Бём-Баверк. Содержание второго тура составляла очень важная для нас полемика Бём-Баверка с Джоном Бейтсом Кларком (Дискуссия II), а также менее существенные для нас споры Бём-Баверка с Маршаллом (Дискуссия III) и Марксом (Дискуссия IV).

Джон Бейтс Кларк выступал категорически против введенного Менгером динамического представления о деятельности, прежде всего – против менгеровского представления о том, что деятельность состоит из следующих друг за другом этапов. Кларк считал капитал однородным самовоспроизводящимся фондом, обеспечивающим мгновенное, не связанное с фактором времени производство (т. е. человеческую деятельность). Это было ему необходимо, чтобы обосновать вывод о том, что ставка процента зависит от предельной производительности капитала. Для этого недостаточно, чтобы капитал представлял собой фонд, способный к мгновенному самовоспроизводству; необходима также абсолютно сбалансированная статичная (равновесная) среда; кроме того, ценность капитальных благ должна определяться историческими издержками их производства. Сам Кларк признавал, что его тезис имеет смысл исключительно для абсолютно сбалансированной, находящейся в равновесии статичной среды, когда писал, что «в динамических условиях общества… требуется время, чтобы произвести готовые к потреблению блага, и в течение этого промежутка владельцы благ находятся в ожидании. После того как цепочки благ, пребывающих на разных фазах производства, установились, капитал начинает функционировать в нормальном режиме»40.

Бём-Баверк подверг тезис Кларка критике41. Он назвал его мистическим и мифологическим и показал, что он представляет собой не только радикальную атаку на динамический подход Менгера, но и означает окончательное воцарение статической парадигмы равновесия в мире экономической науки. По мнению Бём-Баверка, которое позже было подтверждено фактами, это не могло не оказать серьезного влияния на развитие экономической науки. В дальнейшем неоклассики вслед за Кларком осознали, что для сохранения в целости их теоретической системы им нужно отказаться от сформулированного Менгером динамического представления о деятельности как о последовательности временных этапов. Это относится, например, к основателю чикагской школы Фрэнку Найту, в 1930-е годы вступившему с Хайеком и Махлупом в дискуссию, которая была практически точной копией полемики Кларка и Бём-Баверка в конце XIX в.42 Кларк оказал крайне негативное воздействие на последующее развитие экономической мысли, выступив против американских институционалистов, признававших правоту австрийцев в полемике с немецкой исторической школой. Однако в результате того, что Кларк выступил в защиту парадигмы равновесия и резко восстал против введенного Менгером динамического понятия деятельности, мейнстрим нашей науки стал развиваться в направлении, диаметрально противоположном пути австрийской школы.

Бём-Баверк участвовал не только в полемике с Кларком (мы будем называть ее Дискуссия II, в отличие от Дискуссии I – полемики Менгера с исторической школой), но и в полемике с Маршаллом и Марксом по другим вопросам, имевшим отношение к австрийской школе. Маркс не учитывал субъективности временного предпочтения, что лишило научного фундамента марксистский анализ прибавочной ценности, или эксплуатации43. Маршалл же пытался реабилитировать Рикардо, по крайней мере – взгляды Рикардо на сторону предложения, защищая тезис о том, что предложение в первую очередь зависит от исторических издержек производства; соответственно он был неспособен оценить австрийскую идею субъективных альтернативных издержек и то, что из нее следовало44.

Третий раунд: Мизес, Хайек и Майер против социализма, Кейнса и неоклассиков

В третьем туре методологической полемики участвовало третье поколение экономистов австрийской школы во главе с Мизесом. Инициатором этой полемики стал Мизес, когда выдвинул тезис о теоретической невозможности социализма (Дискуссия V). По мнению Мизеса, теорема о теоретической невозможности социализма непосредственно следовала из субъективистской и динамической концепции австрийской школы. Если источником всех потребностей, оценок и знаний является творческая способность людей к предпринимательству, то любая система, которая, подобно социализму, основана на использовании насилия против свободной человеческой деятельности, представляет собой препятствие для создания и передачи необходимой для обеспечения общественной координации информации. Мизес прекрасно отдавал себе отчет в том, что экономисты-неоклассики неспособны понять теорему невозможности социализма, потому что не согласны с субъективистским и динамическим подходом австрийцев. Он писал: «Иллюзия, что в обществе, основанном на общественной собственности на средства производства, возможен рациональный порядок экономического управления, обязана своим происхождением теории ценности классической школы и неспособности многих современных экономистов последовательно продумать до конечных выводов фундаментальные теоремы субъективистской теории… Воистину именно ошибки этих школ позволили расцвести социалистическим идеям»45.

В качестве примера можно привести основателя чикагской школы Фрэнка Найта, который говорил, что «социализм – это политическая проблема, и ее следует обсуждать в терминах социальной и политической психологии, а экономическая теория мало что может о нем сказать»46. Даже в наши дни экономисты-неоклассики по-прежнему не понимают глубоких теоретических причин, по которым социализм невозможен, и в лучшем случае пытаются объяснить крах социализма a posteriori, либо ссылаясь на «ошибочную» интерпретацию поступавших из стран реального социализма статистических данных некритически относившимися к ним «специалистами», либо говорят о неудовлетворительной оценке роли «стимулов» в экономической жизни47. К счастью, экономисты из бывших социалистических стран смогли оценить факты более трезво, чем их западные коллеги из неоклассической школы, и поняли, что Оскару Ланге и другим социалистам-неоклассикам «нечем было ответить на вызов австрийской школы»48. Нам внушает определенные надежды то, что недавно столь выдающийся неоклассик, как Джозеф Стиглиц, наконец, признал, что «ответственность за то катастрофическое положение, в котором оказались страны Восточной Европы, отчасти несут стандартные неоклассические модели. Можно привести убедительные аргументы в пользу того, что половина человечества была обречена на чудовищные страдания по вине некоторых экономических идей»49.

Полемика с макроэкономистами, прежде всего – с Кейнсом и кембриджскими теоретиками (полемика VI), которую с австрийской стороны вел в основном Хайек, тоже возникла естественным образом, в силу фундаментального различия между анализом, основанным исключительно на макроэкономических агрегатах, и выработанным австрийской школой динамическим подходом к рынку. Подробное описание этой полемики не укладывается в логику нашей статьи50, однако в табл. 2.2 можно ознакомиться с главными различиями в подходах к макроэкономике австрийской и неоклассической школ (под неоклассической школой мы имеем в виду монетаристов, кейнсианцев и их последователей)51.

В результате теоретических дискуссий, происходивших между двумя мировыми войнами, австрийцы наконец убедились, что их победа над немецкой исторической школой в первом раунде спора о методах была пирровой и чисто внешней, как в свое время – «победа» теоретиков денежной школы, увенчавшаяся в 1844 г. принятием закона Пиля. Как отметил Кирцнер, одним из важнейших побочных продуктов полемики о невозможности социализма стало то, что она заставила австрийцев усовершенствовать свою методологию, осознать фундаментальные выводы из нее и увидеть, насколько велика методологическая пропасть, отделяющая их от неоклассиков52.

Так, потихоньку, экономисты австрийской школы начали вторую методологическую полемику, на этот раз против неоклассиков. Они уточнили свои методологические позиции; это отразилось в работах Мизеса, Майера и Хайека, опубликованных в 1930—1950-е годы (Дискуссия VII). В различных работах, посвященных методологии, Мизес сформулировал методологические аргументы против позитивизма и использования в экономической науке математических методов; его позиция отражена в первой части «Человеческой деятельности». Ганс Майер в большой статье, которая остается без ответа до сих пор, разгромил использование математического и функционального анализа в неоклассической теории цен. Статья Майера лишь недавно переведена на английский язык благодаря усилиям Израиля Кирцнера; она называется «Когнитивная ценность функциональных теорий цены: критическое и позитивное исследование проблемы цены» («The Cognitive Value of Functional Theories of Price: Critical and Positive Investigations Concerning the Price Problem»)53. В опубликованной в 1952 г. книге Хайека «Контрреволюция науки» содержалась методологическая критика эмпиризма (у истоков которого стоял Сен-Симон) и узкого утилитаризма неоклассического анализа затраты – выгоды54. К сожалению, на следующий год была опубликована ставшая очень популярной работа Милтона Фридмена «Очерки позитивной экономической теории» («Essays in Positive Economics»)55, в которой активно пропагандировалось использование в нашей науке позитивистской методологии.

Таблица 2.2

Два представления о макроэкономике


Хотя в упомянутой выше работе 1952 г. Хайек предвосхитил важнейшие идеи опубликованной чуть позже книги Фридмена и подверг их жесткой и обоснованной критике, позже он писал: «Я часто публично признавался в том, что одна из вещей, о которой я больше всего жалею, это то, что я не вернулся к критическому анализу трактата Кейнса [т. е. „Общей теории“], – но не меньше я жалею о том, что не дал критического разбора не менее опасной, чем трактат Кейнса, книги – „Очерков позитивной экономической теории“ Милтона Фридмана»56.

Четвертый раунд: неоавстрийцы против мейнстрима и методологического нигилизма

Последний раунд методологической полемики разворачивается уже в течение двадцати пяти лет. В ходе этого раунда экономисты австрийской школы снова убедились в правильности своих взглядов: ведь неоклассические модели (общего равновесия) использовались для теоретического обоснования возможности социализма. Более того, многие неоклассические теоретики-позитивисты полагали, что в конечном счете выбор между капиталистической экономической системой и социализмом зависит исключительно от эмпирических обстоятельств57; целиком и полностью проигнорировав априорную теорию австрийской школы, доказавшую невозможность социализма, они обрекли значительную часть человечества на ужасные страдания в течение многих десятилетий XX в. С точки зрения австрийцев, многие представители неоклассической школы несут ответственность за эти ужасы не только потому, что неоклассики проигнорировали австрийское доказательство невозможности социализма, но и потому, что они до сих пор исповедуют позитивизм, иначе говоря, представление о том, что тезис о жизнеспособности того или иного общественного строя может быть подтвержден или опровергнут исключительно опытом, – и это несмотря на несомненную вину позитивизма в том, что пришлось пережить людям в XX в.

Значительный рост популярности австрийской школы в последние двадцать пять лет объясняется именно этим, а также усилиями современных австрийских теоретиков, направленными на то, чтобы вписать наиболее важные достижения экономической науки в контекст субъективистской методологии и динамического подхода, которые начал разрабатывать Менгер, очистив их от ошибок, тайком проникших в корпус нашей науки благодаря позитивистской парадигме равновесия. Распространение утонченного методологического нигилизма, возникшего в результате полемики вокруг учения Карла Поппера (Дискуссия VIII) затронуло даже саму австрийскую школу. Триумф методологического плюрализма сначала, казалось, работал на австрийскую школу, так как ее метод, о самом существовании которого большинство экономических теоретиков забыли, встал (как и любой другой метод) в ряд «уважаемых». Однако потом многие австрийцы поняли, что вошедшая в моду методологическая неразборчивость противоречит традиционным австрийским критериям методологической строгости и стремлению австрийской школы к научной истине. Этим объясняется реакция многих современных австрийский теоретиков на нигилизм и постмодернистскую герменевтику тех, кто, подобно Дейрдре Макклоски и Дону Лавою, считает, что научная истина в значительной степени зависит от культурного контекста полемики между ведущими научными школами. Израэл Кирцнер58 и Ганс-Герман Хоппе59 отмечали, что экспансия герменевтики в сферу методологии экономической науки означает своего рода возрождение немецкой исторической школы, поскольку в результате научная истина ставится в зависимость от внешних исторических обстоятельств.

Ответ на некоторые критические возражения и замечания

В этом разделе мы дадим ответ на некоторые наиболее частые и, на наш взгляд, необоснованные критические замечания в адрес австрийского подхода. Итак, начнем.

Два этих подхода (австрийский и неоклассический) не являются взаимоисключающими, а дополняют друг друга.

Так утверждают многие неоклассики, желающие придерживаться эклектических взглядов и не вступать в открытый конфликт с австрийской школой. Однако австрийцы считают, что в общем и целом это утверждение является прискорбным следствием нигилизма, типичного для методологического плюрализма, согласно которому любой метод допустим, а единственная проблема экономической науки связана с выбором метода, наиболее подходящего для решения той или иной конкретной задачи. Мы полагаем, что это всего лишь попытка оградить неоклассическую парадигму от мощного критического напора австрийской методологии. Утверждение о совместимости двух подходов было бы обоснованным, если бы неоклассический метод (основанный на равновесии, неизменности предпочтений и узком понимании рациональности) соответствовал тому, как люди действуют в реальной жизни, и не обессмысливал в значительной степени, по мнению австрийцев, теоретический анализ как таковой. Именно поэтому так важно переработать на основании субъективистской и динамической методологии австрийцев теоретические выводы неоклассиков, чтобы увидеть, какие из них верны, а от каких следует отказаться в силу их теоретических дефектов. С точки зрения австрийцев неоклассический анализ ложен по сути: он таит в себе серьезные опасности и риски для аналитиков и часто уводит их в сторону от истины60.

Наконец, мы должны помнить, что, согласно Хайеку, иерархия стихийных порядков зависит от их сложности и более сложный порядок может объяснять, учитывать и включать в свой состав сравнительно более простые порядки. Однако относительно простой порядок не может объяснять и содержать такие порядки, которые обладают более сложной категориальной системой, чем он сам; это исключено61.

Если приложить это открытие Хайека к методологии, то можно сказать, что австрийский подход, относительно более сложный, глубокий и реалистический, может учитывать и включать в себя неоклассический подход, который имеет право на существование как минимум в тех относительно редких ситуациях, когда люди предпочитают вести себя реактивно, т. е. в соответствии с неоклассической концепцией, и стремиться к максимизации в узком смысле. Однако в неоклассическую парадигму в принципе невозможно включить такие реалии жизни людей, как творческое предпринимательство, которое выходит далеко за рамки категориальной структуры неоклассической модели. Попытка запихнуть предмет исследований австрийской школы, субъективные реалии жизни людей, в смирительную рубашку неоклассического подхода приводит либо к их обеднению, либо к иному, более здоровому решению, когда неоклассический подход склоняется перед более сложной, более глубокой и объяснительно более мощной концепцией австрийской школы.

Австрийцы иг должны критиковать неоклассиков за использование упрощенных допущений, которые помогают понять реальность.

На этот навязший в зубах аргумент экономисты австрийской школы отвечают, что упрощать допущения – это одно, а делать их абсолютно нереалистичными – совершенно другое. Австрийцы возражают не против использования упрощенных допущений, а против того, что неоклассические допущения противоречат тому, каковы люди на самом деле и как они действуют (творчески и динамически). С точки зрения австрийцев, прикладные выводы экономистов-неоклассиков сомнительны не потому, что они упрощают реальность, а потому, что их допущения не имеют ничего общего с реальностью.

Австрийцы не в состоянии формализовать свою теорию.

Например, это единственное, в чем упрекает австрийскую школу Стиглиц в своей недавно опубликованной работе, посвященной критическому анализу моделей общего равновесия62. Мы уже объясняли (с. 41–42), почему большинство теоретиков австрийской школы с самого начала не доверяли использованию в экономической науке языка математики. С точки зрения австрийцев, это порок, а не добродетель. Математика представляет собой символьный язык, сконструированный для удовлетворения потребностей логики, естественных и инженерных наук, т. е. областей, где нет ни субъективного времени, ни предпринимательского творчества. Поэтому язык математики не учитывает ключевых особенностей человека, протагониста социальных процессов, а именно они являются предметом изучения экономической науки. Сам Парето признавал этот серьезный недостаток математических методов, когда отмечал, что его анализ не учитывает истинного фигуранта социального процесса (человека); с точки зрения его математического подхода «от индивида требуется лишь фотография его вкусов, а сам он может исчезнуть [из поля зрения теоретика]»63. Подобную ошибку совершил и Шумпетер, писавший, что «от людей [экономической науке] нужны лишь функции ценности потребительских благ, из которых можно вывести все остальное»64.

Так или иначе, математики пока не разработали новую «математику», которая учитывала бы творческие способности людей и все последствия этого и не прибегала бы к позаимствованному у физики допущению о неизменности, на котором до сих пор были основаны все известные математические языки. С нашей точки зрения, для научной дисциплины, имеющей дело с творческой способностью людей, идеальный язык – это естественный язык, стихийно возникающий в ходе повседневного процесса предпринимательства и воплощенный в многочисленных существующих в реальном мире языках.

Австрийцы практически не занимаются эмпирическими исследованиями.

Это самый распространенный упрек. Несмотря на то что австрийцы отводят истории очень важную роль, они полагают, что область их научной активности – теория, которую необходимо знать до того, как она будет применена к реальности или проиллюстрирована историческими фактами, – это нечто принципиально иное. По мнению австрийцев, мы имеем дело с избытком исторических исследований и недостатком теоретических работ, которые позволили бы нам понять и интерпретировать то, что происходит в реальности. Хотя на первый взгляд кажется, что методологические допущения неоклассической школы (равновесие, максимизация и неизменность предпочтений) облегчают эмпирические исследования и «верификацию» конкретных теорий, на самом деле они зачастую маскируют истинные теоретические взаимосвязи и могут привести к серьезным теоретическим ошибкам и неверной интерпретации реальных исторических обстоятельств.

Австрийцы отвергают предсказания в экономической сфере.

Мы уже видели, что теоретики австрийской школы очень осторожно подходят к возможности научных предсказаний в сфере экономических и общественных событий. Их гораздо больше интересует построение системы и создание арсенала теоретических понятий и законов, которые, объясняя реальность, обеспечивали бы действующим людям (предпринимателям) более высокие шансы на принятие удачных решений. Австрийские «предсказания» действительно всегда носят качественный и теоретический характер. Тем не менее поскольку допущения австрийцев более реалистичны, чем у неоклассиков (австрийцы занимаются анализом динамических процессов, питаемых творческой энергией предпринимательства), то их теории и выводы позволяют существенно точнее предсказывать действия людей, чем прогнозы неоклассической школы65.

У австрийцев отсутствуют эмпирические критерии, подтверждающие их теорию.

Эмпирицисты, бросающие австрийцам этот упрек, подобны апостолу Фоме, более известному как Фома Неверующий («если я не вижу этого, то я не верю в это»). Они полагают, что лишь при помощи эмпирической реальности можно определить, какие теории верны, а какие нет. Как мы уже видели, они не учитывают того, что применительно к экономической теории эмпирическое «подтверждение» никогда не может быть окончательным, потому что мы имеем дело со сложными историческими явлениями. Они не могут стать предметом лабораторных экспериментов, в рамках которых интересующие нас элементы изолируются, а все аспекты, которые могут оказывать на них влияние, остаются постоянными. Иными словами, экономические законы всегда представляют собой законы ceteris paribus (при прочих равных), но в реальности это условие никогда не соблюдается. По мнению австрийцев, правильность экономической теории можно подтвердить путем последовательного исключения из дедуктивной цепочки рассуждений, с помощью которой она выведена, дефектных логических звеньев, при условии, что, используя теорию для анализа реальности, мы будем тщательнейшим образом выяснять, имеют ли место в данных исторических обстоятельствах те допущения, из которых она исходит. С учетом общей для всех людей логической структуры разума этой постоянной аналитической работы более чем достаточно для достижения согласия между разными исследователями. На самом деле достичь согласия по отношению к эмпирическим явлениям обычно гораздо сложнее, поскольку эти явления имеют чрезвычайно сложную природу и в силу этого всегда допускают самые различные толкования.

Австрийцы – догматики.

В наше время благодаря возрождению австрийской школы и тому, что коллеги-экономисты стали гораздо лучше понимать ее, чем раньше, этот упрек звучит все реже. Тем не менее в прошлом многие экономисты-неоклассики, поддавшись соблазну, ставили на австрийской школе клеймо «догматизма», не удосужившись разобраться в ее идеях или ответить на критику с ее стороны66.

Особенно критически к склонности неоклассиков с порога отбрасывать австрийскую методологию относится Брюс Колдуэлл. Он, в свою очередь, называет догматической и антинаучной эту установку неоклассиков и приходит к выводу, что она не имеет под собой никакого научного обоснования. Вот что он пишет о позиции Самуэльсона: «Что же стоит за этой, можно сказать, антинаучной реакцией на праксиологию? Разумеется, всегда есть практическое объяснение: если праксиология станет мейнстримом экономической науки, человеческий капитал большинства экономистов значительно снизится (или устареет). Но главная причина, по которой экономисты отвергают методологию Мизеса, не столь утилитарна. Дело в том, что интерес праксиологов к „фундаментальным основам^ экономической теории должен казаться добросовестным ученикам Фридмена, усвоившим его методологию и, следовательно, искренне считающим, что допущения не имеют значения, а главное – это предсказания, праздным, если не извращенным… Но вне зависимости от истоков этой реакции, она является догматической и по сути антинаучной»67.

Экономисты-неоклассики обычно выражают то, что они считают точкой зрения экономической науки, куда более высокомерно и догматично, чем австрийцы. Они руководствуются исключительно принципами равновесия, максимизации и неизменности предпочтений. Они претендуют на монопольное право представлять «точку зрения экономической науки» и умалчивают о существовании конкурирующих теорий, в том числе австрийской, значительно более глубокой и гораздо в большей степени соответствующей реальности. Мы питаем надежду на то, что к вящему благу нашей науки этот скрытый догматизм постепенно сойдет на нет68.

К счастью, некоторые неоклассики в последнее время начали признавать узость и ограниченность того, что они традиционно считали «точкой зрения экономической науки». Так, Стиглиц признал, что к «недостаткам неоклассической экономической теории относится не только ее неспособность учитывать общие следствия из экономической организации и природы общества и человека, но и то, что она ограничивает свой интерес к человеку чересчур узким подмножеством, а именно эгоистичным и рациональным поведением»69.

К сожалению, такая открытость пока не стала достоянием большинства экономистов. Своими попытками использовать характерное для них узкое представление о рациональности во все новых и новых областях, таких как семья, уголовная преступность и экономический анализ права, неоклассики вполне обоснованно заслужили обвинение в «научном империализме». По этому поводу Израэл Кирцнер недавно сказал: «Современные экономисты играют с огнем, позволяя рациональности в максимально узком понимании определять социальную политику. Неудивительно, что это вызывает резкую критику»70.

Заключение: сравнительная оценка плюсов и минусов двух подходов

Сказанное выше не означает, что все или большинство теоретических идей экономистов-неоклассиков следует отвергнуть. На наш взгляд, неоклассическую концепцию нужно заново подвергнуть анализу и, если понадобится, переработать, используя австрийских подход. В результате важные и верные идеи теоретиков неоклассической школы получат дополнительное подкрепление, а скрытые ошибки, которые невозможно было увидеть в неоклассических «теоретических очках», выйдут на поверхность.

Мы не упомянули еще об одном очень значимом – особенно для экономистов-либертарианцев, заинтересованных в развитии исследований теории и практики человеческой свободы – аспекте. Основанная на узком понимании рационализма, утилитаристском подходе к анализу затраты– выгоды и представлении о неизменности и полной доступности необходимой информации (в детерминистском или вероятностном смысле), неоклассическая методология очень легко впадает в оправдание принудительных мер государственного вмешательства. Иными словами, когда неоклассики начинают заниматься «социальной инженерией», они, незаметно для самих себя, превращаются в «аналитиков», готовых выписать интервенционистский рецепт для лечения тех болезней, которые они наблюдают в реальном мире. Это, конечно, создает вокруг неоклассической школы ореол «практичности», но, с другой стороны, именно это часто приводит неоклассиков к оправданию массированного государственного вмешательства. Эта проблема особенно остро стоит перед нашими союзниками – неоклассиками чикагской школы; преданность чикагцев делу свободы и их стремление ее защитить не вызывает сомнений, несмотря на то что их теоретические выводы зачастую далеки от того, что хотелось бы видеть либертарианцам, так как преданность чикагцев сциентизму неоклассической школы вполне сравнима с их преданностью идеалам свободы, а возможно, даже превосходит последнюю. Еще в 1883 г. Менгер, критикуя Адама Смита, показал, как ученые, пытаясь научными методами создать или исправить социальные институты, неизбежно приходят к интервенционистским выводам71. А уже в наше время один из столпов либертарианского Общества Мон-Пелерен с сожалением констатировал: «Печально, когда наши чикагские союзники используют свои выдающиеся таланты, помогая государству более эффективно делать то, чего оно не должно делать, или то, что оно должно было бы делать в значительно более скромных масштабах»72. Те неоклассические теоретики, которые хотят быть либертарианцами, часто становятся жертвой своего рода «парадокса либертарианской социальной инженерии»: полностью разделяя научный подход неоклассической социальной инженерии, они одновременно пытаются использовать неоклассическую модель и инструментарий для оправдания того, что кажется им более «либертарианской» экономической политикой (хотя на самом деле защищаемые ими меры часто противоречат главным принципам свободы). В долгосрочной перспективе они всегда, зачастую незаметно для себя, приходят к поощрению типичного для государственного вмешательства институционального принуждения. Причина не только в том, что в руках других, не очень добросовестных или не слишком любящих свободу теоретиков их аналитические новации легко превращаются в инструмент оправдания мер государственного вмешательства, но еще и в том, что – как в случае, упомянутом Крейном, – они сами предлагают решения, которые лишь на первый взгляд ведут в верном направлении, а на самом деле часто усиливают в конечном счете интервенционистскую роль государства. Это противоречие между сциентистским подходом неоклассиков и либертарианством не раз возникало на протяжении истории экономической мысли; вероятно, самым ярким примером может служить Иеремия Бентам, который вначале склонялся к либертарианству, но в конце концов стал сторонником государственного интервенционизма73. Как бы то ни было, всем очевидно, что социальная инженерия, которую усиленно поощряет неоклассический мейнстрим, несет ответственность за ту небывалую экспансию государства, которую мы наблюдаем сейчас. Поэтому, с нашей точки зрения, Ганс-Герман Хоппе совершенно справедливо говорит, что позитивистская методология неоклассиков нередко служит «интеллектуальным прикрытием социализма»74.

Крах реального социализма и кризис государства всеобщего обеспечения, двух наиболее амбициозных проектов социальной инженерии XX в., безусловно, должны оказать серьезное влияние на развитие неоклассической парадигмы. Очевидно, что если неоклассическая экономическая теория оказалась не в состоянии ни предсказать, ни объяснить историческое событие такого масштаба, то с ней что-то серьезно не в порядке. Именно поэтому неоклассик Шервин Розен был вынужден признать: «Для большинства из нас крах централизованного планирования стал неожиданностью»75. Критика стандартных неоклассических моделей уже отражена в известной книге (и курсе лекций) Стиглица «До какой степени социализм?» («Whither Socialism?»). К счастью, нет необходимости отстраивать методологию с чистого листа: теоретики австрийской школы уже создали и усовершенствовали большую часть аналитических инструментов, которые нужны для того, чтобы перестроить экономическую науку. Они вырабатывали, обосновывали, защищали и совершенствовали эти инструменты в ходе описанной нами полемики с теоретиками неоклассической школы. Некоторые из неоклассиков, например Марк Блауг, оказались мужественными людьми и публично заявили об отказе от модели общего равновесия и статического вальрасианского подхода. Блауг признал: «Постепенно и крайне неохотно я все-таки пришел к выводу, что они [австрийская школа] правы, а мы все были неправы»76. Кроме того, благотворное влияние сложившейся ситуации проявилось в том, что мейнстрим занялся исследованиями новых для него предметов (теорией аукционов, теорией финансовых рынков, экономическим анализом информации, теорией отраслевой организации, теорией игр и стратегических взаимодействий). Однако по отношению к этим исследованиям нужно сделать важную оговорку: если дело сведется всего лишь к появлению относительно более реалистичных допущений в рамках неизменного методологического подхода, то, скорее всего, мы станем свидетелями замены одних методологически дефектных моделей другими, не менее ложными. С нашей точки зрения, плодотворное развитие экономической науки в новую эпоху, которую мы переживаем, способен обеспечить лишь разработанный австрийской школой динамический подход, основанный на рыночных процессах, субъективизме и предпринимательском творчестве.

Неоклассики обычно оценивают сравнительный успех различных подходов с помощью эмпирических и количественных показателей, что вполне соответствует их методологии. Так, например, они обычно считают, что критерием «успеха» методологии является количество ученых, которые ею пользуются. Кроме того, они часто ориентируется на количество конкретных проблем, «решенных» с помощью того или иного методологического подхода. Однако этот якобы «демократический» аргумент (количество сторонников той или иной парадигмы) не очень убедителен. В истории человеческой мысли, в том числе в истории естественных наук, часто бывали ситуации, когда большинство заблуждалось; мало того, в экономической науке вообще не бывает окончательных эмпирических подтверждений, и поэтому ложные доктрины удается разоблачить и отвергнуть не сразу.

Если теоретические взгляды, основанные на модели равновесия, получают так называемое эмпирическое подтверждение, то они могут считаться верными в течение очень длительного времени, несмотря на то что лежащая в их основе экономическая теория может быть ложной. И даже когда их теоретические дефекты и содержащиеся в них ошибки наконец обнаруживаются, то, в силу того, что в свое время эти идеи формулировались в связи с необходимостью найти решение конкретных исторических задач, найденные аналитические ошибки в значительной степени остаются скрытыми и не замечаются большинством исследователей, так как соответствующие исторические задачи давно утратили свою актуальность.

Если добавить к этому, что всегда существовал (и будет существовать) наивный, но значительный спрос на конкретные прогнозы и «оперативный» анализ возможных мер социально-экономической политики со стороны социальных агентов (прежде всего со стороны властей, общественных лидеров и граждан), то становится очевидным, что этот спрос (подобно спросу на гороскопы и астрологические прогнозы) будет удовлетворяться за счет рыночного предложения аналитиков и социальных инженеров, поставляющих клиентам то, чего они хотят, с соблюдением надлежащего научного декорума. Мизес справедливо отмечал: «Появление профессии экономиста следствие интервенционизма. Профессиональный экономист суть специалист, который разрабатывает различные меры государственного вмешательства в производство. Он является экспертом в сфере экономического законодательства, которое сегодня неизменно направлено на создание препятствий на пути действия рыночной экономики»77. Если в качестве окончательного судьи парадигмы, которая, подобно австрийской, доказывает нелегитимность интервенционистских мер, выступает сообщество специалистов по интервенционизму, то называть это «демократией» смешно. Если же признать, что в сфере экономической науки, в отличие от сферы инженерных и естественных наук, иногда имеет место значительный регресс78 и совершаются серьезные ошибки, выявление и исправление которых занимает длительное время, то количество внешне успешных «практических» решений тоже не может служить окончательным критерием: ведь завтра вполне может обнажиться ошибочный теоретический фундамент того, что сегодня кажется «верным» с практической точки зрения.

Вместо критериев, оценивающих эмпирический успех79, мы предлагаем качественный критерий. Согласно этому критерию более успешным считается тот подход, который породил большее количество значимых для развития человечества теоретических открытий. Безусловно, в этом отношении австрийский подход превосходит неоклассический. Экономисты австрийской школы выдвинули теорию невозможности социализма, которая позволила бы человечеству избежать огромных страданий, если бы вовремя была оценена по достоинству. Крах реального социализма стал иллюстрацией теоретической правоты австрийцев. Нечто похожее, как мы видели, произошло с Великой депрессией 1929 г., а кроме того, и во многих других сферах, применительно к которым австрийцы развивали идеи динамического подхода и говорили о том, что государственное вмешательство искажает координацию в обществе. Это, в частности, деньги и кредит, теория экономических циклов, переработка динамической теории конкуренции и монополии, анализ теории интервенционизма (государственного вмешательства), поиски новых критериев динамической эффективности вместо традиционных критериев Парето, – иными словами, исследование рынка как процесса социального взаимодействия, в основе которого лежит предпринимательство. Эти примеры серьезных качественных успехов австрийского подхода представляют собой яркий контраст по сравнению с серьезными недостатками (или неудачами) неоклассического подхода, в особенности – с его признанной самими неоклассиками неспособностью вовремя распознать невозможность социалистической экономической системы и предупредить негативное воздействие на человечество попыток ее реализации.

Понятно, что для того, чтобы преодолеть инерцию, порожденную постоянным спросом общества на конкретные предсказания, интервенционистские рецепты и эмпирические исследования, которые с готовностью принимаются, несмотря на то что содержат серьезные теоретические ошибки (эти ошибки трудно увидеть в эмпирической среде, где очень сложно получить окончательное доказательство правильности выводов), нужно расширять и углублять субъективный и динамический подход австрийской школы к экономической науке. Здесь уместно вспомнить знаменитые слова Хайека: «Вероятно, не будет преувеличением сказать, что за последние сто лет мы обязаны субъективизму всем важным открытиям в экономической науке»80. Если он прав, то дальнейшее развитие экономической науки возможно только на основе субъективистского метода австрийской школы.

Спор о методах будет продолжаться до тех пор, пока есть люди, предпочитающие теории, симпатичные им лично, теориям, верным в теоретическом отношении, и до тех пор, пока людям будет свойственна пагубная рационалистическая самонадеянность, заставляющая их считать, что они обладают гораздо большей информацией, чем это есть на самом деле. Этим опасным тенденциям в человеческой мысли, которые неизбежно будут проявляться снова и снова, мы способны противопоставить гораздо более реалистичную, более глубокую и более гуманистическую методологию, разработанную теоретиками австрийской школы, – и я искренне приглашаю присоединяться к ней всех ученых, любящих свободу.

Глава 3 «Предполагаемая история» и выход за ее пределы1

В «Пагубной самонадеянности» Хайек писал: «Как ни противоречит это нашим хотениям, мы должны навсегда оставить надежду на создание какой бы то ни было имеющей универсальную значимость системы этики». В этой заметке мы хотели бы выразить сомнение в справедливости этого утверждения и сказать несколько слов о совместимости трех разных уровней в подходе к изучению жизни людей.

Первый уровень связан с тем, что Хайек, вслед за Юмом, называет «предполагаемой историей»2. Предполагаемая история представляет собой истолкование эволюционных процессов и анализ их результатов (обычаев, нравов, законов и институтов). Эта традиция берет начало в работах Монтескье [1689–1755] и Юма [1711–1776] и достигает расцвета в главных книгах Хайека [1899–1992] и в особенности – в «Пагубной самонадеянности» [1988]. Для этого подхода характерен высокий уровень междисциплинарности; он подразумевает социологические, политические, антропологические и другие исследования. Иными словами, это первый подход к изучению жизни людей, который сформировался в ходе становления научной мысли; его цель – дать объяснение эволюции и возникновения «реального, или позитивного, права». Для исследователя главный риск здесь связан с тем, что в ходе интерпретации явлений исторической эволюции очень просто совершить ошибку, особенно если (явно или по умолчанию) использовать ошибочную теорию.

Второй подход к исследованию жизни людей возник гораздо позже, в XVIII в., с появлением экономической науки. Наиболее ярко он проявляется в теории австрийской экономической школы, которая занимается формальным научным исследованием стихийных динамических процессов, представляющих собой результат взаимодействия людей. Следовательно, его главная задача – создание формальной теории социальных процессов или, если угодно, попытка предложить подробное рациональное объяснение этих процессов. На этом уровне возникает праксиология (формальная теория социальных процессов). Ее отцом был Менгер, его дело продолжил Мизес; к праксиологической традиции принадлежат ранние работы Хайека, а в наши дни эту науку развивают современные представители неоавстрийской школы. Если придерживаться терминологии Монтескье, то на этом уровне цель состоит в том, чтобы посредством рациональных инструментов открыть законы природы в сфере социальных процессов. Главный риск для этого подхода (т. е. для экономической науки) сопряжен с тем, что Хайек называет конструктивизмом; экономисту чрезвычайно легко забыть о том, что ему следует ограничиваться интерпретацией и исследованием социальных процессов с помощью логических и формальных инструментов, поддаться пагубной самонадеянности и поверить в то, что научные знания можно использовать для перестройки и конструирования общества ех novo.

Наконец, третий подход предполагает создание формальной теории социальной этики. Как видно из приведенной нами цитаты, Хайек считает эту задачу невозможной. Однако нам представляется, что, подобно тому как мы можем дать рациональное истолкование социальных процессов (экономическую теорию), мы можем предложить и формальное и рациональное объяснение социальной этики. Эта задача связана с поиском и обоснованием так называемого естественного права. Родоначальником этой традиции является Локк, а в наше время она представлена, в частности, Нозиком и Ротбардом. Как и в случае с экономической теорией, главную опасность для этого подхода представляет конструктивизм. Однако это не повод, чтобы отказываться от попыток разработать формальную теорию социальной этики. Таким образом, имеется три уровня: уровень реального (или позитивного) права, уровень законов природы и уровень естественного права. Их изучают предполагаемая история, праксиология и формальная теория этики соответственно. Все три подхода взаимно дополняют друг друга; на каждом уровне имеются свои риски (риск теоретических ошибок – на первом, риск конструктивизма – на втором и третьем). На практике мы должны руководствоваться следующим правилом: когда выводы второго или третьего уровня противоречат выводам первого уровня (предполагаемой истории), это должно быть поводом для беспокойства. В таких случаях нужно вести себя крайне осторожно, чтобы не скатиться в конструктивизм.

Хайек внес большой вклад в развитие второго подхода (т. е. в экономическую теорию), а также первого (своей теорией эволюции и критикой конструктивизма). Нам кажется, что если бы профессор Хайек обратился и к исследованиям третьего уровня (т. е. к разработке теории социальной этики), он мог бы обогатить науку и в этом отношении.

Глава 4 Предпринимательство и экономический анализ социализма1

В этой статье я стремлюсь продемонстрировать, что теория предпринимательства, созданная Израэлем Кирцнером, должна стать необходимым элементом любого анализа невозможности социализма. Я также сформулирую новое, основанное на понятии предпринимательства определение социализма, которое представляется мне более универсальным и аналитически перспективным, чем стандартное определение. В первой части статьи я предлагаю собственную интерпретацию сущности предпринимательства, а во второй – новое определение социализма, после чего будет проанализирована невозможность социализма с точки зрения теории предпринимательства. В заключение я выступаю с критикой других определений социализма, в том числе – традиционного.

Сущность предпринимательства

В самом общем и наиболее широком смысле предпринимательство и человеческая деятельность совпадают2. Можно сказать, что любой, кто действует, чтобы изменить свое настоящее и достичь своих целей в будущем, занимается предпринимательством. Хотя на первый взгляд это определение может показаться слишком широким и не соответствующим нынешнему словоупотреблению, нужно учитывать, что оно находится в русле той концепции предпринимательства, которую изучает и разделяет все больше экономистов3, и полностью согласуется с исходным этимологическим значением термина entrepreneur (предприниматель). Действительно, английские слова enterprise (французское entreprise, испанское empresa), и entrepreneur (предприниматель, исп. empresario) восходят к латинскому глаголу in prehendo-endi-ensum, означающему «открывать, видеть, воспринимать, осуществлять, достигать»; а латинское in prehensa явно подразумевает действие и означает «брать, ловить, хватать». Говоря коротко, empresa является синонимом действия. Во Франции термин entrepreneur уже во времена Средневековья использовался для обозначения людей, ответственных за выполнение важных военных задач или за строительство больших соборов. Оксфордский словарь английского языка («The Oxford English Dictionary») определяет «предпринимательство» (enterprise) как «деятельность, за которую берется человек», а также как «дерзкое, сложное и масштабное предприятие»4. «Словарь Испанской Королевской Академии» («Diccionario de la Real Academia Espanola») определяет одно из значений слова empresa так: «напряженная и тяжелая деятельность, доблестно взятая на себя». Это слово вошло в употребление в Средние века.

Тогда им обозначали инсигнии* некоторых рыцарских орденов. Они означали, что те, кто их носит, поклялись совершить какое-либо важное деяние. Представление о предпринимательстве как о деятельности всегда связано с особой предпринимательской установкой, которая состоит в постоянной готовности предпринимателя искать, открывать, создавать или обнаруживать новые цели и средства (в полном соответствии с описанным выше этимологическим значением латинского глагола in prehendo).

Предпринимательство и бдительность

Предпринимательство в узком смысле слова состоит в основном в том, чтобы открывать и подмечать (prehendo) возможности для достижения какой-либо цели, получения прибыли или выгоды, или, если угодно, действовать, используя возникающие вокруг возможности. Кирцнер считает, что предпринимательство связано с особого рода бдительностью (по-испански perspicacia [восприимчивость]), т. е. с постоянной настороженностью и восприимчивостью, которая позволяет человеку обнаруживать и понимать то, что происходит вокруг него5. Возможно, Кирцнер использует английское слово alertness* из-за того, что entrepreneurship (предпринимательство) происходит из французского и в английском, в отличие от романских языков, не предполагает автоматически представления о prehendo. Во всяком случае, испанское прилагательное perspicaz (прозорливый) вполне подходит для предпринимательства, поскольку, как утверждает «Словарь Испанской Королевской Академии», оно описывает «зоркий и очень острый взгляд». Слово speculator (спекулянт) происходит от латинского specula, что означает сторожевую башню или наблюдательный пункт, с которого можно осматривать окрестности. Этот образ очень хорошо сочетается тем, как ведет себя предприниматель, когда принимает решения о том, как он будет действовать, и оценивает будущие последствия своих действий. Слово alertness также подходит для предпринимателя, потому что оно связано с идей настороженности и сосредоточенного внимания [а также с «живостью, проворством, резвостью, расторопностью». – Ред.].

Информация, знание и предпринимательство

Чтобы как следует усвоить свойства предпринимательства в нашем понимании, нужно глубоко осознать, каким образом оно модифицирует и меняет информацию и знание, которыми обладает действующий субъект. Во-первых, когда человек осознает или находит новые цели и средства, это приводит к модификации его знаний, так как он обнаруживает новую информацию. Во-вторых, это открытие меняет всю карту, весь информационный контекст, которым обладает человек. Это позволяет нам сформулировать следующий фундаментальный вопрос: какие свойства информации и знания значимы с точки зрения предпринимательства? Мы рассмотрим шесть основных черт этого типа знания: 1) оно субъективно и носит практический, т. е. ненаучный, характер; 2) это частное, т. е. эксклюзивное, знание; 3) оно рассеяно в умах всех людей; 4) это знание в основном неявное, и потому оно не выражено в словах; 5) это знание, созданное предпринимательством ex nihilo, из ничего; 6) это знание может быть передано, в основном бессознательно, посредством сложных социальных процессов, исследование которых и является предметом экономической науки.

Субъективное и практическое ненаучное знание

Анализируемый нами тип знания – то знание, которое имеет наибольшее значение для практической человеческой деятельности – прежде всего является субъективным и носит практический, а не научный характер. Практическое знание – это такое знание, которое нельзя представить формальным способом; оно приобретается посредством практики, т. е. в процессе самой человеческой деятельности в ее разнообразных контекстах. Как пишет Хайек, это знание имеет значение в любых конкретных обстоятельствах, т. е. конкретных субъективных координатах времени и места6. Иными словами, мы имеем в виду знание, выраженное через то, как человек оценивает свои цели, а также через его субъективное представление о целях, которые преследуют другие действующие субъекты. Это знание включает также практическую информацию о средствах, которые, по мнению действующего субъекта, доступны ему и могут дать ему возможность достичь целей, но особенно – информацию обо всех обстоятельствах, личных или иных, которые, как считает действующий человек, могут иметь для него значение в контексте конкретной деятельности7.

Частное и рассеянное знание

Практическое знание является эксклюзивным и рассеянным. Это означает, что каждый действующий субъект обладает только несколькими «атомами», или «битами», всей информации, которая генерируется в масштабах социума и распространяется глобально, и что парадоксальным образом этими битами владеет только он: иными словами, только он сознательно обращается к ним и интерпретирует их. Следовательно, каждый человек, действующий и проявляющий предпринимательство, делает это своим собственным, личным и неповторимым способом, поскольку он стремится достичь определенных целей в соответствии с неким мировоззрением и некоей суммой знаний о мире, которыми во всех их разнообразных и многочисленных оттенках владеет только он и которые в этой форме недоступны никому другому. Поэтому знание, которое мы имеем в виду, не дано, оно не есть нечто, что может стать доступным каждому через материальные средства хранения информации (газеты, журналы, книги, компьютеры и т. п.). Это значимое для человеческой деятельности знание является практическим и строго эксклюзивным по своей фундаментальной природе; оно «распространяется» исключительно в сознании индивидов, которые действуют и в совокупности составляют общество. На рис. 4.1 изображены человечки, которые будут служить наглядной иллюстрацией наших рассуждений.


Рис. 4.1


Человечки на этом рисунке символизируют двух реальных людей из плоти и крови, которых мы будем называть А и В. Каждый из людей, которых обозначают А и В, обладает неким личным и эксклюзивным знанием, т. е. знанием, которым не обладает другой. Действительно, с нашей точки зрения, внешнего наблюдателя мы видим, что «существует» знание, которым не обладает внешний наблюдатель, и оно рассеяно между А и В, так как одной частью его обладает А, а другой – В. Предположим, например, что информация, которой владеет А, состоит в том, что он планирует достичь цели X (эту цель обозначает направленная на X стрелка над его головой), и у него есть конкретное практическое знание, значимое в контексте его деятельности (набор практических знаний или информации обозначен лучиками вокруг головы А), чтобы помочь ему в этом. В находится в аналогичной ситуации, за исключением того, что он преследует совершенно иную цель У (ее обозначает стрелка, направленная от его ног к У). Набор практической информации, которую субъект В считает значимой в контексте своей деятельности, направленной на достижение У, также изображен лучиками вокруг его головы.

Во многих случаях, когда деятельность является простой, действующий субъект обладает всей информацией, необходимой для достижения цели, и у него нет необходимости иметь дело с другими действующими субъектами. В таких ситуациях то, предпринимается действие или нет, зависит от экономического расчета, т. е. от оценочного суждения, которое человек выносит, напрямую сравнивая и взвешивая субъективную ценность своей цели с издержками, т. е. с ценностью, которую он приписывает тому, от чего он вынужден будет отказаться ради достижения избранной цели. Действующий субъект может принять решение такого типа непосредственно только применительно к некоторым, очень простым типам действий. Большая часть деятельности, в которую мы вовлечены, гораздо сложнее и относится к другому типу. Представим себе, что, как изображено на рис. 4.1, А страстно желает достичь цели X, но для этого ему требуется недоступное для него средство М, про которое он не знает, где или как его найти. Давайте также предположим, что В находится в другом месте и стремится к совершенно другой цели (к цели Y), направляя на это все свои усилия, и что он знает или имеет в своем распоряжении достаточное количество ресурса М или знает о существовании ресурса М, который не нужен ему и не подходит для его целей, но при этом случайным образом представляет собой именно то, что необходимо А, чтобы достичь желанной для него цели (X). Нужно отметить, что цели X и Y противоречат друг другу, как и в большинстве реальных ситуаций: действующие лица преследуют различные цели с различной степенью интенсивности и обладают несопоставимыми или рассогласованными знаниями об этих целях и о средствах, находящихся в их распоряжении (этим объясняются унылые рожицы наших человечков). Позже мы увидим, как предпринимательство позволяет преодолеть эти противоречия и отсутствие координации.

Неявное знание, которое невозможно выразить словами

Практическое знание – это в основном неявное знание, которое нельзя выразить словами. Это означает, что человек знает, как выполнить какие-то действия (знание как), но не может выделить части или элементы того, что он делает, или определить, ложны они или истинны (знание что)8. Например, когда человек учится игре в гольф, обучение состоит не в том, что он зазубривает набор объективных научных правил, позволяющих ему делать нужные движения, предварительно вычислив их с помощью формул матфизики, а в том, что он усваивает определенные практические навыки поведения. Мы можем также вслед за Майклом Поланьи привести в качестве примера, как люди приобретают навык сохранять равновесие при езде на велосипеде, поворачивая руль в ту сторону, в которую велосипед начинает падать, создавая тем самым центробежную силу, не дающую ему упасть. Разумеется, в подавляющем большинстве случаев велосипедист не знаком с физическими принципами, стоящими за его умением, и не осознает их. На практике велосипедисты используют свое «чувство равновесия», которое каким-то образом подсказывает им, как себя вести, чтобы не упасть. Поланьи утверждает даже, что любое знание в основе своей неявно9. Даже максимально формализованное и научное знание всегда восходит к интуитивной догадке или к творческому озарению, т. е. к проявлениям неявного знания. Кроме того, новое, формализованное знание, источником которого являются формулы, книги, графики, карты и т. п., значимо для нас в основном потому, что оно помогает нам реструктурировать уже имеющуюся у нас информацию в контексте иного, более глубокого и перспективного взгляда на мир, открывающего для нашей творческой интуиции новые возможности.

Другой тип знания, которое невозможно выразить словами, также играющее ключевую роль в развитии общества, представлен набором обычаев, традиций, институтов и юридических норм, в совокупности образующих право, которое делает возможным существование общества. Люди обучаются повиноваться этим нормам, несмотря на то что не могут дать им объяснение и подробно описать точную функцию этих норм и институтов в тех ситуациях и в общественных процессах, где они, безусловно, играют важную роль. То же самое можно сказать о языке, или, например, о финансовом и производственном учете, использующемся предпринимателями в качестве ориентира для действий и представляющем собой практические знания или инструменты, в контексте конкретной рыночной экономики обеспечивающие предпринимателей общими директивами для достижения их целей, хотя большинство предпринимателей неспособны сформулировать научную теорию учета и уж тем более неспособны объяснить, какую роль он играет в сложных процессах координации, делающих возможной жизнь в обществе10. На этом основании мы можем сделать вывод, что предпринимательство в нашем понимании (способность открывать и замечать возможности получения прибыли и сознательно их использовать), по сути, сводится к неявному знанию, которое невозможно выразить словами.

Принципиально творческая природа предпринимательства

Занятие предпринимательством не требует никаких средств. Это значит, что предпринимательство не подразумевает никаких издержек и, следовательно, носит принципиально творческий характер. Творческий аспект предпринимательства воплощается в том, что оно производит прибыль такого рода, которая, в определенном смысле, возникает из ничего. Мы будем называть ее чистой предпринимательской прибылью. Чтобы извлечь предпринимательскую прибыль, человеку не нужно предварительно никаких средств, – ему нужно только правильно распорядиться своей предпринимательской способностью. Чтобы проиллюстрировать это, вернемся к ситуации, изображенной на рис. 4.1. Для появления возможности извлечения чистой предпринимательской прибыли достаточно простого осознания того, что между А и В имеется рассогласованность или отсутствует координация. На рис. 4.2 появляется третье лицо С, которое начинает заниматься предпринимательством, обнаружив прибыльную возможность, вытекающую из рассогласованности и отсутствия координации, изображенных на рис. 4.1 (лампочка показывает, что С увидел эту возможность). С точки зрения логики и на практике предпринимательством могут заниматься А, В или А и В одновременно, с различной или одинаковой интенсивностью, но в наших целях для большей наглядности мы используем третье лицо С.)


Рис. 4.2


На самом деле С нужно только вступить в контакт с В и предложить купить у него по какой-нибудь цене, скажем, за три денежных единицы, тот ресурс, который в изобилии доступен для В и не имеет для него почти никакого значения. В будет ужасно рад, поскольку ему никогда не приходило в голову, что он может столько получить за свой ресурс. Позже, после осуществления этой сделки С получает возможность вступить в контакт с А и продать ему ресурс, который так остро нужен для достижения его цели. С может продать А этот ресурс, например, за 9 денежных единиц. (Если у С нет денег, то он может достать их, например, убедив кого-нибудь дать ему на время в долг.) Итак, с помощью предпринимательства С извлек ex nihilo чистую предпринимательскую прибыль в размере б денежных единиц.

Особенно важно подчеркнуть, что у данного акта предпринимательства имеются три чрезвычайно важных последствия. Во-первых, предпринимательство создало новую информацию, которой раньше не существовало. Во-вторых, эта информация была передана с помощью рынка. В-третьих, данный предпринимательский акт научил его участников подстраивать свое поведение под поведение других. Эти последствия предпринимательства настолько важны, что имеет смысл рассмотреть их по отдельности.

Создание информации

Каждый предпринимательский акт приводит к созданию новой информации ex nihilo. Информация создается в уме того индивида (в нашем случае человечка С), который первый приступает к предпринимательству. Действительно, когда С понимает, что существует ситуация с участием А и В, подобная описанной нами, у него в уме появляется новая информация, которой он до того не обладал. Более того, как только С начинает действовать и вступает в контакт с А и В, новая информация возникает также в умах А и В. Так, А понимает, что ресурс, которого у него не было и в котором он так остро нуждался для достижения своих целей, доступен в ином месте на рынке в больших количествах, чем он думал, и что, следовательно, теперь он может предпринять те действия, к которым не мог приступить ранее из-за отсутствия этого ресурса. В, в свою очередь, понимает, что имеющийся у него в изобилии ресурс, которого он не ценил, является объектом желания других и что, следовательно, он может дорого продать его. Кроме того, часть новой практической информации (тот факт, что В продал за три денежных единицы, а А купил за девять), которая первоначально появилась в уме С в ходе его предпринимательской деятельности, а позже возникла в умах А и В, в сжатой форме фиксируется в данных о цепах, т. е. об исторических пропорциях обмена.

Передача информации

Создание информации предпринимателями подразумевает ее немедленную передачу на рынке. Действительно, передать что-то кому-то означает стать причиной того, чтобы в уме этого человека возникла часть информации, созданной или обнаруженной нами до этого. Строго говоря, в нашем примере не просто произошла передача В мысли, что его ресурс важен и что он не должен расходовать его непроизводительно, а А – мысли, что он может приступить к реализации цели, которую поставил себе, но не начал осуществлять из-за отсутствия конкретного ресурса; распространение информации на этом не закончилось. Ведь цены, которые образуют чрезвычайно мощную коммуникационную систему, так как передают большой объем информации при очень низких издержках, сообщают всему рынку и всему обществу, во-первых, что данный ресурс следует беречь и производить, поскольку на него есть спрос, а во-вторых – что все те, кто воздерживался от действий, потому что считал, что этого ресурса не существует, могут получить его и приступить к реализации своих планов. Логически важная информация всегда субъективна и не существует вне людей, способных ее истолковать или обнаружить, поэтому информацию всегда создают, воспринимают и передают люди. Ошибочное представление, будто бы информация объективна, проистекает из того, что часть субъективной информации, созданной предпринимательством, «объективно» выражается в знаках (ценах, институтах, правилах, «фирмах») и т. п., которые могут обнаружить и субъективно интерпретировать в контексте своих конкретных действий многие люди, что будет способствовать созданию новой, более разнообразной и сложной субъективной информации. Однако, несмотря на это, передача социальной информации в основном является неявной и субъективной; это значит, что информация не формулируется явным образом и сообщается в сильно сокращенном виде (в действительности, субъективно сообщается и воспринимается лишь необходимый минимум информации, способный обеспечить координацию социальных процессов), что позволяет людям наилучшим образом использовать ограниченную способность человеческого ума непрерывно создавать, обнаруживать и передавать новую информацию.

Обучающий эффект: координация и приспособление

Наконец, следует обратить внимание на то, каким образом действующие субъекты А и В научились действовать, подстраиваясь друг под друга. В результате предпринимательской деятельности, которую инициировал С, В больше не обходится расточительно с доступным ему ресурсом, а сохраняет его, действуя в своих собственных интересах. Поскольку в таком случае А может рассчитывать на этот ресурс, он в состоянии достичь своей цели и приступает к деятельности, от которой отказывался ранее. Итак, они учатся действовать скоординированно, т. е. обуздывать себя и подстраивать свое поведение к нуждам другого. При этом они обучаются наилучшим из возможных способов: не осознавая того, что учатся и по собственному побуждению; иными словами, добровольно и в рамках системы, внутри которой каждый из них стремится к своим личным целям и преследует собственные интересы. Именно это является ядром изумительного по своей простоте и эффективности процесса, который делает возможной жизнь в обществе. Наконец, мы видим, что предпринимательская активность С не только делает возможной отсутствовавшую до этого координацию действий А и В, но и позволяет им обоим произвести экономический расчет для собственных действий, используя данные и информацию, которая раньше была им недоступна и владение которой значительно повышает вероятность того, что каждый из них достигнет своей цели. Таким образом, именно информация, порождаемая в ходе предпринимательского процесса, и есть то, что позволяет людям производить экономические расчеты. В отсутствие предпринимательского процесса информация, необходимая людям для того, чтобы правильно посчитать или оценить ценность каждого из возможных вариантов их действий, не возникает. Итак, в отсутствие предпринимательства экономический расчет невозможен11.

В этих наблюдениях заключаются важнейшие и наиболее фундаментальные уроки социальной науки, позволяющие нам сделать вывод, что предпринимательство, несомненно, является наиболее существенной из социальных функций, поскольку оно делает жизнь в обществе возможной, корректируя и координируя поведение его отдельных членов. Невозможно представить существование какого бы то ни было общества в отсутствие предпринимательства.

Основной принцип

С теоретической точки зрения по-настоящему важно не то, кто конкретно занимается предпринимательством (хотя в практическом отношении именно это важнее всего): принципиально то, что в отсутствие институциональных и правовых ограничений свободы предпринимательства любой человек может использовать свои предпринимательские способности, как он считает нужным, извлекая выгоду из той эксклюзивной практической информации, которую он создает в каждом конкретном случае.

Более глубоко исследовать происхождение той врожденной силы, которая побуждает человека действовать по-предпринимательски во всех областях жизни, – это задача не для экономиста, а для психолога. Мы же хотим просто подчеркнуть следующий фундаментальный принцип: как правило, человек находит интересующую его информацию, а в силу этого – при условии, что он свободен в достижении своих целей и отстаивании своих интересов, – его цели и интересы работают как стимулы для его предпринимательской деятельности и дают ему возможность постоянно замечать и находить практическую информацию, необходимую для реализации его стремлений. Верно также и обратное. Если – не имеет значения, почему – в какой-либо области жизни общества предпринимательство ограничено или запрещено (посредством принудительных юридических, институциональных или традиционных ограничений), то люди не станут даже рассматривать возможность достижения целей в этой запретной области, а раз цели будут недостижимыми, то они не будут работать как стимулы и, соответственно, не будет появляться никакой практической информации, значимой для их достижения. Кроме того, в этих условиях даже те люди, кого это затронет, не будут осознавать огромной ценности и многочисленности целей, ставших недостижимыми в результате институциональных ограничений. На примере человечков, изображенных на рис. 4.1 и 4.2, мы видим, что если люди свободны в своей человеческой деятельности, то в каждом случае социальной рассогласованности и отсутствия координации «предпринимательская лампочка» может свободно загореться, запустив процесс создания и передачи информации, процесс, приводящий к устранению рассогласованности; именно такая координация делает жизнь в обществе возможной. Однако если в какой-либо сфере имеются препятствия для предпринимательства, то «предпринимательская лампочка» никак не может загореться: иными словами, тогда у предпринимателя нет возможности обнаружить существующую рассогласованность, которая в силу этого продолжает существовать и может даже углубляться.

Предпринимательство и концепция социализма

Первый раздел статьи мы посвятили предпринимательству потому, что предлагаемое нами определение социализма основано на понятии предпринимательства. Мы называем «социализмом» любую систему институциональной агрессии против свободного проявления предпринимательства. Под агрессией, или принуждением, мы имеем в виду любое физическое насилие или угрозу физического насилия, которые инициирует или предпринимает против действующего субъекта иное лицо или группа лиц. В результате такого принуждения человек, который в ином случае свободно занимался бы предпринимательством, вынужден, чтобы избежать худшего, действовать не так, как он действовал бы в подобных обстоятельствах, но в отсутствие принуждения, и следовательно, менять свое поведение и приспосабливать его к целям лица или лиц, которые его принуждают12. Мы рассматриваем агрессию, понимаемую таким образом, как в высшей степени античеловеческую деятельность. Ведь принуждение не дает человеку свободно заниматься предпринимательством, т. е. добиваться своих целей используя те средства, которые, согласно имеющейся у него информации и с учетом тех знаний, которыми он располагает, больше всего подходят, чтобы достичь успеха. Агрессия есть зло, так как она не дает человеку заниматься тем главным, что делает его человеком, тем, что наиболее полно отвечает его сокровенной сути.

Агрессия бывает двух типов: систематическая (институциональная) и несистематическая (неинституциональная). Второй тип принуждения, рассредоточенный, произвольный и малопредсказуемый, воздействует на предпринимательство при условии, что человек считает более или менее вероятным, что в ходе конкретной деятельности он подвергнется насилию, исходящему от третьей стороны, которая, возможно, изымет у него продукт его предпринимательского творчества. В то время как несистематические вспышки агрессии могут быть более или менее серьезными, в зависимости от обстоятельств институциональная, или систематическая, агрессия по отношению к согласованному осуществлению человеческого взаимодействия имеет гораздо более важное значение. Именно об этом типе агрессии идет речь в нашем определения социализма13. Институциональное принуждение носит высокопредсказуемый, повторяющийся, методичный и организованный характер. Систематическая агрессия против предпринимательства существенно мешает предпринимательской деятельности и, кроме того, искажает характер предпринимательства во всех областях жизни общества, которые затрагивает. На рис. 4.3 изображена типичная ситуация, возникающая в результате систематического принуждения.

На рис. 4.3 показано, что свободной человеческой деятельности С по отношению к А и В в конкретной сфере социальной жизни систематически и организованно препятствуют путем принуждения. Принуждение обозначено вертикальными линиями, отделяющими С от А и В. Систематическое принуждение представляет собой серьезную угрозу, и вследствие этого С больше не в состоянии обнаружить и использовать возможность получения прибыли, которая появилась бы у него, если бы он мог свободно взаимодействовать с В и А. Очень важно четко понимать, что агрессия не только мешает людям пользоваться прибыльными возможностями: она не позволяет им даже обнаружить их. Стимулом для поиска возможностей является надежда получить прибыль или преимущество. Но если в какой-то сфере социальной жизни имеет место систематическое принуждение, то люди обычно приспосабливаются к нему, считают такое положение данностью и соответственно не создают, не находят и не замечают скрытых возможностей. Чтобы показать это на нашей схеме, мы перечеркнули лампочку, обозначающую творческий акт чистого предпринимательского открытия.


Рис. 4.3


Если в конкретной социальной сфере систематически происходит агрессия и в результате люди не могут заниматься в ней предпринимательской деятельностью, то там не возникнет ни одного из изученных нами типичных последствий предпринимательского акта. Во-первых, новая информация не будет создана и передана. Во-вторых – и это еще хуже, – в случаях отсутствия социальной координации не будет происходить необходимое приспособление. Действительно, если люди не могут свободно использовать возможности для получения прибыли, у них нет стимула находить ситуации социальной рассогласованности и отсутствия координации. Иными словами, информация не будет создаваться и распространяться, а индивиды не будут учиться приспосабливать свое поведение к поведению других людей.

Таким образом, на рис. 4.3 мы видим, что отсутствие у С условий для предпринимательства поддерживает систему в состоянии перманентной разбалансированности: А не может преследовать цель Y, потому что у него нет ресурса, который есть у В и ему совсем не нужен. Не зная, что А существует и остро нуждается в этом ресурсе, В тратит его впустую. На основании нашего анализа можно сделать вывод, что главное последствие социализма, как мы его определили, состоит в сдерживании действия координирующих сил, которые делают возможной жизнь в обществе. Означает ли это, что сторонники социализма борются за хаотическое и беспорядочное общество? Совсем наоборот. За редкими исключениями, приверженцы социалистического идеала защищают его потому, что явно или неявно считают или предполагают, что в результате использования институционального, или систематического насилия, к которому они призывают, система социальной координации не только не будет повреждена, но, напротив, станет гораздо более эффективной, поскольку систематическая агрессия будет осуществляться контролирующим органом, чьи оценки и знания (в отношении целей и средств) и в количественном, и в качественном отношении значительно, по мнению социалистов, превосходят те, на которые способны жертвы принуждения. Теперь мы можем дополнить наше определение социализма, сформулированное в начале раздела: Социализм – это любая систематическая или институциональная агрессия, которая ограничивает свободное осуществление предпринимательства в какой-либо социальной сфере и осуществляется контролирующим органом, отвечающим за обеспечение необходимой социальной координации в этой сфере. В следующем разделе мы выясним, является ли социализм в нашем определении интеллектуальной ошибкой.

Социализм как интеллектуальная ошибка

Жизнь в обществе возможна благодаря тому, что люди, стихийно и не осознавая этого, обучаются подстраивать свое поведение к потребностям других. Этот бессознательный процесс обучения происходит естественным образом в ходе осуществления человеком предпринимательской деятельности. По мере того как человек взаимодействует с другими людьми, он стихийно инициирует процесс корректировки или координации, в ходе которого постоянно возникает, обнаруживается и распространяется между людьми новая, неявная, практическая и рассеянная информация. Проблема, связанная с феноменом социализма, такова: может ли в принципе механизм принуждения контролировать необходимые для функционирования общества процессы, корректирующие и координирующие поведение зависящих друг от друга людей, происходящие в системе, где люди постоянно находят и создают новую практическую информацию, которая обеспечивает развитие цивилизации? Идеал социализма дерзок и честолюбив14, поскольку его сторонники не только считают, что механизм социальной координации и приспособления возможно обеспечить с помощью контролирующего органа, применяющего институциональное принуждение в соответствующей сфере, но и полагают, что принуждение может привести к более высокому уровню координации.

Рис. 4.4 иллюстрирует наше определение социализма. На «нижнем» уровне изображенной на нем схемы мы находим людей, которые обладают практическим знанием или информацией и, следовательно, пытаются свободно взаимодействовать друг с другом, несмотря на то что в некоторых сферах институциональное принуждение препятствует их взаимодействию. Мы изображаем это принуждение с помощью вертикальных линий, которые отделяют друг от друга человечков внутри каждой группы. На «высшем» уровне мы нарисовали контролирующий орган, который осуществляет институциональное принуждение в некоторых сферах социальной жизни. Вертикальные стрелки, идущие от человечков нижнего уровня и направленные вверх и вниз, указывают на наличие у них рассогласованных личных планов, что является типичным признаком отсутствия социальной координации. Эти случаи отсутствия координации невозможно обнаружить и устранить с помощью предпринимательства из-за барьеров, воздвигнутых институциональным принуждением. Стрелочки, идущие от головы человечка-контролера к каждому из человечков нижнего уровня, обозначают приказы, воплощающие типичную для социализма институциональную агрессию; они предназначены для того, чтобы заставить граждан согласованно действовать ради достижения цели F, которую контролирующий орган считает «справедливой».

Приказ – это любое конкретное указание или правило, имеющее четко определенное содержание, если это указание, вне зависимости от его юридической формы, запрещает или приказывает людям совершать конкретные действия в конкретных обстоятельствах. Приказ характеризуется тем, что он запрещает людям свободно заниматься предпринимательством в конкретной социальной сфере.


Рис. 4.4


Кроме того, приказы представляют собой сознательные решения контролирующего органа, занимающегося институциональной агрессией; они предназначены для того, чтобы принудить всех людей реализовывать не свои собственные цели, а цели тех людей, которые управляют и контролируют.

В силу сказанного выше социализм представляет собой интеллектуальную ошибку, потому что теоретически невозможно, чтобы орган, отвечающий за осуществление институциональной агрессии, обладал достаточной информацией для порождения приказов, способных координировать жизнь общества. Мы рассмотрим этот простой довод подробнее. Его можно развивать с двух разных, но дополняющих друг друга точек зрения: во-первых, с точки зрения человеческих существ, которые составляют общество и подвергаются принуждению; во-вторых, с точки зрения органа принуждения, систематически осуществляющего агрессию. Мы проанализируем проблему социализма с каждой из этих двух точек зрения.

Невозможность социализма с точки зрения общества

Статический аргумент

Не надо забывать, что каждый из взаимодействующих людей, в совокупности образующих общество («нижний» уровень на рис. 4.4), обладает эксклюзивной, практической, рассеянной и по большей части неявной информацией, которую невозможно выразить словами. Следовательно, передать эту информацию контролирующему органу власти («верхнему» уровню на рис. 4.4) логически невозможно. Дело не только в том, что общий объем всей практической информации, которой располагают и пользуются люди на индивидуальном уровне, поистине колоссален, и невозможно представить себе, чтобы контролирующий орган смог сознательно овладеть ею. Самое главное – то, что эта информация рассеяна по умам всех людей в форме неявного знания, которое невозможно заключить в слова, а следовательно, невозможно выразить формально или явным образом передать в контролирующий общество центр.

Во втором разделе мы видели, что значимая для жизни общества информация создается и передается имплицитно и в рассеянном виде; иными словами, бессознательно и ненамеренно. Различные субъекты деятельности действительно обучаются согласовывать свои действия с интересами других, но они не осознают, что учатся и, следовательно, приспосабливают свое поведение к поведению других людей: они осознают лишь то, что действуют, т. е. пытаются достичь своих собственных, частных целей, используя те средства, которыми, по их мнению, они располагают. Следовательно, знание, о котором идет речь, доступно только людям, действующим в обществе, и по своей природе оно таково, что его нельзя явным образом передать какому-либо центральному регулирующему органу. Поскольку это знание необходимо для социальной координации различных индивидуальных моделей поведения, обеспечивающей возможность функционирования общества, и поскольку его нельзя передать контролирующему органу, так как нельзя выразить, то представление о том, что социалистическая система работоспособна, логически абсурдно.

Динамический аргумент

Социализм невозможен не только потому, что информация, которой располагает действующий субъект, по своей природе не поддается эксплицитной передаче, но и потому, что с динамической точки зрения, когда люди осуществляют предпринимательство, т. е. действуют, они постоянно создают и открывают новую информацию. Крайне сложно передать контролирующему органу информацию или знание, которые еще не созданы и возникают постепенно, в ходе самого социального процесса (при условии, что этому процессу не мешают).

На рис. 4.5 изображены человечки, непрерывно создающие и находящие новую информацию в ходе социального процесса. С течением времени (в субъективном смысле), те, кто проявляет предпринимательство, взаимодействуя с другими людьми, непрерывно открывают новые возможности получения прибыли, которыми они стремятся воспользоваться. В результате информация, которой владеет каждый из них, постоянно меняется. На рисунке это изображено с помощью разных лампочек, зажигающихся по мере того, как проходит время. Ясно, что контролирующий орган в принципе не может получить необходимую для координирования общества посредством приказов информацию, не только потому, что это информация рассеянная, эксклюзивная и не поддающаяся вербализации, но и потому, что с течением времени она постоянно меняется и возникает ex nihilo. Крайне маловероятно, что существует возможность передать контролирующему органу необходимую для обеспечения координации в обществе информацию, которая еще не создана предпринимательским процессом.


Рис. 4.5


Например, когда утро предвещает перемену погоды, фермер понимает, что ему следует изменить свои планы относительно конкретных дел, которые он собирался сделать в этот день. Но он не может формально изложить причины своего решения. Поэтому фермер не смог бы передать эту информацию, плод многих лет опыта и труда на ферме, гипотетическому контролирующему органу (например, столичному Министерству сельского хозяйства) и ожидать от него указаний. То же самое относится к любому другому человеку, который занимается предпринимательством в конкретной сфере и решает, инвестировать ему или нет в конкретную компанию или в конкретную отрасль, покупать или нет конкретные акции или ценные бумаги, нанимать или нет конкретных людей на работу и т. п. Таким образом, кроме того, что практическая информация находится, так сказать, в капсуле, в том смысле, что она недоступна для контролирующего органа, осуществляющего институциональную агрессию, она постоянно меняется и возникает в новых формах по мере того, как люди своими действиями шаг за шагом творят будущее.

Наконец, вспомним, что чем продолжительнее и действеннее социалистическое принуждение, тем больше оно будет препятствовать свободному осуществлению личных целей. Следовательно, эти цели не смогут служить стимулами для людей, и открывать или создавать в ходе предпринимательского процесса практическую информацию, необходимую для координирования общества, станет невозможно. Поэтому контролирующий орган неизбежно встает перед дилеммой. Ему остро необходима информация, которую порождает социальный процесс, но он в принципе не в состоянии получить ее: если он вмешивается в этот процесс, то разрушает способность последнего создавать информацию, а если не вмешивается, то все равно не получает никакой информации.

Иными словами, можно сделать вывод, что с точки зрения социального процесса социализм представляет собой интеллектуальную ошибку, поскольку уполномоченный отдавать приказы контролирующий орган в принципе не может добыть информацию, необходимую, чтобы добиться координации в обществе: во-первых, из-за объема информации (орган вмешательства не в состоянии сознательно усвоить тот огромный объем практической информации, который рассеян в умах людей); во-вторых, поскольку необходимую информацию невозможно передать центральной власти (так как по своей природе она является неявной и не может быть выражена словами); в-третьих, невозможно передать информацию, которую люди еще не обнаружили и не создали, и которая к тому же возникает исключительно в процессе свободного предпринимательства; в-четвертых, использование принуждения не дает предпринимательскому процессу открывать и создавать информацию, необходимую для поддержания координации в обществе.

Невозможность социализма с точки зрения контролирующего органа

Если встать на точку зрения того, что на наших рисунках фигурирует как «высший» уровень, т. е. на точку зрения более или менее организованной группы лиц (или одного лица), осуществляющих систематическую институциональную агрессию против свободного предпринимательства, то мы должны будем сделать ряд замечаний, еще в большей степени, если такое возможно, подтверждающих вывод о том, что социализм представляет собой просто интеллектуальную ошибку.

Допустим в порядке дискуссии, как это делает Мизес15, что контролирующий организм (будь это диктатор, военный лидер, элита, группа ученых или интеллектуалов, министерство, группа демократически избранных «народом» представителей или любое сочетание всех или некоторых из этих элементов любого уровня сложности) обладает максимальными техническими и интеллектуальными возможностями, опытом и мудростью, а также исполнен наилучших намерений (правда, вскоре мы увидим, что действительность не соответствует этому допущению, и узнаем, почему). Однако мы вряд ли имеем право предполагать, что контролирующий орган власти обладает сверхчеловеческими способностями или, конкретно, даром всеведения16, т. е. способностью одновременно собирать, усваивать и истолковывать всю рассеянную, эксклюзивную информацию, существующую в умах каждого из действующих в обществе людей, информацию, которую эти люди к тому же постоянно генерируют ex novo. В реальности контролирующий орган, который иногда называют плановым органом или органом, осуществляющим централизованное или отчасти централизованное государственное вмешательство, чаще всего не только не обладает рассеянным знанием, существующим в умах всех тех, кто потенциально является объектом его приказов, но и имеет о нем чрезвычайно смутные представления. Поэтому вероятность того, что планирующий орган узнает, что и как искать, а также сообразит, где найти фрагменты рассеянной информации, которая порождается в ходе социального процесса, информации, которая так отчаянно нужна ему, чтобы контролировать и координировать процесс, практически равна нулю.

Кроме того, контролирующие органы всегда состоят из людей из плоти и крови, со всеми их пороками и добродетелями, из людей, которые, как и все остальные действующие агенты, имеют личные цели, работающие как стимулы, – и эти стимулы побуждают их находить информацию, значимую для них в контексте их частных интересов. Следовательно, весьма вероятно, что если те, из кого состоит контролирующий орган, способны эффективно использовать свою предпринимательскую интуицию для достижения своих целей и обслуживания своих интересов, то они будут порождать такую информацию и опыт, которые будут необходимы им, например, для того, чтобы оставаться у власти всю жизнь, оправдывать и рационализировать перед собой и другими собственные действия, использовать принуждение все более изощренными и эффективными способами, преподносить свою агрессию гражданам как нечто неизбежное и правильное и т. п. Иными словами, хотя в начале мы и выдвинули гипотезу «благих намерений», на самом деле описанные выше стимулы, как правило, будут доминировать над остальными, и особенно – над интересом к открытию существующей в обществе в рассеянном виде важной и конкретной практической информации, необходимой для того, чтобы обеспечить координацию в обществе с помощью приказов. Отсутствие стимулов приведет к тому, что контролирующий орган не будет даже осознавать собственного неустранимого неведения и станет все больше и больше погружаться в процесс, постепенно отдаляющий его от социальной реальности, которую он пытается контролировать.

Кроме того, контролирующий руководящий орган не сможет производить экономические расчеты, так как, вне зависимости от его целей (допустим даже, что они чрезвычайно «гуманны» и «моральны»), у него не будет возможности узнать, как издержки реализации его целей соотносятся с той субъективной ценностью, которую он им приписывает. Издержки – это субъективная ценность, которую имеет для человека то, от чего он должен отказаться ради достижения данной цели. Ясно, что контролирующий орган не может получить знания или информацию, необходимые для того, чтобы осознать, какие издержки он на самом деле несет (с точки зрения его же собственной шкалы ценностей), потому что информация, необходимая для оценки издержек, рассеяна по умам всех людей, или действующих лиц, которые составляют социальный процесс и подвергаются принуждению со стороны (демократически избранного или иного) контролирующего органа, ответственного за осуществление систематической агрессии против общества.

Если мы будем называть ответственным действие, которое человек совершает, осознавая его издержки (основанные на приблизительном экономическом расчете), то мы можем сделать вывод, что контролирующий орган, вне зависимости от его состава, способа рекрутирования и ценностных представлений, будет, как правило, действовать безответственно, так как он не в состоянии увидеть собственные издержки и оценить их. Здесь возникает неразрешимый парадокс: чем больше контролирующий орган пытается планировать или контролировать какую-либо область жизни в обществе, тем менее вероятно, что он достигнет своих целей, потому что он не может получить информацию, необходимую для того, чтобы организовывать и координировать общество; напротив, применяя принуждение и ограничивая предпринимательские возможности людей, он порождает новые, более тяжелые случаи рассогласованности и дисбаланса. Следовательно, мы должны сделать вывод, что считать, будто контролирующий орган способен, подобно отдельно взятому предпринимателю, сделать экономический расчет, – серьезная ошибка. Наоборот, чем выше степень развития социалистической организации, тем больше теряется необходимой для экономического расчета непосредственной и практической информации, и именно там, где орган институционального принуждения ограничивает свободную человеческую деятельность, расчет становится полностью невозможен.

Критика других определений социализма

Социализм традиционно определяется как система организации общества, основанная на государственной собственности на средства производства. По историческим и политическим причинам это определение было господствующим в течение длительного времени. Именно им Мизес руководствовался в 1922 г. в своем критическом трактате о социализме17, а позже и он сам, и другие его последователи использовали его в качестве отправной точки в ходе дискуссии о невозможности экономического расчета при социализме.

Однако традиционное определение социализма с самого начала было явно неудовлетворительным. Во-первых, оно носило очевидно статический характер, так как зависело от существования (или несуществования) конкретного правового института (прав собственности) в связи с конкретной экономической категорией (средствами производства). Поэтому использование этого определения требовало предварительного объяснения того, что такое права собственности, а также связанные с этим экономические последствия. Кроме того, в ходе спора о невозможности социализма выяснилось, что его участникам было довольно сложно понимать друг друга именно из-за того, что они вкладывали разный смысл в понятие прав собственности. Наконец, под традиционное определение не подпадали интервенционизм и экономическое регулирование. На самом деле эти институты, хотя и не требуют полной национализации средств производства, порождают тот же самый (в качественном отношении) эффект отсутствия координации. По всем этим причинам представлялось весьма разумным продолжать поиски такого определения социализма, чтобы оно описывало самую суть этого явления, было свободно, насколько это возможно, от понятий, которые легко ошибочно истолковать, а также, подобно процессам, к которым оно относится, носило бы явно выраженный динамический характер.

Одним из самых важных последствий спора о невозможности экономического расчета при социализме стало создание и развитие экономистами австрийской школы (Мизесом, Хайеком и в особенности Кирцнером) теории, которая раскрыла роль предпринимательства как ведущей творческой силы, стоящей за всеми социальными процессами. Направление, в котором следовало искать действительно научное определение социализма, окончательно определилось после того, как австрийцы открыли, что именно врожденная способность человека к предпринимательству, выраженная в его личной творческой деятельности, делает возможной жизнь в обществе, так как выявляет случаи социальной рассогласованности и приводит к созданию и передаче информации, необходимой каждому человеку, чтобы научиться приспосабливать свое поведение к поведению других людей.

Ганс-Генрих Хоппе в 1989 г. сделал следующий важнейший шаг на пути к созданию корректного определения социализма18. Хоппе выяснил, что ключевая характеристика социализма, его фундамент – это институционализированное вмешательство, или агрессия, против прав собственности. Его определение более динамично и в силу этого более практично, чем традиционное. Для Хоппе важно не наличие или отсутствие прав собственности, а то, используется ли принуждение или физическое насилие для нарушения прав собственности институционально, т. е. организованно и регулярно. Хотя мы считаем определение Хоппе большим шагом вперед, оно не вполне удовлетворяет нас, так как, во-первых, требует предварительного определения или уточнения того, что имеется в виду под «правами собственности», а во-вторых, не включает упоминания о предпринимательстве как о главной силе, стоящей за всеми социальными процессами.

Если мы соединим идею Хоппе о том, что социализм всегда предполагает систематическое использование принуждения, с тем, что недавно сделал Кирцнер в теории предпринимательства, то придем к выводу, что наиболее адекватное определение социализма – это определение, которое предлагается и используется в настоящей статье: социализм – это любая организованная система институциональной агрессии против предпринимательства и человеческой деятельности. Это определение обладает тем преимуществом, что оно понятно каждому и не нуждается в подробном предварительном объяснении того, что такое права собственности и каково должно быть содержание этого понятия. Очевидно, что человеческая деятельность может либо быть агрессивной, либо нет, и что если она не агрессивна (кроме случаев, когда человек защищается от произвольной или несистематической внешней агрессии), эта деятельность представляет собой наиболее сокровенную и типическую и соответственно совершенно законную особенность человека, которую следует уважать.

Иными словами, мы полагаем, что наше определение социализма наиболее уместно потому, что оно сформулировано в терминах человеческой деятельности, самой сокровенной и фундаментальной черты человека. Кроме того, мы рассматриваем социализм как институционализированную агрессию против тех сил, которые как раз и делают возможной жизнь в обществе, и в этом смысле утверждение, что нет ничего более антисоциального, чем социалистическая система, парадоксально только на первый взгляд. Одно из самых больших достоинств нашего определения социализма состоит в том, что оно демонстрирует это. Несомненно, процесс свободного от агрессии социального взаимодействия требует соблюдения целого ряда норм, законов и обычаев. Все вместе они образуют право в обычном понимании, т. е. рамку, внутри которой могут мирно совершаться человеческие действия. Тем не менее право не предшествует человеческой деятельности, а представляет собой результат эволюции и обычаев самого процесса социального взаимодействия. Следовательно, согласно нашему определению, социализм – это не система институциональной агрессии против результата эволюции предпринимательства (т. е. прав собственности), а система агрессии против человеческой деятельности как таковой, т. е. против предпринимательства. Наше определение социализма позволяет нам прямо связать теорию общества с теорией права и его возникновения, развития и эволюции. Кроме того, оно позволяет нам поставить на уровне теории вопрос о том, какие права собственности происходят из добровольного (непринудительного) социального процесса, какие права собственности являются справедливыми и в какой степени социализм этически допустим.

Социализм и интервенционизм

Другое достоинство нашего определения социализма состоит в том, что под него подпадает социальная система, основанная на интервенционизме. Действительно, вне зависимости от того, рассматривается ли интервенционизм как типичное проявление социализма или – что встречается чаще – как промежуточная система между «реальным социализмом» и свободным социальным процессом, ясно, что, поскольку любые интервенционистские меры представляют собой агрессивное институциональное насилие по отношению к конкретной социальной сфере, интервенционизм, какими бы ни были его мотивы и его степень, и к какому бы типу он ни относился, с точки зрения нашего определения является социализмом.

Приравнивание термина «социализм» к термину «интервенционизм» не означает неоправданного расширения обычного значения этих слов и является, собственно говоря, аналитическим требованием теории социальных процессов. В самом деле, хотя первые теоретики австрийской школы, занимавшиеся интервенционизмом, первоначально рассматривали его в качестве отдельной от социализма категории19, по мере развития полемики о невозможности экономического расчета при социализме границы между двумя этими понятиями стали размываться, и это продолжалось вплоть до наших дней, когда сторонникам теории предпринимательства стало ясно, что между социализмом и интервенционизмом нет качественной разницы20, хотя в разговорной речи эти слова иногда используются для обозначения разной степени интенсивности проявлений одной и той же тенденции.

Кроме того, предлагаемое определение социализма позволяет науке выполнить важную функцию, представив в истинном свете совершающиеся сейчас в очень многих политических, социальных и культурных областях искусные попытки придать интервенционизму устойчивость к тем естественным и неизбежным последствиям, которые логически вытекают из экономического, социального и политического коллапса его ближайшего предшественника и интеллектуального предтечи: «реального социализма». Чаще всего реальный социализм и интервенционизм представляют собой проявления одного и того же феномена институционального принуждения, только разной степени интенсивности; в их основе лежит одно и то же фундаментальное интеллектуальное заблуждение, и они приводят к принципиально сходными крайне пагубным социальным последствиям.

Глава 5 Кризис социализма1

Нет ничего практичнее хорошей теории. Именно поэтому в этой статье я хочу теоретически разъяснить, что такое социализм и почему с точки зрения науки он невозможен. Я объясню, почему рухнул строй, который назывался реальным социализмом, и расскажу, почему социализм, ныне существующий в странах Запада в форме государственного вмешательства, – это главный источник напряжения и конфликтов. Несмотря на падение Берлинской стены, мы живем по сути дела в социалистическом мире и продолжаем страдать от того, что с точки зрения теории является типичными последствиями вмешательства государства в жизнь общества.

Чтобы дать определение социализма, следует понимать, что такое предпринимательство. Экономисты теоретики считают «предпринимательство» врожденной способностью человека. В данном случае предприниматель не означает «бизнесмен». Под предпринимательством имеется в виду врожденная и свойственная абсолютно всем людям способность открывать, создавать и находить вокруг возможности для извлечения прибыли (в широком смысле слова), а также действовать, используя эти возможности. Неслучайно этимологически слово entrepreneur (предприниматель) означает «хвататель», человека, который обнаруживает нечто новое и ухватывается за него. Когда предприниматель видит новую возможность, у него в голове как будто загорается лампочка.

Предпринимательство – это базовая способность человека. Именно способностью создавать и обнаруживать вокруг нас цели и средства мы больше всего отличаемся по своей природе от остальных животных. В общем-то, определение homo empresario (человек предпринимающий) больше подходит человеку, чем homo sapiens (человек разумный). Яркий образчик предпринимателя – это, например, Мать Тереза. Разумеется, такие люди, как Генри Форд и Билл Гейтс, – выдающиеся предприниматели в сфере бизнеса и экономики, но слово «предприниматель» в нашем понимании приложимо к любому творческому и активному человеку. Мать Тереза стремилась облегчить страдания самых слабых и творчески подходила к поиску средств для решения своей задачи, вовлекая в этот процесс множество самых разных людей и обеспечивая координацию их усилий и желаний. Поэтому она была образцовым предпринимателем. Мы полагаем, что предпринимательство – это наиболее специфическое свойство людей как биологического вида и что именно благодаря этому нашему качеству стало возможным возникновение общества, этой чрезвычайно сложно устроенной сети взаимосвязей. Эта сеть состоит из отношений обмена между людьми, в которые мы вступаем потому, что считаем их полезными для себя, – а движет нами при этом наш предпринимательский дух.

Любой акт предпринимательства состоит из трех этапов. На первом этапе происходит создание информации; когда предприниматель обнаруживает или создает новую идею, он порождает в своем мозгу информацию, которой до этого не существовало. Затем, последовательными волнами, происходит передача созданной информации – это второй этап. Я вижу дешевый и недоиспользуемый ресурс и обнаруживаю, что в нем существует острая потребность. Я покупаю его дешево и продаю дорого. Я передаю информацию. Наконец, на третьем этапе эту информацию усваивают экономические агенты, до той поры действовавшие рассогласованно; они обнаруживают, что им следует создавать запасы данного ресурса, потому что он нужен другим. Таковы три этапа этого процесса: создание информации, передача информации и – самый главный этап – возникновение в конечном счете эффекта координации или согласованности. Все то время, пока мы бодрствуем, мы согласуем наше поведение с потребностями других, совершенно неизвестных нам людей, и мы поступаем так добровольно, motu proprio*, потому что именно такое поведение разумно с точки зрения наших личных предпринимательских целей. Теперь, когда мы выяснили, что такое предпринимательство, можно переходить к описанию социализма.

Под социализмом следует понимать «любую систему систематической институциональной агрессии против свободного проявления предпринимательства». Под агрессией мы понимаем навязывание людям целей с использованием государственного принуждения. Социалистический режим может пропагандировать и рекламировать свои цели, но при этом он всегда навязывает их, а значит, агрессивно вмешивается в процесс социальной координации, в авангарде которого выступают предприниматели. В социалистической системе государство всегда использует принуждение, и это главная особенность социализма. Об этом очень важно помнить, потому что социалисты скрывают эту черту своей системы. Принуждение означает применение насилия для того, чтобы заставить людей делать определенные вещи. Оно бывает двух типов: то, которое используют преступники и грабители, и то, которое использует государство. Социализму присущ второй тип принуждения. Механизмы рынка позволяют обеспечить эффективную защиту от несистематической агрессии и выработать определение прав собственности. Однако, если мы имеем дело с систематической и институциональной агрессией государства, располагающего широким спектром инструментов государственной власти, у нас очень мало шансов избежать принуждения или защититься от него. Тогда мы видим истинное, без прикрас лицо социализма.

Мое определение социализма не связано с типом собственности на средства производства (частной или государственной). Это архаизм. Суть социализма – это агрессия, институционализированная агрессия государства, с помощью которой оно пытается обеспечить координацию в обществе. В результате ответственность переходит от людей, свободно использующих свою способность к предпринимательству, ищущих цели и стремящихся создать благоприятные условия для их достижения, к государству, которое пытается «сверху» насильно навязать людям конкретное мировоззрение и конкретные цели. С точки зрения моего определения социализма не имеет значения, является ли при этом правительство демократически избранным. То, что орган власти, который пытается насильственно обеспечить в обществе координацию, имеет демократическое происхождение, не имеет никакого отношения к теореме невозможности социализма.

Теперь, когда у нас есть определение социализма, я объясню, почему он является интеллектуальной ошибкой. Социализм является интеллектуальной ошибкой потому, что орган власти, отвечающий за поддержание координации в обществе посредством принуждения, в принципе не может получить информацию, необходимую ему для того, чтобы его приказы оказывали координирующее воздействие. В этом состоит проблема и великий парадокс социализма. Социализму для успешного достижения своей насильственной цели – организации общества – необходимы информация, знания, данные. Однако орган власти в принципе не в состоянии получить такую информацию. В XX в. в ходе дискуссии с теоретиками-неоклассиками, оказавшимися неспособными осознать, в чем состоит проблема социализма, теоретики австрийской экономической школы Мизес и Хайек сформулировали четыре главных аргумента в пользу невозможности социализма. Неоклассики не смогли постичь проблему социализма потому, что верили, что реальная экономика функционирует так, как написано в учебниках экономической теории для первого курса. Но в этих учебниках функционирование рыночной экономики описано неверно. Их авторы используют для описания рынка математические методы, представляя его как машину для достижения совершенной согласованности. Они рисуют рынок как своего рода компьютер, который автоматически согласовывает между собой желания потребителей и деятельность производителей в соответствии с идеальной моделью совершенной конкуренции, описываемой системой одновременных уравнений Вальраса.

Первая услышанная мной в студенческие годы лекция по экономической теории началась с поразительных слов преподавателя: «Предположим, что вся информация дана». После этого он стал писать на доске формулы и чертить графики. Неоклассики всегда исходят из того, что вся информация дана и неизменна. Однако это их предположение не имеет ничего общего с реальностью. Оно противоречит главной особенности рынка, на котором информация никогда не бывает дана.

Информация постоянно возникает в результате творческой деятельности предпринимателей, ищущих новые цели и новые средства. Отправной пункт неоклассиков не может служить фундаментом для корректной экономической теории. Экономисты-неоклассики считали социализм возможным, так как исходили из того, что вся информация, необходимая для создания и решения системы уравнений, «дана». Они были не в состоянии увидеть те реальные события, которые должны были стать объектом их исследований; они не могли увидеть того, что происходило на самом деле.

Австрийская школа во главе с Людвигом фон Мизесом стояла на других позициях. Австрийцы никогда не считали, что информация дана; они считали, что экономический процесс двигают предприниматели, постоянно меняя информацию и открывая новое знание. Никому, кроме представителей австрийской школы, не удалось понять, что социализм представляет собой интеллектуальную ошибку. Их позиция была основана на четырех аргументах, двух «статических» и двух «динамических».

Первый аргумент: орган власти не может получить информацию, необходимую ему для того, чтобы его приказы обладали координирующей силой, в силу колоссального объема этой информации. Люди используют огромное количество информации, и вряд ли один орган в состоянии управиться с информацией, рассеянной в умах семи миллиардов человек. Неоклассики способны воспринять этот аргумент, но он наименее сильный и значимый из всех. В конце концов, современные компьютеры позволяют обрабатывать колоссальные объемы информации.

Второй аргумент гораздо глубже и обладает гораздо большей убедительностью. Та информация, с которой люди имеют дело на рынке, не является объективной; она отличается от информации того типа, которая содержится в телефонной книге. Предпринимательская информация совсем иная. Она субъективна, а не объективна. Она не выражена словами. Иначе говоря, мы знаем ее в смысле «знания как» (умения), но не знаем подробно, из чего она состоит, т. е. не знаем в смысле «знания что». Примером может служить информация о том, как ездить на велосипеде. Можно, конечно, попытаться ездить на велосипеде, изучив формулу матфизики, описывающую равновесие, в котором находится велосипедист во время движения, но таким образом нельзя получить знание, которое дает человеку возможность управлять велосипедом. Люди учатся этому на практике, в ходе процесса обучения, который обычно вначале сопряжен с неудачами, но в конце концов приводит к тому, что человек научается поддерживать равновесие во время езды и привыкает к тому, что ему нужно попорачивать руль, чтобы не падать. Скорее всего, Лэнс Армстронг понятия не имеет о законах физики, которые позволили ему семь раз стать победителем гонки «Тур де Франс», но он знает, как ездить на велосипеде. Неартикулированную информацию невозможно выразить формализованно и объективно; ее невозможно передать, в том числе – органу власти. Органу власти можно передать только однозначную информацию, такую, которая не допускает разных толкований; такую информацию он способен усвоить и потом использовать для агрессии против общества, для того, чтобы наделить свои приказы координирующей силой. Однако жизненно важная информация обычно не является объективной; она не похожа на информацию, которая напечатана в телефонной книге; она субъективна; ее нельзя выразить словами.

Однако этих двух аргументов – что информации очень много и что ее нельзя выразить словами – недостаточно. Есть еще два аргумента. Это динамические аргументы, и они гораздо более убедительно, чем статические, доказывают невозможность социализма.

Люди наделены врожденной творческой способностью. Мы постоянно ищем и находим «новые» вещи, «новые» цели, «новые» средства. Вряд ли можно передать органу власти информацию, или знание, которое предприниматели еще не «создали». Орган власти стремится построить «социальную нирвану» с помощью принуждения и распоряжений «Официального правительственного вестника». Однако для этого ему нужно знать, что произойдет завтра. А это зависит от предпринимательской информации, которой сегодня еще не существует, и, следовательно, ее нельзя сегодня передать властям, чтобы они завтра успешно откоординировали нас своими приказами. Это парадокс социализма – и третий аргумент.

Но и это не все. Есть еще четвертый, решающий, аргумент. По своей природе социализм – основанный, как мы уже говорили, на агрессии против общества в целом, – вмешиваясь в жизнь общества, препятствует предпринимателям в создании именно той информации, без которой власти не могут отдавать свои координирующие приказы.

Таково научное объяснение теоретической невозможности социализма: власти не в состоянии получить ту информацию, которая нужна для того, чтобы их приказы обладали координирующей силой. Это объяснение строго научно и объективно. Оно не требует исходить из того, что при социализме у власти находятся «плохие люди». Даже самый прекрасный и мудрый человек в мире, руководствуясь наилучшими побуждениями, не в состоянии организовать общество по модели социалистического принуждения; у него все равно получится ад на Земле, потому что с учетом природы человека достичь социалистического идеала (цели) невозможно.

Все эти особенности социализма и приводят к тем эффектам, которые мы можем наблюдать в реальной жизни. Прежде всего следует подчеркнуть, что социализм чрезвычайно привлекателен. В душе каждого из нас есть искра симпатии к социализму, потому что его идеал влечет нас и потому что людям свойственно восставать против своей природы. Нам неприятно жить в мире неопределенного будущего, нас привлекает идея контроля над будущим и ликвидации неопределенности. В «Пагубной самонадеянности» Хайек писал, что социализм представляет собой социальное, политическое и экономическое проявление первородного греха человека: гордыни. Человек хочет стать Богом и обрести всеведение. Поэтому каждому поколению людей предстоит тщательно ограждать себя от соблазна социализма и заново смиряться с тем, что их природа, природа человека – предпринимательская и творческая. «Социализм» – это не просто слово, встречающееся в названиях конкретных политических партий, движений и государств. Он всегда пытался и всегда будет пытаться прокрасться в сообщества, семьи, общины, консервативные и либеральные партии. Мы должны противостоять соблазну этатизма, потому что в нем заключена главная опасность для нашей человеческой природы, наш главный соблазн. Он соблазняет нас поверить в то, что человек – это Бог. Социалисты считают себя всеведущими, и это фундаментально дискредитирует социальную систему, за которую они выступают. Социализм – это всегда результат греха интеллектуальной гордыни. Внутри каждого социалиста живет гордец, высокомерный интеллектуал.

У социализма есть и другие особенности, которые мы будем называть «второстепенными» (или «переферийными»). Это нарушение общественной координации и беспорядок. Чистый предпринимательский акт оказывает координирующее воздействие, но социализм своим насильственным вмешательством искажает его и нарушает координацию. Предприниматель реализует возможность извлечения прибыли. Он покупает дешево, чтобы продать дорого. Он передает информацию и порождает координацию. Благодаря ему два человека, первоначально действовавшие несогласованно, сами того не подозревая, начинают действовать скоординированно и согласованно. Используя насилие, социализм препятствует этому обмену; поэтому он в той или иной степени порождает рассогласованность. В довершение всего, когда социалисты видят порожденную ими рассогласованность, конфликты и перемены к худшему, они не только не приходят к изложенным нами выше рациональным заключениям, но и начинают требовать больше социализма, т. е. больше институционального принуждения. Так мы вовлекаемся в процесс, в ходе которого проблемы не решаются, а бесконечно усугубляются и порождают бесконечное разрастание государства. Идеал социализма требует, чтобы щупальца государства дотягивались до каждой щели в обществе, и это запускает процесс, который приводит к тоталитаризму.

Другая особенность социализма – его непоследовательность. Критерии все время меняются, по мере углубления проблем наблюдаются зигзаги политического курса. Соответственно социалистическое насилие носит хаотический характер. Почему? Потому что результаты интервенционистских мер обычно сильно отличаются от того, что было задумано. Например, минимальная заработная плата была придумана для того, чтобы повысить уровень жизни. Результаты? Рост безработицы и рост бедности. Кто больше всего страдает от существования минимальной заработной платы? Социальные группы, впервые выходящие на рынок труда: молодежь, женщины, этнические меньшинства, иммигранты. Другой пример: в результате общеевропейской сельскохозяйственной политики рынок Евросоюза наводнили субсидированные продукты и продукты по «политическим» ценам. Потребители стали платить больше, а бедные страны оказались в невыгодном положении, потому что мировые рынки завалены европейскими продуктами по субсидируемым ценам, с которыми производители из бедных стран не в состоянии конкурировать.

Кроме того, социализм – это своего рода наркотик. Он блокирует рецепторы. Он порождает неэффективные инвестиции, так как искажает сигналы, указывающие на то, куда следует инвестировать, чтобы удовлетворить желания потребителей. Социализм обостряет проблемы, связанные с фактором редкости, порождая дефицит, и поощряет систематическую безответственность правительств (так как информацию, необходимую для того, чтобы действовать ответственно, получить невозможно, в силу того, что издержки неизвестны). Власти могут действовать, повинуясь исключительно собственным капризам, о которых мы узнаем из «Правительственного вестника». Однако, как говорил Хайек, желания правительства – это не «Право с большой буквы», а «законодательство», т. е. правила, которые в большинстве случаев избыточны и бесполезны, даже тогда, когда они якобы основаны на объективных данных. Ленин считал, что вся экономика должна быть устроена по образцу почтовой службы и что главный департамент в социалистическом государстве – департамент статистики. Слово «статистика» недаром происходит от слова state (государство). Мы должны быть осторожны со статистикой, если хотим избежать социализма, статистика – вещь сомнительная. Иисус родился в Вифлееме потому, что император приказал провести статистическую перепись населения для целей налогообложения. Долг любого либертарианца состоит в том, чтобы требовать упразднения национальных статистических служб. Раз уж мы не можем помещать государству творить зло, то по крайней мере мы можем снабдить его шорами, чтобы неизбежный ущерб от его деятельности хотя бы распределялся случайным образом, т. е. относительно равномерно.

Социализм наносит страшный вред природе. Единственное средство защитить окружающую среду состоит в том, чтобы четко определить права собственности и последовательно противостоять посягательствам на них. Люди, как правило, не выбрасывают свой мусор во двор соседа, они делают это исключительно в «публичных местах». Старая испанская пословица гласит: lo que es del comun es del ningun, «общее значит ничье». «Трагедия общинных пастбищ», или «трагедия общего» (явление, которое впервые описал Людвиг фон Мизес в 1940 г.**), будь то загрязнение воды, сокращение поголовья рыбы или вымирание носорогов – всегда результат государственного ограничения прав собственности, которые являются необходимым условием функционирования рыночной экономики. Например, там где горы приватизированы, охотиться можно, а там, где они находятся в государственной собственности – нельзя (дичь истреблена). Слоны выжили там, где были переданы в частную собственность. Боевые быки существуют потому, что за этим следят предприниматели, которые организуют бои быков. Единственное средство сохранить окружающую среду – это рыночная экономика, капиталистическая система, где по умолчанию четко определены права собственности. Там, где этого нет, экология страдает. Например, английские реки приватизированы. В них чистая вода и полно рыбы, которую ловят члены многочисленных обществ рыболовов-любителей. Рыболовные билеты стоят по-разному: есть и дешевые, и дорогие. Что касается рыбной ловли в испанских реках… не будем о грустном.

Наконец, еще одно. Социализм развращает. Те, кто жил при реальном социализме, в экономиках, отгородившихмя от мира Берлинской стеной, осознали, что весь этот мир был сплошной ложью. Нам не стоит почивать на лаврах и думать, что мы окончательно победили эту ложь и у нее нет власти над нами. Она все еще жива, хотя и не тотальна. Почему социализм развращает? По нескольким причинам. Люди, подвергающиеся насилию социалистической системы, быстро понимают, что наилучший способ достичь своих целей в этой системе связан не с поиском возможностей извлечения прибыли, т. е. не с обслуживанием потребностей других людей, а с поиском средств влияния на власти. Отсюда берутся группы влияния, которые стремятся оказать воздействие на решения правительства. При социализме правительство притягивает извращенные и вредные воздействия, подобно магниту. Кроме того, социализм порождает ожесточенную борьбу за власть. Там, где доминирует социалистическая модель, вопрос о том, к какому – «моему или «чужому» – клану принадлежит тот, кто у власти, имеет жизненно важное значение. Социалистическое общество всегда отличается чрезвычайно высокой политизированностью, в отличие, например, от Швейцарии, где большинство людей не знают, как зовут их министра обороны и даже президента. Для них это не имеет особого значения, потому что кто именно находится у власти, не так важно.

Люди должны иметь возможность стремиться к достижению личных целей, не испытывая вмешательства со стороны государства. Процесс борьбы за власть и интервенционизм постепенно приводят к моральному разложению. Поведение людей становится все более аморальным и все в меньшей степени зависит от принципов. Наше поведение становится все более агрессивным. Мы стремимся получить власть, чтобы навязать наши желания другим. Это отражается и на нашем поведении в быту; мы все меньше и меньше заботимся о самодисциплине и начинаем преступать традиционные требования морали. Мораль – это автопилот свободы. Распад морали – это еще один пример тлетворного влияния социализма.

Кроме того, чем больше социализма, тем больше теневой экономики и черного рынка. Однако, как говорили восточноевропейцы, при социализме черный рынок – это не проблема, а решение. Например, в Москве при СССР бензин был в дефиците, но все знали, где его можно купить с рук. В результате автовладельцы могли пользоваться своими машинами.

Разумеется, социалистические правительства не могут согласиться с такой критикой. Поэтому они прибегают к политической пропаганде. Они утверждают, что государство вовремя замечает все проблемы и немедленно их решает. Политическая пропаганда ведется непрерывно, систематически, она затрагивает все сферы общественной жизни. В результате попыток государства отразить справедливую критику создается культура этатизма, которая дезориентирует и вводит в заблуждение население. Люди начинают верить в то, что государство решит за них все их проблемы. Это сугубо социалистическое мировоззрение поколения людей усваивают со школьной скамьи, потому что система образования всегда находится под контролем государства.

Пропаганда порождает мегаломанию. Бюрократические органы, государственные чиновники, политики и т. п. не подчиняются логике прибылей и убытков. Плохие производственные результаты и низкокачественный менеджмент не приводят к их изгнанию с рынка. Власти и государственные чиновники подчиняются исключительно бюджетной дисциплине и ведомственным инструкциям. И это не их злая воля (по крайней мере далеко не всегда). Они такие же, как и мы, но институциональная среда, в которой они функционируют, искажает их действия. Их деятельность в рамках государства заставляет их требовать расширения бюрократии и увеличения государственного бюджета, а также доказывать необходимость своей работы. Можете ли вы вспомнить хоть одного чиновника или политика, который по глубоком размышлении пришел бы к выводу, что его министерство бесполезно? Хоть одного бюрократа, который предложил бы своему начальнику ликвидировать его ведомство и вычеркнуть из бюджета соответствующую строку? Такого не бывает. Наоборот, при любых обстоятельствах и в любых правительствах все чиновники считают, что без них обойтись никак нельзя. Социализму присуща мегаломания, и он заражает ей все общество. Один из примеров – культура, превращенная в «культурную политику». Что это такое, прекрасно сформулировал один высокопоставленный евробюрократ в беседе с товарищем по партии, министром культуры одной из стран ЕС: «До фига государственных денег, до фига вечеринок для молодежи и до фига премий для друзей и знакомых».

Социализм приводит также к извращению понятий о праве и правосудии. В классическом понимании право – это не что иное, как набор абстрактных материальных правил, или законов, которые распространяются на всех. Правосудие предполагает, что выносится суждение о том, насколько индивидуальное поведение человека соответствует этим объективным абстрактным законам. Закон слеп. Именно поэтому богиню правосудия Фемиду традиционно изображают с повязкой на глазах. В Библии (Лев 19, 15) читаем: «Не делайте неправды на суде; не будь лицеприятен к нищему и не угождай лицу великого; по правде суди ближнего твоего». Когда мы нарушаем всеобщие принципы права, даже «ради доброго дела» (например, если нас тронула судьба семьи, выселяемой из квартиры за неуплату, или потому, что мелкая кража практически не ощутима для крупного супермаркета), мы наносим огромный ущерб правосудию. Судьи, которые поступают подобным образом, т. е. пренебрегают законом, становятся жертвами пагубной самонадеянности, полагая себя богами. Это фатальная ошибка. Они подменяют право своими личными эмоциями, тем самым поощряя тех, кто стремится разжалобить судей и не заинтересован в отправлении правосудия. В результате любой иск превращается в лотерейный билет, потому что исход дела зависит не от закона, а от того, кому повезет или не повезет в суде. Возникает лавина исков. Перегруженные судьи выносят все более пристрастные решения, а это, в свою очередь, приводит к дальнейшему росту количества исков. Правовая определенность исчезает, правосудие утрачивает свой авторитет.

Разумеется, предоставление судебной системе еще большего количества ресурсов не решит этой проблемы, хотя чиновники требуют именно этого.

Однако самые ужасные последствия разлагающего влияния, оказываемого социализмом, затрагивают сферу личной этики. Для добропорядочных людей социализм очень привлекателен; ведь он обещает, что в случае появления проблем их будет решать государство за счет государственных ресурсов. Разве можно не соглашаться с тем, что это достойная и важная цель? К сожалению, такие представления глубоко невежественны. Государство в принципе неспособно знать, что может понадобиться ему для решения возникших проблем; оно не Бог, хотя некоторые с этим несогласны. Вера во всеведение государства расстраивает предпринимательский процесс и усугубляет проблемы. Вместо того чтобы действовать автоматически, согласно догматическим принципам права, государство действует произвольным образом, и именно это более всего деморализует и разлагает общество. Прекрасный пример – та выходившая за рамки закона борьба с террористами, которую вела Испанская социалистическая рабочая партия (PSOE) в период пребывания у власти. Это была колоссальная ошибка. Принципы (в данном случае принципы права) – это не препятствие, мешающее нам достигнуть желанной цели, а единственно возможный путь к ней. Согласно английской поговорке, «честность – лучшая политика», иными словами, честность – это принцип, который должен соблюдаться всегда. Именно этого не делает социализм, потому что социалистическая модель выбора оптимального сочетания целей и средств основана на том, что руководители чувствуют себя богами; поэтому «оптимальный» план действий предполагает нарушение моральных принципов.

Социализм – это не только интеллектуальная ошибка, но и глубоко антиобщественная сила, так как его ключевая особенность состоит в принудительном ограничении (разной интенсивности) предпринимательской свободы человека, творческого и координирующего начала в обществе. Поскольку предпринимательская свобода – специфическое качество человека как вида, то социализм – это противоестественная общественная система, противоречащая природе человека и его стремлениям.

В энциклике «Сотый год» («Centesimus Annus»; IV, 42) Папа Иоанн Павел II, размышляя над тем, является ли капитализм наиболее подходящим людям общественным устройством, писал: «Если под „капитализмом“ понимать экономическую систему, которая признает важнейшую и положительную роль дела, рынка, частной собственности и вытекающей из этого ответственности за средства производства, а также свободной и творческой деятельности на ниве экономики, тогда ответ, конечно, – „да“». Однако он тут же добавляет: «Но…»*** Почему? Потому что всю свою жизнь папа Иоанн Павел II предупреждал об опасности, исходящей от капитализма, не ограниченного принципами этики, морали и права. Но с учетом того, что его негодование вызывали эгоизм, аморальность и т. п., можно смело утверждать, что подлинный капитализм в самом худшем случае является этически нейтральной социальной системой. На самом же деле система, основанная на добровольном обмене, способствует моральной зрелости и различению добра и зла, в отличие от морального распада, который всегда сопутствует социализму.

И наконец, что же все-таки произошло с социализмом? Потерпел ли он окончательное поражение? Кончился ли он? Исчез ли он с лица земли? И да, и нет. «Реальный социализм» действительно потерпел поражение, но наше общество до сих пор насквозь пропитано духом социализма. Различие между так называемыми «левыми» и так называемыми «правыми» – это различие в степени, хотя в 2000–2004 гг., когда в Испании у власти находилась правая Народная партия, стране удалось сделать несколько шагов к свободе. Во-первых, было отменено рабство XX в. – всеобщая воинская повинность. Военная служба стала добровольной, и это принципиально важное изменение (позвольте мне упомянуть о том, что социалисты были против отмены призыва). Во-вторых, были приняты довольно робкие меры к сокращению налогов и принципиальное решение о том, что государственный бюджет должен быть сбалансирован; кроме того, можно упомянуть о некоторой либерализации и приватизации. Не очень много, конечно; но мы не должны забывать, что большинство из 11–12 млн избирателей Народной партии были фактически социалистами в нашем понимании. Вряд ли правое правительство могло в этих условиях сделать больше.

На самом деле будущее в наших руках: в руках университетских профессоров, интеллектуалов и популяризаторов («торговцев подержанными идеями»). Это мы несем ответственность за постепенное изменение духа эпохи, особенно настроений молодежи, способной выйти на улицу во имя идеалов. Сегодня социализм по-прежнему господствует: правительства западных стран распоряжаются 40–50 % ВВП. Как обычно, наша единственная надежда – на власть идей и на интеллектуальную честность молодых.

Глава 6 Предпринимательство и рыночная теория охраны окружающей среды с позиций свободного рынка1

В своей научной деятельности профессор Жак Гарелло, чей вклад в распространение идей свободы трудно переоценить, уделяет большое внимание анализу проблем окружающей среды с позиций свободного рынка. Я впервые имел честь встретиться с профессором Гарелло во время семинара, посвященного этой теме, организованного им в сентябре 1985 г. в Экс-ан-Прованс2. В связи с этим мне кажется уместным посвятить профессору Гарелло обзор того, как выглядит рыночная теория охраны окружающей среды сегодня, спустя десять лет после этого исторического семинара.

Введение

Рыночная теория охраны окружающей среды3 – это новая дисциплина. Она начала формироваться лишь двадцать лет назад, но уже достигла значительного развития4.

Главным достижением теоретиков в этой области стала идея тесной взаимосвязи экономической теории и экологии. Эта взаимосвязь очевидна, особенно в свете того, что экономическая наука в наиболее современном понимании представляет собой теоретическое исследование динамических процессов взаимодействия людей5, а экологию можно определить как «науку, которая изучает отношения людей друг с другом и с окружающей средой»6. Из этого следует, что две этих дисциплины параллельны, как и объекты их изучения; экономическая теория занимается анализом рынка, понимаемого как децентрализованный стихийный порядок, а экология – изучением и мониторингом экосистем, понимаемых как децентрализованные эволюционные процессы, в ходе которых различные биологические виды стихийно модифицируются и приспосабливаются к конкретным обстоятельствам места и времени, которые невозможно в точности предсказать или полностью познать7.

Самое важное открытие рыночной теории охраны окружающей среды связано с существованием стихийных процессов, движимых творческой силой предпринимательства. Эти процессы конфигурируют экономическое и социальное развитие человеческого рода таким образом, что это позволяет нам с уважением относиться к остальным биологическим видам и к окружающей нас природе и координировать свои действия с их интересами. Иными словами, эта теория открыла, что вмешательство человека в природу, породившее проблему загрязнения, поставившее под угрозу существование многих видов и приводящее к истощению природных ресурсов и разорению окружающей среды, вовсе не является неизбежным итогом экономического развития и функционирования рынка и стихийной системы социальной организации, основанной на свободном предпринимательстве, а связано с систематической институциональной агрессией государства, которая препятствует стихийному процессу координации и адаптации, происходящему на рынке в ходе свободного предпринимательства во всех тех сферах, где люди взаимодействуют друг с другом, с другими видами и с природными ресурсами.

Принуждение, права собственности и окружающая среда

Следует подчеркнуть, что проблема деградации окружающей среды с этой точки зрения представляет собой один из наиболее типичных примеров негативного воздействия на мир систематического институционального принуждения, или агрессии, против человеческой деятельности, или, иными словами, предпринимательства8. Если в предпринимательство не вмешиваться и не применять по отношению к нему насилие, то оно стихийно порождает набор институтов – устойчивых паттернов поведения. Эти паттерны, с одной стороны, порождаются предпринимательским процессом, а с другой – обеспечивают возможность его функционирования9. Наряду с языком и деньгами одним из важнейших социальных институтов, которые, подобно экосистемам, возникают и развиваются эволюционно, децентрализованно и адаптируясь к обстоятельствам, является институт частного права вообще, и контрактного права и прав собственности, в частности. Действительно, если бы творческий результат человеческой деятельности насильственно (противоправно) экспроприировался третьими лицами, а не доставался бы самому действующему агенту, а также регулярно оказывалось, что действия одних людей направлены против других и наносят им ущерб, как это бывает, когда действующий агент не учитывает альтернативных издержек своих действий, то люди нечасто решались бы что-либо предпринимать. В силу этого принципиально важно – и это является одним из элементов институционального фундамента системы свободного предпринимательства – разграничить права собственности по отношению ко всем тем объектам, которые могут в данных исторических обстоятельствах стать редкими (с точки зрения достижения целей). Права собственности, во первых, позволяют интернализировать внешние издержки деятельности10, а во-вторых, гарантируют каждому субъекту предпринимательства реализацию целей, обнаруженных, созданных и достигнутых им с помощью предпринимательства в контексте правил, установленных правом собственности11.

Если посмотреть на ситуацию с охраной окружающей среды, легко заметить, что именно там, где созданы препятствия для разграничения и/или защиты прав собственности и, следовательно, для свободы предпринимательства, ограниченной традиционными принципами частного права, наиболее ярко проявляются те ужасные последствия разорения и уничтожения природы, о которых так часто говорят ее защитники. Если бы перед нами стояла задача дать теоретическое определение того, что такое деградирующая окружающая среда или окружающая среда, находящаяся под угрозой, то мы могли бы обратить внимание на два типа биологических видов или природных ресурсов. Во-первых, это те ресурсы, которые до сих пор имелись в относительном изобилии, но в силу обстоятельств в данное время становятся редкими (если рассматривать их с точки зрения конкретных планируемых действий). Например, это ресурсы, занимающие промежуточное положение между так называемыми бесплатными благами и относительно редкими (с точки зрения удовлетворения человеческих потребностей) ресурсами, которые в силу своей редкости должны распределяться на основании экономических соображений. Там, где существуют препятствия для разграничения прав собственности на такие «промежуточные ресурсы», как это часто бывает в случае с традиционно бесплатными ресурсами, которые вдруг становятся редкими (как это случилось, например, в XIX в. с прериями Дикого Запада), всегда возникает тот негативный эффект в форме сверхэксплуатации или истощения, который Гаррет Хардин обозначил ставшим общепринятым выражением «трагедия общинных общинных пастбищ»12. Ко второму типу ресурсов относятся все те биологические виды и ресурсы, которые уже являются редкими, при условии, что государство по каким-либо причинам воспрепятствовало тому, чтобы на них распространялось частное контрактное право и права собственности. Как следствие этого с правовой и административной точки зрения они считаются «государственной собственностью».

Происхождение этих двух типов ресурсов, наличие которых неизбежно приводит к сверхэксплуатации природы, связано либо с привилегиями, которые государство предоставляет отдельным частным лицам и организациям, позволяя им безнаказанно нарушать права собственности других (как во многих случаях промышленного загрязнения, когда загрязнители ограждены от наказания за последствия своих действий в силу неверного понимания государством защиты промышленного развития), либо с ошибочной доктриной «общественных благ»13, которую применяют к некоторым редким ресурсам, чтобы оправдать запрет на их стихийную приватизацию, тем самым блокируя предпринимательский дух, необходимый, чтобы правильно их использовать, а также препятствуя открытию и внедрению технологических инноваций, необходимых, чтобы верно определить и надежно защитить соответствующие права собственности.

Охрана окружающей среды и невозможность экономического расчета при социализме

Таким образом, сила предпринимательства уничтожается, а ее энергия и творческий дух искажаются. Кроме того, очевидно, что проблемы окружающей среды представляют собой частный случай, прекрасно иллюстрирующий теорию невозможности экономического расчета при социализме, если понимать под социализмом агрессивную систему, которая более или менее систематически препятствует свободному предпринимательству. Существование особой общественной, или коммунальной, собственности подрывает возможность экономического расчета, основанного на знании существенных фактов, который должен предшествовать решению о размещении ресурсов14. Без экономического расчета невозможно оценить различные планы действий. Таким образом, если свободному рынку мешают функционировать и права собственности не разграничены, то информацию, необходимую для того, чтобы действовать рационально, создать невозможно. В этих условиях даже наиболее ревностные защитники окружающей среды не могут быть уверены в том, что конкретные меры, за которые они выступают, не спровоцируют еще больший ущерб для природы, чем тот, которого они стремятся избежать. Например, как мы можем быть уверены, что принудительное внедрение на предприятиях, использующих уголь, технологий очистки выбросов от S02 (диоксида серы) не породит таких вторичных и косвенных последствий для окружающей среды, вред от которых перевесит пользу от этой меры? Ведь вполне вероятно, что издержки производства и установка обязательных очистных систем (с точки зрения расходования экономических ресурсов и нагрузки на окружающую среду) гораздо выше, чем альтернативные издержки тех решений проблемы загрязнения, которые могли бы быть обнаружены предпринимательским путем, если бы предприниматели могли искать такие решения в рамках системы четко разграниченных и хорошо защищенных прав собственности (например, они могли бы попытаться использовать вместо специальных очистных систем уголь с более низким содержанием серы).

Кроме того, как мы уже видели, распространение правового статуса государственной (общественной) собственности на природные ресурсы не только блокирует рациональный экономический расчет, но и оказывает разлагающее воздействие на предпринимательство, так как создает ложные стимулы для предпринимателей. Очевидно, что если воздух – общественная собственность, это препятствует разграничению прав собственности на него; соответственно все загрязнители вольны загрязнять его в свое удовольствие. Таким образом, у всех предпринимателей возникает стимул к загрязнению воздуха. Ведь в этих условиях те экологически сознательные предприниматели, которые принимают решение об установке очистных систем, несут большие издержки, чем те, кто со спокойной душой загрязняет атмосферу. В результате предприниматели, уважающие природу, проиграют в конкуренции и будут вытеснены из бизнеса. Это превосходное объяснение феномена «трагедии общинных пастбищ», который возникает тогда, когда права собственности плохо определены или недостаточно защищены, а свободное функционирование рынка насильственно ограничено. Дело в том, что если какая-либо сфера объявлена общественной (государственной) собственностью, это означает, что все игроки, действующие в этой сфере, присваивают выгоды от ее использования, но не берут на себя связанных с ее использованием издержек и не несут за них ответственность. Более того, в таких случаях издержки не замечаются и не осознаются; они размываются по всем нынешним и будущим пользователям. А это, в свою очередь, означает, что стимул к нанесению ущерба или сверхэксплуатации увековечивается. Пословица гласит: «Общее – значит ничье». И правда, если сегодня браконьер не убил бизона или слона ради их шкуры или бивней, то он знает, что, скорее всего, завтра это сделает другой браконьер. Общественная (государственная) собственность неизбежно приводит к истреблению слонов, бизонов, китов и вообще любых природных ресурсов, находящихся в общественной собственности.

В том, чтобы отстаивать государственный или общественный статус природных ресурсов, не определяя по отношению к ним прав частной собственности, а регулируя их использование с помощью государственного законодательства, тоже мало смысла. Дело в том, что, как доказала и подробно разъяснила школа общественного выбора, политические системы крайне неэффективны. Решения правительства подменяют свободную сеть добровольных соглашений, от которых выигрывают все их участники (в противном случае они бы в них не вступали), политической борьбой между группами интересов, в ходе которой одни выигрывают, а другие проигрывают (так называемые игры с нулевой суммой). Система государственного управления представляет собой непроходимый законодательный лабиринт, и от этого управление ресурсами становится чудовищно неэффективным: и потому, что оно основано на политическом консенсусе, и потому, что оно произвольно по своей природе, и – самое главное – в силу глубокого и совершенно неустранимого неведения законодателя по отношению к действующим субъектам экономики. Ведь информация о любых сторонах жизни общества и, в частности, информация о биологических видах и природных ресурсах, всегда является эксклюзивной, рассеяной в пространстве, субъективной и плохо вербализуемой; она всегда зависит от конкретных обстоятельств времени и места, и ее может узнать (иначе говоря, обнаружить и истолковать) только отдельно взятый предприниматель в контексте собственной конкретной деятельности. Соответственно эту информацию в принципе невозможно передать контролирующему государственному органу; более того, агрессивное вмешательство государства препятствует предпринимательству, блокируя возникновение информации, необходимой для правильного распределения природных ресурсов и эффективного управления ими. К примеру, каким образом мы можем узнать, какие подгузники наиболее экологичны? С учетом того, что за уборку и переработку мусора отвечает правительство (иными словами, мы финансируем эту деятельность как налогоплательщики), у потребителей нет абсолютно никакой возможности оценить издержки утилизации разных типов отходов, а это означает, что у производителей подгузников нет никакого стимула для выпуска экологичной продукции. То же самое происходит всегда, когда государство вмешивается в предпринимательский процесс, хотя в большинстве случаев мы этого не осознаем15.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
15 sentyabr 2012
Tərcümə tarixi:
2011
Yazılma tarixi:
2009
Həcm:
750 səh. 18 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-91603-657-2
Naşir:
Müəllif hüququ sahibi:
Интермедиатор
Yükləmə formatı: