Kitabı oxu: «Вода помнит. Серия «Плакальщица»

Глава первая. Довести

Нас, плакальщиц, в Крутовражье всегда держали троих: бабка, мать и я. Мать ушла первой, а за ней, через шесть дней, ушёл и братишка — ему от роду было пять дней. Бабка тогда сказала только одно: «Не я их позвала. Я голос положила не туда, вот вода и забрала». И больше об этом не говорила никогда.

С тех пор нас оставалось двое, и бабка твердила одно и то же, как гвоздь в столб:

— Плакальщица, оставшаяся совсем одна, рано или поздно начинает плакать о живых. Потому нас и держат по трое. Потому и ты, Настка, научишься раньше, чем я своё услужу.

Мне шёл девятнадцатый год, когда я впервые докричалась сама — до конца, до той черты, за которой мёртвый берётся за берег. Случилось это в октябре, над Пелагеей-скорняжкой, и с этого, как я теперь понимаю, всё и началось.

Бабка учила меня голосу с семи лет, и учила не пению — пения в нашем ремесле меньше, чем в лае собаки. Она учила вожжам.

— Голос — это лодка, Настка. Мёртвый ходит по-над нами, как лодка без кормщика: не тонет и не плывёт, кружит на одном месте, потому что нет ему за что взяться. Довать его — значит довести до берега. А доводишь ты не слезами и не словом, а привязью. У всякого есть, чем он держится за нашу сторону. Недошитая шуба. Невзятая со скалы мелочь. Недосказанное слово. Собака, что ждёт у ворот. Найди привязь — и плачь в неё, как в вожжи, пока не почувствуешь рывок.

Правил она дала мне четыре, и все четыре она называла не правилами, а уговорами, будто мы с мёртвыми сговорились, как соседки с соседом, о воде и огороде.

Первый уговор: о живом не плачут вовсе. Привяжешь — и привязанный начнёт сохнуть, весь уйдёт в твой голос, как вода в песок.

Второй: об одном не плачут дважды. Второй плач звучит уже не для него, а для тебя.

Третий: плачь при открытых дверях. Закроешь — мёртвый запомнит путь и придёт сам, без спроса.

Четвёртый она учила меня последним и, кажется, сама не знала, зачем он: «Не назови в плаче имени — не отпустишь». Я спрашивала, как это — не назову, когда весь город знает, кого хоронят. Бабка пожала плечами: «Нынешних — знает. А бывают, которых никто не знает. С теми не зевай».

Пелагея-скорняжка умерла ночью, у окна, не раздевшись, — села в ночь глядеть, на дороге ли кто, и осталась сидеть. Утром дочь её, Акулина, прибежала к нам ещё с росой и стояла в горнице, не сходя с порога: у нас порог для заказчицы — граница, дальше плакальщица ходит сама.

Я вошла, раскрыла задавленную раму — третий уговор, — обошла Пелагею кругом и стала искать привязь. Она лежала на лавке у окна, вся седая от овечьего пуха, и рядом с ней была шуба. Новая, овчина, к Покрову сшить собиралась — дочкина, первого пригуба. Покров прошёл, шуба осталась недошитой: правый рукав лежал отдельно, игла в нём торчала, нитка мутно-лиловая, вощёная.

— Иглу не тронь, — шепнула Акулина из-за порога. — Матушка велела ни в коем случае, сказала — докончить нельзя, докончу — помрёт тот, кто носить станет.

Я и не тронула. Я взяла шубу на колени вместе с иглой, посадила руку в недошитый рукав — он был просторный, тёплый ещё, с живым запахом овчины — и запустила голос в игольное ушко. Так нас учили: привязь должна быть мала. В малое мёртвый входит весь, как в дверную щель входит холод.

Причет я повела дальний, старинный, какой у нас причитывают «по зряшной», когда умирает женщина при недоделке:

Ой, да не над торговым ты мостом,

Не над быстрою Студёной-рекой

Ты плыви, моя белая лодка, —

Плыви мимо девяти пристаней,

Мимо криц, мимо свай, мимо крика,

Плыви прямо к заре-отгоранию,

К тем воротам, где страж не спросит,

Где гвоздя не найдётся в затворе…

Досказала — и почувствовала рывок. Бабка учила меня не спутать его ни с чем: он приходит в грудь, как рывок упряжки, когда лошадь взялась за воз. Я перестала причитать — второй уговор, не плачут дважды, — и села молча. В избе стало слышно реку, хотя до реки было три улицы. Свеча на столе горела ровно, а тень её кланялась дважды, туда и обратно, как кланяются при проводине.

Пелагеино лицо разгладилось. Не «стало покойнее» — разгладилось, как разглаживается вода после того, как вынули камень. Из-под лба ушёл холод, и шуба на моих коленях стала вдруг лёгкой — того же веса, как шуба с иглой, а не шуба с человеком в ней.

На моём плече остался след ладони. Холодный, стёганый, как рукавица. Я не вздрогнула — нас учат не вздрагивать, вздрагивающих вода не любит, — но я знаю, чем меня проводили: тем же, чем мать когда-то меня пеленала.

Плату с Акулины взяли по горсти: горсть мелочи на камень и горсть ржи — рожь я по обычаю вынесла на реку и рассыпала с мостков, кто-то снизу её взял, вода закрылась тремя кругами, четвёртого не было. Хорошая проводина, чистая. Обычная.

А после полудня прибежал Лёвка, сирота с девятой пристани, и весь не мог отдышаться:

— Настка… Тебя… С воды тебя зовут. Утопленник приволокся к сваям, а рыбаки говорят… — он сглотнул. — Говорят, вода его вынесла против течения. Против! И он не тонет. Он лежит у свай и не тонет, и вода из него течёт, и не кончается.

Бабка в углу поднимала голову медленно. Слепые не вскрикивают — у них вся осторожность внутри.

— Спроси его имя, — сказала она. — Спроси имя у того, кто звал.

— Да никто же не знает! — азартно вскричал Лёвка. — Никто его вовсе не знает! Ни на одной пристани не знают!

Бабка молчала долго. Потом произнесла слово, которое я тогда ещё не поняла, а понять его пришлось мне всей оставшейся жизнью:

— Безымянный.

— Ну так что, приду? — спросила я.

— Придёшь, — сказала бабка. — Ты наша. Но помни, Настка: безымянный — не мёртвый. Безымянный — должник. А должника не хоронят.

Она помолчала и добавила — уже не мне, уже как бы в стену, куда ей было удобнее смотреть:

— Должника доигрывают.

Глава вторая. Безымянный

Покойницкая при девятой пристани — старый бревенчатый амбар, куда ставят невостребованных: безродных, бездомных, тех, кого никто не выкупает на зиму до весенней земли. В обычные годы он пуст, потому что в Крутовражье даже безродных хоронят миром — у нас считают, что дорога в землю дешевле, чем открытая дверь в амбаре.

Тело лежало на снятой с петель двери, под которой стелили мешковину. Мешковина была мокрая — вся, до края.

Он лежал на спине, и я, войдя, обомлела не от смерти — от её отсутствия. Утопленники приходят к нам чёрными, оплывшими, с глянцем, похожие на варёное. А у этого было лицо человека, умершего вчера: сорока лет примерно, скуластое, спокойное, тёмное от щетины, и глаза — вскрытые, не закоченевшие, смотревшие прямо в потолочную жердь с таким вниманием, будто он вёл счёт её сучкам.

Изо рта его, тонко, как из трещины в кувшине, шла вода. Она струилась всё время, понемногу, и не иссякала. Под дверь стояли ушаты: Тит, банщик, омывающий нас всех от рождения до смерти, сказал, что вылил их уже пять, и вода всё идёт.

— И она не речная, — сказал Тит и сплюнул в угол, сплюнуть ему было легче, чем договорить. — Речная-то какая? Мутная, зелёная, душком берёт. А из него — пресная, чистая, как из колодезного ведра. Я аж пробовал на язык. Пресная. И пахнет… — он замялся. — Пахнет моей баней. Из него пахнет моей баней, Настасья Твердова, ты мне веришь или нет?

Я поверила. Я знала Тита сорок лет своих и девятнадцать его — он не выдумывал про воду.

Рубаха на нём была холщовая, рабочая, рукава засмолены у кистей — так перетягивают рукава плотники да мостоставы, чтобы смолой не ссадить кожу. Меж пальцев — тёмные перевясла, смолёный лён. Ладони — вся ладонная жизнь: сбитые, гребные, с мозолями, какие бывают от топора и от криц, а не от уключины.

— Стежок-то смотри, — сказал Тит. — Не наш стежок. У нас шьют в четыре нити, прямо, городская школа. А тут — в три, наискось, стежок косой, как в нижних городах шьют. Он не местный. Он из-за воды был, из нижних.

Имя его не знал никто. Я не преувеличиваю: после того как приволокся утопленник, обошли все девять пристаней, и старосты, и дьячок, и мироеды, и банные, и рыбаки, что ходят от моста до мельницы, — никто, никто, никто. Не пропадал в Крутовражье такой. Не бывал.

Лыков, старшина, пришёл к вечеру. Гурий Прохорович Лыков — главный человек в городе, с амбарами по всей Студёной, с горбатым носом и тихим голосом. Он посмотрел на тело сверху вниз, минуту, не дольше.

— Безымянная графа, — сказал он. — Похороны за счёт города, за заплечья. И — на быстрое место, без задержек.

— За заплечья нельзя, — сказала я.

Я была девка девятнадцати лет, и я ему возразила. В груди у меня в этот момент было холодно и пусто, как в покойницкой, — но бабкины уговоры держали меня, как держит ремень.

— Почему нельзя? — спросил Лыков не резко, а устало, как спрашивают у погоды.

— Без имени не уходит, — сказала я. — Где похоронишь без имени, там и останется ходить. В поле похоронишь — по полю будет ходить. У дороги — по дороге. У быка похоронишь — под мостом ходить будет, старшина. Вам это надо — под мостом?

Лыков смотрел на меня так, как смотрят, когда внутри считают. Потом кивнул Титу:

— Оставь до завтра.

И ушёл, и в дверях, уже на пороге, обернулся и сказал — не мне, Титу, но так, что слышно было всем:

— Свинец у него в волосах откуда? Видите сами.

И правда. Я раньше не разглядела, а Тит, омывавший его трижды, показал: в тёмных волосах, у самого затылка, сидела мелкая свинцовая стружка, серебристая, блестящая, как рыбья чешуя. Свинцовая стружка — у человека, которого тонули воды Студёной? В Студёной свинца отродясь не бывало.

И на груди, под ребром, я нашла то, чего не нашёл никто, потому что искать надо было глазами плакальщицы, а нас ищут только после: четыре квадратные вмятины. Небольшие, ровные, как пробой от печати, — по одной под каждым ребром.

Такими метят свинец. Крица, гвоздь, пластина — свинец у нас метят квадратным клеймом, чтобы на весах не спорили. Этих клейм на теле было четыре — и тело носило их, как носят шрамы от ожога: своим, давно зажившим.

Вечером я пришла к бабке, и бабка, не дожидаясь моего рассказа, спросила одну вещь:

— Свинец видел?

— Стружка в волосах. И клейма на груди, бабушка. Четыре.

Бабка повернула лицо в угол, к иконе, от которой давно остались одни потемневшие доски, и сказала:

— Нынче по ночам не запирай дверей, Настка. И покойницкую не запирай. И своё сердце не запирай — вот что труднее всего.

— Бабушка, чей он?

— А ты у него спроси, — сказала бабка. — Спроси — и услышишь, что ответит.

— Он молчит. Тит говорит — молчит.

— Он не молчит, — сказала бабка. — Он ждёт. Есть разница, и большая. Мёртвый, который молчит, — кончен. А который ждёт — тот ещё не всё отдал. И придёт время, Настка, когда он своё отдаст, и город наш узнает, что у нас не покойницкая под девятой пристанью, а амбар. Не амбар, а хранилище.

— Чего хранилище?

Бабка протянула руку и нашла мою — слепые находят руку не глядя, они держат её, как держат вожжи.

— Имя, — сказала она. — Они хранят имя. Не тело, Настка. Тело — это свинья, тело — это кожица. Хранят они то, что у человека одно на всю жизнь и потом: имя.

И добавила, тихо, в ту же стену:

— А имя, которое закрыли, — оно не мёртвое. Оно закрытое. Разница, Настка, такая же, как между водой и колодцем.