Kitabı oxu: «Обо всем и ни о чем (сборник)»

Şrift:

© ООО «Садра», 2015

О серии

Иран. Одна из самых загадочных стран земного шара… Какие ассоциации вызывает это название у среднестатистического россиянина? «Иран? Что-то закрытое, за семью замками и, кажется, страшное. Бесправные женщины, фундаменталисты, ядерная программа…» – «Да нет же, Иран, Персия…» – «Ах, Персия… да… ковры, шахские гаремы, сокровища Али-Бабы…»

К сожалению, подавляющее число наших соотечественников черпают информацию об Исламской Республике Иран исключительно из средств массовой информации.

Между тем, вопреки расхожим стереотипам, Иран – это современная, цивилизованная страна с высочайшим уровнем науки и культуры. Страна, подарившая миру величайших поэтов: Омара Хайяма, Хафиза, Фирдоуси, Саади. Страна, запускающая в космос спутники и владеющая нанотехнологиями и мирным атомом. Страна, где женщины пользуются всеми конституционными правами и занимают видные руководящие посты в правительстве и бизнесе. И без преувеличения можно сказать, что мудрые и жизнелюбивые иранцы – самый гостеприимный народ на свете!

Пора бы уже подобрать ключи к «семи замкам» таинственности и недомолвок и распахнуть нет ничего лучше, чем взглянуть на неё изнутри. И в этом, несомненно, первостепенную роль играет художественная литература.

Сейчас у русскоязычных читателей появляется прекрасная возможность окунуться в завораживающий мир иранской действительности.

Издательство «Садра» представляет серию книг «Иранская мозаика». Данная серия будет включать романы современных иранских авторов на самые разные темы: здесь найдутся и бытовые зарисовки, и юмористические рассказы, и политическая сатира, и, конечно же, повествования о любви. Каждая из этих книг подобна яркому, красочному изразцу, украшающему купола роскошных старинных мечетей, а все вместе они, подобно кусочкам мозаики, составляют огромное разноцветное полотно динамичной, многогранной жизни иранского общества. Прочитайте их, проникнитесь духом этой прекрасной, древней и вечно юной страны. А потом приезжайте в Иран – и вы увидите, что действительность превзойдёт ваши самые радужные ожидания!

Счастливого пути, друзья!

От издательства

Жанр короткого повествования является для Ирана традиционным. В персидской классической литературе хорошо известны короткие занимательные рассказы о мудром хитреце Ходже Насреддине и пересказы индийских и арабских сказок, из которых наиболее популярна сказочная серия «Калила и Димна»; знамениты также авторские сборники – такие как «Голестан» великого Саади. Однако сатирические произведения в современном их понимании появились в иранской литературе недавно, всего лишь в начале XX века. И одним из ярчайших представителей этого жанра по праву считается Хосроу Шахани – известнейший иранский сатирик, писатель и журналист, перу которого принадлежит огромное количество рассказов, остроумно повествующих о проблемах повседневного быта шахского Ирана.

Биография мастера, как и его рассказы, проста и незатейлива. Вот как рассказывает о себе сам Шахани: «Родился первого января 1929 года в Нишапуре (вам наверняка приходилось видеть, как в разных странах мира, особенно христианских, этот день отмечается очень пышно, так вот, бо́льшая их часть празднует день рождения вашего покорного слуги). Потерял отца ребенком, мать – уже взрослым. Профессиональную деятельность начал в 1955 году с работы в газете «Хорасан» города Мешхед. Проработал там три года. Эта была ежедневная утренняя газета, выходящая шесть раз в неделю. Там я писал короткие сатирические рассказы. Кроме того, вел две колонки: «Шутки и смех», где не было ничего смешного, и «Поэзия и проза».

Столь же прост и легок для понимания литературный стиль писателя. У Шахани своя особенная манера изложения. Он пишет удивительно доступным, почти разговорным языком, при этом, однако, не нарушая ни одной литературной нормы. Темы рассказов Шахани всегда взяты из жизни, но развитие сюжета порой утрировано и даже сознательно доведено до нелепости – и все же в этой манере нет ничего противоестественного. Автор остроумно и ненавязчиво указывает нам на ту грань, на которой все мы балансируем и, сделав лишь один неосторожный шаг, рискуем скатиться в пучину абсурда – и читателю этот намек понятен с полуслова.

Итак, предлагаем вам, дорогие друзья, перелистнуть страницу и окунуться в искрометный, феерический мир Хосроу Шахани. Уверены, вы получите большое удовольствие – и, бесспорно, сделаете для себя кое-какие полезные выводы!

Жертвы наводнения

Зима в этом году выдалась суровой, и, как водится, тяжелее всех пришлось беднякам.

В месяце бахман1 – какого числа, сейчас уже не скажу точно – разразился сильнейший ливень, а вслед за ним на город обрушилось страшное наводнение. Из четырех тысяч домов около двухсот, главным образом в бедняцких кварталах, было разрушено или повреждено, около трех тысяч жителей осталось без крова, пятнадцать или двадцать человек погибло и пропало без вести.

Прослышав об этом трагическом событии, в город хлынуло множество специальных корреспондентов столичных газет, чтобы по горячим следам передать в Тегеран сводки и репортажи о случившемся бедствии. Но появившиеся в газетах сообщения резко расходились с известными фактами. По словам газет, в городе было разрушено по меньшей мере две тысячи зданий, без крыши над головой осталось тридцать-сорок тысяч человек, а утонули и пропали без вести чуть ли не сто пятьдесят и даже двести человек!

Разумеется, отцы города – составители официальных сводок – были умнее и опытнее нас. И ни у кого не возникало никаких сомнений в том, что их данные были основаны на всестороннем и самом тщательном изучении последствий катастрофы.

На следующий день после наводнения босой и оборванный люд, лишившийся жилья и средств к существованию, собрался возле здания губернаторства, взывая о помощи. Что же еще оставалось делать несчастным? Ведь единственными нашими защитниками были господин губернатор, господин председатель муниципалитета и его заместители.

Да благословит Аллах господина губернатора: как только он узнал, что пострадавшие собрались и ждут его выхода, он тут же распорядился поставить перед главными воротами стол, на стол – табурет и со скорбным видом и траурной повязкой на рукаве поднялся на этот табурет. По обе стороны от него встали господин председатель муниципалитета и господа заместители, которые тоже нацепили черные повязки в знак общего траура, объявленного в городе.

Руководители различных ведомств – почты, финансов, водоснабжения, просвещения – в качестве сочувствующих встали позади председателя муниципалитета и его заместителей. Но так как им, видимо, не хватило черных повязок, они, чтобы хоть как-нибудь выразить сочувствие пострадавшим, пристегнули к своим белоснежным рубашкам черные бабочки.

Господин губернатор отвесил поклон, и это вызвало взрыв аплодисментов со стороны благодарных жителей. Ведь в тот день мы впервые увидели, как наш губернатор кланялся. Понятно, что ответом на такой знак расположения и внимания должны были быть именно бурные аплодисменты.

Прежде чем начать речь, господин губернатор вынул платок из кармана забрызганных грязью брюк и, тихонько всхлипывая, стал утирать им слезы. Ну а уж коли сам губернатор плакал, что же оставалось делать нам? Конечно, и мы заревели! Со всех сторон послышались вопли и стенания.

– …Мои братья… и… сестры, – с трудом выговаривая слова сквозь душившие его рыдания, произнес губернатор, – я потрясен несчастьем, обрушившимся на вас… моих дорогих… мужественных… отважных… все… выносящих… соотечественников…

Стоявший рядом с ним председатель муниципалитета, толкнув его в бок, прошептал: «И про нас скажи… Ну… что мы тоже потрясены!»

– И не только я, – продолжал губернатор, – но и господа председатель муниципалитета и его уважаемые заместители тоже потрясены до глубины души.

В это время начальник отдела народного образования, стоявший за спиной председателя муниципалитета, тоже толкнул губернатора и прошептал: «Скажи, что и мы потрясены… Смотри, как мы все расстроены!»

Всхлипывая, губернатор продолжал:

– Не только я и господин председатель муниципалитета и его заместители огорчены происшедшим… Господа начальники отделов народного образования, финансов, земледелия и… и… и… тоже потрясены. (Господин губернатор был очень чувствительный человек.)

– Я всю ночь не спал, – продолжал губернатор, – осматривал пострадавшие кварталы города. (Конечно, если бы господин губернатор спал, то, безусловно, наводнением разрушило бы гораздо больше домов.) Вот смотрите!

Он приподнял ногу и, вытянув ее в сторону толпы, показал приставшие к брюкам комки грязи. В ответ раздался взрыв аплодисментов. (У нас в городе народ вежливый, а поскольку господин губернатор впервые показывал нам свою ногу, мы не могли не отреагировать на это соответствующим образом.)

– И не только я, – продолжал губернатор, – но и остальные уважаемые начальники учреждений тоже до утра не сомкнули глаз… (Чувствовалось, что господина губернатора вовремя подтолкнули.) По самым последним уточненным данным, вчерашним наводнением разрушено около четырех тысяч домов, тридцать или сорок тысяч человек остались без крова, и примерно триста человек погибли под обломками и были унесены водой!

Всхлипывания господина губернатора, которым вторили подвывания его коллег, причитания и вопли пострадавших, создавали невообразимый шум.

– Мы клятвенно заверяем вас, – закончил свою речь господин губернатор, – что в течение месяца выстроим вам дома, гораздо лучше тех, которые были у вас раньше. Сегодня же на самолетах к нам прибудет помощь, и каждый пострадавший получит необходимые вещи и продукты.

Краткая, но весьма обнадеживающая речь господина губернатора была закончена, и мы, вознося за него молитву, стали расходиться, дрожа от холода. По пути мы с восторгом и благодарностью обсуждали удивительную речь губернатора. Озадачивали только ошеломляющие цифры погибших и оставшихся без крова людей. Ведь население нашего города никогда не достигало сорока тысяч. Так что вряд ли сорок тысяч человек осталось без крыши над головой… И никогда в нашем городе не было столько домов, чтобы считать разрушенными три-четыре тысячи…

Но цифры эти были произнесены самим господином губернатором, а он, как известно, цифры с потолка не берет.

Во второй половине того же дня самолеты, нагруженные сахаром, чаем, рисом, одеялами, мукой, пшеницей, палатками, подобно стаям аистов, начали приземляться в нашем городе. Склады при губернаторстве и муниципалитете были переполнены. А поскольку продукты и теплые вещи нельзя оставлять на улице, одну половину присланного переправили в кладовые господина губернатора, а вторую – в кладовые председателя муниципалитета и его заместителей. Что ни говори, так было надежнее и сохраннее.

На следующий день были получены центральные газеты и журналы. Первые полосы пестрели фотографиями и сообщениями о происшедшей в нашем городе трагедии. Оказывается, дело обстояло гораздо серьезнее, чем мы предполагали, и наводнение было намного страшнее, чем нам казалось. (По данным газет, в нашем городе было разрушено уже шесть-семь тысяч домов и погибло семьсот – восемьсот человек!) А поскольку газеты никогда не врут, значит, действительно так и было!

Как только солнце зашло за горы, ударил мороз. Бездомные и голодные, мы пристроились на мокрых и скользких крышах бань и пекарен, тряслись, как собаки, и жались друг к другу, пытаясь хоть немного согреться. Будучи вежливыми и дисциплинированными людьми, мы понимали, что присланные из центра одеяла должны быть розданы торжественно, организованным порядком. Это же не шутка! И когда наиболее ретивые из нас решили пойти к губернатору и попросить одеял, остальные стали горячо отговаривать их, доказывая, что в любом деле требуется порядок и выдержка.

В туже ночь иностранные радиостанции в своих передачах довели число разрушенных в нашем городе домов до десяти – двенадцати тысяч, число бездомных подскочило уже до ста двадцати – ста тридцати тысяч, а погибших – до трех-четырех тысяч человек!

Ну и ну!.. До наводнения мы и не предполагали, в каком огромном городе живем. Посудите сами: в городе, где разрушено двенадцать тысяч домов, где наводнение унесло три-четыре тысячи человек, по крайней мере должно было быть тридцать – сорок тысяч домов и четыреста – пятьсот тысяч душ населения! И хотя по прошлогодней переписи мы знали, что в нашем городе насчитывается всего около четырех тысяч человек, нам ничего не оставалось, как принять на веру все эти сообщения. Ведь эти данные передавало радио! А оно никогда не ошибается и никогда не врет! Видимо, у радиокорреспондентов сведения намного точнее наших, и мы сами виноваты в том, что до сих пор не знали, в каком огромном городе обитаем.

Вслед за сообщениями иностранных агентств в наш городок потекла иностранная помощь. Красный Крест Венесуэлы пожертвовал пятьдесят тысяч тонн пшеницы и четыре тысячи одеял верблюжьей шерсти; Красный Крест Норвегии – сорок тысяч тонн сахарного песку, двенадцать тысяч одеял и пятнадцать тысяч банок сгущенного молока; Красный Крест Гватемалы – пятьсот тысяч туманов наличными деньгами, двенадцать тысяч тонн муки и пятьсот палаток; Общество английских нудистов – тысячу двести паласов, двести пятьдесят палаток, пятьсот мешков сахару; Международное общество покровительства животным – миллион долларов наличными, десять тысяч тонн муки высшего качества и восемь тысяч пледов, большое количество мужской и женской одежды, обуви, шляп и т. д. и т. п.

Но ведь в нашем городе было разрушено двенадцать тысяч домов, осталось без крова сто двадцать тысяч человек и три-четыре тысячи погибло! Шутка ли сказать? Разве эта помощь могла удовлетворить всех?

Склады и кладовые господина губернатора, председателя муниципалитета и его заместителей были уже переполнены. Где же еще можно разместить продукты и вещи? Понятно, что самым надежным хранилищем были амбары руководителей отделов финансов, народного образования, земледелия и юстиции.

Да благословит Аллах этих людей! Без них вся помощь пропала бы зря. Ведь нам, жертвам наводнения, негде было бы хранить все это добро!

Первая после наводнения ночь с горем пополам прошла. На следующий день рано утром дрожащий, как в лихорадке, народ опять собрался перед зданием губернаторства. Снова принесли стол и поставили его перед воротами. Но на этот раз обошлись без табурета. А поскольку господин губернатор заседал в комиссии по оказанию помощи жертвам наводнения, то поговорить с пострадавшими было поручено господину председателю муниципалитета.

Председатель муниципалитета взобрался на стол. Он был намного веселее, чем вчера. Да благословит его Аллах, какое самообладание! Ведь душа его обливалась кровью от жалости к нам, но, чтобы вселить в нас бодрость и уверенность в будущем, ему приходилось улыбаться! Ну и мы, естественно, приободрились.

Председатель муниципалитета извинился за то, что господин губернатор не смог выйти к нам лично. Дело в том, объяснил он, что господин губернатор всю ночь был занят подсчетом нанесенного нашему городу ущерба. Вопрос о раздаче одеял и продуктов жертвам наводнения вскоре будет решен. Надо только набраться терпения и, главное, сохранять спокойствие и порядок. На этом он и закончил свою короткую речь.

В эту ночь несколько человек погибло – закоченели от холода бедняги.

На следующий день, поскольку господин губернатор и председатель муниципалитета были заняты делами комиссии, перед собравшимися выступил начальник канцелярии муниципалитета – маленький щуплый мужчина. (Ни стола, ни табурета на этот раз не было и в помине.)

Начальник канцелярии тоже пообещал, что вскоре комиссия закончит свою работу, и тогда дорогим согражданам будет оказана необходимая помощь.

Народ опять разошелся, а на следующий день снова собрался перед зданием губернаторства. На этот раз перед нашими взорами предстал главный дворник муниципалитета.

– Ваше присутствие здесь, – сказал он, – мешает нормальной работе господ членов комиссии; господин председатель муниципалитета приказали своему заместителю, который, в свою очередь, приказали начальнику отдела, а начальник отдела приказал мне сказать вам, что не следует проявлять такого нетерпения. Когда наступит время, соответствующая помощь будет вам оказана.

И мы снова ушли ни с чем. Жители нашего города очень доверчивы, простодушны и благонадежны.

Прошло десять дней, и, кроме двухсот – трехсот одеял, каждое из которых было выдано на десять – двенадцать человек, пострадавшие никакой помощи не получили.

Наконец в одно прекрасное утро наше терпение лопнуло, и мы вновь выстроились перед зданием губернаторства, требуя самого господина губернатора.

После долгих препирательств он показался наконец в сопровождении небольшой свиты. На этот раз на его рукаве никакой черной повязки не было, чему мы очень обрадовались, – значит, все в порядке и траур кончился.

Народ встретил губернатора аплодисментами и криками «ура!». Когда восторги приутихли, господин губернатор взошел на ступеньки и, обратившись к толпе, спросил:

– Чего это вы здесь собрались?

– Вы знаете, господин губернатор, – начали наиболее смелые, стоявшие в первых рядах, – что наводнение оставило нас без крова. Мы пришли, чтобы получить обещанную нам помощь.

Господин губернатор почесал свою красную мясистую шею и удивленно произнес:

– А разве до сих пор вы не получили помощи?

– Нет, кроме одеял – одно на десятерых, – ничего не получили…

Господин губернатор побагровел от гнева и вдруг завопил диким голосом:

– Сволочи! Сколько же, по вашему мнению, мы должны были выдать вам одеял?! Постыдились бы, бессовестные вымогатели! Мерзавцы!

И Абдолкадер, начальник городской управы, с помощью нескольких десятков здоровенных дворников разогнал народ. Тех, кто пытался оказать малейшее сопротивление, скрутили и, обвинив в нарушении общественного порядка, выслали в отдаленные районы.

На следующий день выглянуло солнце, стало теплее, и страсти поутихли. Страшась закрученных усов Абдолкадера и палок его подручных, никто не смел даже проходить перед зданием губернаторства.

А еще через несколько дней в центральной прессе мы прочитали, что многочисленные благотворительные общества и различные организации почти всего земного шара оказали значительную помощь жертвам наводнения нашего города. Что каждому пострадавшему было выдано по брезентовой палатке, по четыре одеяла из верблюжьей шерсти, по пять мешков муки двойного помола, по сто килограммов сахару и от пятидесяти до ста тысяч риалов наличными. Кроме того, комиссией по оказанию помощи жертвам наводнения был разработан проект строительства шести тысяч двухэтажных пятикомнатных квартир с холлами, ванными и всеми удобствами. И, наконец, уже через пятнадцать дней после наводнения благодаря усилиям и стараниям членов указанной комиссии во главе с господином губернатором две тысячи таких квартир построены и на будущей неделе будут торжественно переданы населению. Строительство остальных четырех тысяч квартир идет быстрыми темпами и в ближайшее время также будет завершено.

…Жертвы наводнения в своих многочисленных телеграммах искренне благодарят господ руководителей учреждений и членов комиссии за безупречную организацию помощи и чуткое отношение…

Врачи нашего квартала

Старожилы хорошо помнят, что много лет подряд на одном из домов нашего квартала висела небольшая вывеска: «Кабинет доктора Хабиба. Прием с 9 до 12 и с 18 до 20 часов».

Доктор Хабиб был единственным врачом на весь район, и неудивительно, что все окрестные обитатели независимо от возраста, пола, общественного положения и характера заболевания обращались только к нему. Доктор каждому выписывал рецепт, и если больному суждено было жить, он выздоравливал, а если нет – умирал. Словом, доктор Хабиб был хорошим, добрым и чутким врачом, и жители нашего квартала не желали для себя ничего лучшего.

Но однажды утром, идя на работу мимо дома доктора Хабиба, я увидел напротив вывеску: «Кабинет доктора Махбуба. Терапевт. Прием с 8 до 12 и с 17 до 21 часа».

Ого! Значит, в нашем квартале теперь будет два врача. Что же, государственная программа улучшения охраны здоровья населения претворяется в жизнь. Это очень приятно!

На другое утро я увидел, что доктор Хабиб заменил прежнюю вывеску чуть большей. Она гласила: «Кабинет доктора Хабиба. Терапевт, дерматолог и специалист по инфекционным болезням. Прием с 8 до 12 и с 17 до 21 часа».

Я поскреб в затылке и пошел себе дальше.

Назавтра обнаружилось, что и вывеска нового врача претерпела изменения. На ней теперь стояло: «Доктор Махбуб. Терапевт, дерматолог, специалист по инфекционным болезням, отоларинголог».

Ну и ну!.. Какие, оказывается, опытные и разносторонние специалисты практикуют в нашем квартале!

Через день вывеска нашего старого врача стала еще обширнее. Мы узнали, что доктор Хабиб еще и отоларинголог, окулист, кардиолог, невропатолог, хирург, венеролог.

Однако и доктор Махбуб не спасовал. Теперь его кабинет украшало огромное табло размером три на четыре метра, на котором каллиграфически было выведено: «Доктор Махбуб. Терапевт, дерматолог, специалист по инфекционным болезням, отоларинголог, невропатолог, хирург, специалист по излечению гонореи и сифилиса».

Но доктор Хабиб не сдавался. На следующий день его вывеска была на целый метр длиннее табло доктора Махбуба, и к написанному ранее прибавилось: «Радикальное излечение гонореи, острого и хронического сифилиса. Обрезание мальчиков по американскому методу. Прием с 7 до 13 и с 16 до 22 часов».

Разумеется, доктор Махбуб не остался в долгу, и вскоре на дверях его кабинета можно было прочитать, что он сверх всего прочего выпускник Гарвардского университета (США), ассистент знаменитого хирурга Враттона и помощник главного врача поликлиники при Пенсильванском университете.

Доктор Хабиб нанес ответный удар. Он вывесил щит размером шесть на четыре метра, и мы узнали, что доктор – «выпускник Кембриджского университета, сотрудник известного английского профессора Эдварда и помощник главного врача клиники при Сорбонне (Париж). Прием ежедневно с 6 до 14 и с 15 до 23 часов».

Как нарочно, в эти самые дни я сильно простудился. Похоже было на воспаление легких, и следовало обратиться к врачу. Но к которому из двух?

Посоветовавшись с родными и друзьями, я решил довериться новому доктору.

Рано утром, еле передвигая ноги, я доплелся до кабинета доктора Махбуба. Мне, несчастному, и в голову не приходило, что доктор Хабиб, притаившись за занавеской, следит за каждым моим шагом.

После осмотра доктор Махбуб выписал мне рецепт. Уплатив ему два тумана, я отправился домой. (Следует заметить, что, до того как доктор Махбуб открыл кабинет в нашем квартале, визит к доктору Хабибу стоил пять туманов. Но по мере увеличения размера вывесок стоимость визитов к обоим врачам постепенно падала, пока наконец не был установлен общий тариф – два тумана.)

Едва я вышел от доктора Махбуба, как передо мной словно из-под земли вырос доктор Хабиб.

– Что, прихворнули? – спросил он елейным голосом.

– Да так, немножко нездоровится, господин доктор, – смущенно залепетал я.

Доктор ловким движением выдернул из моего кулака рецепт, с саркастической усмешкой взглянул на него, разорвал в клочки и швырнул в канаву. Затем схватил меня за руку и с силой потащил к своим дверям. Я обреченно последовал за ним.

– Почему никто не скажет этому коновалу, что воспаление легких не лечат микстурой от кашля?! – прорычал он и, набросав новый рецепт, протянул его мне. – На, возьми! За визит можешь ничего не платить! Примешь это лекарство и если через сутки не почувствуешь себя здоровым, я снимаю вывеску! Всё!

Я взял рецепт, попрощался с доктором Хабибом и стал спускаться по лестнице. Но не успел я переступить порог его дома, как заметил на противоположной стороне улицы доктора Махбуба, явно поджидавшего меня. В мгновение ока он очутился рядом, и не успел я опомниться, как рецепт доктора Хабиба был у него в руках.

– Так… А куда же девался мой рецепт? Как это прикажете понимать?

– К…к…клянусь Ал…л…лахом, ваш рецепт здесь, в другом кармане, – дрожа от страха, пробормотал я. – Я это… это рецепт для нашей прислуги, которая страдает язвой двенадцатиперстной кишки!

– Не ври, несчастный! – завопил он и потащил меня в свой кабинет. Там он вручил мне новый рецепт и вернул те два тумана, которые я заплатил ему за визит.

На улице меня уже встречал доктор Хабиб.

– Я не допущу, чтобы так нахально переманивали моих клиентов! – крикнул он. – Этот болван не представляет, наверное, с кем имеет дело! Пойдем за мной!

Сопротивляться было бессмысленно. Я еле дышал, жар, ломота в костях, испуг и беготня по лестницам совсем доконали меня. Молниеносно выписав еще один рецепт, Хабиб протянул его мне… вместе с десятью туманами.

– Вот тебе деньги на лекарство!

Взяв рецепт и десять туманов, я, шатаясь от слабости, спустился вниз, но – о ужас! – выйдя из дверей, нос к носу столкнулся с доктором Махбубом. Прежде чем он успел накинуться на меня, я протянул ему рецепт:

– На, бери и рви в клочья! Но учти, что меньше чем на двенадцать туманов я не согласен! Доктор Хабиб дал мне десять!

– Я не позволю дурачить своих пациентов! – прошипел доктор Махбуб. – Я поклялся жизнью, что буду всеми силами бороться за спасение каждого своего больного! Пойдем, я напишу тебе другой рецепт!

Как покорного барашка, он потянул меня за собой и вместе с новым рецептом вручил мне ассигнацию в двадцать туманов.

Хм, дела мои пошли неплохо! Присовокупив двадцать туманов к прежним десяти, я уже гораздо бодрее спустился вниз. Как я и думал, доктор Хабиб ждал меня посредине улицы. В руках он держал новый рецепт. Но не успел я еще положить его рецепт в карман, как доктор Махбуб, словно ястреб, налетел на меня. Бросив полный ненависти взгляд на доктора Хлбиба, он разорвал его рецепт и сунул мне два новых.

– Ну что еще? – подбоченясь, обратился он к доктору Хабибу.

Тот, недолго думая, мгновенно составил три рецепта. Имея уже некоторый опыт в этом деле, я передал два рецепта доктора Махбуба доктору Хабибу, а сам влял три его новых.

Доктор Махбуб попытался было выхватить у меня рецепты, но доктор Хабиб ударил его по руке. Ответом была пощечина. Она еще звенела в воздухе, когда доктор Хабиб хватил доктора Махбуба кулаком по челюсти. Началась настоящая потасовка.

В этой схватке здорово пострадал и я, когда пытался разнять дерущихся. Из каждых трех ударов два доставались мне!

Наконец подоспела полиция. С превеликим трудом нас растащили и доставили в участок, где и завели на каждого солидное дело. (Судебная волокита тянется и по сю пору.)

С того дня в нашем квартале никто не болел. Впрочем, может, и болел, но обращаться к врачу не решался. Все знали, что с самого утра доктор Хабиб из окна своего кабинета следит в оба за доктором Махбубом, а тот в свою очередь не спускает глаз с дверей коллеги.

Злоключения Боруджали

Наш город разделен на семь районов, в каждом – свое муниципальное управление. И председатели их в целях быстрейшего прохождения дел все вопросы решают самостоятельно.

…Как-то утром Боруджали, бакалейщик первого района, купил по поручению жены у мясника Машади Аббаса пять сиров2 мяса, завязал его в клетчатый йездский3 платок и отправился домой. Поскольку он сам уже не первый год держал бакалейную лавку и, стало быть, наловчился на глазок прикидывать вес товара, он сразу же заподозрил, что его надули. Как ни пытался он внушить себе, что его обвесить не могли, что любой, самый жуликоватый лавочник не станет обманывать своего собрата, он не мог отделаться от преследовавшей его мысли. Через каждые несколько шагов он прикидывал вес узелка и каждый раз чувствовал, что семи-восьми мискалей4 не хватает.

Наконец, чтобы отогнать это наваждение, успокоиться и убедиться в том, что свой своего околпачивать не будет, он зашел в первую попавшуюся лавку и взвесил мясо. Оказалось, чутье не подвело – восьми-девяти мискалей не хватало.

– Тьфу, пропади ты пропадом! – проворчал Боруджали. – Я же говорю, что руки и глаза мои лучше всяких весов!

И Боруджали твердым шагом направился прямо в муниципальное управление первого района. Поднялся на второй этаж и уже взялся было за ручку, как перед ним вырос рассыльный:

– Тебе кого?

– Господина председателя!

– Зачем?

– Купил пять сиров мяса, на восемь мискалей обвесили.

– Ступай к заместителю.

– В какую комнату?

– В конце коридора, последняя дверь налево.

Боруджали пошел в конец коридора. Там еще один рассыльный – заместителя:

– Господин заместитель этими вопросами не занимается!

– А кто же занимается?

– Председатель главного комитета по борьбе с дороговизной.

– Где его кабинет?

– Третий этаж, по коридору направо!

Боруджали, тяжело дыша, поднялся на третий этаж, нашел нужный кабинет, хотел открыть дверь – снова рассыльный, от которого Боруджали узнал, что ему нужно идти к тамошнему заместителю. Оттуда его направили в отдел по расследованию, а из этого отдела – в следственный отдел.

Здесь Боруджали наконец удалось попасть к начальнику. Тот выслушал его и велел написать заявление. Уплатив пять риалов письмоводителю, сидящему у входа в управление, Боруджали изложил свою жалобу на бумаге и снова пошел к начальнику следственного отдела. Узелок с мясом опечатали, и начальник следственного отдела препроводил Боруджали с узелком и заявлением к своему заместителю. После долгих путешествий по кабинетам заявление попало на стол председателя муниципального управления первого района, который передал его вместе с опечатанным узелком в отдел таксации недвижимого имущества, дабы после определения точного местонахождения лавки мясника Машади Аббаса и соответствующего ее обследования, приступить к разбору поступившей жалобы.

День уже подходил к концу, и Боруджали отправился домой. Назавтра поутру он снова был в районном управлении муниципалитета. После долгой беготни по кабинетам к одиннадцати часам в отделе таксации недвижимого имущества ему было вручено отношение следующего содержания: «После тщательного расследования и изучения местоположения лавки мясника Машади Аббаса выяснено, что вышеозначенная лавка находится во втором районе города, а посему и расследование жалобы Боруджали надлежит отнести к компетенции второго района».

Через час Боруджали вместе с заявлением, отношением и опечатанным мясом в сопровождении должностного исполнителя был отправлен в муниципальное управление второго района. Здесь снова началось хождение по всем этапам, которые Боруджали уже прошел в первом районе. В час дня с него взяли расписку с обязательством явиться в управление второго района на следующий день к восьми утра.

Усталый и разбитый, Боруджали поплелся домой. На следующее утро задолго до начала рабочего дня он уже сидел у дверей кабинета председателя муниципального управления второго района.

Через час ему объявили результаты обследования отдела таксации недвижимого имущества второго района. Выяснилось, что, поскольку восточная стена лавки мясника Машади Аббаса проходит по границе второго и третьего районов, разбирать его жалобу должно муниципальное управление третьего района.

В десять часов утра Боруджали получил предписание отправиться по месту прохождения жалобы вкупе с заявлением, опечатанным узелком и двумя отношениями. В сопровождение ему откомандировали здоровенного верзилу – должностного исполнителя.

– Куда ты ведешь меня, браток? – хлопнув верзилу по плечу, поинтересовался Боруджали.

– В третий район.

– Почему это в третий?

– А потому, что жалобу твою должны разбирать в управлении третьего района.

– Прошу тебя, дорогой, отпусти меня! – осознав наконец, в чем дело и куда его ведут, взмолился Боруджали. – Я отказываюсь от своих претензий!

– Xa!.. – хмыкнул должностной исполнитель. – Отказываешься от претензий… Ну и что? Все равно муниципалитет не может пройти мимо таких безобразий! Если попустительствовать этим негодяям, они с несчастного народа три шкуры сдерут! Эта вот ваша беспринципность все и портит!

– Ну хоть на первый раз прости меня! Сглупил я, не представлял себе всех последствий! Клянусь твоей жизнью, некогда мне, дела запустил, – продолжал упрашивать Боруджали.

– Нет, и не проси! Шагай быстрей, а не то опоздаем! С государственными делами шутки плохи!

Боруджали замолк и до самых дверей муниципального управления не раскрыл рта.

Должностной исполнитель действовал точно по инструкции: передал Боруджали опечатанный платок с мясом, документы и сопроводительное письмо в канцелярию третьего отделения, получил расписку и ушел. Поскольку рабочий день был уже на исходе, Боруджали предложили за ответом прийти завтра.

На следующий день с самого утра Боруджали явился в управление и через час в сопровождении двух исполнителей, отдела таксации недвижимого имущества третьего района был отправлен к лавке мясника Машади Аббаса, чтобы на месте уточнить ее местоположение. А поскольку истцом выступал он, то в соответствии с параграфами внутреннего устава дорогу туда и обратно на такси надлежало оплачивать ему. Все по закону, ничего не попишешь…

Исполнители изучили положение на месте, и на заявление Боруджали была наложена резолюция следующего содержания: «После проверки и уточнения относящихся к делу данных касательно лавки мясника Машади Аббаса нами установлено, что вышеуказанная лавка территориально расположена в третьем районе, но, если смотреть на нее с крыши соседнего дома, выясняется, что она приходится как раз на продолжение улицы четвертого района, в связи с чем и должна быть отнесена к четвертому району».

Поскольку делу Боруджали в соответствии с циркуляром о борьбе с бюрократией и волокитой был придан молниеносный ход, его сразу же, без всякого промедления, вместе с истцом, платком с мясом и еще одним отношением в сопровождении очередного должностного исполнителя переправили в четвертый район.

…Мясо в платке уже успело протухнуть и источало зловоние. Заявление обросло бесчисленным множеством всяких сопроводительных писем, отношений и докладных записок, так что дело о недовесе превратилось в увесистую папку. Держа в одной руке ее, а в другой платок с протухшим мясом, несчастный Боруджали в сопровождении очередного исполнителя отправился в четвертый район, где его в придачу к документам передали соответствующему председателю.

Естественно, что для получения ответа на свое заявление он должен был явиться в управление на следующее утро.

После осмотра лавки мясника Машади Аббаса двумя исполнителями отдела таксации недвижимого имущества четвертого района выяснилось, что «вышеозначенная лавка получает электроэнергию из пятого района, от электростанции, расположенной на его территории, из чего следует, что разбирательство по делу о заявлении Боруджали входит в компетенцию пятого района».

Когда Боруджали понял, что ему предстоит с вонючим мясом и толстой папкой отправиться в пятый район, а там снова брать за свой счет такси, его терпение лопнуло. Он воздел руки к небу и завопил на весь коридор:

– Клянусь Аллахом, его Пророком и двенадцатью имамами, клянусь всеми святыми, я идиот, болван! Простите меня, господин председатель! Во имя святого имама Али оставьте меня в покое! Я отказываюсь от своей жалобы! Во всеуслышание заявляю, что в этом куске мяса было на целых восемь мискалей больше! Я соврал! Сжальтесь надо мной!

Но было уже поздно. Когда делу дан ход, остановить его никто не в силах. Если даже Боруджали по доброте души своей готов отступиться, это еще не повод, чтобы муниципалитет прекратил следствие. Закон есть закон. Это вам не шутки. Разве можно допустить, чтобы государственные дела зависели от настроений какого-то Боруджали и ему подобных?!

Два здоровенных верзилы получили предписание препроводить истца вместе с соответствующими материалами и документами в муниципальное управление пятого района.

Зажав двумя пальцами нос, чтобы не чувствовать вони от протухшего мяса, Боруджали явился по месту назначения. А через два дня, после тщательного обследования местоположения лавки мясника Машади Аббаса, ему объявили, что, хотя вышеуказанная лавка, по всей видимости, действительно относится к пятому району, но, поскольку дом самого Машади Аббаса находится в шестом районе, означенный шестой район и должен разбирать жалобу.

И в соответствии с внутренним уставом муниципалитета Боруджали вместе с опечатанным зловонным узелком и папкой в сопровождении должностного исполнителя был переправлен в шестой район.

Когда Боруджали вошел в кабинет председателя муниципального управления, вся комната мгновенно наполнилась тяжким зловонием.

– Ах ты сукин сын, ах ты нахал! Ты что же это, туалет с кабинетом спутал? Постыдился бы своей седой бороды! – в дикой ярости набросился на Боруджали председатель, у которого от подобной наглости глаза на лоб полезли.

Боруджали остолбенел от неожиданности. Может, господин начальник вчера вечером в карты проигрался или с утра с женой повздорил и теперь в нервном расстройстве? С чего он взбесился?

– Зачем ругаться, ага? Отошлите уж лучше меня в седьмой район без всяких оскорблений, – попросил он, не повышая голоса.

– Еще и дерзит, наглец! Чтоб на могиле твоего отца так воняло!..

Такого оскорбления Боруджали снести не мог. Двадцать дней бессмысленного хождения туда и сюда, бестолковщины и нервотрепки дали себя знать. Вне себя от ярости он в мгновение ока очутился у стола председателя и со всего размаху закатил ему увесистую пощечину и сунул к самому носу опечатанный платок с протухшим мясом. Господин председатель коротко вскрикнул и рухнул головой на стол.

На шум сбежались чиновники, клерки, рассыльные.

Боруджали скрутили руки и, не успел он опомниться, как предстал перед судом по обвинению в оскорблении действием официального лица, находившегося при исполнении служебных обязанностей, и был приговорен к шести месяцам исправительных работ и штрафу в размере тысячи пятисот риалов.

Через полгода, вернувшись из тюрьмы, Боруджали увидел печальную картину. За невзнос квартплаты в срок домохозяин выгнал его жену на улицу, а все имущество конфисковал в счет долга. В лавке пусто. Товар растащили мыши и кредиторы. В полной растерянности опустился Боруджали на колченогий табурет у конторки, сжал руками голову и предался печальным думам. И тут на его плечо опустилась чья-то рука. Подняв взор, он увидел должностного исполнителя из муниципалитета.

– Ты – Боруджали?

– Я. А что?

– Поставь на этом бланке отпечаток пальца под текстом.

– А что там написано?

Исполнитель прочитал повестку: «Боруджали сын Аруджали, бакалейщик первого района! По получении данной повестки вам надлежит в течение двадцати четырех часов явиться в исполнительный комитет муниципалитета седьмого района для дачи разъяснений и показаний относительно жалобы, поданной вами семь месяцев назад по поводу предъявления иска мяснику Машади Аббасу. Председатель исполнительного комитета…»

Боруджали медленно привстал с табуретки и вдруг, оттолкнув ошеломленного исполнителя, одним прыжком выскочил из лавки на мостовую и неистово завопил:

– Виноват! Прошу прощения! Свалял дурака, не знал, не ведал! О люди, честные, порядочные люди! Люди всех наций и вероисповеданий! Самым дорогим, что у вас есть, заклинаю во имя отцов, дедов и прадедов ваших, не пишите ни на кого жалоб, не ищите справедливости в правительственных учреждениях! О люди, призываю вас на помощь! Перед всем миром каюсь! Сделал глупость! Свалял дурака! Больше не буду! И что это я, глупец этакий, болтал, будто в моем мясе не хватает восьми мискалей! Чепуха! Там целых восемь мискалей лишку.

От натужного крика шнурок в гашнике шаровар Боруджали лопнул. Но он и не замечал, что его нагота не прикрыта, и продолжал стенать:

– Свалял дурака! В пяти сирах мяса на восемь мискалей больше! Кто не верит – пусть взвесит! О люди, клянусь Аллахом, никогда больше жаловаться не буду! Даю обет, зарекаюсь!

…Душераздирающие вопли, бессвязная речь и весь вызывающий, бесстыжий вид Боруджали были ужасны. Прохожие шарахались от него в сторону, местные торговцы соболезнующе качали головами. Наконец явились полицейские и поволокли несчастного в сумасшедший дом.

Бедный Боруджали…

Вандал

Года два тому назад, возвращаясь домой, я заметил на нашем переулке группу ребят, сгрудившихся вокруг двухмесячного щенка. Каждый норовил камнем или палкой ударить его. Несчастное, беззащитное животное, съежившееся у стены, взвизгивало от ударов и, скрючившись, готовилось к получению новых…

Пристыдив детей за жестокость, я подошел ближе, взял собачонку на руки и отнес домой. Мне стало жаль щенка, да и ясно было: не вмешайся я в эту бойню, через какие-нибудь полчаса-час ребята сдали бы его кожу в дубильню, а мясо – мяснику.

Дома я накормил и напоил его. Наевшись, он заснул. Щенок оказался добрым, а с виду таким симпатичным и породистым, что жаль было расставаться с ним. К тому же мне говорили, что все аристократы и вельможи держат дома какую-нибудь живность вроде собак, кошек, оленей, коз, попугаев… Не мешало бы и нам, подумал я, как-то приобщиться к аристократии. Если это правда, что иметь собаку – признак утонченности натуры и хорошего тона, то и мы благодаря нашему псу будем выглядеть солиднее!

В глубине двора я соорудил небольшую конуру, постелил туда наш старый палас, чтобы щенку не жестко было спать. Ведь, что ни говори, теперь, приобщившись к аристократии, нельзя было допустить, чтобы такой породистый пес спал на сырой земле!

Долго я ломал себе голову, как назвать его, чтобы было изысканно и утонченно и в то же время подходило бы его внешности. Всякие там клички – вроде Фандук, Бабри, Лоби – слишком банальны. Жули, Фифи, Ружи, Жижи – слишком европеизированны и звучат пижонски! Такими кличками вроде и неудобно называть такого аристократического пса. Наконец я придумал ему имя – Вандал! Почему я его так назвал, до сих пор не могу понять.

Прошло несколько дней, Вандал вполне освоился, раны у него зажили, и он как бы заново родился. Своей милой, трогательной неуклюжестью он сумел привязать меня к себе. За определенную плату я договорился с соседом-мясником, что он каждый день будет оставлять для Вандала кости, жилы, требуху и прочие отбросы.

Вандал рос как на дрожжах. Трудно сказать, какая из причин тут была главной – то ли кальций, получаемый из костей, то ли его собачья порода, – но через четыре месяца Вандал превратился в настоящего теленка! Можно было подумать, что сукин сын происходил от бизона.

Страшней всего был его зверский аппетит. Кроме сырого мяса и костей, Вандал ничего не жрал. К тому же он стал очень злым и ни с того ни с сего кидался на людей. Стоило в дом войти какому-нибудь знакомому, другу или родственнику, как Вандал бросался на него и, пока не отрывал у бедняги кусок штанины, не успокаивался. А если случайно дверь в переулок оставалась незапертой и Вандал оказывался не на цепи, он мигом выскакивал на улицу – и уж тут любому несдобровать!

Соседи стали возмущаться. Несколько раз меня даже вызывали в полицейский участок. Рассудив, что мне не справиться ни со зверским аппетитом Вандала, ни с его звериным нравом, я решил избавиться от него, чтобы вздохнуть свободно… Но это оказалось не так-то просто!

Несколько раз я засовывал его в мешок и отвозил в отдаленные пригороды Тегерана – то в Кередж, то в Абали, то в Джаджруд – и там выпускал. Но, вернувшись домой, обнаруживал, что он прибежал раньше меня.

– Дайте, пожалуйста, этому проклятому псу какого-нибудь яда, терьяка или что там сами захотите! – несколько раз обращался я с мольбой в районный отдел муниципалитета. – Житья никакого нет от него!

– Мы не вправе это делать! – отвечали они. – Если хотите, можете сами задушить его.

Я обратился в Общество защиты животных:

– Умоляю вас, приезжайте ко мне и облегчите мою участь! Усыпите, убейте, увезите его с собой! Возьмите сами над ним опеку! Делайте с ним что хотите, только избавьте меня от этой обузы!

– Он должен жить у вас! – ответили мне в Обществе. – И если только с ним что-нибудь случится, мы привлечем вас к ответственности!

…Вандал превратился в настоящего слона махараджи. Я уже не мог ничего поделать ни с его аппетитом, ни с его нравом! Вдобавок ко всему в начале каждого месяца мясник Аббас-ага присылал мне счет на сорок с лишним туманов за кости.

Днем Вандал держал в страхе всех соседей, а по ночам из особой любви ко мне лаял не менее часа или бесновался, как только по крыше какого-нибудь соседского дома пробегала кошка или по переулку проходил случайный прохожий. К тому же сукин сын питал ко мне такую привязанность, что даже во сне не мог расстаться со мной. Он уже не спал в отведенной ему конуре, притаскивался ко мне и ложился спать у моих ног на постели. И я, опасаясь его лая во дворе, терпел до утра на одеяле его пятидесятикилограммовую тушу.

Как-то я прочитал в газете, что Общество защиты животных организует конкурс на самую красивую собаку. Все владельцы собак приглашались принять участие в этом конкурсе. Победителю обещана премия в пять тысяч туманов.

Я подумал, что все равно мне не отделаться от этого Вандала, и, хочу я того или нет, он будет сидеть на моей шее! Внешне он ничего. Правда, не совсем породистый, но если судья не придаст этому большого значения, то, чем черт не шутит, вдруг он станет победителем конкурса, а я – владельцем пяти тысяч туманов!

Я не знал, что собаки, участвующие в конкурсе красоты, изящества и благородства, не сжирают ежедневно на десерт по три килограмма говядины с косточкой! Мне казалось, что арбитры ставят очки за внешний вид, рост и свирепость характера.

В назначенный день я купил трос для автомобиля, сложил пополам и одним концом привязал к толстенной шее Вандала. Взяв в руки другой конец, я направился к месту проведения конкурса.

Когда мы с Вандалом шли по улице, его уши были на одном уровне с моими плечами. Прохожие в изумлении останавливались и провожали нас восхищенными взглядами. А группа бездельников даже увязалась за нами.

Я хотел было взять такси, но, подумав, что Вандал не пролезет в дверцу, пошел пешком.

…Когда наконец мы вошли в зал, я увидел человек триста мужчин и женщин, старых и молодых, которые сидели на стульях и держали в руках изящные поводки. Одни собаки лежали у ног хозяев, другие – у них на руках.

Какие же это были собаки: беленькие и черненькие, пушистые и гладкошерстные, длинноухие и короткохвостые. Такого обилия собак различных пород я никогда в жизни не видел. Некоторые были такими маленькими, что их можно было уместить на ладони. Весили они менее килограмма.

При виде такой толпы и стольких собак у Вандала раздулись ноздри, вытянулся нос, глаза округлились, уши зашевелились. Он рванулся было в сторону зрителей, но я вовремя обернул трос несколько раз вокруг руки и удержал его. Рявкнув на Вандала, я ударил его ногой в пузо, и он на время затих. Но это было затишье перед бурей! Сукин сын ни на минуту не спускал своих глаз с чужих сучек и кобелей! Как раненый медведь, он ворочался, рычал и хрипел.

На всякий случай я сел так, чтобы вокруг на расстоянии нескольких стульев никого не было, а Вандал разместился у моих ног.

– Настоящий теленок! – послышался шепот с одной стороны.

– Белый медведь! – донеслось с другой.

– Кабан! – услышал я с третьей.

Наконец в зал вошли арбитры, и конкурс начался.

Обученные, породистые собачонки, питающиеся желе, кексами и тортами и спящие на перинах, по одной стали выходить на сцену и показывать судьям свое искусство. Как манекенщицы, они сначала проходили по сцене, жеманно и кокетливо, потом, виляя хвостом, здоровались, подавая лапу, с каждым арбитром. Затем по сигналу хозяев садились или вставали на задние лапки и начинали, кто как мог, кривляться и ломаться. Когда выступление кончалось, судьи измеряли каждой собаке рост, вес и ставили оценку.

Жеманство и кокетство собак возбудило чувство зависти, а может быть, ревности у моего Вандала. Я и то так был заворожен ими, что не мог ни на минуту оторваться от этого зрелища, что же вы хотите от бедного Вандала?!

Примерно после пятого или шестого номера, воспользовавшись тем, что я увлекся и ослабил поводок, Вандал, как бешеный кабан, рванулся вперед. И не успел я опомниться, как он оказался у собачки, демонстрирующей свое умение на сцене. Вцепившись в шею, он повалил ее на землю. Молниеносная атака Вандала вызвала переполох в зале. Напуганные собаки сорвались с цепи и заметались. Женщины и дети кричали и визжали. Но кто бы мог сдержать голодного волка, ворвавшегося в стадо овец? Вандал не жалел ни малых, ни больших, ни белых, ни черных, ни сучек, ни кобелей! Он разрывал им уши, отрывал хвосты!

Я как безумный бегал по залу и кричал: «Вандал! Вандал!.. Остановись!.. Прекрати безобразие!.. Что ты делаешь?.. Вандал!.. Умоляю тебя!.. Пожалей меня!.. Вандал!..»

А Вандал, приняв это за знаки одобрения, все больше свирепел и рвал в клочья милых, очаровательных собачонок.

Одним словом, битый час в закрытом зале конкурса Вандал рвал, драл и трепал. Он распотрошил и изувечил всех несчастных собак! Хорошо еще, что хозяев не тронул!

Сделав свое черное дело, Вандал бросил на меня гордый, победоносный взгляд и успокоился. И только тогда мне удалось снова ухватить конец троса, служившего ему поводком.

Среди всеобщего плача, рева, крика хозяев собак и визга, нытья и скулежа раненых и изодранных псов коллегия арбитров составила акт, по которому меня с Вандалом обвинили в устройстве погрома и срыва соревнований и передали полиции и органам охраны порядка. Но поскольку я не был виновен в случившемся, а Вандала нельзя было запрятать в тюрьму, то было решено ограничиться выплатой хозяевам собак штрафа в размере пяти тысяч туманов за нанесенный ущерб. А так как у меня таких денег не было, мне дали рассрочку с выплатой по двести пятьдесят туманов в месяц.

На сегодняшний день я уплатил уже две тысячи пятьсот туманов, осталось еще столько же! Вандал также сидит на моей шее, а я по-прежнему не знаю, что с ним делать!

Иногда, будучи в плохом настроении, особенно в начале месяца, когда из моей зарплаты вычитают «кредит», я говорю Вандалу: «Хочешь пойти на конкурс самого красивого и благородного пса и выиграть пять тысяч туманов?»

Сукин сын садится на задние лапы, и рот его расплывается в улыбке до ушей… Наглец!

Казенный мусор

Дом, в котором я жил, был расположен в темном узеньком переулке. В нем ютилось четырнадцать-пятнадцать семей. Не знаю, из каких соображений, видимо, еще задолго до моего переезда центр переулка был превращен в огромную помойку, куда каждое утро, как по уговору, соседи ведрами сносили накопившиеся за день мусор и отбросы.

Дворник нашего квартала также облюбовал это место и ежедневно опорожнял там полную мусора тачку.

– Почему вы сваливаете мусор прямо посреди улицы? – пытался я выяснить у соседей.

– Все высыпают, вот и мы высыпаем! – отвечали они.

– Почему всю дрянь с других улиц вы сваливаете к нам? – спрашивал я у дворника.

– Такова наша обязанность. Мы должны свозить все отбросы в одно место, пока не придет машина из муниципалитета и не увезет их.

Я направился в районный муниципалитет.

– Наш переулок превращен в настоящую клоаку, – объяснял я там. – Жизнь и здоровье людей в опасности. Распорядитесь, чтобы эту помойку убрали, и объявите, пожалуйста, чтобы жители больше не высыпали здесь мусор.

– У нас свои порядки, – ответили мне, – и не надо заниматься самоуправством. Для того чтобы мусор убрали, мы должны трижды поместить в газете объявление о его продаже. Как только появятся покупатели, мусор будет продан тому, кто больше за него заплатит.

Мне стало не по себе от таких слов, и я сказал:

– Ну по крайней мере, пока не напечатано объявление, сделайте так, чтобы свалка не разрасталась!

– Мы не имеем права лишать государство прибыли, – ответили мне.

Я ушел и несколько дней скрепя сердце хранил молчание.

К несчастью, мой дом стоял в конце переулка и мне приходилось по нескольку раз в день проходить мимо помойки. Я затыкал нос и почти терял сознание от тошноты и головокружения.

Наконец я не выдержал, купил кисть и краску и на стене возле кучи написал: «Да будут прокляты предки того негодяя, который станет бросать здесь мусор или оправляться!»

Не помогло и это. Ночью какие-то хулиганы переставили точку под буквой «б» снизу вверх, и вместо «станет» получилось «не станет бросать».

А между тем и жители близлежащих кварталов повадились свозить мусор в нашу кучу, внося и свою лепту в это «благородное дело».

Несколько раз я собирал соседей и читал им лекции об опасности антисанитарии и о значении гигиены. Но все это не дало результатов – с каждым днем размеры свалки увеличивались.

– У меня есть идея, – сказал я как-то наиболее уважаемым жителям переулка, – давайте сложимся, наймем самосвал и рабочих и отвезем весь этот мусор за город. Таким образом с этой помойкой будет покончено.

Соседи переглянулись. Один, не удостоив меня ни словом, удалился по своим делам, другой покачал головой и, немного подумав, сказал:

– Мы не можем вмешиваться в чужие дела. Этот мусор принадлежит государству, а мы не должны покушаться на казенное имущество.

– С каких это пор мусор стал казенным имуществом и предметом торговли? – спросил я. – Эта помойка отравляет нам жизнь. Если муниципалитет не удосуживается выгрести отсюда навоз, мы не будем сидеть сложа руки и попробуем сделать это сами. Нам только спасибо скажут за это.

– Если голова не болит – ее не перевязывают, – ответили мне. – У нас нет охоты бегать по разным учреждениям и вступать в препирательство с правительственными чиновниками. Если у тебя чешутся руки, сделай все сам.

Чувствую, что моих соседей все равно ничем нельзя пронять.

– Ладно! – говорю. – Если я организую вывоз этой помойки, вы можете дать слово, что больше не будете бросать сюда мусор?

– Можем! – обещали они. – Если все дадут слово, то и мы дадим.

За сто туманов я нанял самосвал и рабочих. В течение двух часов они убрали весь мусор, и переулок принял совершенно другой вид. Соседи были довольны, благодарили меня и, надо отдать им должное, сдержали слово и больше не валили мусор посреди улицы.

Прошло дней двадцать. Как-то утром, выйдя из дому на работу, я услышал, как неизвестный господин расспрашивает соседскую девочку:

– Ну а кто же все-таки его убрал?

– Откуда я знаю? – отвечала девочка.

Любопытство заставило меня остановиться.

В это время в дверях показалась мать девочки и, обратясь к господину, сказала:

– Ей-богу, мы не виноваты, господин уполномоченный. Сколько раз мы просили его не делать этого, но ничто не помогло, и этот человек не послушался нас.

– А где он живет? – сердито спросил уполномоченный.

– Вон там, в конце переулка, – ответила мать девочки и высунулась из двери, показывая незнакомцу на мой дом. Завидя меня, она радостно воскликнула:

– Да вот и он сам!

– Это вы вывезли отсюда мусор? – повернувшись ко мне, строго спросил незнакомец.

– Да, я.

– Кто вам это позволил? – измерив меня взглядом с головы до ног, спросил он.

– А кто должен позволить, господин уполномоченный? Целая куча мусора лежала посреди улицы… вот я и распорядился, чтобы его убрали.

– Куда убрали?

– Не знаю, господин уполномоченный.

– То есть как это не знаешь?.. Куда же все-таки дели мусор?

– Откуда мне знать, господин. Шофер куда-то отвез.

– Ты над кем издеваешься? – рявкнул уполномоченный. – Это расхищение казенного имущества! Продал казенный мусор, положил деньги себе в карман да еще дерзишь!

Чувствую, что либо в голове господина уполномоченного не все в порядке, либо я сошел с ума.

– Дорогой начальник, – сказал я, – что вы изволите говорить? Что значит «казенный мусор»? Что значит «продал»? Я уплатил сто туманов наличными, чтобы стало чисто в переулке!

Уполномоченный вынул из кармана книжечку, спросил мою фамилию и имя, что-то записал и ушел.

На следующее утро господин явился ко мне домой и отвел меня в районное отделение городской управы к господину начальнику. Начальник, не поднимая головы, долго рассматривал какие-то письма и, бросив наконец на меня пытливый взгляд, спросил:

– Это тот самый негодяй, который слопал казенный мусор?

– Что вы изволите говорить, господин начальник? – не дожидаясь ответа уполномоченного, возразил я. – Кто слопал казенный мусор? По-вашему, я похож на человека, который способен съесть мусор?

– Конечно, мусор слопать нельзя, – с благосклонной улыбкой разъяснил он, – но деньги, вырученные от его продажи, слопать можно… Садитесь, пожалуйста!

Я присел на краешек стула перед столом господина начальника.

– Ну-ка, давай по порядку выкладывай, куда ты дел мусор.

– Я уже вчера докладывал вашему уполномоченному, что не знаю, куда его увезли. Я только уплатил шоферу сто туманов и больше не интересовался судьбой мусора.

– Вы же знали, что мусор принадлежал государству? – затянувшись сигарой, произнес он. – По подсчетам наших экономистов, вы без всякого на то разрешения продали мусору более чем на семь тысяч туманов… – И, не дожидаясь моего ответа, вдруг, как из пушки, выпалил: – Это называется расхищением государственной собственности! Это называется присвоением казенных денег! Это называется казнокрадством! Понятно?

Я почувствовал, что у меня раскалывается голова, стучит в висках, распух язык… Что же это такое?.. Что я натворил? Теперь еще, чего доброго, отдадут меня под суд по обвинению в грабеже, в расхищении государственного имущества. Вот ведь как обернулось дело!

– Что же теперь со мной будет, господин начальник? – едва пролепетал я.

– У нас есть на это законы, статьи, параграфы.

– Это я знаю…

– Соответственно пункту «б» параграфа 3 статьи 247 856 к вам будет применен закон, предусматривающий наказание за присвоение государственного имущества…

Ну и ну! Что же теперь мне делать? Как мне быть?

– Господин начальник… – робко начал я, – из этих 247 856 статей, о которых вы изволили говорить, только одна статья будет касаться меня или еще и другие?

– И одной этой статьи хватит тебе на семь поколений вперед, – с раздражением ответил он. – Ну-ка, молодой человек, возьми дело этого господина и направь его в прокуратуру.

Вот так штука! Что такого я натворил? Зачем мне было связываться с казенным имуществом? Этот проклятый мусор годами лежал на одном месте. Что я, районный судья или начальник полиции, чтобы ввязываться в дело, которое ко мне не имеет отношения?

– Не можете ли вы, господин начальник, дать мне время, чтобы я мог где-нибудь раздобыть мусор и высыпать его на то же место? – спросил я.

– Не каждый мусор будет казенный! Государственное дело – это тебе не шутка!

– Что вы придираетесь, господин начальник. Мусор есть мусор, какая разница, какой он?

– Разница огромная! Короче говоря, если ты сможешь за сутки найти тот самый мусор и вернуть его на свое место – твое счастье. Если нет – твое дело перейдет в прокуратуру.

Я вышел из городской управы, закурил сигарету и едва живой побрел по улице, размышляя о случившемся и лихорадочно придумывая выход из положения. Если бы я только мог предположить, что у мусора есть такой хозяин… Я наивно думал, что чем-то смогу быть полезным людям, как-то помогу муниципалитету навести чистоту в городе. Я и представить себе не мог, что за это мне же еще придется расплачиваться…

Когда начальник городской управы сказал мне, что мусор должен быть продан с аукциона, я решил, что он шутит. Оказывается, государственные дела не терпят шуток.

Я направился к гаражу, где брал самосвал, надеясь найти шофера и узнать, куда он отвез мусор. Но там мне сообщили, что на прошлой неделе шофер повздорил с начальником гаража и уволился. Кажется, сказали мне, он работает где-то на южных линиях, но адреса никто не знает.

Придя домой, я решил обратиться к соседям, поскольку теперь только они могли бы мне помочь.

– Помните, – сказал я им, – дней двадцать назад я пошел вам навстречу и за свой счет убрал эту помойку?

– Весьма вам благодарны, – ответили они. – И мы, как вам и обещали, больше не бросали туда мусор.

– Я также вам признателен за это. Но дело в том, что сейчас у меня неприятности – государство требует обратно свой мусор. Помогите мне и одолжите каждый по паре ведер мусора, чтобы я мог высыпать его на прежнее место и таким образом избежать наказания.

– Мы дали слово и отступиться от него не можем.

– Хорошо! – сказал я. – Ваше слово я уважаю и действительно восхищаюсь вами. Но государство, помимо того, что требует с меня семь тысяч туманов за мусор, собирается арестовать меня по обвинению в хищении государственного имущества.

Ради старой дружбы и давнего соседства, ради Аллаха одолжите мне по два ведра мусора. Через неделю я вам его верну.

– У нас нет лишнего мусора, – сказали соседи, закрыв передо мною дверь.

Я направился к другим жильцам и взмолился, чтобы в память об услуге, которую я им оказал в тот злополучный день, они помогли мне.

– Сам виноват, – ответили они. – Не надо было совать нос в чужие дела! Что, разве мы были слепыми и не видели этой помойки? Или ты нас принимаешь за дураков? Мы все предвидели и знали, чем это может обернуться. Теперь поздно, сам заварил кашу – сам и расхлебывай!

О Аллах! Что же мне делать? Где достать эту кучу мусора?

Я отправился за город и с большим трудом уговорил какого-то крестьянина продать мне немного предназначенных для удобрения отбросов. Погрузив покупку на осла и уплатив хозяину сорок туманов, я пригнал скотину в свой переулок и высыпал груз на то место, где раньше лежал казенный мусор.

Но не успела еще улечься пыль, а хозяин осла отойти, как передо мной выросла фигура какого-то господина в очках и с портфелем.

– Что это ты тут высыпал? – сердито спросил он.

– Не беспокойтесь, господин, ничего страшного. Это я возвращаю похищенный мною казенный мусор.

– Какой еще казенный мусор?! – раздраженно крикнул господин в очках, подкрепив слова выражением, которое я не решаюсь воспроизвести. – Ты вздумал отравить людей! Покушаешься на их жизнь! И хочешь еще обтяпать свои грязные делишки за счет государства?

Я опешил от этих слов и возмущенно крикнул:

– А кто ты, собственно, такой, чтобы так со мной разговаривать!

– Я главный инспектор министерства здравоохранения, – ответил он. – Я обязан задерживать и штрафовать тех, кто мусорит на улицах!

«Ну и ну, – подумал я, – получается уже два дела…»

– Чего же вы от меня хотите? – поинтересовался я.

– Прежде всего грузи обратно весь этот мусор, и пусть его отвезут туда, где взяли. После этого пойдешь со мною в главное управление здравоохранения, и там мы выясним твои истинные цели и намерения!

У меня от отчаяния комок подступил к горлу, слезы навернулись на глаза, и я жалобно пролепетал:

– Господин, умоляю вас, сжальтесь надо мною… Дайте мне двадцать четыре часа сроку… Я должен за это время вернуть похищенный казенный мусор… Я добыл его с огромным трудом… обошелся он мне в сорок туманов.

– Ты давай мне зубы не заговаривай! По твоему виду я сразу определил, кто ты и откуда! Ты – член вредительской организации и имеешь задание заразить жителей города смертоносными бактериями. Я обязан передать тебя в руки соответствующих органов как агента «пятой колонны»!

Сколько я ни увещевал его, не помогло. Инспектор насыпал в платок немного мусора для пробы, чтобы в специальной лаборатории установить вид бактерий, которыми я собирался погубить жителей города. Весь остальной мусор он приказал вновь погрузить на осла и отвезти на прежнее место. Мне же велел следовать за ним.

В управлении с меня сняли допрос на шестнадцати листах и оштрафовали на пятьсот туманов за «загрязнение общественных мест и антисанитарную деятельность». Затем мое «дело» вместе с «пробой» почвы было отправлено в соответствующие органы для изучения и выяснения вопроса о том, по заданию какой организации или иностранной державы я работал, а с меня была взята подписка о невыезде из города до окончания следствия.

После всего этого мне оставалось только предоставить всё воле Аллаха и смиренно ждать своей участи.

Прошло три мучительных месяца… Я не стану описывать их, скажу только, что в конце концов за расхищение казенного мусора с меня содрали семь тысяч туманов, не считая налогов, – и всё мое имущество пошло с молотка. Кроме того, я еще должен уплатить в рассрочку три тысячи туманов штрафа.

Так окончилось первое дело. Но остались еще два: одно – обвинение во вмешательстве в дело, не имеющее ко мне никакого отношения, и второе – обвинение в принадлежности к вредительской организации и бактериологической диверсии. Когда закроют эти дела, один Аллах ведает!

Но обиднее всего то, что соседи при моем появлении на улице показывают на меня пальцами и громко сообщают другим:

– Видите этого типа? Пройдоха, каких мало! Стибрил пятьдесят тысяч казенных денег и в ус не дует! Ходит, задравши нос, и никто не смеет сказать ему правду в глаза! Вот это ловкач… С виду такой тихий, скромный, но палец ему в рот не клади – откусит и не моргнет!

Пластическая операция

Когда скончался, благослови его Аллах, губернатор, нас охватила невообразимая скорбь. За все те годы, что покойный был нашим губернатором, никто не сказал о нем худого слова. Ведь он по-отечески заботился о своих подданных и по мере возможности помогал беднякам.

Чтя заслуги усопшего, гроб несли на руках до самого кладбища. Траурной процессии с черными флагами и множеством венков не видно было конца.

А на следующий день в соборной мечети состоялось поминовение, на котором вместе со всеми жителями города присутствовал и ваш покорный слуга.

На молебен были приглашены фото- и кинокорреспонденты, дабы увековечить всю эту церемонию, которая ярко демонстрировала, что народ разбирается в своих правителях и всегда отличит честного от подлеца.

Во время службы я сидел напротив кафедры. Два чтеца нараспев читали Коран. Присутствующие бубнили молитвы, шушукались, воздавая должное высоким нравственным качествам покойного. С их лиц не сходило выражение скорби – утрата опечалила всех.

И надо же было случиться: в самый разгар службы мне вдруг вспомнился анекдот, рассказанный накануне приятелем. Ужасно смешной анекдот. Сплетя пальцы и судорожно сжимая их, я старался воскресить в памяти образ покойного, чтобы придать лицу скорбное выражение. Но чем больше я подавлял смех, тем сильнее меня распирало. Тогда я стал думать обо всех известных мне страшных вещах: об инквизиции, мучениях ада, о побоище в пустыне возле Кербелы… Но и это не помогло. Казалось, кто-то нарочно решил смешить меня, нашептывая на ухо то забавнейшие истории о мулле Насреддине, то анекдоты об Обейде5. Я буквально умирал от смеха.

Правда, я смеялся беззвучно, но как было скрыть скривившую мой рот улыбку? Боже, что будет, если под сводами мечети раздастся мой гомерический хохот? Как на это посмотрит оратор? А уважаемые, достопочтенные отцы города? Что сделают со мной родственники усопшего? Обругают? Выгонят вон? Я отчетливо представил себе, как, спасаясь от них, бегаю вокруг мечети. А они гурьбой преследуют меня…

Короче говоря, один Аллах ведает, какие муки я претерпел в тот день из-за этого проклятого смеха. Но стоило мне после молебна выйти на улицу, как веселье мое испарилось…

Прошло дней десять – двенадцать. Как-то раз в служебное время в комнату к нам вошел неизвестный господин и что-то спросил у моих сослуживцев. Они кивнули в мою сторону. Незнакомец приблизился ко мне и шепнул на ухо:

– Следуйте за мной, я из седьмого отделения.

– С кем имею честь? – поинтересовался я.

– Я уполномоченный, – ответил он.

– А что случилось? Почему я должен идти с вами?

– Не знаю. Моя обязанность – отыскать вас и доставить по назначению.

Поскольку совесть моя была чиста, я спокойно встал и вместе с незнакомцем направился в седьмое отделение.

Когда я вошел, начальник пригласил меня сесть. Я сел. Начальник закрыл лежащую перед ним папку и раскрыл новую. Уточнив мои биографические данные, он спросил:

– Какие у вас были отношения с покойным губернатором?

– Никаких отношений, ваше превосходительство, – ответил я. – Куда мне до губернатора… Но он – милейший человек! Я, как и все, расстроен его смертью.

– Зачем ты потащился на молебен?

– То есть как зачем? Странный вопрос, господин начальник! – удивился я, а сам подумал: видимо, покойник в чем-то провинился, а я, ничего не зная об этом, пошел на службу по нем. Не расценили бы это теперь как свидетельство моей с ним близости!

Я проглотил слюну, собрался с мыслями и, чтобы не попасть впросак, уклончиво ответил:

– Все пошли, ваше превосходительство, ну и я пошел.

Начальник понимающе улыбнулся:

– Я знаю, что все пошли. Но все пошли, чтобы разделить горе близких покойного. А ты зачем потащился?

– Ну и я для этого же пошел, – неуверенно ответил я. – Мне непонятно, что вы имеете в виду.

– Ничего, сейчас поймешь, – затянувшись сигаретой, ответил начальник.

Он достал из ящика две объемистые картонные коробки и спросил:

– Ты что, был противником губернатора?

– Противником? Что вы! Да если бы я был противником губернатора, разве я провожал бы его гроб пешком до самого кладбища?

– Ну а если ты не был его врагом, почему ты радовался его смерти?

– Кто, господин начальник, я?

– А кто же еще?

Ну и дела! Похоже, что разговор принимает дурной оборот. Во рту у меня пересохло, кровь стучала в висках, но в то же время я был рад, что покойник по крайней мере ничем не запятнал себя. К тому же чувствовалось, что и начальник седьмого отделения – один из его почитателей…

– Господин начальник! – воскликнул я. – Что вы изволите говорить? Как я мог радоваться кончине губернатора? Как вообще можно радоваться чьей-либо смерти?!

Тогда его превосходительство раскрыл картонную коробку, достал из пачки фотографий одну и протянул мне:

– А ну-ка, посмотри. Узнаешь, кто это?

Я взглянул на фотографию. На ней была запечатлена служба по умершему, на которой весь город, все наши именитые граждане сидят мрачные, печальные, будто отца родного потеряли. И лишь один человек улыбается – это я.

– Да, узнаю, – отвечаю. – Вон тот слева – ваш покорный слуга.

Начальник положил фотографию на стол и протянул мне другую. И на этом снимке у меня улыбка до ушей!

Одним словом, на всех трехстах снимках я улыбаюсь во весь рот, в то время как все остальные плачут.

Показав снимки, господин начальник решительным тоном сказал:

– Ну, какие еще тебе нужны доказательства? Неужели опять будешь упираться? Если бы ты не был врагом покойного, что бы заставило тебя радоваться его смерти? А вот тут пять кинолент, на них еще ясней видно, как ты торжествовал и злорадствовал!

Боже мой, попробуй-ка теперь выкрутись! Как я ни унижался, как ни призывал Аллаха в свидетели, начальник так и не поверил, что смеялся я просто оттого, что смешинка в рот попала.

Прошло два года. В один прекрасный день по городу прокатился слух, что новый губернатор выдает дочь замуж за своего заместителя. Вскоре этот слух подтвердился, и многим были разосланы пригласительные билеты на свадьбу. Среди приглашенных оказался и ваш покорный слуга.

Получив приглашение, я сразу же вспомнил оказию, приключившуюся со мной два года назад в мечети на поминальной церемонии по умершему губернатору, и меня охватило сомнение. Идти на свадьбу или нет?

Не пойдешь, думаю, мои недоброжелатели могут сообщить господину губернатору, что такой-то не уважает его и потому не явился на свадьбу. Пойдешь – а вдруг повторится что-либо в том же роде?

До самого последнего момента я колебался. Наконец решил все-таки пойти.

В назначенный вечер я постригся, побрился, приоделся и отправился на свадьбу. Что это была за свадьба! Какие были цветы, какая иллюминация! Какие фрукты, сладости, шербеты! Какие роскошные дамы и господа! Шутка ли сказать – сам губернатор дочь замуж выдавал!

Я присел в дальнем углу возле торшера со свечами и огляделся по сторонам. Смотрю, все смеются, и я тоже стал следить за тем, чтобы улыбка не сходила с моего лица.

После шербета ко мне подошел официант с подносом, уставленным высокими фужерами:

– Не желаете выпить?

Думаю, отказаться нельзя: донесет губернатору, что на свадьбе его дочери такой-то не захотел выпить за ее здоровье… Снова начнутся неприятности.

– С удовольствием, – говорю.

Осушил залпом бокал и не успел еще поставить его на место, как передо мной словно из-под земли вырос второй официант с подносом:

– Не желаете?

– Благодарю, с удовольствием.

Выпив второй бокал, я сразу же почувствовал, как по всему телу разливается приятное тепло. Все поплыло перед глазами. В ушах гудело. Вокруг сновали фотографы и, как положено на таких торжествах, щелкали затворами направо и налево.

Постепенно меня совсем разморило. Я меланхолически уставился на мерцающий язычок свечи и на мотылька, обгоревшего на огне. Его опаленные крылышки расстроили меня до слез: «Несчастный мотылек, влюбленный в огонь! За что ты сгорел?» И я стал нашептывать знакомые стихи про влюбленного в пламя свечи мотылька… Я упивался нахлынувшей на меня грустью. Перед внутренним взором моим вставали разные печальные картины. Я вспомнил о трагической смерти двоюродного брата, и слезы градом покатились по моим щекам. Одним словом, я витал в другом мире и не в силах был вернуться на землю…

Уже за полночь, когда гости стали расходиться, я вышел на улицу в глубокой печали.

Не прошло и недели, как тот же самый уполномоченный снова свалился на мою голову.

– А что случилось теперь?

– Я не в курсе дела, мне лишь поручено доставить вас в седьмое отделение.

Ох, по-видимому, это отделение существовало специально для меня.

Войдя в кабинет, я увидел уже знакомого мне господина. Он сидел за столом и перелистывал страницы очередного дела. При моем появлении господин буквально взвился:

– Негодяй! Что прикажешь теперь с тобой делать?! – завопил он.

– Что случилось, ваше превосходительство? Разве я опять, не дай бог, смеялся?

– Если бы ты смеялся! – завопил он. – Да ты просто вероломный изменник! Понимаешь: изменник!

– Что вы? Кому я изменил? Что я за персона, чтобы оказаться изменником?

– Ты враг любой власти, любого губернатора, любого правительства! Понял?

– Понял, понял… Но почему, ваше превосходительство? Откуда вы это взяли? Да поразит меня небо, если я враг губернатора! Клянусь Аллахом, я исправно плачу налоги, беспрекословно подчиняюсь всем указам. Какие у вас доказательства, что я его враг?

Его превосходительство выхватил из стола картонную коробку с фотографиями и, взяв оттуда наугад снимок, протянул мне.

Свадьба дочери губернатора. Гости сияют радостными улыбками. Только я, несчастный, с выражением скорби на лице, с глазами, полными слез, уставился в одну точку. На второй фотографии то же самое: все улыбаются, а у меня вид круглого сироты, только что потерявшего последнего из близких.

– Что, ты и теперь будешь отрицать свое предательство? Ты враг господина губернатора, поэтому и не можешь спокойно глядеть на счастье его дочери. Знай, что эти фотографии показали ему и он распорядился, чтобы мы следили за тобой в оба.

Я снова клялся Аллахом и объяснял, что причина моих слез – жалость к сгоревшему мотыльку и воспоминание о погибшем брате, что я вовсе не враг губернатору… Но переубедить начальника было невозможно.

Выйдя от него, я предался размышлениям: в нашем городе я живу всю жизнь. Значит, в любой день можно ожидать приглашения или на панихиду, или на свадьбу… Если из каждых десяти церемоний я буду присутствовать всего на двух, то у меня все равно не хватит терпения таскаться по этим отделениям и оправдываться, почему я там улыбался, а здесь хмурился?! Как же быть, где найти выход? И нашел…

Два года назад я посетил хирурга, и он сделал мне пластическую операцию. Теперь одна половина моего лица всегда улыбается, а другая – безутешно скорбит.

Шпион

Много лет Мирза Махмуд служил в государственном учреждении, служил честно, но с карьерой ему не везло. Сотрудники называли его простофилей и всегда ухитрялись обойти его, оставить в дураках. Мирза Махмуд едва сводил концы с концами на ту мизерную сумму, которую получал в начале каждого месяца. Только строгое соблюдение раз навсегда установленного домашнего бюджета помогало ему держаться.

Семья Мирзы Махмуда состояла из жены, семнадцатилетней дочери, учившейся в десятом классе, и двух сыновей – учеников восьмого и седьмого классов.

В квартале все знали Мирзу Махмуда как порядочного, благочестивого и честного человека. И если случалось ему брать товар в долг у бакалейщика, мясника или булочника, то он с ними всегда рассчитывался аккуратнейшим образом.

Ни разу в жизни ни он сам, ни его дети не были в кино. После работы Мирза Махмуд обычно заходил в Пятничную мечеть, расположенную как раз на пути к дому, и совершал там вечерний намаз. Ужинала семья в тесном домашнем кругу, и никто из знакомых или соседей понятия не имел, как они живут и чем питаются. Да и вообще Мирза Махмуд был очень замкнутым человеком и старался не давать повода для досужих толков.

У него было два костюма – один выходной, другой повседневный, уже сильно поношенный, ибо хозяин не снимал его с плеч многие годы, но костюм этот был всегда тщательно отутюжен, воротничок сорочки над строгим узлом галстука неизменно сиял чистотой. Окружающие считали его обеспеченным человеком.

И дети Мирзы Махмуда походили на своих родителей – росли скромными, воспитанными, богобоязненными и неглупыми. Ни один из них ни разу не провалился на экзаменах, они всегда переходили из класса в класс с приличными оценками. Мирза Махмуд старался по возможности дать детям хорошее образование.

* * *

…В тот день утром – это было 22 августа – Мирза Махмуд отправился в школу, чтобы записать своих детей на новый учебный год. Директор школы уже много лет знал Мирзу Махмуда и уважал его. Когда Мирза Махмуд вошел в канцелярию, он почтительно поднялся ему навстречу, но после приветствий и обычных расспросов извиняющимся и несколько смущенным тоном сказал:

– Весьма сожалею, Мирза Махмуд, но в этом году с записью детей будут некоторые осложнения. Дело в том, что в связи с дефицитом бюджета или по каким-то другим причинам правительство распорядилось взимать со школьников за обучение по семьсот с лишним туманов.

– Серьезно? Я не слышал. И когда же поступило такое распоряжение? – растерянно глядя на директора, спросил Мирза Махмуд.

– Да вот совсем недавно, буквально на днях, нам объявили об этом.

В канцелярии воцарилась тишина. Мирза Махмуд ерзал на стуле, удивленно хлопал глазами и вдруг схватился руками за голову:

– Значит, чтобы записать на новый учебный год троих детей, я должен заплатить примерно две тысячи двести туманов?

– Да, так приказано сверху.

– То есть вы хотите сказать, что мы с женой и детьми должны целых два месяца голодать? – с саркастической улыбкой заключил Мирза Махмуд.

Не решаясь, видимо, встретиться с Мирзой Махмудом взглядом, директор перебирал какие-то бумаги.

– Аллах свидетель, Мирза Махмуд, я тут ни при чем и могу сказать, что у тебя есть один выход.

– Отказаться от учебы детей?

– Ну что ты, что ты!

– Что же в таком случае?

– В инструкции, полученной нами, оговорено, что неимущие ученики от платы освобождаются. Если бы ты смог достать справку, что не имеешь возможности уплатить за учебу детей, мы могли бы не брать с тебя денег.

Лоб Мирзы Махмуда покрылся испариной, он прикусил губу и с горечью произнес:

– Стало быть, вы предлагаете, чтобы я, проживший честно и благородно всю свою жизнь, пошел и заявил во всеуслышание: я, мол, нищий, помогите мне, а?..

– Ей-богу, Мирза Махмуд, я тебе ничем помочь не могу, это там, наверху так распорядились… Что поделаешь? Приходится мириться с обстоятельствами… Иногда жизнь вынуждает человека опустить бороду в грязь, а потом, глядишь, он отмоет ее душистым мылом… Ну и тебе ради счастья детей надобно кое-чем поступиться… Ведь иного выхода у тебя нет!

Небывало тяжелое горе легло на плечи Мирзы Махмуда. Грудь стеснило, в голове помутилось. Что делать? Как поступить? Разговор идет о будущем проблематичном счастье детей и о его нынешней репутации… Поступи он так – в корне подорвет сложившееся годами мнение людей о себе, поступи иначе – лишит детей возможности продолжить учебу, обездолит их. Надо решать, надо сделать выбор между сегодняшним бесчестьем и завтрашним счастьем детей. Он закрыл глаза и в этой отделившей его от всего света непроглядной темноте принял решение.

– Где я должен получить эту… справку?

– В полиции. И хорошо, если тебе удастся получить в своем участке – возни меньше.

Мирза Махмуд попрощался, вышел на улицу и направился в полицейский участок. Впервые в жизни он был вынужден идти в полицию. Он и в мыслях не держал, что когда-нибудь случится такое.

Но вот и приемная дежурного офицера. Незнакомый, неприятный запах. Непривычные люди с непривычными лицами в непривычной обстановке.

Дежурный офицер за рабочим столом писал протокол, снимая показания с двух молодых людей лет двадцати двух – двадцати четырех. Это были воры, попавшиеся прошлой ночью в руки полиции.

На деревянной скамье у стены сидела пожилая женщина, а рядом с ней – двое мужчин средних лет. По всей видимости, это были содержательница опиумного притона и ее клиенты. С противоположной скамьи на них мрачно поглядывали детины в разорванных и окровавленных рубашках. Вместе с ними ожидало допроса еще несколько человек. Нетрудно было догадаться, что эти двое дрались холодным оружием, а остальные оказались свидетелями происшествия.

Мирза Махмуд поздоровался и сел на скамейку рядом с ними.

Дежурный офицер опытным взором подметил опрятный вид и какую-то особую степенность Мирзы Махмуда и понял, что у этого посетителя к нему должно быть дело иного свойства. Он даже невольно привстал и ответил поклоном на его поклон.

Закончив допрос двух грабителей, офицер закрыл папку и, минуя всех, обратился к вновь вошедшему вежливо и деликатно:

– Я к вашим услугам!

Эти слова прервали нить размышлений Мирзы Махмуда. Он поднялся и подошел к столу. Но мысли его были настолько расстроены, а нервы так напряжены, что он не знал, с чего начать. В горле сразу пересохло, язык, казалось, распух и не поворачивается во рту. Он глядел на офицера широко раскрытыми, но ничего не видящими глазами и молчал.

– Я к вашим услугам! – повторил офицер.

– Да, да… мне… хотелось сказать… что… Как ваше самочувствие?

Этот, в общем-то, обычный вопрос о здоровье был здесь настолько неуместен и сопровождался такой нелепой улыбкой, что офицер невольно насторожился.

– Спасибо… Я себя чувствую хорошо. К вашим услугам!

– Мне хотелось сказать, что… дело в том, что… эта, как ее… Для… того… для этого… для детей…

– Ничего не понимаю! Для детей – что? – нахмурился дежурный офицер.

– Для детей… Как ее? Справку…

– А, понятно, понятно! – заулыбался офицер. – Вам нужна справка о том, что вы проживаете в этом квартале, чтобы можно было записать ваших детей в школу в своем же квартале… Я вас верно понял?

– Нет… это самое… плата за обучение… Нужна справка…

Офицер насупился, потом недоуменно поднял брови, окинул Мирзу Махмуда оценивающим взглядом и сразу же изменил тон:

– Так-так, ты пришел сюда за справкой о том, что ты бедный человек и не в состоянии оплатить обучение детей…

– Да, сударь, – стыдливо и робко ответил Мирза Махмуд, – я пришел к вам именно с этой просьбой, поскольку…

Дежурный бросил на стол свой карандаш и прервал его:

– Ей-богу, дорогой мой, у нас куча таких просителей, как ты, у этих людей денег куры не клюют, но, чтобы не вносить жалкие гроши на развитие просвещения в их же собственной стране, ради того, чтобы проехать за казенный счет, они прикидываются нищими, изображают из себя несчастненьких. Иди-ка, дорогой, подальше отсюда, и пусть Аллах воздаст тебе должное. Ты и одет-то получше меня! Нечего корчить из себя сироту, у нас ведь глаз наметанный, нас не проведешь! Если уж давать справку о бедности, то мы дадим ее тому, кто действительно нуждается, а не франту, у которого брюки отутюжены так, что складкой можно дыню разрезать!

Больше Мирза Махмуд ничего не сказал, он перестал что-либо понимать. Голова разламывалась, в висках стучало. Наркоманы, полицейский, стол и стулья, раненые в поножовщине – всё закружилось и завертелось вокруг него. Он видел перед собой свою старшую дочку, которая презрительно смотрит на него и он читает в ее глазах: «Если ты не в состоянии дать образование своему ребенку, какого черта ты вообще женился и обзавелся детьми!» Он видел своих сыновей, от которых ему уже нечего ожидать прежнего почтения. Комок подступил к горлу, он весь покрылся испариной, губы дергались, заныла поясница.

– Да, вы совершенно правы, господин начальник, – стараясь скрыть свою душевную боль и силясь улыбнуться, промямлил он. – Я прекрасно понимаю, что моя более или менее приличная внешность вызывает у вас недоверие к моим словам. Вам, наверное, кажется, что я собираюсь обойти закон и увильнуть от своих обязанностей… Но уверяю вас, я говорю чистую правду и вообще никогда в жизни не прибегал ко лжи. Постарайтесь поверить мне, право же, я не обманываю вас.

Эти слова подействовали на дежурного офицера. Он заколебался. Но в то же время ему никак не верилось, что человек с такой приличной внешностью не способен оплатить учебу своих детей. Чтобы разрешить свои сомнения, он спросил:

– А каково ваше жалованье?

Мирза Махмуд выложил перед ним все начистоту и убедил его в правоте своих слов.

– Ладно, мы все это проверим, – заключил офицер. – Зайдите к нам послезавтра, думаю, мы уже сможем сообщить вам о своем решении.

Прямо из полицейского участка Мирза Махмуд отправился на службу. Когда же в обеденный перерыв он шел домой, его окликнул бакалейщик Мешхеди Раджаб:

– Мирза Махмуд-ага! Мирза Махмуд-ага!

Мирза Махмуд остановился, бросил рассеянный взгляд на низенькую лавчонку Мешхеди Раджаба и перешел улицу.

– Чего тебе, Мешхеди Раджаб?

– Да так, ничего… Я только хотел узнать, в чем дело, почему сегодня сюда приходил какой-то штатский в сопровождении полицейского и собирал о вас всякие сведения?

– Обо мне? – испуганно встрепенулся Мирза Махмуд.

– Ну да, о вас… И где вы служите, и сколько получаете, и не широко ли живете, нет ли долгов, сколько иждивенцев и всякое такое.

– Ну а ты что ответил? – глядя в рот Мешхеди Раджабу и покусывая кончик уса, спросил Мирза Махмуд.

– По правде говоря, ага, мы побоялись врать и выложили все как есть. Я даже показал им свою приходно-расходную книгу, и они записали долг…

– С глазу на глаз вы беседовали?

– Нет, в лавке было несколько человек.

– Они меня знают?

– Да, все были из нашего квартала – как им вас не знать! Жена одеяльщика Ибрахима даже вступилась в вашу защиту.

Мирза Махмуд ладонью стер со лба крупные капли пота.

– Послушай-ка, Мешхеди Раджаб, они только тебя расспрашивали или же…

– Да нет… Они допрашивали почти всех лавочников в квартале. А что случилось? Не дай бог, какая-нибудь неприятность?

Мирза Махмуд пропустил вопрос Мешхеди Раджаба мимо ушей. Что ему было делать?

Вчера еще всеми уважаемый человек, сегодня он входил в свой дом совершенно разбитый и уничтоженный. Все здесь изменилось, все казалось ужасным. Кусок застревал в горле. Заснуть бы, но сон бежал прочь. И когда Мирза Махмуд направился в мечеть, чтобы совершить вечерний намаз, ему уже чудилось, будто все, начиная со сторожа и кончая главным муллой, смотрят на него другими глазами. Он шагал по улице, и ему казалось, что все в курсе дела, все пальцами показывают на него, обсуждают его дела, все интересуются, что случилось, что он такого натворил… «Наверно, околпачил кого-нибудь… Наверно!..»

Через два дня Мирза Махмуд поплелся в полицию, чтобы получить справку о неплатежеспособности.

Когда он вошел, знакомый дежурный офицер привстал с места, свидетельствуя свое уважение Мирзе Махмуду, но в его глазах читались жалость и сострадание.

Офицер протянул ему справку и сказал, что подписать ее должен прокурор. Мирза Махмуд взял листок, поблагодарил и отправился в прокуратуру. Оказалось, что там сущее столпотворение и разыскать прокурора не так-то легко. Он убил несколько дней на беготню, сообщил по крайней мере двадцати служащим различных отделов о своей бедности, пока ему удалось наконец передать бумагу по назначению.

Пробежав справку глазами, прокурор смерил Мирзу Махмуда испытующим взглядом и процедил сквозь зубы:

– Нам понадобится навести кое-какие справки, так что приходите через пару дней.

Мирза Махмуд понял, что его опрятный вид смутил и прокурора. Ничего не сказав, вконец измученный, он пошел на службу.

На следующий день, когда он в обеденный перерыв возвращался домой, мясник Аббас-ага преградил ему путь и повторил те же вопросы, что и бакалейщик Мешхеди Раджаб, но с большей недоверчивостью:

– Мирза Махмуд-ага, в чем дело, что произошло? Почему в последние дни все справляются о вас? Не дай бог, уж не подозревают ли вас в неблагонадежности?

Мирза Махмуд натянуто улыбнулся и, положив руку на плечо Аббас-аги, сказал:

– Не беспокойтесь, Аббас-ага, ничего страшного. Просто от нашего министерства хотят предоставить нам квартиру. Вот и наводят справки, чтобы узнать о моих жилищных условиях. (Он уже понял, что сегодня с расспросами приходили из прокуратуры.)

Через два дня Мирзе Махмуду удалось получить у прокурора справку о неплатежеспособности.

Для полного подтверждения он понес эту справку в высший совет министерства просвещения.

– Справка должна быть рассмотрена в специальной комиссии высшего совета, и в случае утверждения ее вам предоставят право на бесплатное обучение детей в государственных школах, – объяснил начальник канцелярии, протягивая ему расписку.

Мирзу Махмуда поставили в известность, что на следующей неделе состоится заседание комиссии, на котором он должен будет присутствовать, чтобы, если возникнут какие-либо вопросы, разъяснить их сразу.

На следующей неделе состоялось заседание комиссии.

– Это ваша справка? – таков был первый вопрос председателя комиссии, после того как он охватил просителя пронизывающим взглядом.

– Да, сударь! – отвечал Мирза Махмуд. Он не поднимал головы и усердно разглядывал на ковре узоры из цветов.

– К сожалению, мы не можем утвердить эту справку, поскольку вы не подпадаете под льготную статью, – с горькой улыбкой сказал председатель.

– Но почему же, господин председатель?

– А потому, что, во-первых, вы государственный служащий, а во-вторых, взгляните на себя – разве похожи вы на нуждающегося человека?

Видя, как после стольких мытарств, после пережитого позора все его усилия разлетаются в прах, Мирза Махмуд потерял над собой контроль, слезы залили глаза. Сквозь стиснутые зубы он заговорил, почти закричал:

– Да… да, господин председатель, совершенно верно, я не нищий, но у меня нет – вы понимаете, господин председатель? – нет у меня этих двух тысяч двухсот туманов! Вам не понять, что это значит… Вы покрыли мое имя позором, вы обесчестили меня в глазах моей семьи, выставили меня на всеобщее посмешище и посрамление. Все, включая старьевщика нашего квартала, знавшие меня как честного и порядочного человека, поняли, что я нищий, голодранец… Да, уважаемый господин председатель комиссии по оказанию помощи, я государственный служащий! У меня за спиной двадцать четыре года безупречной службы. Но моего трехмесячного жалованья не хватит на то, чтобы покрыть сумму, которую вы хотите содрать с меня в качестве платы за обучение!

…Вы поняли? Я государственный служащий, но до сих пор моя жена и дети не знают, что такое кино. Да, по виду моему не скажешь, что я бедняк. Да, я и впрямь состоятельный. Но это не то богатство, которое доступно каждому! Мое богатство – это моя чистая совесть, моя честность, моя независимость, моя гордость!

Мое богатство заключалось в том, чтобы не дать соседям и торговцам квартала почувствовать, что у меня есть и чего нет!.. Но вы отняли у меня это богатство, вы опозорили меня! Вы раззвонили повсюду, что человек, который сегодня стоит перед вами, должен столько-то бакалейщику Мешхеди Раджабу и столько-то мяснику Аббас-аге. Даже жена одеяльщика Ибрахима поставила отпечаток пальца под документом, подтверждающим мою неплатежеспособность. Нет уж, увольте!.. Мне не нужна такая справка, пусть мои дети не посещают школу, пусть останутся неучами!

Разве те, кто сегодня ворочает миллионами, грамотны, разве ходили они в школу, кончали университет? Те, кто может, забрав свой вклад из заграничных банков, довести эти банки до разорения, разве они учились? Нет… господин председатель, мне ничего не надо! Отдайте эту бумажку тем, кто посылает своих детей учиться в Европу и Америку… Они ее достойны, а я отказываюсь от такой справки!

В мертвой тишине растерянные члены комиссии услыхали, как хлопнула дверь. Мирза Махмуд выбежал из комнаты и… отправился все туда же – на службу.

В обеденный перерыв ему возле дома преградил дорогу пекарь Хосейн:

– Извините, Махмуд-ага… Сегодня опять приходили и расспрашивали, кто вы такой да на какие средства живете. Что же вы такого натворили, что вот уже сколько дней подряд какие-то люди неустанно допрашивают нас, собирая о вас сведения?

Мирза Махмуд воздел руки к небу и в исступлении закричал:

– Я?! Ты знаешь, пекарь Хосейн, что я натворил?! Я предал свою родину! Я шпионил в пользу врага! Я продал свою честь и совесть иностранцам! Понимаешь, пекарь Хосейн, кто я такой? Я – шпион, презренный шпион!.. Вот теперь и приходят и собирают обо мне сведения! Собирают материал против шпиона. Иди и расскажи всем!.. Скажи, что Мирза Махмуд – шпион!

И, не взглянув больше на застывшего в изумлении пекаря Хосейна, он побежал домой.

На следующий день по кварталу разнеслась страшная весть: Мирза Махмуд покончил с собой. Любопытные, пришедшие взглянуть на покойника, судачили:

– Да, бедняга испугался, что его схватят… Сам вчера рассказал обо всем пекарю Хосейну… А с виду какой был приятный человек!.. Никому и невдомек, что за почтенной внешностью таилась мерзкая душа… Да, он оказался шпионом… Вай-вай-вай, да не приведи Аллах такой участи ни одному гяуру… Никогда не надо жадничать… Скромнее надо быть и жить честно. Алчность никогда к добру не приводит… Ради мирских благ так опозорить свое имя, продаться чужеземцам!.. Аллах велик!.. Какие только волки не рядятся в овечью шкуру!

* * *

А через неделю семья Мирзы Махмуда, которая не в силах была жить в этом квартале и выслушивать злобные и язвительные речи, неожиданно выехала в неизвестном направлении. С тех пор никто ни разу не встречал ни жены его, ни детей, никто не знает, что стало с ними. Но и теперь еще, если случайно в старом квартале речь заходит о Мирзе Махмуде, вспоминают его с руганью и проклятиями.

Помешанный

В тот день в нашем городе состоялось открытие медицинского семинара на тему «Психические расстройства и их диагностика». Семинар проходил в конференц-зале одного из тех заведений, которые именуются психоневрологическими клиниками и которые вернее было бы назвать домами несчастных. Было намечено, что семинар продлится неделю.

С восьми утра психиатры и невропатологи, доктора и профессора – специалисты по душевным болезням – в сопровождении студентов, их будущих коллег, заполнили зал.

Заседание началось в половине девятого. На трибуну поднялся доктор господин Диванэшенас6, досконально изучивший душевные болезни в Институте психоведения нашей страны, пополнивший свои знания в одном из крупных университетов штата Калифорния (США) и после этого с блеском защитивший диссертацию на тему «Как отличить помешанного от нормального человека». Да, чуть не забыл: в течение четырех лет доктор Диванэшенас работал в Парижском университете на кафедре психических расстройств.

Господин Диванэшенас несколько, раз передвинул с места на место микрофон, поосновательнее утвердил на своем орлином носу очки с толстыми стеклами, отхлебнул воды из стоящего на трибуне стакана и начал:

– Дорогие коллеги! Уважаемые гости!

Присутствующие затаив дыхание уставились в рот докладчику.

– Одним из симптомов душевного заболевания, – продолжал доктор Диванэшенас, – является комплекс неполноценности, поражающий индивид.

Слушатели согласно закивали головами.

– …Мне довелось учиться и преподавать в клиниках различных университетов, передо мной прошли тысячи невротиков и душевнобольных. Обобщив собранный за многие годы материал, я пришел к выводу, что девяносто восемь процентов нервнобольных составляют люди, страдающие комплексом неполноценности.

Многие рождаются некрасивыми – потому ли, что родители их были лишены внешней привлекательности, или по каким-то иным причинам – и это так или иначе становится причиной комплекса неполноценности.

Такой субъект часто уходит в мечту, выдумывает себе очаровательную возлюбленную, ухаживает за ней – и все это в воображении, потому что в реальной жизни на него не обращает внимания ни одна девушка. Со временем ему начинает казаться, что некогда и сам он был красавцем и пользовался успехом у женщин, пока однажды соперник в драке не плеснул ему в лицо серной кислотой, чтобы навек обезобразить. В конце концов он замыкается в себе, на всех и вся смотрит с подозрением, впадает в депрессию и сходит с ума.

Другие хороши собой, но страдают оттого, что судьба не одарила их богатством и знатностью. Эти мысленно переносят себя в мир аристократии, полный роскоши. Воображение их настолько живо, что они сами начинают верить своей грезе. Им кажется, будто когда-то у них была земля, поместье, дом, машина, но некто из сильных мира сего отнял все это. Они впадают в депрессию, и дело кончается умопомрачением…

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы: «Так! Верно! Правильно!»

Доктор Диванэшенас, окрыленный поддержкой коллег, разделивших его взгляды, победоносно улыбнулся. Признательно поклонившись аудитории, он продолжил:

– Таков результат моего многолетнего опыта и наблюдений за душевнобольными. А чтобы продемонстрировать достопочтенным коллегам неопровержимые доказательства этих выводов, я покажу вам больного, который вот уже четыре года содержится в данной клинике. Он утверждает, что некогда был владельцем поместья, но враги якобы лишили его всего состояния. Выслушайте его, и вам станет ясна причина душевного заболевания моего пациента. Кстати, несколько дней назад этот молодой человек написал премьер-министру и, изложив свою историю, просил рассмотреть его дело и вернуть ему свободу. Письмо это, естественно, не попало в почтовый ящик и оказалось у нас в руках… А теперь я попрошу своего уважаемого коллегу, господина доктора Диванэпарвара7, занять место рядом с кафедрой и, когда мы приведем сюда больного, выдать себя за главного инспектора, присланного премьер-министром, чтобы выслушать историю юноши и помочь ему.

Через несколько минут служители ввели высокого, но тщедушного молодого человека в длинной белой рубахе, бледного, с запавшими щеками, наголо обритого. Лицо у него было спокойное, но взор настороженный. По знаку доктора молодой человек сел на стул возле господина Диванэпарвара лицом к публике. Он внимательно оглядел зал, задержался взглядом на сидящем рядом докторе и опустил глаза.

Доктор Диванэшенас произнес короткое вступление, в котором излагались сведения о больном.

– Дорогие коллеги! Прежде всего разрешите представить вам нашего молодого друга. Его зовут Хамдолла8, но он сам именует себя Сиахбахтом9. Ему двадцать пять лет. В каждом, кого он встречает, он видит инспектора или прокурора, принимается жаловаться им на свою судьбу, просит вернуть ему имущество и свободу.

Саркастические улыбки появились на лицах присутствующих. До кафедры долетали обрывки фраз:

– Несчастный… Ну ясно – комплекс неполноценности… Бедняга! Так он считает…

– Ну, сынок, – обратился в это время доктор Диванэшенас к Хамдолле, – господин, сидящий рядом с тобой, – главный инспектор премьер-министра. Твое письмо передано прямо в руки господину премьер-министру, который и прислал этого человека, чтобы ускорить рассмотрение твоего дела. Господа же, присутствующие в зале, пришли, чтобы выслушать твою историю, засвидетельствовать твою полноценность и освободить тебя. Ну, а теперь рассказывай!

Искра надежды промелькнула в глазах Хамдоллы.

– Значит, мое письмо дошло до премьер-министра? – глядя в лицо доктору Диванэпарвару, радостно спросил юноша.

– Да, сынок! И мне поручено рассмотреть ваше дело. Рассказывайте же!

По кивку доктора Диванэшенаса молодой человек поднялся на кафедру.

– Господа, клянусь Аллахом, все, что я говорю, – правда… я вообще не умею лгать. Я не сумасшедший, но уже четыре года никто не верит моим словам. Заклинаю вас вашей честью, во имя Пророка и всех святых, поверьте мне и помогите. Мне ничего не надо, только освободите меня.

Краем рукава Хамдолла смахнул слезу, скатившуюся на его худую щеку.

– Уважаемые господа! Всего несколько лет назад в родной деревне Ранджабаде меня называли Хамдоллой, но теперь я не Хамдолла, теперь я называю себя Сиахбахтом.

Доктор Диванэшенас многозначительно улыбнулся публике, и каждый из присутствующих обменялся с соседом понимающей улыбкой.

– Мой отец был мелким помещиком в Ранджабаде, владел землей, имел свой колодец, четыре-пять десятков овец и коз, двух быков, трех коров. На быках отец пахал землю, коровы давали молоко, из которого мать готовила простоквашу, масло и сливки на продажу бакалейщику Хаджи Галамрезе.

– Смотри, оказывается, он имел и отца, – сказал один из присутствующих на семинаре психиатров, толкнув локтем в бок своего соседа.

– Да, да… А у отца даже и коровы были.

– Забавно. И мать, оказывается, доила коров и готовила простоквашу и масло.

Звонкий, дрожащий от волнения голос Хамдоллы прервал эту ученую беседу:

– …Жизнь наша текла мирно и тихо. Я был у отца единственным ребенком. По рассказам матери, у меня было шестеро братьев и сестер, но двое умерли от оспы, а остальные – неизвестно от чего. Словом, я остался один, поэтому отец очень любил меня. Несколько лет я ходил в деревенскую школу, обучался чтению Корана и письму у сельского муллы. Когда мне исполнилось восемнадцать, мой отец – благослови его Аллах – сосватал за меня Голяндам – дочь Хаджи Моджтаба, хозяина нашей деревенской кофейни. Он, конечно, не совершал паломничества в Мекку, просто он родился в Курбан-байрам10, и поэтому его назвали Хаджи. Было решено, что мы с Голяндам поженимся, как только кончится моя военная служба. Через год после обручения мой отец отошел в лучший мир.

– Да благословит его Аллах! – бросил один из психиатров. – Пусть продлится твоя собственная жизнь.

Подобное проявление сострадания еще больше обнадежило Хамдоллу. Он бросил на психиатра признательный взгляд.

– Да, я остановился на том, что через год после моего обручения отец скончался. На седьмой день после его смерти жители деревни устроили поминки, да такие, каких, поверьте, не удостоился даже наш главный мулла Кербелаи Рамазан. У отцовской могилы в тот день было настоящее столпотворение… Но не стану докучать вам. С тех пор как умер отец, наша жизнь разладилась. И хотя после его смерти я остался единственным кормильцем в семье и по закону не должен был служить в армии, меня насильно взяли в солдаты. Позже я узнал, что эти козни были делом рук Хасана – начальника караульной службы Ранджабада. Меня отправили в гарнизон, а через шесть месяцев наш батальон перевели в отдаленный город. Я посылал письмо за письмом Хаджи Моджтабе, отцу Голяндам, – да нашлет на него Аллах те же горести, что выпали на мою долю! Сначала, месяца три-четыре, он отвечал мне, а потом, сколько я ни писал, ответа не было.

Когда закончилась моя двухлетняя служба, в тот же день к вечеру я был в Ранджабаде. Подхожу к своему дому и вижу – там живет Мешеди Голам, приятель деревенского старосты.

Мешеди Голам сказал мне, что через полгода после моего отъезда моя мать умерла, а Голяндам вышла замуж за сержанта Хасана, начальника караула. Я помчался в кофейню Хаджи Моджтабы. Отец Голяндам, увидев меня, опустил голову.

– Где Голяндам, негодяй? – спросил я.

– Этот орешек тебе не по зубам, – ответил он.

Я закатил ему оплеуху, и тут два его приказчика да еще несколько мужчин, которые сидели в кофейне, набросились на меня и так сильно избили, что я потерял сознание. Пришел я в себя, смотрю: лежу в переулке под забором сада старосты и уже утро, петухи поют. Я поднялся, сходил к ручью, совершил омовение, прочитал намаз. Когда совсем рассвело, пошел к своему прежнему дому, где теперь жил приятель старосты.

Мешеди Голам подтвердил, что примерно через полгода после моего отъезда Хаджи Моджтаба устроил свадьбу и выдал Голяндам за сержанта Хасана, а мою землю и овец конфисковали.

Я пошел к зданию караульной службы. Сержант Хасан увидел меня и засмеялся. Наверное, Хаджи Моджтаба предупредил его, что я вернулся.

– Зачем притащился? – спросил он.

– Хочу с тобой…

Не успел я закончить, как сержант взмахнул рукой и что-то тяжелое, как весло, ударило меня по уху. Подбежали три жандарма и исколотили меня до крови. Я всю ночь просидел в караулке, утром меня посадили в машину и под конвоем двух жандармов отправили в город и отдали под арест, обвинив в краже четырех овец из сада Кербелаи Рамазана.

Восемь месяцев я просидел в тюрьме. Наконец мне объявили, что я свободен. Я снова вернулся в Ранджабад. Я не собирался домогаться руки Голяндам, а лишь надеялся с помощью старосты вернуть часть отцовской земли, которой завладел сержант Хасан.

В Ранджабаде я пробыл неделю и каждый день ходил к старосте, а он мне говорил, что отправил в город нарочного просить ответственные органы прислать инспектора. Вот, мол, приедет он и сумеет тебе помочь. На восьмой или девятый день приехали два жандарма, схватили меня возле дома старосты и отправили в караул. Я просидел двое суток, а потом на машине в сопровождении одного жандарма меня отвезли в город, сдали в судебные органы, оттуда переправили в другое место, меня обследовали и признали сумасшедшим. Четыре дня я провел там под замком, а потом меня привезли сюда. Вот уже четыре года я здесь. Кому ни говорю, что я не сумасшедший, что в Ранджабаде у меня был свой дом, никто мне не верит.

Голос Хамдоллы становился все громче, в нем звучали стон и мольба:

– Господа, заклинаю вас честью, именем Пророка и всех святых, именем детей ваших – помогите мне, спасите меня! Я не сумасшедший, я ни в чем не виноват. Если мне вернут свободу, клянусь Аллахом, я даже не покажусь в Ранджабаде, и сержант Хасан не станет мстить вам за меня. Я знаю, вы боитесь сержанта Хасана, он все может, ему никто не страшен, все трепещут перед ним, даже староста, этот убеленный сединами старик! Освободите меня, я стану чернорабочим в городе и никогда не вернусь в деревню!

1.Бахман — одиннадцатый месяц в иранском календаре (приходится на 21 января – 19 февраля).
2.Сир — мера веса, равная приблизительно 75 г.
3.Йезд — город в центре Ирана, славящийся своими кустарными изделиями.
4.Мискалъ — мера веса, приблизительно 5 г.
5.Обейд Закони (ум. в 1370 г.) – известный иранский поэт-сатирик.
6.Диванэшенас — букв, «психовед».
7.Диванэпарвар – букв. «воспитывающий сумасшедших».
8.Хамдолла – букв. «хвала Аллаху».
9.Сиахбахт – букв. «злосчастный».
10.Курбан-байрам — мусульманский праздник, приходящийся на 12-й месяц лунного календаря. В этот месяц совершается паломничество (хаджж) в Мекку.

Pulsuz fraqment bitdi.

2,25 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
09 mart 2016
Tərcümə tarixi:
2015
Həcm:
310 səh. 1 illustrasiya
ISBN:
978-5-906016-70-6
Müəllif hüququ sahibi:
Садра
Yükləmə formatı: