Kitabı oxu: «Дочери без матерей. Как пережить утрату»

Моим родителям

20тн Anniversary Edition

Motherless Daughters

The Legacy of Loss

Hope Edelman

Права на издание получены по соглашению с The Elizabeth Kaplan Literary Agency и The Van Lear Agency LLC. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Hope Edelman, 2014

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2020

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2020

© Серия «Мастера психологии», 2020

Отзывы на книгу
«Дочери без матерей. Как пережить утрату», феноменального бестселлера по версии The New York Times

Картинка в голове связывает нас с утраченными сокровищами. Но именно утрата рисует картинку собирает цветы, плетет венок из них.

Колетт. Дом Клодины

Лишь несколько книг изменили мою жизнь, и «Дочери без матерей. Как пережить утрату» Хоуп Эдельман – одна из них. Ее смелая и мудрая работа помогла мне справиться с собственными переживаниями после утраты матери. До знакомства с этой книгой я страдала молча. «Дочери без матерей. Как пережить утрату» – важная книга, и доказательством тому служит ее неугасающая популярность.

Дженнифер Лок, автор бестселлеров по версии The New York Times «Черный дрозд» (Blackbird), «Тихий омут» (Still Waters), «Покажи мне путь» (Show Me the Way) и «Находка» (Found)

Эта книга действительно изменила мою жизнь и отношение к утрате матери. Благодаря состраданию и внимательности Хоуп мое чувство одиночества немедленно ослабло, и книга придала храбрости жить дальше – как дочери без матери.

Клэр Бидвелл Смит, автор книги «Правила наследия»

После смерти матери я нуждалась в книгах, которые помогли бы осмыслить утрату и справиться с ней. Хорошей литературы на эту тему очень мало. Я узнала о книге «Дочери без матерей. Как пережить утрату», и она на долгие годы заняла место на моей прикроватной тумбочке. Это настоящая классика. Честная и утешающая книга, полная мудрости, позволит дочерям без матерей по всему миру обрести утешение и поддержать друг друга.

Робин Ромм, автор книги «Милосердные страницы»

(The Mercy Papers)

Найдет отклик у женщин любого возраста, потерявших матерей.

The Wall Street Journal

Увлекательное… содержательное… трогательное и ценное лекарство от того, о чем не принято говорить.

The New York Times Book Review

Трогательный, многогранный и мудрый взгляд на жизненные последствия утраты матери.

San Francisco Chronicle

Прекрасная книга.

USA Today

Революционная книга… Предельно честная, тщательно написанная… посвященная множеству вопросов, с которыми сталкиваются дочери без матерей в повседневной жизни.

The Atlanta Journal-Constitution

Прекрасная книга, чудесно написанная и тщательно продуманная… Содержательная.

The San Diego Union-Tribune

Важная книга. Одна из тех, которые помогают многим людям.

Newsday

Сборник историй из жизни, дополненных психологическими исследованиями скорби… Поможет женщинам любого возраста начать душевный диалог, осмыслить событие, изменившее жизнь, и пережить утрату.

Publishers Weekly

Утешающая книга… Болезненная, но успокаивающая.

Kirkus Reviews

Потрясающая… действительно революционная… [Эдельман] убедительно пишет о горе детей и механизмах борьбы взрослых, которым пришлось пережить слишком многое в очень раннем возрасте.

Deseret News

Помогает обрести надежду… Книга, ведущая к катарсису.

Toledo Blade

Объяснит, почему дочери без матерей ощущают утрату всю жизнь.

Library Journal

Книга Эдельман отличается от остальных… Полное описание оглушительных последствий утраты матери на жизнь дочери.

Asbury Park Press

Письма читательниц

Дорогая Хоуп!

Сегодня День матери, и я провожу его в одиночестве. Мне 23 года. Моя мать умерла почти 10 лет назад. Тогда мне было 13 лет.

Внутри меня пустота, которую ничто никогда не заполнит. Никто в этой жизни не будет любить так, как любила мама. Нет такой же чистой, безусловной и крепкой любви, как любовь матери. Никто не полюбит меня так, как любила мама.

Мне кажется, что мое развитие как женщины было необратимо нарушено и изменено. С тех пор я дружила только с мальчиками. Я чувствую, что могу общаться исключительно с мужчинами, и считаю себя очень мужеподобной – но не из-за внешности. Я так и не научилась общаться, вступать в бессмысленные разговоры, часами болтать по телефону. Теперь я, как и мужчины, смотрю на такое поведение «свысока».

Все причины, по которым я скучаю по маме, довольно эгоистичны. Никто никогда не поможет мне спланировать свадьбу (я даже не знаю, с чего начать, придется искать книгу на эту тему). Никто не посидит со мной, когда родится мой первый ребенок. Этот список можно продолжать бесконечно.

Больше всего не свете мне хочется иметь детей, но я не знаю, справедливо ли будет по отношению к моей маме, если у меня родится дочь. Я многого не знаю о том, как быть женщиной, дочерью и матерью. И не знаю, где этому можно научиться. А еще мне кажется, что я умру, когда мне исполнится 39 лет, и оставлю своих детей с болью и в растерянности, которые переполняют меня сейчас.

Сент-Пол, Миннесота

Дорогая мисс Эдельман!

Можно ли пережить это? Можно ли вернуться к привычной жизни? Да, можно, но смерть матери навсегда останется частью твоей жизни. И это изменит все. Могу ли я теперь спокойно говорить о маме? Нет. Но меня поражает то, что другие люди ни разу не заговорили о моей матери. Они решили, что мы забыли ее? Я могу говорить о дорогих людях, умерших много лет назад, но неосознанно подавляю любые мысли о смерти матери и пытаюсь зарыть поглубже свою боль. Когда приближаешься к возрасту, в котором умерла твоя мама, остро осознаешь свою смертность. Я всегда с болью думаю о том, что не могу поделиться с ней счастливыми и грустными моментами. Меня ужасает, что я общалась с ней, лишь когда была ребенком. Я никогда не смогу ощутить с ней связь на одном интеллектуальном уровне и поговорить на равных.

Прошлым летом мой брат женился, и я впервые за долгое время почувствовала, что вновь обрела семью. На моем рабочем столе в офисе стоит наша фотография. Мне грустно, но я понимаю, как мне повезло иметь этих людей в своей жизни.

Вудсайд, Нью-Йорк

Дорогая Хоуп,

Моя мать умерла 20 лет назад, когда мне было 14 лет. Прошло так много времени, но даже сейчас у меня на глазах выступают слезы, когда я вспоминаю ее в момент утраты. То, о чем вы пишете, очень созвучно с моими ощущениями, и меня это радует. Я винила себя в незалеченной ране, но пустота реальна. Ощущение одиночества, неизбежности смерти, неуверенности в материнстве, постоянного поиска матери в других людях – все это говорит о том, что моя утрата реальна.

Я размышляла об утрате матери и пыталась отдалиться от горя, максимально объективно оценив ее влияние на мою жизнь. Это помогает, когда работает сознание. Но, как и многие люди, большую часть времени я погружена в неосознанные мысли и решения. Там живет скорбящая 14-летняя девочка.

Тяжелее всего мне было родить детей. В этом смысле утрата матери нанесла мне наибольший урон. Желание оставаться ребенком в отношениях, пусть и родителем-ребенком, сложно преодолеть. Как должна вести себя мать? Как дарить любовь, если я чувствую пустоту там, где должна быть материнская забота? Как помочь дочерям радоваться женственности, сексуальности и женской природе, если моя мать умерла, не успев научить меня этому? Как убедить трех дочерей, что я всегда буду с ними и не умру, пока они не повзрослеют или вообще никогда, как им хотелось бы? В моей жизни все было иначе…

Лейквуд, Огайо

Дорогая мисс Эдельман!

Моя мать умерла от рака, когда мне было 25 лет. Ей поставили диагноз в апреле, а в июле она умерла. Я не была готова к боли и утрате. Я согласна со всем, что вы пишете о пожизненном горе. С тем, что нужно быть психологически сильной, потому что мамы никогда больше не будет рядом.

Сейчас мне 38 лет, и хоть боль больше не наполняет каждую минуту моего дня, где-то в глубине души я постоянно скучаю и нуждаюсь в маме. Иногда это чувство утраты выходит вперед с такой интенсивной болью, что я сомневаюсь, смогу ли ее вытерпеть.

Я всей душой верю, что именно смерть матери сделала меня такой, какая я есть. Я выжившая, психологически сильная, целеустремленная, решительная, самостоятельная и независимая женщина. Я храню внутри боль, гнев и остальные чувства. Отказываюсь показывать свою уязвимость другим людям, особенно мужу. Единственные, кто видит более эмоциональную и мягкую сторону моей личности, – мои дети. Это тоже связано со смертью моей матери.

Буявед, Техас

Дорогая мисс Эдельман!

Моя мать умерла в 49 лет, когда мне было 15. С тех пор меня заполняет невыносимое, расплывчатое, ужасное ощущение безнадежности. Даже спустя 25 лет «жизни с утратой» я постоянно чувствую необъяснимую меланхолию.

Вы четко описываете то, что произошло со мной после смерти мамы. Почти сразу после этого мой отец пережил нервный срыв, провел год в психиатрической клинике и до сих пор полностью не оправился. Мой брат погоревал некоторое время и вернулся к привычной жизни. Мне мучительно больно думать, что я никогда не преодолею эту боль, не смогу жить дальше. Я привыкла считать, что со мной что-то не так, и смерть матери стала каким-то ужасным подарком судьбы, чтобы я страдала. На своих фотографиях, снятых после смерти матери, я вижу печальную девушку 16, 17, 18 лет.

Смерть матери полностью изменила мою жизнь. Да, я стала «жесткой» женщиной, которая может справиться с любым препятствием на своем пути. Но еще утрата почти полностью разрушила мою способность доверять другим. Чувства утраты навещали меня, когда я теряла других близких – столкнулась со смертью, разводом, отвержением.

Большое спасибо за то, что пишете об этом.

Сан-Антонио, Техас

Благодарности

За последние 20 лет¹ многие люди помогли мне вложить эту книгу в руки читателей и удержать ее там: Элизабет Каплей, мой агент; Карл Клаус и Мэри Свондер, мои ранние наставники в Университете Айовы; предыдущие редакторы – Элизабет Перл, Джеки Кантор и Марии Кокран, текущий редактор Рене Седлиер, а также сотрудники отделов продаж, маркетинга и рекламы Addison-Wesley, Dell и Da Capo. Вы помогли сотням тысяч женщин разобраться в своих чувствах.

Этому также помогли группы «Дочери без матерей» по всему миру. В США особого упоминания заслуживают Ками Блэк, Кейси Энда, Лори Лукас, Мэри Энн МакКорт, Вики Уолдрон, Дэй Каммингс, Рута Григола, Дон Кланчич и Коллин Расселл. Спасибо Мэрилин Пол, которая управляет группой «Бабочки для матерей без матерей» в Лондоне; Джоанне Аскью, организовавшей первую группу «Дочери без матерей» в Дубае, и Эрике Киз, которая управляет страницей «Дочери без матерей» в Facebook.

Я очень благодарна Айрин Рубаум-Келлер, основательнице группы «Дочери без матерей Лос-Анджелеса» и моему партнеру по проведению первой конференции «Дочери без матерей» в 2014 году. Спасибо Эллисон Гилберт, автору книги «Родители без родителей» (Parentless Parents) и неутомимой подруге по трекингу. Спасибо Дженнифер Лок, автору книги «Черный дрозд» (Blackbird) и моей родственной душе на этом пути. Вы трое восхищаете и год за годом вдохновляете меня.

Карли Рубин и Кэти Грин из Smoke and Apple Films познакомились со мной пять лет назад, когда начали снимать «Клуб мертвых матерей» – документальный фильм о ранней утрате матери, вышедший в телесети НВО. Помощь при создании фильма и знакомство с ними стало большой честью для меня.

Я искренне благодарна 99 женщинам, которые потратили свое время и поделились историями для книги. Их честность и смелость трогали читателей больше 20 лет, и это не предел. Огромное спасибо Венди Хадсон, научному ассистенту по данной книге, которая узнала весь материал изнутри.

Работы Филлис Сильвермен, Дж, Уильяма Уордена, Максин Харрис, Лоры Манте из фонда «Семья продолжает жить» (Family Lives on Foundation), а также всех сотрудников Центра Доги (Dougy Center) в Портленде, штат Орегон, и центра «Наш дом» (Our House) в Лос-Анджелесе, Огромное спасибо всем вам за щедрость и исследования.

Двадцать лет назад перед телестудией программы Today в Рокфеллер-центре стояла женщина. Она держала в руках плакат с надписью «Спасибо, Хоуп». Я дала ей брошюру о группах поддержки в Нью-Йорке. Она стала надежной подругой, психологом и одним из самых преданных волонтеров, которые известны сообществу по поддержке скорбящих детей. Мишель Кофилд, я говорю о тебе.

Тридцать лет назад благодаря комиксам «Арчи» я начала переписываться с девочкой моего возраста из Миннесоты. Мы писали друг другу письма почти каждую неделю на протяжении восьми лет после смерти моей матери от рака, а затем, через два года, после смерти ее матери. Многие годы она была единственной девочкой без матери, с которой я могла поговорить о своей утрате. Сильвия, где бы ты ни находилась сейчас, я хочу, чтобы ты знала, как была важна для меня наша дружба. В тот момент именно в ней я нуждалась больше всего.

Мои брат и сестра поддерживали меня при написании этой книги, пусть их версия событий порой и отличалась от моей. Мой отец умер в 2005 году. Он гордился бы мной, узнав, что эта книга живет до сих пор. Ее настоящая героиня – моя мать, чья жизнь и смерть стали поводом начать писать и первой историей, которой я поделилась с другими.

Наконец, если бы не несколько решительно настроенных женщин в Нью-Йорке, в 1994 году не появилась бы организация «Дочери без матерей». Без нее я не встретила бы своего мужа Узи. Без Узи не появились бы Майя и Иден, каждая из которых носит часть имени моей матери. Благодаря им я поверила в бессмертие. В моих дочерях моя мама продолжает жить.

Введение

Двадцать лет назад вышло первое издание книги «Дочери без матерей. Как пережить утрату». Для меня это стало последним шагом в долгой одиссее, итогом всех лет, на протяжении которых я искала подобную книгу. Мне было 17 лет, когда моя мать умерла от рака груди: уже не ребенок, еще не женщина. По закону я уже могла управлять машиной и через несколько дней после похорон первым делом направилась в местную библиотеку. Я нуждалась в группе поддержки или терапии подросткового горя, но в 1981 году ни того ни другого в пригороде Нью-Йорка не существовало. Библиотека была лучшим вариантом поддержки. Я нуждалась в информации и хотела понять, как себя вести 17-летней девушке, чья мать только что умерла, как думать об этом, как говорить и что. Мне хотелось узнать, почувствую ли я себя когда-нибудь снова счастливой.

Я не нашла подобной книги ни тогда, ни через год. Таких книг не было ни в одном из книжных магазинов, университетских библиотек и компьютерных базах данных в четырех штатах страны, ставших моим домом. Автор каждой книги об отношениях между матерью и дочерью, которую я находила, предполагал, что мать умирает после того, как дочь вступает в средний возраст. Мне было 17 лет, потом исполнилось 18 и 20. Эти книги не отзывались в моем сердце. То же самое относилось к научным работам. В некоторых из них обсуждались краткосрочные последствия ранней утраты родителя для детей. Но никто не говорил о дочерях, лишившихся матерей, и о том, как утрата влияла на них со временем. Я знала, что столкнулась с особыми эмоциональными трудностями, а также обладала точкой зрения, которая серьезно отличалась от точки зрения многих моих друзей. Но я ничего не нашла на данную тему. Молчание, опустившееся на мою семью после смерти матери, эхом отзывалось с полок книжных магазинов. Я не представляла, что тысячи других девочек вроде меня и моей сестры столкнулись с тем же. Казалось, мы пережили нечто настолько странное, редкое и ненормальное, что оно не заслуживало малейшего упоминания в литературе.

На последнем курсе университета мой молодой человек вырезал для меня колонку Анны Квиндлен из Chicago Tribune. «Моя мать умерла, когда мне было 19 лет, – писала Квиндлен. – Долгое время это оставалось всем, что вы должны были знать обо мне, своеобразным описанием моих эмоциональных проблем: “Встретимся у входа через 10 минут. У меня длинные каштановые волосы, маленький рост, красное пальто, и моя мама умерла, когда мне было 19 лет”. В тот день я перечитала статью четыре раза, пока ехала на работу на поезде. Я годами носила эту вырезку в кошельке. Лишь позже, гораздо позже я узнала, сколько женщин по всей стране, лишившихся матерей, сохранили ту же статью, и сколько из них, как и я, почувствовали, что кто-то открыл тайный портал в сокровенные мысли.

Утрата матери не была простым фактом обо мне. Это стало основой моей личности, моим состоянием. Перед тем как написать книгу, я не представляла, сколько женщин испытывали то же самое. Вскоре я узнала: много. Через два месяца после выхода книга «Дочери без матерей. Как пережить утрату» попала в список бестселлеров по версии The New York Times. Я указала в книге свой номер телефона и каждый вечер выслушивала долгие трогательные истории по автоответчику. В то время я жила в Нью-Йорке, и примерно раз в неделю сотрудник местного почтового отделения приносил мне письма читательниц в больших серых мешках. Женщины отправляли их в издательство, которое затем пересылало их мне. «Каким бизнесом вы занимаетесь? – однажды спросил сотрудник почты. – Я тоже так хочу».

В письмах женщины описывали свою утрату и одиночество. Они делились стратегиями, которые помогли им справиться с эмоциями. Читательницы нередко благодарили меня за то, что я признала глубину их утраты. Они испытывали облегчение, так как теперь могли разобраться в своих чувствах. Сотни женщин, лишившихся матерей, приходили на лекции и семинары, желая побыть в одном зале с теми, кто их понимает. «Нас будто связывает тайное рукопожатие», – призналась одна женщина. Другая выразилась еще точнее. «Я чувствую себя инопланетянкой, которая наконец нашла родной корабль», – сообщила она группе.

После смерти матери дочь не прекращает скорбеть. Женщины, потерявшие матерей, всегда интуитивно это знали, хотя в 1994 году такая идея не была популярной. Двадцать лет назад люди верили, что переживание горя предполагает набор предсказуемых этапов, а остальное говорит о его неправильном развитии. Горе считалось и до сих пор считается чем-то, что нужно преодолеть, а не пожизненным процессом приспособления и принятия. Люди, не входившие в сообщество по поддержке скорбящих, не верили, что скорбь может быть цикличной и неравномерной.

Когда моя мать умерла, в нашем городе не было службы поддержки скорбящих семей или хосписа. Лишь социальная работница из местной больницы. Меня настолько злила ее назойливость, что я пряталась в комнатке медсестры, завидев ее в коридоре. После похорон мой отец посетил собрание «Родителей без спутников» – единственной группы поддержки одиноких родителей в пригороде Нью-Йорка. Он оказался единственным вдовцом и мужчиной в комнате, полной женщин, которых бросили мужья. Больше мой отец не ходил на те встречи. Что касается программ поддержки скорбящих детей, в нашем округе они появились через многие годы. Центр скорбящих детей имени Доги, родоначальник всех программ поддержки скорбящих детей в США, открылся в Портленде (штат Орегон) только спустя год, и его влияние распространялось на Восточное побережье в течение шести-семи лет. До этого семьи были вынуждены справляться со своим горем сами.

К моменту выхода книги «Дочери без матерей. Как пережить утрату» в 1994 году ситуация существенно изменилась – в лучшую сторону. Центр имени Доги уже семь лет обучал координаторов в разных штатах. Появились лагеря выходного дня для детей, потерявших членов семьи, а хосписы начали открывать по всему миру. К тому времени люди стали понимать, в чем нуждались скорбящие дети, и разрабатывать способы поддержки.

Безусловно, все это было очень полезно для семей, которые только что потеряли матерей. Но не для читательниц книги «Дочери без матерей. Как пережить утрату»: эти женщины потеряли матерей 10, 20, а то и 40 лет назад. Они выросли под давлением жестких идей о скорби. Многим из них запрещали говорить об утрате. Спустя годы они по-прежнему испытывают последствия серьезной потери – не только из-за смерти матери, но и из-за отношения семьи и сообщества к их потребностям.

Эти женщины пережили утрату в раннем возрасте и не смогли найти поддержку. Они звонили в местные хосписы и спрашивали о группах поддержки, на что им отвечали, что их не могут принять, так как они потеряли близкого человека слишком давно. Или женщины вступали в группы поддержки скорбящих и узнавали, что остальные участники потеряли близких недавно. Другие участники группы не понимали и не задумывались о том, что женщина может скорбеть по своей матери спустя десять и больше лет после ее смерти.

К счастью, с тех пор многое изменилось.

Сегодня группы «Дочери без матерей» и «Матери без матерей», поддерживающие девочек и женщин, лишившихся мам, действуют более чем в 20 городах по всему миру, включая Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Чикаго, Детройт, Сан-Франциско, Лондон и Дубай. Их возглавляют волонтеры. Тысячи женщин, потерявших матерей, могут поговорить о своей утрате с другими благодаря группам в Facebook. Онлайн-мемориалы в память об умерших матерях стали настолько распространенным явлением, что группа психологов занялась исследованием данного феномена. За последние 20 лет сообщество поддержки скорбящих детей серьезно расширилось. Сегодня на сайте Центра имени Доги перечислено более 500 центров поддержки скорбящих детей в США и других странах. Национальный альянс скорбящих детей занимается просветительской работой и помогает детям, семьям и психологам в США. Кроме того, фонд «Семья продолжает жить», созданный в 1997 году, помог более чем тысяче семей поддержать традиции, которые дети когда-то разделяли с умершей мамой или папой. Лагерь «Зона комфорта», основанный Линн Хьюз, которая сама потеряла обоих родителей в 13 лет, проводит встречи выходного дня в пяти штатах для более чем 2500 детей ежегодно. Хьюз также ведет сайт www.hellogrief.org для скорбящих подростков, их опекунов и друзей.

Как писала Филлис Сильвермен, доктор философии, эксперт по переживанию горя и автор книги «Никогда не рано знать» (Never Too Young to Know), «система смерти» в США меняется. Культура все больше открывается теме смерти и горя – отчасти благодаря освещению тяжелых событий телевидением и другими СМИ. Наглядным примером служит выплеск национальной скорби в телеэфире после террористических атак 11 сентября 2001 года и опубликованные в газетах некрологи для каждой жертвы.

Атаки 11/9 стали, вероятно, главным событием за последние 30 лет, которое вынесло скорбь и утрату родителей на передний край национального сознания. В тот день не менее 2990 детей и подростков из Нью-Йорка и Вашингтона потеряли одного родителя, 340 детей лишились матерей. А шестью годами ранее более 200 детей потеряли одного родителя, 30 детей – обоих родителей в теракте в Оклахома-Сити². Во многом из-за этих событий травматическое горе стало отдельной областью в сфере психологической помощи скорбящим детям. Психологи выявили особые потребности детей и подростков, потерявших родителей из-за внезапных жестоких событий.

За последние десять лет изменились причины смерти матерей. Несчастные случаи и рак – по-прежнему главные виновники ухода женщин в возрасте 18–54 лет, хотя за последние 20 лет частота выявления рака среди американок медленно, но уверенно снижалась³. По состоянию на 1991 год в США эпидемия СПИДа лишила матерей 18 500 детей. Ожидалось, что к 2000 году их количество достигнет 80 000, но прогнозы не сбылись. Однако в Африке и Азии миллионы детей стали сиротами из-за СПИДа, что вызвало социальный кризис невероятных масштабов. Сегодня впервые в истории США женщины гибнут в войнах. По состоянию на апрель 2013 года более 25 женщин с детьми умерли во время службы в американской армии в Афганистане и Ираке, оставив сиротами более 30 детей, один из которых взял со своей мамы обещание, что она не умрет.

Сегодня мы лучше разбираемся в потребностях детей без матерей и особенностях их взросления, чем 20 лет назад. Ученые Филлис Сильвермен и Дж, Уильям Уорден возглавили знаменитое Гарвардское исследование детского горя. Они в течение двух лет изучали детей, лишившихся одного из родителей. Результаты их работы показали следующее:

1. В целом потеря матери сказывается на детях серьезнее, чем потеря отца. Отчасти дело в том, что смерть матери более заметно меняет жизнь ребенка. Во многих семьях она также означает лишение эмоционального опекуна. Ребенок вынужден адаптироваться к серьезным последствиям такой утраты.

2. Через два года после потери родителя дети, лишившиеся матерей, чаще сталкиваются с эмоциональными сложностями и проблемами в поведении (например, тревогой, истериками, низкой самооценкой и ощущением никчемности), чем дети, лишившиеся отцов.

3. Дети сохраняют более тесную эмоциональную связь с умершими матерями, чем с умершими отцами.

4. Степень устойчивости оставшегося родителя – самый важный показатель адаптации ребенка в будущем. Дети, чей оставшийся родитель не в состоянии вернуться к повседневной жизни, проявляют более высокий уровень тревоги и депрессии, а также чаще испытывают проблемы со сном и здоровьем, чем дети, чей родитель обладает хорошей группой поддержки и устойчивыми психологическими ресурсами.

5. Через два года после утраты лучше справляются дети, чья семья переживала горе активно, а не пассивно, и смогла найти что-то позитивное даже в трудной ситуации.

Несмотря на то что мы начали разбираться в детском горе, ощущения от потери матери не меняются. Не так давно я получила электронное письмо от девушки-первокурсницы. Мать умерла пять лет назад, и в старших классах школы в маленьком городке все знали ее как «девочку, у которой умерла мама». Она поступила в университет в другом штате, уехала подальше от друзей и теперь страдает из-за одиночества и ощущения никчемности. Никто в новом городе не знал ее маму, новые друзья не осознают глубину утраты. Когда кто-то спрашивает девушку о родителях, она пытается избегать слов «мама» и «умерла». Она на собственном опыте поняла, что эти слова гарантированно обрывают разговор. Никто не хочет говорить об умершей матери. И никто не хочет слышать об этом. Некоторые люди даже не понимают, что это означает. «У меня больше нет мамы», – однажды сказала девушка своей новой знакомой. «Нет мамы? – недоверчиво переспросила знакомая. – То есть твои родители развелись?»

Кто из нас обвинит человека в том, о чем мечтает каждый? Мамы бессмертны. Мамы не умирают в молодом возрасте. Мамы никогда не оставляют детей, которых любят. «Мой папа даже не скорбел по моей умершей маме, – говорит 34-летняя Ли, лишившаяся матери в три года. – Он был ошеломлен смертью, которая не вписывалась в его картину жизни. Матери не должны умирать и оставлять пятерых детей. Он говорил себе, что этого не должно было произойти. Но так случилось». Та же ошибочная уверенность защищала Кристен до тех пор, пока ей не исполнилось 16 лет. Тогда ее матери диагностировали рак яичников, и через год она скончалась. Когда Кристен, которой теперь 24 года, говорит об утрате, в ее голосе по-прежнему звучит потрясение. «Если бы десять лет назад вы спросили меня, могла ли умереть моя мама, я бы сказала: “Моя мама? Ни за что”, – признается девушка. – Я никогда не задумывалась об этом. В моем городке никто не терял маму так рано. Я думала, что и со мной этого не произойдет, потому что моя семья была счастливой. Смерть мамы пошатнула мой мир».

Смерть отца, несмотря на схожую травматичность, обычно не вызывает подобного удивления или негодования. Она чуть меньше колеблет наши представления о мире. В какой-то степени мы ожидаем, что отцы умрут раньше матерей. Может, женщин и считают слабым полом, но обычно они живут дольше мужчин. За последние 100 лет в каждой расовой группе в Америке мужчины умирали раньше женщин. Сегодня среднестатистический 20-летний американец доживает до 77 лет, а 20-летняя американка имеет все шансы дожить до 82 лет. Вероятность того, что американские мужчины в возрасте от 15 до 55 лет умрут раньше женщин, превышает 50 %.

Тем не менее это не означает, что женщины не умирают молодыми. Даже наоборот. В 2011 году более 111 тысяч американок умерли в возрасте от 25 до 54 лет. В 2006 году более 676 тысяч американских несовершеннолетних детей лишились матерей, из которых 330 тысяч составляли девочки. Около 25 тысяч девочек потеряли обоих родителей. Я подсчитала: в любой данный год более 1,1 миллиона американских девочек и женщин в возрасте до 60 лет лишались своих матерей, будучи детьми или подростками. Это весьма заниженный показатель, потому что он не включает девушек, которым на момент смерти матери было от 18 до 25 лет, и тех, кто потерял матерей из-за отказа, развода, алкоголизма, ареста или продолжительной болезни⁴.

И все же в глубине души никто не хочет верить, что дети без матерей существуют. Это отрицание рождается в уголке нашего сознания, в котором мама олицетворяет комфорт и безопасность, сколько бы лет нам ни было, и в котором связь между матерью и ребенком настолько первородна, что мы приравниваем ее разрыв к эмоциональной смерти ребенка. Человек приносит из детства страх одиночества и брошенности, поэтому ребенок, лишившийся матери, символизирует более темное и менее удачное «Я». Его состояние – ночной кошмар каждого, который нельзя представить и невозможно игнорировать. Однако признать глубину утраты или продолжительность горя означает признать вероятность того, что это может произойти и с нами. Я помню телефонный разговор со своей лучшей школьной подругой. С момента смерти мамы прошло несколько месяцев, и я жаловалась на очередную проблему, связав ее напрямую с этим событием. «Хоуп, – тихо, но уверенно сказала подруга, – перестань так думать. Ты не можешь считать источником всех бед смерть мамы. Да и насколько она затронет твою жизнь?»

Подруга была права, и я знала это, всеми силами пыталась объяснить и оправдать свое несчастье. Иногда мои поступки казались странными, я понимала это. В то же время я была уверена, что смерть мамы безвозвратно изменила меня настоящую и меня будущую. В своей книге «Потеря навсегда» (The Loss That Is Forever) Максин Харрис, доктор философии, поясняет, что, когда родитель умирает молодым, дети как бы встречаются лицом к лицу со смертью, и это навсегда меняет их мировоззрение. «Некоторые события настолько огромны и мощны, что меняют всех, кого затрагивают», – пишет она. Мои мысли и чувства не могли не восходить к событию, которое навсегда разделило жизнь на «до» и «после».

Мне было 15 лет, когда моей матери диагностировали рак, и едва исполнилось 17 лет, когда она умерла. В отличие от взрослого человека, который переживает утрату родителя, будучи развитой личностью, девочка, потерявшая мать в детстве или юности, «впитывает» потерю, делая ее главной, определяющей чертой развивающейся личности. Девочка, лишившаяся матери, в раннем возрасте узнает, что отношения не вечны, безопасность не абсолютна, а семья не постоянна. Она делает взрослые выводы, будучи ребенком, и у нее еще не сформировались серьезные психологические ресурсы для адаптации.

Утрата в раннем возрасте – серьезное событие: с точки зрения развития и поведения девушка вынуждена взрослеть быстрее ровесниц. Как пишет Максин Харрис, смерть родителя отмечает конец детства в большей степени, чем любое другое событие. Когда сотрудники лагеря «Зона комфорта»⁵ провели национальный опрос, в котором приняли участие 408 взрослых, потерявших родителя в возрасте до 12 лет, 72 % участников заявили, что их жизнь была бы «гораздо лучше», если бы их мать или отец не умерли молодыми.

Девочка-подросток, потерявшая мать, должна провести похороны, взять на себя ответственность за младших братьев и сестер или дом, заботиться о больной бабушке или дедушке – и все до окончания школы. Смерть матери также означает лишение постоянной поддерживающей семейной системы, которая служила девушке надежной гаванью. Теперь она вынуждена развивать самоуверенность и самооценку другими способами. Без матери девочка обречена самостоятельно собирать образ женщины. Многие девочки отдаляются от матерей в подростковые годы, создавая собственную индивидуальность, и позже пытаются вернуться к ним, став независимыми взрослыми. А лишившись матери в раннем возрасте, девочка двигается вперед в одиночку. Взросление, брак и материнство – совершенно не знакомые для нее события, которые она проживает без поддержки матери, помня о чудовищной потере. «Ты вынуждена стать матерью для самой себя, – говорит Карен, 29-летняя женщина, чья мать умерла девять лет назад. – Ты должна стать человеком, говорящим себе: “Не волнуйся. Ты молодец. Ты так стараешься”. Конечно, можно позвонить друзьям, которые скажут то же самое. И, наверное, другим близким родственникам. Но услышать подобное от человека, который мазал зеленкой твои ободранные коленки и утешал, когда ты получала “тройки” в школе, видел, как ты делаешь каждый шаг, и действительно знал тебя – вот на кого ты можешь положиться. Вот кого ты постоянно ищешь».

Как часто мы прокручиваем в голове прошлое? Эту возможность дает материнство: жизнь с двумя дочерьми постоянно возвращает меня в прошлое, заставляя заново проживать моменты из детства, когда на моем месте была моя мама. Теперь я отношусь к ней иначе. Я поняла, что она была очень изобретательной, терпеливой и преданной. А еще – неопытной и расстроенной. И очень, очень молодой.

Этот опыт – один из многих, который переживают все женщины, лишившиеся матерей. Сколько бы лет эта книга ни стояла на полке, сколько бы женщин, лишившихся матерей, я ни встречала в своих поездках, не перестаю удивляться, как много у нас общего – независимо от возраста умерших и причин смерти, расовой и этнической принадлежности, социально-экономического статуса семей и нашего собственного возраста. Потеря матери уравнивает всех женщин. Главные психологические проблемы, связанные с ней, перекрывают поверхностные черты, которые в противном случае проявились бы в нашем характере. Мы, женщины без матерей, разделяем качества, которыми не отличаются наши подруги. Это обостренное чувство одиночества, осознание собственной смертности, общее ощущение тупика в эмоциональном развитии, будто после смерти матери остановилось взросление. Это желание получить заботу от людей, которые не могут ее дать, стремление воспитать ребенка так, как воспитывала или могла воспитать наша мать, интенсивная тревога из-за возможной утраты близких. Это благодарность за «мелкие моменты» каждого дня и осознание, что каждая утрата изменила, ужесточила и освободила нас, чтобы мы могли меняться и принимать решения, которые иначе не приняли бы.

Вы найдете в этой книге много интервью из первого издания, хотя я добавила несколько новых историй и мнений экспертов, опубликовавших результаты своих исследований после 1994 года. Это издание включает истории 99 женщин без матерей, которые поделились ими со мной лично или по электронной почте. Кроме того, в книгу вошли данные опроса, проведенного в 1994 году (см. Приложение 1), и интернет-опроса 1322 женщин-матерей, лишившихся матерей, который проводился с октября 2002-го по июнь 2005 года. Хотя эти женщины изъявили желание поделиться своими историями и, следовательно, не представляют случайную выборку, их отличает разная расовая и этническая принадлежность, социально-экономические статусы. Они потеряли мать в разном возрасте, начиная с младенчества и заканчивая 30 годами. Самой молодой женщине, поделившейся историей, – 17 лет, самой взрослой – 82 года. Все имена и города изменены, лишь в редких случаях и с личного разрешения указана точная профессия женщины.

После выхода первого издания этой книги в 1994 году моя жизнь полностью изменилась. Если вы найдете ее, прочитаете слова молодой женщины, которая жила одна в крошечной квартире в Нью-Йорке, едва начала строить карьеру и не знала, выйдет ли она замуж, родит ли детей. Ее голос был голосом поиска и догадок, а не опыта и мудрости. Эту книгу я написала с позиции взрослой женщины и жены, которая живет в горах Санта-Моника недалеко от Лос-Анджелеса с мужем и двумя дочерьми. Я собираю им обед в школу, отвожу на уроки фортепиано и тренировки по футболу, проверяю домашние работы по английскому языку. Во многих смыслах я стала тем, кого когда-то потеряла.

И все же многое осталось прежним. В моей жизни сохранилась огромная дыра там, где должна быть мама – теперь бабушка моих детей. Я все еще жалею, что не могу позвонить ей, чтобы поделиться чем-то хорошим или плохим, просто рассказать, как прошел день. Я по-прежнему полагаюсь только на себя и радуюсь упорядоченной, предсказуемой жизни. Хотя я уже не так боюсь умереть молодой, все еще живу в страхе потерять любимых. Со временем он усилился – теперь ставки высоки. Ежедневно я смотрю на дочерей и молюсь, что застану момент, когда они окончат школу и вступят во взрослую жизнь.

Иногда мне хочется позвонить той подруге из школы, которая спросила, насколько смерть матери повлияет на мою жизнь. С уверенностью 33-летней женщины я ответила бы: полностью. Она повлияет на все. Когда мать умирает, дочь скорбит. Но жизнь продолжается, и со временем дочь снова чувствует себя счастливой. Однако нехватка матери и желание снова видеть ее рядом… Я не буду лгать, да вы и сами наверняка знаете – эти ощущения не проходят никогда.

Часть I
Утрата

Утрата дочери для матери и матери для дочери – главная женская трагедия.

Адриенна Рич. Рожденные женщиной

Глава 1
Периоды горевания: переживание горя требует времени

Моя мама умерла в середине лета, когда все деревья стояли в цвету. Прошло 16 месяцев с того дня, как она вернулась от врача, узнав о злокачественной опухоли в груди. 16 месяцев химиотерапии, томографии и отчаянных попыток сохранить маленькие ритуалы, из которых складывался наш обычный день. Мы по-прежнему вместе пили апельсиновый сок и витамины по утрам, но теперь мама принимала белые таблетки овальной формы, которые должны были остановить рак. После уроков я отвозила ее к врачу, и на обратном пути мама обещала, что будет жить. Мне так хотелось верить в это, и я верила, даже видя, как она теряет волосы, затем гордость, а потом надежду. Конец наступил так быстро, что мы оказались совершенно к нему не готовы. Первого июля мама загорала на заднем дворе дома. А ранним утром двенадцатого июля ее не стало.

Моя мать умерла, когда ей было 42 года. Казалось, она прожила половину жизни. Мне только исполнилось 17 лет, сестре было 14, брату – 9. Наш отец не знал, как справиться с тремя детьми и собственным горем. Пока рак не уменьшил семью на одного человека, я считала нас обычной семьей из пригорода Нью-Йорка: отец ездил на работу на Манхэттен, мама воспитывала детей. У нас был аккуратный дом, собака, кошка, две машины, три телевизора.

Трагедия должна была пройти мимо, а не ворваться, распахнув двери настежь.

Как и многие семьи, лишившиеся матери, мы боролись со своими чувствами изо всех сил. В первую очередь это означало, что мы не обсуждали смерть матери и притворялись, будто жизнь продолжается, Моя семья никогда не была слишком эмоциональной, и мы понятия не имели, как нужно горевать. У нас не было друзей или родственников, переживших подобную трагедию. Никакого руководства к действию, никакой поддержки. В течение первого года мы ходили в школу, папа работал, изредка прерываясь на отпуска. Два раза в месяц он возил нас к парикмахеру. Казалось, главный член семьи был настолько незначительным, что его исчезновение требовало минимальных изменений в домашних обязанностях. Гнев, чувство вины, печаль, скорбь – мы подавляли все эмоции, позволяя им вырваться на свободу в самый неожиданный момент, лишь когда их не удавалось сдержать.

Осенью 1982 года я поступила в университет и уехала из дома, мечтала стать журналистом и собиралась прожить жизнь на полную катушку, чего не сделала моя мама. Она окончила университет в 1960 году, получив диплом в сфере музыки и кольцо с бриллиантом от моего папы. Вскоре ее жизнь ограничилась двухэтажным домом в пригороде. Я же решила, что моим домом станет мир. В первые годы после смерти матери я объездила на своей машине всю страну, изучала творчество Кафки и де Бовуар, встречалась с мужчинами разной этнической принадлежности и исколесила Европу в одиночку с рюкзаком за плечами. Но куда бы я ни направлялась, как бы ни старалась, меня не покидала печаль. Кто-то умирает – ты плачешь, а затем жизнь продолжается. Я знала об этом, но не представляла, что последствия утраты будут давать о себе знать на протяжении всей жизни.

Лишь через семь лет я осознала главную истину о горе: чем больше ты его избегаешь, тем сильнее оно становится. Единственный способ отпустить его – стиснуть зубы и прочувствовать боль.

К тому времени я уже несколько лет как окончила университет и работала в журнале в Ноксвилле, штат Теннесси. Офисы компании располагались в 12-этажном здании из красного кирпича. Когда-то здесь находился отель, где, по слухам, провели последние ночи Хэнк Уильямс и знаменитый удав Элиса Купера. Здание располагалось на центральной улице города, рядом с полупустым стеклянным небоскребом, который построил знаменитый Джейк Бутчер, позднее севший в тюрьму. Я делюсь этими подробностями, потому что расположение очень важно. Перед небоскребом находились светофор и пешеходный переход, по которому я ежедневно пересекала Гей-стрит.

У этого квартала была странная история, и она, возможно, имела отношение к чувствам, которые я испытывала той осенью, когда мне исполнилось 24 года. Год выдался непростым. В мае я резко разорвала помолвку с любимым человеком, и мой мир разлетелся на тысячи осколков. Я попыталась все исправить, переспав с другим мужчиной, но он оказался достаточно мудрым, чтобы бросить меня к концу лета. Спустя две недели я была втянута в драку в баре, из-за чего оказалась в больнице с разбитой губой и огромной шишкой на голове. Наверное, вы поняли, что моя жизнь вышла из-под контроля. Я жила одна в маленьком доме, мне едва хватало денег на жизнь, и той осенью я подумывала о побеге. Рассматривала такие варианты, как магистратура в Айове, волонтерство в «Корпусе мира» и жизнь в вегетарианской коммуне в Орегоне. Особых предпочтений у меня не было. Казалось, друзья испугаются, узнав о моих неприятностях, поэтому я проводила много времени в одиночестве, нередко обращаясь за советом к местному котенку. По вечерам, когда накатывало одиночество, я выходила на улицу, собирала полевые цветы и играла с соседскими козами и овцами. Уверена, это покажется вам идиллией, но, честно говоря, я была напугана. Никто не мог позаботиться обо мне, кроме меня самой, и я не справлялась.

К середине октября я много спала и постоянно опаздывала на работу, уходила на обед на два часа и по несколько раз на дню гуляла по Гей-стрит. Однажды я возвращалась из почтового отделения и на середине пешеходного перехода подняла голову. По небу плыло облако, и я увидела, как лучи полуденного солнца резко отскочили от одной из стеклянных панелей небоскреба. Или я почувствовала это? В тот момент меня словно ударили под дых. Я замерла, не в силах вдохнуть. Светофор загорелся красным, и машины начали сигналить. Несколько автомобилей проехало мимо. Кто-то открыл окно и крикнул: «Эй! Ты в порядке?»

Разумеется, я была не в порядке. Стоя там, думала об одном: «Я хочу к маме. Я хочу к маме. Я хочу к маме, сейчас же».

Откуда появились эти мысли? За семь лет после смерти мамы я ни разу не позволила себе скучать по ней. Все это время убеждала себя, что не нуждаюсь в том, чего нет, и что моя свобода и независимость хоть и выстраданы, но являются ценным последствием ранней утраты. С такой дерзкой уверенностью, которой отличаются очень молодые или наивные люди, я решила, что прошла все пять этапов переживания горя. Они были прописаны в брошюре, которую мне дала социальная работница в больнице, когда моя мать умирала.

Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Тогда это казалось мне чем-то простым. Всего пять ступенек к нормальной жизни. В ночь перед смертью мамы я была подавлена и молила Бога об обмене. Хотя я никогда раньше не задумывалась об этом всерьез, в ту ночь просила его забрать меня вместо мамы. Я знала, что семья нуждалась в ней больше. Я пропустила все промежуточные шаги – молитвы вроде «Господи, прошу тебя, пусть моя мама выздоровеет» или «Я обещаю, что больше никогда не буду ей грубить». Я не знала, что она действительно умрет, и теперь, в последние часы, верила, что ее может спасти акт огромного самопожертвования. Рассвет напомнил мне о том, что подобные чудеса происходят редко, но позже я нашла небольшое утешение, зная, что та молитва переместила меня на стадию торга, то есть на средний этап эмоциональной линейки переживания горя.

Спустя семь лет я достигла точки, когда не плакала, начиная говорить о маме. Если кто-то говорил «Мне жаль», узнав о ее смерти, я уже могла ответить сдержанной улыбкой и кивком головы. Время сотворило обещанное целительное чудо. Я поверила, что мне не нужна мать, чтобы выжить. Я думала, что все сделала правильно. Казалось, так или иначе я победила – до того момента на пешеходном переходе, когда я стояла и думала: когда все успело пойти под откос?

Вот что я узнала о горе после того случая: оно нелинейно и непредсказуемо. Его нельзя назвать ровным и сдержанным. Кто-то оказал нам всем медвежью услугу, решив, что процесс переживания горя имеет четкое начало, середину и конец. Это хорошо только на бумаге, а в жизни все иначе.

Переживание горя происходит циклами, как времена года. Это может понять лишь женщина, чье физическое существование следует месячному ритму более чем половину жизни. Веками писатели, знающие о естественных циклах переживания горя, использовали метафоры времен года, описывая процесс, уводящий нас от глубочайшей печали к пику восстановления и обратно.

Переживание горя работает как любой цикл. Один этап заканчивается и начинается новый, немного отличающийся от предыдущего, но идущий в том же направлении. Дочь, потерявшая мать, проходит этапы отрицания, гнева, растерянности и перестройки, но эти реакции повторяются, когда очередная задача, связанная с развитием, пробуждает потребность в родителе. Представьте, что у 13-летней девочки от сердечного приступа умирает мама. Испытывая первоначальный шок и оцепенение, она скорбит как может. А спустя пять лет, на выпускном балу, опять с болью ощущает нехватку матери, и процесс переживания горя запускается снова. Еще через несколько лет девочка опять начинает горевать, планируя свадьбу; рожает первого ребенка, узнает о серьезной болезни или достигает возраста, в котором умерла ее мать. На каждом этапе она сталкивается с новыми сложностями, которые заставляют ее тосковать по материнской поддержке, и с осознанием, что мамы больше нет. Прежние чувства утраты и одиночества возвращаются, цикл начинается заново.

Как я узнала, семь лет – не такой большой срок. Я получила множество писем от женщин, которые поставили свое горе на паузу на 20, 30 лет и даже больше. «Некоторые люди осознают последствия утраты, прожив половину жизни, – поясняет израильский психолог Теймар Гранот, автор книги “Без тебя” (Without You). – Иногда запоздалое осознание возникает из-за перемен в жизни, особенно при наступлении кризиса среднего возраста». По мнению Гранот, женщина может неожиданно осознать связь между своим поведением и детской травмой из-за неуверенности в карьерном выборе, сложностей в отношениях или проблем с собственными детьми.

Наше общество крайне нетерпеливо, мы привыкли быстро удовлетворять свои потребности. Но процесс переживания горя занимает время. Элизабет Кюблер-Росс выделила пять этапов переживания горя, ставшие популярной моделью в 1980-х – 1990-х годах. Они предназначались для смертельно больных пациентов, которые ждали новостей о печальном диагнозе, а не для членов семьи, которых они оставят (на одном сайте, посвященном психологии, эта модель была переименована в «Пять этапов принятия катастрофических новостей». Психологи осуждают ее как модель переживания горя, считая, что она принесла скорбящим скорее вред, чем пользу). Мне больше нравится теория четырех задач по переживанию горя Дж. Уильяма Уордена: принять утрату (задача № 1), осмыслить реальность утраты (задача № 2), привыкнуть к новой жизни (задача № 3) и переселить в эмоциональном плане умершего человека (задача № 4). Но, по правде говоря, я считаю, что процесс переживания горя состоит лишь из двух этапов, и только они имеют значение для большинства скорбящих: на первом вам очень плохо, на втором становится лучше. Переход от первого этапа ко второму – процесс неизбежно медленный, нестабильный и эмоциональный, и у обоих этапов нет жестких правил.

Многие думают, что переживание горя пройдет быстро и предсказуемо. Это приводит к тому, что процесс кажется болезнью, требующей лечения. Мы начинаем относиться к горю так, словно можем и обязаны его «вылечить». В результате нормальная реакция выглядит симптомом серьезного заболевания. Представьте женщину, которая плачет каждое Рождество, думая о матери. Она не может отпустить прошлое или продолжает скучать по материнскому теплу во время праздников? Сколько ваших друзей и коллег думали, что переживание горя ограничится волшебными шестью месяцами или годом? Кто из нас ждал этого от себя? Эта идея часто прослеживалась в словах других людей, но лето, в которое моей матери не стало, перетекло в осень, потом – в зиму. Я начала критиковать себя: Прошло уже полгода. Возвращайся к нормальной жизни. Смирись с произошедшим.

Я пыталась. Действительно пыталась. Но невозможно отменить 15–20 лет жизни с мамой за несколько месяцев. Чтобы появиться на свет, нужно девять месяцев. Кто сказал, что мы отпустим кого-то быстрее?

Горе придет, готовы вы или нет

Психологи десятилетиями спорили, могут ли дети и подростки оплакивать смерть близкого человека. Взрослые вымещают эмоции на разных людях – супругах, любовниках, детях, близких друзьях и самих себе. А дети обычно направляют их на одного или обоих родителей. Когда девушка говорит: «Моя мать умерла, когда мне было 12 лет, и мой мир разрушился», – она не преувеличивает.

Сегодня многие специалисты в области переживания горя соглашаются, что полная адаптация к потере родителя требует элементов, которых часто нет у детей. Это зрелое понимание смерти, речевое развитие и храбрость говорить о своих чувствах. Это осознание, что интенсивная боль не вечна, и способность переместить эмоциональную зависимость от умершего родителя на себя, прежде чем привязываться к кому-то другому. Подобные качества развиваются по мере взросления: ребенок, словно поезд, подбирает новых пассажиров – навыки – на каждом этапе. В момент смерти родителя таких качеств у ребенка обычно мало.

Это не значит, что дети не могут горевать, просто они делают это по-своему. Процесс переживания детского горя более длительный, происходит по мере развития когнитивных и эмоциональных способностей. Пятилетний ребенок, думающий, что смерть – долгий сон, может понять через шесть лет, что его мать не вернется. Ему придется пережить печаль и гнев, которые возникнут с новым осознанием, хоть с момента смерти и прошло уже шесть лет.

На мой взгляд, лучший пример этого процесса – история 20-летней Дженнифер. Ей было четыре года, когда ее мать покончила с собой. Будучи ребенком, Дженнифер знала лишь основные факты о смерти матери. При этом она смогла понять правду, лишь когда сформировались ее когнитивные и эмоциональные способности.

«Моя мать отравилась угарным газом в гараже, – поясняет она. – Долгое время я думала, что с машины упала крышка топливного бака, и она умерла от этого. Звучит нелепо, но я была уверена в этом. Спустя многие годы, в одиннадцатом классе школы, я наконец поняла, что мама сделала все специально. Я рассказывала об этом кому-то и внезапно подумала: “Это глупо. Как можно умереть от крышки топливного бака”?» Спустя многие годы после смерти матери Дженнифер начала новый цикл переживания горя. Она до сих пор пытается принять правду.

Взрослые обычно начинают процесс переживания горя сразу после утраты, но дети делают это урывками. Они скорбят на протяжении жизни, погружаясь и выныривая из своей скорби, испытывая интенсивные вспышки гнева и печали, которые чередуются с долгими периодами игнорирования. «Дети знают, сколько боли могут вынести в определенный момент, и когда достигают лимита, они просто закрываются от нее, переключаются на что-то другое», – поясняют Мэри Энн и Джеймс Эмсвайлер, авторы книги «Помогите своему ребенку пережить горе» (Guiding Your Child Through Grief).

Взрослые часто путают этот процесс с блокировкой горя, думая, что их ребенок не понимает, что произошло, или отрицает утрату. На самом деле он хорошо понимает, что мамы больше нет. Но вместо того чтобы открыто скорбеть, ребенок часто говорит со взрослыми через игры. Например, девочка, потерявшая маму во время террористических атак 11 сентября 2001 года, могла вернуться с похорон и отправиться к своему ящику для игрушек, на который не обращала внимание перед похоронами. Игра отражает ее чувства. Если девочка несколько раз построит высокую башню из кубиков и разрушит ее, вероятно, так она выразит свое ощущение утраты.

Психологи из Центра детского горя Барра-Харриса в Чикаго давно заметили, что реакция ребенка на смерть родителя прямо зависит от поведения оставшегося родителя. «Утрата воспринимается тяжелее, когда оставшийся родитель восстанавливается медленнее, впадает в серьезную депрессию, ведет себя так, будто ничего не произошло, или настолько истощен, что ситуация выходит из-под контроля, – утверждает Нан Бернбаум, работавшая в Центре в 1990-х годах. – Мы заметили, что дети ощущают утрату через шесть-девять месяцев после смерти родителя, когда оставшийся родитель немного приходит в себя. Дети нуждаются в психологической поддержке, чтобы пережить интенсивный стресс. Оставшиеся родители вынуждены собирать воедино осколки своей жизни и возвращаться к привычным делам, прежде чем дети почувствуют себя в безопасности и смогут проявить свое горе. Иногда оставшийся родитель приходит в себя через год. В таком случае ребенок начнет скорбеть и проявит интенсивные реакции через полтора года после утраты». Дети не могут преодолеть этап переживания горя, на котором остановился оставшийся родитель. Если он застрял на конкретном этапе, скорее всего, там же застрянет и ребенок.

Исследователи обнаружили, что дети, потерявшие родителя, для восстановления нуждаются в двух условиях – уравновешенном оставшемся родителе, который удовлетворит их физические и эмоциональные потребности, и открытом и честном обсуждении смерти и ее влиянии на семью. Физической заботы недостаточно. Ребенок, который может поделиться печалью и будет чувствовать себя в безопасности дома, с большей вероятностью справится с болью и избежит серьезного продолжительного стресса. Но если он сталкивается с постоянными трудностями – например, отец не может прийти в себя после утраты, мачеха отвергает его, дома сложилась нестабильная обстановка, – ему предстоит проделать долгий путь.

Подростки очень привязаны к группам ровесников и обладают способностью к абстрактному мышлению, которое позволяет перескочить с мысли «Моей мамы больше нет» на мысль «Моя жизнь никогда не будет прежней». Их процесс переживания горя близок к аналогичному процессу у взрослых людей, но ощущения по-прежнему ограничены уровнем развития. Некоторые психологи считают подростковый период своеобразной формой оплакивания ушедшего детства и рассеявшегося образа всемогущих заботливых родителей. По их мнению, пока мы не завершим этот процесс переживания горя в подростковом возрасте, не сможем горевать по ушедшему близкому человеку. Такой неустойчивый и непостоянный период, как подростковый, может готовить нас к необходимости отпускать людей.

Женщины, потерявшие матерей в подростковые годы, часто говорят о том, что не могли плакать в момент утраты или даже спустя месяцы и годы. Повзрослев, они нередко винят и упрекают себя в этом, задаются вопросами: что со мной не так? почему я не могла плакать? в чем моя проблема?

34-летняя Сэнди, чья мать умерла от рака 20 лет назад, до сих пор помнит свою растерянность. «Я никогда не плакала на похоронах, – признается она. – Не хотела, чтобы кто-то знал, что чувствует 14-летняя девочка. Я помню, как сидела в похоронном бюро и весело болтала с друзьями, потому что не знала, как держаться. Знаете, мне не хотелось вести себя так, словно утрата расстроила меня. Я не знала, как себя вести. Но моя семья владела большой территорией, засаженной лесами. Я уходила туда, садилась на упавшее дерево и много плакала, хотя на похоронах не проронила ни слезинки».

После серьезной утраты дети постарше и подростки плачут не так свободно, как взрослые. Подростки нередко боятся своих глубоких эмоций. Если маленький ребенок может разрыдаться, не думая об истерике, подросток, который чувствует, что может «расклеиться» на глазах у всех, боится показывать свое горе.

Если родитель умирает, когда девочка пытается доказать свою независимость от семьи, она может связывать слезы и другие эмоциональные вспышки с откатом в детство. Она приравнивает плач к проявлению ребячливости и избегает публичных истерик. Одиночество, испытываемое девочкой после смерти мамы, обостряется отдалением, которое является нормальным этапом подросткового периода. В итоге она чувствует себя вдвойне одинокой, боясь выразить горе.

Мне хотелось бы написать, что в моей семье каждый мог публично проявлять чувства, что мы обсуждали смерть мамы и ее жизнь и что все дети получили от отца важную эмоциональную поддержку. Но это не так. Мой отец не мог одновременно нести ношу собственного горя и неожиданно свалившуюся на его плечи ответственность за троих детей. К тому же он не привык просить о помощи. Вряд ли в то время он обсуждал с кем-то смерть жены. Отец никогда не говорил об этом с нами. Когда за ужином кто-то случайно произносил имя мамы, в его глазах появлялись слезы. Он уходил в свою комнату, оставив меня, сестру и брата молча смотреть в тарелки с едой. Когда единственный родитель находится на грани срыва, это очень страшно. Мы старались предотвратить катастрофу по мере возможности. Кроме отца у нас никого не было, мы не могли потерять и его. Когда мы поняли, какие слова выводят отца из себя, на нас, словно густой туман, опустилась тишина. Через два месяца после смерти мамы мы вообще перестали говорить о ней.

Молчание и подавление чувств превратило меня в эмоциональную куклу, искусственную и оцепеневшую, с идеальными пропорциями, которых в жизни не существует. В ту ночь, когда умерла моя мать, я перешла в зону фальшивых эмоций: никаких слез, никакого горя, никакой реакции, кроме сдержанности и огромного желания сохранить статус-кво. Если я не могла контролировать внешний хаос, по крайней мере, старалась уравновесить его внутренней сдержанностью. Как поддаться интенсивным эмоциям, бурлившим внутри меня? На похоронах и после них мой отец сказал родственникам, что я была опорой семьи. «Без Хоуп наша семья развалилась бы», – заявил он, и все дружно закивали.

Разумеется, такая похвала убедила меня в необходимости поддерживать бесчувственную маску. В первые годы я ни разу не сломалась. Моя мать всегда позволяла детям плакать, а отец скорее выступал за подавление эмоций. Кто-то должен был сказать мне, что в гневе и отчаянии нет ничего плохого, но меня лишь хвалили за псевдо-зрелую ответственность. Возможно, это звучит глупо по отношению к 17-летней девочке – что она нуждалась в разрешении на открытое проявление эмоций. Я бы тоже так думала, если бы не пережила это лично.

Семьи вроде моей – не редкость. Многие считают даже безобидное проявление горя напоминанием об утрате и не позволяют себе признать боль семьи. Девочки, лишившиеся матерей и оставшиеся жить с отцами, оказываются в особенно невыгодном положении. В нашем обществе по-прежнему принято, что женщины выражают эмоции, а мужчины их подавляют. Отцы могут ощущать горе так же интенсивно, как и остальные члены семьи, но мужчины, привыкшие подавлять свои чувства, держать все под контролем и решать проблемы, часто не умеют проявлять эмоции на людях и не выносят этого. 20-летняя Лесли потеряла мать в 17 лет. «Мой отец посылал мне явный сигнал: “Не начинай плакать, иначе мы развалимся”, – вспоминает она. – Он действительно так думал. В моем доме горе, скорбь и плач считались чем-то опасным. Нам не разрешали плакать и горевать. Я жалею, что не сказала тогда отцу: “Это неправда, пап”. Жалею, что не плакала. Затем я сказала бы ему: “Видишь? Ничего не произошло. На нас не обрушились молнии”. Он бы тоже плакал, ну и что? Что в этом опасного? Я много плакала, когда проходила психотерапию. Тогда я злилась на психолога. Ничего плохого не произошло. Думаю, в моей семье все считали, что мои эмоции таили в себе огромную негативную силу. Тогда я считала себя всемогущей. Конечно, это было не так».

Горе не исчезает, когда мы пытаемся запереть его на замок в отдаленном месте, но именно это советуют делать многим из нас: не говори о боли, и она исчезнет. Любой, кто опробовал такой подход, знает, насколько он ошибочен. «В итоге тебя выводит из себя не смерть матери, – говорит 29-летняя Рэйчел, потерявшая мать в 14 лет, – а то, что ты не можешь говорить и думать об этом». Порой тишина, в которой нет места ни звуку, навязчивее слов. Если держать рот на замке, рано или поздно горе выйдет наружу – через глаза, уши и поры.

Чувствовать или не чувствовать

Неприятный факт, которого мы все хотели бы избежать, но не можем, заключается в том, что переживание горя приносит боль. «Мелочи – например, когда ты смотришь на свою руку и видишь руку матери – вызывают такую боль, что хочется убежать, – признается 26-летняя Донна, чья мать совершила самоубийство три года назад. – Но ты не знаешь, куда бежать, потому что бежать некуда. Ты звонишь папе и пытаешься объяснить ему это, а он отвечает: “Давай мы купим тебе билет, и ты приедешь к нам”. Но как это поможет? Ты по-прежнему борешься с болью в своей голове».

Клэр Бидвелл Смит написала «Правила наследия» – мемуары о том, как она привыкала к смерти матери в первые годы студенческой жизни, а затем, через десять лет, к смерти отца. Она вспоминает, как жила в состоянии оцепенения в течение трех лет после смерти матери. В 20 лет она бросила университет и начала работать официанткой в Нью-Йорке. Но чувство горя захлестнуло ее гораздо сильнее, чем она могла представить. Смит пишет:

Мое горе заполняет комнаты. Оно занимает пространство и выкачивает воздух. Оно не оставляет места нам.

Мы с горем проводим много времени вдвоем. Мы курим и плачем. Мы смотрим в окно на Крайслер-билдинг, мерцающий вдалеке, и бродим по комнатам квартиры, словно шахтеры, ищущие выход наружу…

Горе очень властно и не разрешает мне уходить куда-то без него.

Я тащу свое горе в рестораны и бары, где мы угрюмо садимся в уголок, наблюдая за остальными. Я беру горе на шопинг, и мы вместе ходим по супермаркету. Мы оба слишком опустошены, чтобы покупать много вещей. Горе принимает со мной душ, и наши слезы смешиваются с мыльной водой. Горе спит рядом со мной. Его теплые объятья, как снотворное, заставляют меня бессмысленно проводить в постели долгие часы.

Горе интенсивно, и оно сбило меня с ног.

Активно переживать горе – значит идти на риск. Нужно перестать себя контролировать и отпустить эмоции. Контроль создает иллюзию нормальности, но какой ценой? И как долго продержится эта иллюзия? 43-летняя Рита, которой было 16 лет, когда ее мать умерла от рака, говорит, что намеренное избегание горя помогло ей притворяться сильной, но не избавило от глубоких эмоций.

Я боюсь, что, если отпущу свою необъятную боль, просто сойду с ума. Я не смогу жить. Умом понимаю, что это не так, но не хочу пытаться. Я перепробовала все психотерапии и всегда иду к психологу с твердым намерением полностью прочувствовать свое горе. Я знаю, что должна проработать эту боль, но у меня не получалось. Я никогда не могла показать свою уязвимость незнакомцу.

Мне не хочется признаваться в этом, но фальшивость и избегание глубоких эмоций – моя сила. Да, звучит странно. Но на каком-то уровне это помогло мне выжить. Я – отличный сотрудник. Когда-то я была секретаршей, как и моя мать, но теперь окончила магистратуру. Я делаю успехи на работе и общаюсь с самыми разными людьми. Мне кажется, все потому, что я остаюсь очень сильной. Я должна держаться, потому что в глубине меня живет маленькая девочка, потерявшая маму. Она сломается от всей этой боли.

Рита готовится взглянуть в лицо своей печали, но это лишь полпути в процессе переживания горя. Нужно еще принять свою боль. Могла ли я признать до того, семилетнего периода жизни в Теннесси, что смерть матери оказала огромное влияние на меня или что я должна была ее переоценить? Нет. Я не собиралась погружаться в свои чувства, даже если бы меня заперли в клетке. Мне пришлось ждать своеобразного взрыва до тех пор, пока боль от игнорирования горя не стала невыносимой.

Эвелин Уильямс – сертифицированный работник и психолог, которая 13 лет вела встречи для студентов Университета Дьюка, лишившихся членов семьи. Она считает, что в глубине души мы знаем, когда наступит момент прочувствовать горе. Студенты, лишившиеся родителей в детстве или подростковом возрасте, вступали в ее группы, готовясь впервые обсудить утрату. Как только они отделялись от своих семей на физическом уровне и достигали психологической и эмоциональной стабильности, без которой нельзя пережить горе без страха одиночества или безумия, им удавалось взглянуть в лицо своему горю. Очевидно, психика защищает нас до тех пор, пока мы не сможем принять боль. Потом звенит внутренний будильник, сообщая нам, что пришло время очнуться и приступить к сложной работе.

Именно интенсивные эмоции помогают признать, что нашей мамы больше нет. Ограждение от них бережет нас от боли в краткосрочном периоде, но это плохая стратегия, если говорить о будущем. «Способность понять и осознать утрату матери возникнет, лишь когда мы много раз столкнемся с реальностью – мамы больше нет, мамы больше нет, мамы больше нет, – поясняет Тереза Рандо, доктор философии и специалист в области переживания горя в Уорике, штат Род-Айленд, которая потеряла отца в 17 лет, а мать в 18. – На протяжении жизни вы будете скучать по ней, хотеть увидеть ее, взять за руку, но мамы больше нет. Каждый раз, когда вы будете осознавать это, вам будет больно, но человек, который избегает этой боли, никогда не справится с утратой. Именно боль учит нас».

Некоторые женщины, как и Рита, осознанно избегают боли. Другие цепляются за нее, чтобы сохранить ощущение утраты – и своих матерей. «Боль может долгое время связывать нас с близкими, – утверждает доктор Рандо. – Возможно, это единственное, что связывает вас с умершим человеком. Иногда отталкивание боли – способ держать себя в руках. Я сохраняла связь с умершими родителями, погрузившись в свое горе. Я с трудом отпустила его, но мне пришлось сделать это и найти другие способы поддерживать связь с родителями».

Позволяя себе горевать, мы выпускаем поток эмоций: страх, возмущение, одиночество, чувство вины. И гнев, даже ярость. Ярость является самой распространенной реакцией ребенка или подростка на смерть родителя. Для девочки, потерявшей мать, это становится дилеммой: ее с детства учили, что «хорошие девочки» не показывают сильные негативные эмоции – хотя бы на людях. В фильмах разгневанные женщины, в отличие от героев-мужчин, десятилетиями изображались жестокими и безумными. Рэмбо выбирался из джунглей, паля по солдатам, под оглушительные аплодисменты зрителей, а боевая поездка Тельмы и Луизы шокировала страну. У женщин мало образцов для подражания, выпускающих на свободу ярость, и мы нередко притворяемся, что ее нет.

И это печально, потому что гнев может стать союзником хотя бы на некоторое время. Наша первоочередная эмоция в ответ на событие может защищать от огромной печали, пока мы не пройдем стадию приспособления. Но зацикливание на гневе не позволит разобраться с глубокими эмоциями – возмущением, одиночеством, растерянностью, чувством вины, любовью. Именно они лежат в основе настоящего процесса переживания горя.

Семь долгих лет после смерти матери я несла свой гнев, будто тяжелый крест. Мне хотелось, чтобы он подтвердил мои страдания, но в глубине души я не знала, как избавиться от этой ноши. Я не могла скинуть его посреди лекции по психологии и беззаботно уйти домой. Уверена, соседки по комнате в студенческом общежитии помнят мои вспышки гнева. В те годы я старалась занять себя – разные предметы, студенческая газета, женский клуб, волонтерство, работа на неполный рабочий день. Я занималась чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Но в редкие свободные минуты шла в свою комнату, хлопала дверью, раскидывала вещи, выкрикивая бессмыслицу, пока не начинало саднить горло. Я срывала одежду с вешалок, бросала книги на пол, швыряла мягкие игрушки в стены. Физическое облегчение немного освобождало, но эта мания пугала меня. И все же иного способа выпустить ярость, накопившуюся внутри, я не знала.

Тот гнев был рассеянным, и я не понимала его. Мне всегда казалось, что гнев должен быть направленным, и хотя направляла часть своих эмоций на отца, я не знала, куда деть остальное. Без конкретной цели он выстреливал в самые неожиданные моменты: когда я говорила по телефону с электриком, ужинала со своим парнем, писала доклад по истории, на котором долго не могла сосредоточиться. В магазинах я глазела на мам с дочками, которые вместе примеряли одежду. Мне хотелось разорвать любую открытку в честь Дня матери, попадавшуюся мне на глаза. Долгое время я ненавидела октябрь, потому что в это время листья меняли цвет и падали на землю, а моя мама, любившая осенние краски, больше не могла этого увидеть.

«Это чувство так знакомо, – говорит 31-летняя Дебби, чья мать умерла от рака восемь лет назад. – Ты едешь в машине и понимаешь, что твой мир развалился на куски. А остальные люди в машине болтают и весело смеются. У них нормальная жизнь, и ты думаешь: “Черт, кто дал вам право смеяться?” В их жизни ничего не произошло. Ты не понимаешь, как все может идти своим чередом, если твоя жизнь никогда не станет прежней. Никогда».

Гнев зачастую подпитывается ощущением утраты и уверенностью в том, что мир обязан чем-то дочери, потерявшей мать слишком рано. Но за ним обычно прячется глубокий гнев по отношению к самой матери. Хотя она любила нас, и плохо злиться на умершего человека, мы все равно злимся – из-за того что он оставил нас. Мать, оставившая ребенка или покончившая с собой, дает дочери прямой повод злиться – Она бросила меня. Но под обвинение также попадают женщины, умершие из-за болезни.

«В начале 1960-х годов, когда мои друзья женились и заводили детей, я выносила судно за своей мамой, – вспоминает 52-летняя Рошель, которой было 24 года, когда ее мать умерла от рака. – Я злилась на маму, потому что она не успела пожить, и злилась на себя, потому что моя жизнь оборвалась вместе с ее смертью». 52-летняя Синтия, которой было девять, когда она лишилась матери, поясняет: «Когда мне исполнялось 20, 30, 40 лет, я вспоминала гнев, который испытывала после смерти мамы. Он был абсолютно неразумным. Она не хотела умереть от пневмонии. И все же в глубине моих мыслей повисла свинцовая туча, злость из-за того, что она сделала со мной. Эта злость разрушила мою жизнь».

Как и Синтия, я знаю, что моя мать не хотела оставлять меня. Знаю, что она очень сильно хотела видеть, как растут ее дети. Но она умерла, и я была вынуждена бороться с разрушительными последствиями ее смерти. Даже сейчас отсутствие мамы ощущается как огромная ужасная дыра. У меня больше нет дома, в который можно приехать на праздники. Нет человека, который утешил бы меня или рассказал, какой я была в детстве. У моих детей нет бабушки. Гнев и печаль, которые я когда-то чувствовала, увидев маму с дочкой в магазине или кафе, уступили место ненависти, которую я испытываю, видя на улице представительниц трех поколений – бабушку, маму и дочь, которые смеются над шуткой или просто решили прогуляться в очередной день совместной жизни.

Я все еще злюсь из-за этого – так сильно, что порой могу затопать ногами и закричать. Вместо занятия йогой я крушила свой дом, вываливала одежду и толкала пустые стулья, представляя вместо них свою мать. Но остатки злости не исчезали. Я до сих пор пытаюсь удержать свою мать? Или ярость стала частью меня?

Как и большинство других эмоций, гнев сопровождается чем-то неприятным. Мой гнев принес с собой огромное чувство вины. С раннего возраста я получала скрытые сигналы о том, что нельзя говорить плохо о мертвых. После смерти матери мы идеализируем ее, возводя в ранг святой. Как писала Вирджиния Вулф, потерявшая мать в 13 лет, «юность и смерть носят нимб, сквозь который сложно увидеть настоящее лицо».

Мы любили своих матерей и хотели, чтобы они были идеальными при жизни. Вот почему восхваляем их, наделяя посмертной идеальностью. Мы утешаем себя, создавая матерей, которых нам всегда хотелось иметь. У 29-летней Карен, чья мать умерла девять лет назад из-за алкоголизма, было настолько тяжелое детство, что она убежала из дома в 14 лет. Несмотря на это, она мысленно возвела свою мать почти в ранг божества. «Я знаю, что, несмотря на алкоголизм, считаю ее умнее и идеальнее, чем когда она была жива, – признается Карен. – Я помню, что вся моя одежда была идеально выглаженной со дня моего рождения. Я знаю, что эти мысли стали мемориалом, способом запомнить ее такой, какой она сама хотела бы быть. А она очень хотела быть идеальной. Сделав ее такой в своих мыслях, я подарила ей уважение, о котором она всегда мечтала».

Как и гнев, идеализация – нормальная и полезная первая реакция на утрату. Концентрация на позитивных качествах матери подтверждает ее важность. Анализ счастливой стороны отношений позволяет мягко начать процесс переживания горя. Но для любых отношений характерна неоднозначность, любая мать сочетает в себе хорошее и плохое. Чтобы полностью пережить горе, нужно признать изнанку идеальности и любви. Не сделав этого, мы запомним своих матерей лишь наполовину и в итоге попытаемся оплакать смерть человека, которого не существовало.

«Мама была святой», – однажды сказала моя сестра, и наши родственники тут же поддержали ее. Я же подумала: «Святой?» Она была щедрой и чуткой, всегда заботилась в первую очередь о других – это верно. Но еще часто нервничала и грустила. Она приняла несколько решений не в мою пользу. Мне не нравится думать об этом и вспоминать ее поступки, которые даже сегодня, с позиции взрослого человека, кажутся мне неразумными или несправедливыми. Я хочу оглянуться и увидеть свою мать лишь как женщину, которая делилась сигаретами и сплетнями на кухне с подругами. Которая аккуратно и тщательно распутывала мои длинные волосы перед школой, когда мне было шесть лет. Которая сворачивалась калачиком и терпеливо слушала, как я нескладно рассказываю отрывок из Хафтары, с которым должна была выступать на бат-мицве⁶. Которая вытащила из сумки коробку тампонов и выкрикивала указания, стоя за закрытой дверью ванной комнаты, чтобы помочь моей лучшей подруге в девятом классе.

Но моя мать была не только такой. Она просила своих детей скрывать информацию от папы, чтобы он не расстраивался, и когда однажды вечером он хлопнул дверью гаража и уехал, она села на кухне и расплакалась. «Что я буду делать? Я никто без него», – кричала она. Мама так переживала из-за своих постоянных неудачных диет, что ничего не сказала, когда я в 1978 году стремительно начала худеть, до тех пор, пока мой вес не составил 46 килограммов при росте 174 сантиметра. Она кричала на меня всю дорогу, когда я во второй раз провалила экзамен на получение водительских прав. «Думаешь, я буду тратить свое время и везде возить тебя? Забудь об этом», – заявила она в тот день. Мама превратила меня, 16-летнюю девочку, в свою конфидентку, рассказав о всех причинах, по которым должна была бросить моего отца, и всех причинах, по которым не могла этого сделать. Так она настроила меня против папы.

Я слышала, что каждая эмоция скрывает импульс противоположной. Но где заканчивается одна и начинается другая? Когда я слишком долго думаю о матери, любовь, гнев и чувство вины смешиваются в один клубок. Мне приходится активно его распутывать, отделять хорошее от плохого, и тогда я позволяю своей матери стать человеком с позитивными и негативными качествами. Я не могла скорбеть по маме до тех пор, пока не позволила ей после смерти стать именно той – ни больше ни меньше, – кем она была при жизни. Если я не могу оплакать смерть матери в ее подлинном виде, частичка моей души навсегда останется связана с частичкой ее души, которую я отказываюсь видеть.

Скорбь по жестокой матери

Сложно понять, как можно питать негативные чувства к любимому человеку. Но негативные эмоции могут связывать людей так же сильно, как и позитивные. Вот почему даже дочери жестоких матерей должны пережить свое горе. Поначалу это покажется невозможным и абсурдным. Зачем скорбеть по матери, которая приносила лишь несчастье? Зачем оплакивать смерть матери, если ты хотела, чтобы ее не стало, или если ее смерть освободила тебя, дала больше, чем ощущение утраты?

Дочь должна оценить все связи, позитивные и негативные, чтобы полностью примириться со смертью матери и продолжать жить. Если мать причиняла страдания, дочь ждет более сложный, болезненный и запутанный процесс. Возможно, она идеализирует умершую мать и пытается сократить боль. Возможно, сосредоточилась на негативе, не в силах признать, что мать, причинившая огромную боль, в глубине души любила ее. 22-летняя Лаура зашла в тупик, когда обдумывала свои отношения с матерью, убитой два года назад.

В первые несколько лет, когда я была ребенком, моя мать была очень заботливой и любящей, потому что я не могла возразить ей. Дети – еще не личность, именно этого она и хотела. Я была ее жизнью. Она говорила мне и сестре: «Ты – причина, по которой я живу», «Я люблю вас больше, чем ваш отец». Я слышала эти слова чаще, чем моя сестра, потому что была копией матери. Повзрослев, я начала высказывать свое мнение, но мама по-прежнему закрывала мне рот. «Ты такая милая, – говорила она. – Моя малышка».

Родители развелись, когда мне было девять лет, и я превратилась в ее конфидентку. Мама делилась со мной всем. Но если ей не нравился мой ответ, она взрывалась, говорила, что я специально так веду себя, и напоминала о проступках, которые я совершила в четыре года. Я впала в глубокую депрессию и страдала от одиночества, особенно после развода родителей… По сути, мамы просто не было рядом…

Я знаю, что она любила меня, но она была такой жестокой. Она просто была жестокой. И я вижу это в себе. Иногда думаю: «Ого, откуда это во мне?» Это качество не исчезает. Я должна активно работать над собой, чтобы измениться.

Я все еще злюсь на нее, но хочу преодолеть это. Я хочу успокоить свой гнев и горе, но они слишком искажены. Я все время думаю: «Нет, я должна ненавидеть ее. Нет, я должна любить ее».

Как и Лауре, 25-летней Джульет пришлось преодолеть свое неоднозначное отношение к семье, прежде чем принять утрату матери, которая умерла, когда девушке было 17 лет. Будучи младшей из семи детей, Джульет росла с родителями-алкоголиками. Она всегда защищала мать и после похорон сама почти на семь лет пристрастилась к алкоголю в попытке заглушить чувства. В 23 года Джульет поняла, что зашла в тупик. «Я загнала себя в угол», – признается она. Ее старшая сестра работала в Обществе анонимных алкоголиков, и Джульет решила вступить в него. Когда она пришла в себя, семь лет чувств нахлынули на нее, и она начала скорбеть по матери. Но в первую очередь ей пришлось преодолеть желание игнорировать свои эмоции, которое ей всегда внушали родители, и канонизировать умершую мать.

Сейчас я злюсь на свою мать, и это странно. Когда я пришла к психологу и впервые рассказала об этом, я говорила шепотом. Психолог спросил: «Почему ты шепчешь?» – и я ответила: «Потому что не должна говорить об этом». Я росла, держа многое в тайне. Мне всегда приходилось скрывать свои эмоции и притворяться. Теперь я поняла, что моя мать отчасти была причиной болезни семьи – алкоголизма. И я так злюсь на нее. Черт, я нуждалась в матери, нуждалась в близком человеке. Но как только я начинаю злиться, тут же хочу защитить ее. Я все время чувствую внутренний конфликт: «Нет, она была очень хорошей и все время старалась для нас». Вот что я чувствую, когда думаю о матери. Конфликт. И мне это не нравится.

Мать, которая жестоко обращалась со своей дочерью в физическом, сексуальном или эмоциональном плане, подрывает ее здоровое чувство «Я», способность доверять, уверенность в собственной безопасности и отношение к миру как к значимому месту. Переживание горя после смерти жестокой матери – попытка дочери вернуть как можно больше того, что у нее отняли. Это не обнуляет жестокое обращение и не означает, что дочь скучает по матери, но не всегда связано с ощущением печали. Смысл данного процесса – отпустить и освободиться.

«Какая-то часть меня не грустит из-за того, что мама умерла, потому что я знаю, что теперь она очень счастлива, – говорит Донна, чья мать покончила с собой три года назад. – Она страдала от огромной боли в спине и животе всю жизнь, а затем от алкоголизма. Внешне всегда казалась счастливой, но глубоко внутри пряталась маленькая девочка, которая стояла на коленях, плакала и мечтала, чтобы о ней кто-то позаботился. Мама нуждалась в любви. Наверное, именно поэтому наши отношения были такими тесными. Я всегда обнимала ее и говорила, что люблю ее, готовила для нее обед и вела из спальни в ванную, когда ее тошнило».

«Через несколько месяцев после ее смерти я не могла припомнить ничего хорошего о ней, – продолжает Донна. – Я не помнила никаких хороших поступков или добрых качеств. Но я знаю, что моя мать сделала много хороших дел. Как только внутренний туман рассеялся, я смогла ухватить то, что было перед моим носом, понять, что это и почему оно вызывает такие ощущения. Смерть матери буквально освободила меня. Я обрела свободу и могу делать то, что не могла делать раньше».

Когда жестокая мать умирает или уходит из семьи, шансы дочери на примирение исчезают. Пока мать жива, возможность воссоединения сохраняется, какой бы хрупкой она ни была. Для дочери, которая цепляется за надежду, что ее мать извинится, поговорит лично или компенсирует потерянные годы, ушедшая возможность – еще одна утрата, которую нужно признать и принять. Ее мать никогда не извинится. Никогда не бросит пить. Никогда не обратится к психологу. Не станет матерью, которой она никогда не была. Но при этом она никогда больше не причинит боли своей дочери.

Все начинается заново

Несколько раз в году по утрам я испытывала острое желание залезть обратно под одеяло и спрятаться от всех. В эти дни календарь становился моим врагом. Первым днем было десятое июля, день свадьбы моих родителей, за которым следовало двенадцатое июля, день смерти моей матери. Затем, девятнадцатого сентября, наступал ее день рождения, после чего я получала короткую передышку перед сезоном зимних праздников. Через месяц, пока я пыталась понять, как переделать римский календарь, чтобы катапультироваться из октября в январь, магазины и супермаркеты украшали витрины, напоминая мне, что в этом году снова ничего не изменится и что любой День благодарения я буду проводить с друзьями в Калифорнии, за 4000 километров от места, которое в своих снах до сих пор считала домом.

Я притворялась, что эти дни ничего не значат, даже поначалу пыталась игнорировать их, но внутренний календарь мешал просто закрыть глаза. 32-летняя Айлин, чья мать умерла, когда ей было три года, написала мне о своей огромной печали, которая всегда охватывает ее при виде заката. Она избегала закатов большую часть своей жизни. Но однажды по пути домой решила все-таки посмотреть закат и прочувствовать свои эмоции. Тогда Айлин вспомнила, что после смерти матери она часто убегала из дома отца перед ужином и садилась на обочине дороги, наблюдая за уходящим солнцем и ожидая, что мама придет и заберет ее домой. Осознав эту связь, Айлин решила отметить важное событие в своем календаре – и обнаружила, что день, в который она решилась посмотреть закат, был днем рождения ее матери.

Некоторые дни или определенное время дня, недели или года могут выступать в роли циклических триггеров, воскрешающих реакцию горя. Праздники, потрясения и чувственные напоминания тоже могут вызывать былые чувства. Тереза Рандо называет их реакциями STUG, то есть реакциями поздних временных вспышек горя (subsequent temporary upsurges of grief). Она утверждает, что кратковременные периоды острого горевания по умершему человеку – нормальный этап переживания горя. Если мы можем предугадать их наступление, как в случае с календарными датами, у нас появится возможность подготовиться к ним. Теперь, когда коллективный ритуал уступил место индивидуальным планам, мы вправе создавать собственные традиции.

31-летняя Адди, которой было 19 лет, когда ее мать умерла от сердечной недостаточности, очень боялась проводить День матери в одиночестве. «Когда-то я работала в магазине подарков, и однажды на День матери мне пришлось заменить коллегу, которая хотела провести день со своей мамой, – вспоминает она. – Весь день ко мне приходили мамы с дочками. Я ненавидела это, злилась и грустила, чувствовала себя обманутой. В тот день я вернулась домой и проплакала целый час. В прошлом году психолог помог мне понять, что я должна была найти способ почтить свою мать. Поэтому я решила заниматься садом в День матери. Я придумала ритуал – сажать цветы и молиться о силе, жизни и свете. Это очень помогло мне, потому что так я проявляла уважение к своей матери и природе и восхваляла аспект своей души, который мог дать начало жизни. Это настоящий дар, который я получила от матери».

Дни рождения тоже активируют реакции горя – не только потому, что они напоминают нам о звонке или открытке, которую мы никогда не получим, но и потому, что праздник приближает нас к страшной цифре: возрасту, в котором умерла наша мать. Мы очень тесно связываем себя с телом матери, и наша жизнь когда-то переплеталась с ее жизнью. Вот почему многие боятся умереть в том возрасте, в котором умерла их мать. Дожить до него – важное событие, пересечь эту черту – огромное достижение.

«Я сталкиваюсь с этим вновь и вновь, – говорит Наоми Рут Ловински, доктор философии, аналитик из Беркли, штат Калифорния, которая часто консультирует женщин, потерявших мать. – Когда некоторые женщины приближаются к возрасту, в котором умерли их матери, они будто сходят с ума: проявляют странные симптомы, впадают в депрессию, у них резко учащается пульс или появляются другие признаки, которым нет медицинского объяснения. Это очень, очень мощная связь».

Вандерлин Пайн, доктор философии, почетный профессор социологии в Университете штата Нью-Йорк в Нью-Палц и один из главных экспертов в области смерти и американского общества, так часто встречал подобную реакцию, что придумал ей название – родительский триггер. Доктор Пайн, которому было 19 лет, когда умер его отец, говорит, что приближение к возрасту, в котором умер родитель того же пола, вынуждает резко осознать свою смертность. Ребенок начинает горевать по умершему родителю, но до этого момента он не мог прочувствовать такой вид горя. «Приблизившись к возрасту, в котором умер мой отец, я понял, что сильно зациклился на этой дате, – поясняет доктор Пайн. – Его смерть спровоцировала мои реакции, но не вернула ощущения, которые я испытал в 19 лет. Я готовился взглянуть на смерть 48-летнего мужчины глазами 48-летнего мужчины. Я испытал потрясение. Мой отец задел триггер внутри меня. В то утро я посмотрел на себя в зеркало и подумал: “Мне 48 лет. Но выгляжу я довольно неплохо для своего возраста! Я как бы посмотрел сквозь себя и подумал: “Как ты мог быть таким молодым? Как ты мог умереть?” Я, 48-летний мужчина, осуждал смерть отца, хотя не был способен на это в 19 лет. Я, 48-летний мужчина, посмотрел на умирающего 48-летнего мужчину и подумал: “Как ужасно!”

Кроме того, существуют скрытые триггеры, которые запускаются без предупреждения, когда вы заняты чем-то другим. Такие реакции горя часто связаны с переходными этапами в жизни женщины – окончанием университета, свадьбой, рождением ребенка, получением новой работы. Эти этапы созревания предполагают рост ответственности, которая провоцирует страх и нерешительность. В такие моменты мы нуждаемся в защите и ищем надежную гавань. «В общем плане эти реакции связаны с опасностями взросления, – утверждает Бенджамин Гарбер, врач и почетный директор Детского центра переживания горя Барра-Харриса. – По мере взросления с вами происходят плохие вещи. В итоге вы умираете. Переходные этапы связаны с ростом ожиданий. От вас ждут большего. С каждым шагом вперед вы испытываете желание вернуться назад. А делая шаг назад, ищете родителя, который поддержал бы вас. Если рядом никого нет, вас охватывает огромный страх». Ивелин Бассофф, доктор философии, психотерапевт в Болдере, штат Колорадо, и автор книги «Нянча самого себя» (Mothering Ourselves), добавляет: «В процессе перехода наша психика выходит из строя. Возникает внутренний конфликт. Нас тянет к людям, которые могут защитить нас, или воспоминаниям о таких людях. Нам хочется ощутить себя в безопасности».

Когда мы достигаем этих этапов, отсутствие матери становится болезненно очевидным. Осознанно или нет мы представляли эти события и думали, что мама будет рядом. А без нее наши предположения сталкиваются с реальностью. Дочь скорбит не только по тому, что было утрачено, но и по тому, чего не будет. Если мать не защищала и не поддерживала ее, она также скорбит по тому, в чем нуждалась, но никогда не получала.

Я очень скучала по маме, когда окончила университет. Тогда никто из членов моей семьи не отпраздновал это событие со мной. Я скучала по маме, когда получила первое повышение по работе, и хотела поделиться новостью с тем, кто гордился бы мной. Я скучала по ней, когда родились мои дочери. Скучала, когда не могла вспомнить, чем смазать укусы насекомых, и когда никто не мог пожалеть меня после неприятного разговора с грубым администратором в больнице. На самом деле меня не волновало, стала бы мама няней моих детей и отправила бы она мне по почте ватные диски и каламиновую мазь. Я никогда не смогу попросить ее об этом – вот что заставляет меня скучать по ней снова и снова.

Обман окончания

Мне хотелось бы верить, что процесс переживания горя конечен или что скорбь раз и навсегда исчезнет. Слово «окончание» маячит перед нами, как шарик, наполненный обещаниями. Оно убеждает нас, что нужно лишь подойти с верного угла и получить приз. Но если бы переживание горя имело достижимую цель, многие из нас почувствовали бы, что приближаются к ней. Из 154 женщин без матерей, опрошенных для этой книги, более 80 % сообщили, что они по-прежнему скорбят по своей матери, хотя она умерла, в среднем, 24 года назад.

Полное завершение процесса переживания скорби – это степень осознания, которую сложно, если вообще возможно, достичь, что в какой-то момент мы перестанем пытаться и ощутим себя беспомощными. Некоторые утраты нельзя пережить – можно лишь ходить вокруг них.

«Окончание? Ненавижу это слово, – признается Тереза Рандо. – Я предпочитаю термин “приспособление”, потому что на разных этапах жизни можно приспособиться к утрате, создать пространство для нее и отчасти примириться с ней. Но позже она все равно даст о себе знать. Горе нужно постоянно прорабатывать. Даже если вы теряете родителя в подростковые годы и позже, все равно его придется прорабатывать снова и снова. Я не верю в идею “закончилось навсегда и больше не вернется”.

53-летняя Кэролайн, которой было 11 лет, когда ее мать умерла от сердечно-сосудистого заболевания, делится своими ощущениями: «Я все еще скучаю по маме. Если бы я была другим человеком, удивилась бы, узнав, что кто-то скорбит по умершей матери 42 года. Как можно не отпустить боль? Я считала горе туннелем. Мне казалось, что на другом его конце боль и чувство утраты исчезнут. Когда я поняла, что мне не нужно переживать свою потерю и что если я не переживу ее, все будет в порядке, мне стало гораздо легче. Я просто смогла принять ее и сказать: “Что ж, в моей жизни произошло это, затем то, а потом это”».

Зигмунд Фрейд считал, что настоящее переживание горя предполагает медленное и полное психическое отделение от объекта любви с конечной целью присоединиться к кому-то другому. Десятилетиями теория служила основой для исследований горя, но современные ученые в области скорби засомневались в возможности этого процесса, уже не говоря о его пользе. Филлис Сильвермен, доктор философии, почетный профессор в Институте медицинских профессий Центральной больницы штата Массачусетс и автор книги «Никогда не слишком рано знать» (Never Too Young to Know), изучила 18 студенток, которые потеряли родителей в детстве. Она обнаружила, что вместо полного отделения от родителей девушки пытались сохранить связь и найти место для ушедших в своей жизни. Так сложилось, что женщины приучены поддерживать отношения, вместо того чтобы разрывать их и стремиться к самостоятельности. Именно поэтому поддержка связи с умершим родителем – более естественная реакция. По мнению Сильвермен, если попросить их оборвать связи с прошлым, переживание горя усложнится.

Многие из 125 детей, опрошенных в ходе Гарвардского исследования детского горя, тоже нашли способы сохранить связь с умершим родителем. Фактически те из них, кто не смог создать внутренний образ умершего родителя или поддерживать ощущение связи с ним, со временем столкнулись с большими сложностями. Очевидно, детские воспоминания об ушедшем родителе и способность поддерживать постоянные внутренние отношения с ним важны для здорового развития ребенка.

Наконец, мы перешли к тому, что Сильвермен называет «относительным видением горя». Согласно этому понятию поддержание связей с ушедшими близкими гораздо важнее, чем их разрыв и отделение. Именно первое помогает минимизировать боль и страдания.

Когда дочь теряет мать, интервалы между реакциями горя со временем увеличиваются, но само переживание горя не заканчивается. Тоска всегда находится в сознании, готовая выйти на поверхность в любой момент и самым неожиданным образом. Это не патология, а норма. Вот почему, открывая подарок, входя в супермаркет или переходя оживленную улицу, вы, сколько бы лет вам ни было, сгибаетесь пополам от боли и испытываете тоску по матери, потому что она умерла, когда вам было 17 лет.

Глава 2
Время перемен

Стадии развития жизни дочери

В 1973 году отец подарил маме енотовую шубку. Она достигала середины бедра, застегивалась на коричневую молнию, и мама носила ее все зимы моего детства. Тогда мы жили в пригороде Нью-Йорка. Конечно, ей не требовалась шуба – шерстяное пальто было бы гораздо полезнее. Но в середине 1970-х годов в Спринг-Вэлли мех стоял в одном ряду с «кадиллаком». Через пару лет после того как папа сделал этот подарок, родители поставили бассейн на заднем дворе. Иначе и быть не могло.

Енотовая шубка не являлась таким же способом заявить о себе, как длинное норковое манто, но это все равно шубка, и мама носила ее в любое время суток. Она была высокой женщиной с широкими квадратными плечами, и шубка ей шла. Мех отливал серо-коричневым – почти в цвет коротких маминых волос. При таком монохроме ярко-красная губная помада бросалась в глаза. Когда мама отвозила меня куда-нибудь, я любила сидеть на пассажирском сиденье и гладить мягкий мех. Ночью, когда родители возвращались из кино, боулинга или от соседей, папа отвозил няню домой, а мама приходила ко мне в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи. Я вставала на постели и прижималась лицом к ее шее. От мехового воротника тянуло холодком, и я ощущала легкий аромат Chanel No. 5 на ее коже. Chanel был ее выбором на ночь. Днем она носила Charlie.

Несколько моих одноклассниц носили в школу заячьи шубки, а все остальные меха предназначались взрослым. Несколько женщин в нашем районе носили шубы из меха лисы и норки длиной по щиколотку, получив их в подарок от мужей на годовщину свадьбы. Обычно эти женщины водили Mercedes. Моя мама ездила на «универсале». Машина была достаточно большой, чтобы вместить шесть моих подружек одновременно, и я не придавала этому значения до тех пор, пока в девятом классе все не начали носить одежду от известных дизайнеров. У меня такой не было, и это обладало огромным смыслом. Однажды после уроков мама отвезла меня в универмаг и купила две пары вельветовых брюк Gloria Vanderbilt и пару джинсов Jordache. По ее словам, она знала, как мне хочется стать «своей».

Мне тогда было 14 лет. Я еще не стеснялась ходить везде с мамой, но к концу года променяла ее компанию на компанию подруг. Часами зависала на парковках и в гостиных чужих домов, соглашаясь признать существование родителей, лишь когда мне нужно было добраться до дома. При этом я все еще чувствовала безопасность и облегчение, зная, что хоть и отвергла свою мать, она не забыла обо мне. Однажды зимой, когда я училась в десятом классе, мне стало плохо на уроке испанского. Пришлось позвонить маме и попросить ее отвезти домой. Я лежала на кушетке в кабинете школьного врача, когда она приехала. На ней была енотовая шубка, ее щеки порозовели от мороза, а на локте висела дорогая сумочка. Мама быстро подошла ко мне, потрогала рукой лоб и заполнила форму освобождения. Тогда я подумала, что мама воплощала собой энергию, яркость и силу. Пока мы шли по школьным коридорам, мне хотелось распахнуть каждую дверь в учебные классы и закричать: «Смотрите все! Посмотрите на мою молодую красивую маму. Она пришла спасти меня».

Это произошло незадолго до того, как мама заболела. В том же году она перенесла операцию, потеряла волосы и набрала 18 килограммов из-за белых таблеток, которые принимала каждое утро. Мама плакала, глядя на себя в зеркало. Теперь она проводила больше времени одна, сидя дома. Когда я везла ее домой с химиотерапии, она держала меня за руку, чтобы побороть тошноту. Ей оставалось жить всего одну зиму, больше она не носила енотовую шубку. На самом деле я не помню, чтобы эти 16 месяцев она носила что-то, кроме ночных сорочек и купальников, хотя у нее было много вещей. Я мысленно представляю ее в красивой одежде, словно надеваю двухмерные платья на бумажную куклу. Когда память размывается, на помощь приходит фантазия. С тех пор прошло больше 20 лет, и с каждым годом я помню все меньше.

И все же некоторые вещи мне хотелось бы забыть. Наверное, в те годы я не была простым подростком. В 15 лет пыталась провозгласить свою независимость, и меня мало интересовали семейные дела. Я была занята другим. Когда мама готовила обед и ходила на маникюр с подругами, я пробовала наркотики с друзьями. Когда ее подруги сплетничали за игрой в маджонг на нижнем этаже нашего дома, мы с моим парнем лежали на полу в соседней комнате, и он трогал меня под футболкой. В общем, типичные подростковые занятия 1980-х. Но затем в один день все закончилось.

– Эта шишка – рак, – сообщила мама в середине марта перед тем, как мне исполнилось 16 лет. Она вернулась от хирурга, и я выбежала ей навстречу.

– Что это значит? – спросила я, попятившись.

– О боже, – воскликнула мама, схватившись за поручень лестницы. – Это значит, что хирургу придется удалить мою грудь.

Наверное, она сказала что-то еще, но я ничего не слышала.

– Нет! – закричала я, убежала в свою комнату и хлопнула дверью. Когда она постучалась, я крикнула: – Уходи! Оставь меня!

Уже тогда, лежа на полу, я знала, что это событие точнее отмечало конец моего детства, чем первые месячные и поцелуй. Я позвонила подруге и сказала:

– У моей мамы рак. Можно я приду?

Затем я пробежала больше километра, чтобы встретиться с ней и еще несколькими подругами. Я бежала, ни о чем не думая, перепрыгивала низкие надгробья на кладбище, оказавшемся на пути. Я заставляла себя бежать, будто сила движения могла катапультировать меня в другое место и время.

После мастэктомии моя мать сидела на кухне, сжимая резиновые мячики, которые ей дал хирург, чтобы укрепить мышцы. Я научилась превращать гнев в молчание. В воздухе повисло требование отца: «Не расстраивай свою мать». Я тихо включала музыку и говорила за столом, только когда ко мне обращались, тайком впускала парней ночью через окно своей комнаты. Я колебалась между возмущением и страхом, застыла в состоянии неопределенности, боялась отдалиться от матери (если это произойдет, что с ней будет?) и одновременно злилась на ее раковые клетки, которые мешали мне сделать это (если этого не произойдет, что будет со мной?). Каждый раз, когда я набиралась уверенности, чтобы шагнуть в сторону автономности, домашняя ситуация уверенно возвращала меня на прежнее место. Боже, это было ужасно.

Четвертого июля, через две недели после того как мне исполнилось 17 лет, я пришла домой с концерта и заглянула в спальню родителей, чтобы сообщить о своем возвращении.

– Я дома.

Мама лежала в кресле и лениво щелкала пультом. Увидев меня, она выпрямилась и улыбнулась.

– Как прошел концерт? – поинтересовалась она.

– Хорошо.

– Кто выступал?

– Джеймс Тейлор. И еще пара человек.

– Неплохо. Сколько он продлился?

– Два часа.

– Два часа? Долго. Был перерыв?

– Нет.

– Расскажи, сколько человек было?

– Много.

Она сыпала вопросами, и мое раздражение росло до тех пор, пока через пять-шесть вопросов я не взорвалась. С криком «Что за допрос? Мы что, в третьем классе?» я убежала в свою комнату. Моя мама умела играть на фортепиано. Ее никогда не интересовала фолк-музыка. Почему она внезапно заинтересовалась концертом? Через пару минут в мою комнату, не постучав, ворвался отец.

– Какого черта ты так себя ведешь? – рявкнул он. – Твоя мама плачет. Она не может выйти на улицу. Все, что ей нужно, это чтобы ты проводила с ней немного времени. Ты даже на это не способна?

Я заставила себя взглянуть на него. Мои щеки покраснели от стыда. Папа так разозлился, что его била дрожь, но он не кричал. Тогда я впервые заподозрила, что мать умирает.

После похорон я собрала ее одежду в коробки, чтобы пожертвовать ее на благотворительность.

– Я не могу сделать это, – сказал отец, позвонив мне в конце июля. – Ты сможешь собрать вещи, пожалуйста?

Я собрала одежду в тот же день. Моя лучшая подруга молча сидела на кровати родителей, чтобы поддержать меня, и я бездумно упаковывала вещи, аккуратно складывая каждый свитер, ожидая, что записка с прощанием, которую мама так и не написала, упадет на пол. Я старалась не думать об одежде. Но как? Каждая вещь хранила свою историю. Бело-зеленое домашнее платье мама надевала, когда готовила ужин. Красный купальник, который она носила после операции, мы выбрали вместе. Фиолетовый велюровый свитер я надела, когда мы делали общую фотографию в десятом классе. Я методично разбирала ящики, слева направо, заполняя огромные коробки, стоявшие на полу.

Закончив, я вынесла коробки в коридор, к шкафу, где хранилась верхняя одежда, и затем что-то произошло – зазвонил телефон или мы с подругой решили перекусить. Я так и не вынула одежду из этого шкафа. Енотовая шубка осталась висеть за старым папиным пальто из овчины и лыжными комбинезонами моей сестры, пока я не поступила в университет и не уехала из города.

Почему я взяла ее с собой? Разумеется, я не думала, что смогу незаметно увезти шубку, но я попыталась сделать это, спрятав ее в своих вещах, отправленных грузовой компанией в Чикаго, Никто из моей семьи ни разу не сказал, что шубка исчезла. Возможно, они не заметили, Возможно, они не возражали. Я не знаю. Переехав на Средний Запад, я повесила ее в шкаф, сначала в комнате общежития, потом в съемной квартире, в которой прожила три года. Я не собиралась ее носить, но подозревала, что однажды надену ее.

Реакция соседок по комнате, увидевших шубку моей мамы, была любопытной, Когда мама умерла, я взяла из ее шкатулки с драгоценностями обручальное кольцо, которое потом несколько лет носила на правой руке. «Как прекрасно», – ахали люди, когда я рассказывала им, откуда оно. Шубка вызывала другую реакцию – удивление или отвращение. Однажды подруга попыталась объяснить мне. «Обручальное кольцо отражает твое будущее, – заявила она. – Но дохлые еноты? Ты будто заворачиваешься в прошлое».

Я никогда не пыталась объяснить, что старая шубка грела мою душу, и это бесценно. Да и разве кто-то понял бы меня? Я никому не признавалась, что в первые годы иногда открывала шкаф и прижималась лицом к меху, пытаясь найти участки, которые сохранили аромат духов Charlie.

За четыре года учебы я надела шубку всего один раз. Мои однокурсники были жесткими либералами. Когда я присоединилась к ним, они начали отказываться от мяса, подписывать петиции и посещать митинги за права животных. Такие импульсы, как возмущение и сопротивление, были хорошо мне знакомы. Они помогали ощутить близость с матерью или, по крайней мере, сберечь в памяти последние совместные дни. После ее смерти я бунтовала гораздо дольше, чем должна была. Я переходила с курса на курс, накапливая обиды, как бусины на браслетах, которые плели мои подруги из женского клуба. Мой мир разделился на белое и черное. Пока я могла найти новую жертву и примкнуть к ней, мне было все равно, правдивы ли факты, к которым я обращалась.

На третьем курсе я узнала, что в пригороде Чикаго молодые люди вроде меня облили красной краской прохожих в шубах. Возможно, это были лишь слухи. В любом случае, к тому времени материальная привлекательность шуб угасла в моих глазах. Однажды я перебирала шкаф и в ужасе отпрянула, увидев кучу мертвых животных. Затем я поняла, что это.

Мне стыдно признавать, но тогда я не избавилась от шубки. Она осталась со мной еще на год. А потом я просто вытащила ее перед занятиями и надела. Стояло холодное утро – лучшее время, чтобы носить мех. Но, пройдя пару кварталов, я почувствовала себя очень глупо. Мимо проходили люди в куртках и длинных пальто, и я поняла, что больше не могу носить енотовую шубку. Это не было связано с меховыми фермами или боязнью красной краски. Меховая шубка – серьезное дело. Дело женщин, жен и матерей, ужинов с друзьями в феврале и походов в оперу в Нью-Йорке. Я поняла, что оно связано с моей матерью и почти не связано со мной. Я поспешила обратно в квартиру и затолкала шубку в шкаф. А через две недели сложила ее в сумку с другими вещами и отдала на благотворительность.

Иногда я думаю, как бы ощущалась потеря матери, если бы я провела с ней на пару лет больше или если бы я знала ее на пару лет меньше. Нас бы ждали годы антипатии и споров? Или мы стали бы подругами? Женщины, потерявшие матерей в раннем детстве, часто смотрят на меня с завистью, видя годы, которых у них не было. Женщины, которые пережили утрату после 20 лет, утверждают, что не пережили бы это в 17 лет. Так лучше иметь маму и потерять ее или не иметь вообще? Я не могу ответить на этот вопрос. Знаю, потерять мать ужасно в любом возрасте. Сколько бы лет нам ни было, мы нуждаемся в материнской любви, стремимся к чувству защищенности и комфорта, которые, по нашему мнению, в периоды болезней, перемен или стресса может обеспечить только мама.

Так много книг написано об отношениях между матерью и дочерью и так мало – о потере матери. Нам естественным образом хочется взглянуть на жизнь, когда мама жива, и думать, что все изменится, если ее не станет. Но все не так просто. Тот факт, что мать помогает ребенку сформировать самооценку, необязательно значит, что у ребенка без матери нет самооценки. Просто он формирует ее другими способами. Вот почему важен возраст, в котором ребенок теряет мать. Он показывает, какие задачи развития ребенку придется решить, какие эмоциональные и когнитивные инструменты помогут ему пережить катастрофу и перейти на новый этап жизни.

Раннее детство (6 лет и младше)

Трише было три года, когда ее мать умерла после двухлетней борьбы с раком. Теперь ей 25 лет, и она хорошо помнит общее чувство растерянности и покинутости в тот период:

Я помню примерно месяц до смерти мамы. Было Рождество. Она смогла встать с постели и сесть в папино кресло в гостиной, чтобы смотреть, как мы открываем подарки. Я помню, что мы старались вести себя тихо. Помню что-то вроде ауры спокойствия. Было очень необычно, что мама смогла прийти к нам. Я помню, что она носила парик. Тогда я не очень понимала это. Забавно, сохранились фотографии меня маленькой в ее парике. Теперь он мне нравится. Но тогда я думала: «Разве это не смешно? Мама носит парик. Почему никто не смеется?»

Еще я помню, как папа пришел к нам и сообщил, что мама умерла. Мы с сестрой, которой было пять лет, лежали в постели. Я, помню, даже не поняла, что папа имел в виду, но он плакал. Моя сестра тоже расплакалась, а я была растеряна. В то время я часто чувствовала себя растерянно и неуверенно. Еще помню похороны. Мы с сестрой были одеты в красные бархатные платья. Я помню ощущение бархата на коже. И ощущение потерянности. Однажды отец сказал мне, что самым сложным для него в следующие месяцы было то, что я просыпалась по ночам, требуя привести маму. По его словам, я много кричала. Но я не помню этого.

Триша провела со своей матерью всего три года, но этого времени оказалось достаточно, чтобы ощутить глубокую связь и понять, что она лишилась важной части жизни. С тех пор она пытается восстановить воспоминания. Триша по-прежнему ищет истории, фотографии и предметы, которые могут рассказать ей больше о маме и времени, которое они провели вместе.

Чтобы ощутить потерю матери, ребенок в первую очередь должен выработать способность скучать по кому-то. Обычно это происходит в возрасте полугода или года. Девочка, потерявшая мать в более раннем возрасте, растет, почти не чувствуя связь с ней. Доречевые чувственные воспоминания о самой первой заботе глубоко спрятаны в психике. Ребенок не помнит, как его держали на руках, как с ним говорили или кормили. 27-летняя Лиза, которой было четыре месяца, когда ее мать умерла, говорит с очевидным сожалением: «Я ничего не чувствую между нами. У меня есть фотографии мамы и папы после их свадьбы, мамины фотографии. Я смотрю на них и думаю: “Какой она была?” Будто вижу незнакомку, которая не совсем незнакомка. Я уверена, что раз была у нее в утробе, у меня осталась неосознанная связь с ней. Должно быть хоть что-то, но я не могу сказать: “Это моя мама, и я знаю ее такой”».

Дочери, которые потеряли матерей в младенчестве, растут скорее с ощущением нехватки, а не утраты. «Поскольку ребенок никогда не знал родителя, он не чувствует себя оторванным от того, кого любил и ценил, – поясняет Максин Харрис. – Эти дети хранят так называемые “отсутствующие воспоминания” историю о матери, лицо которой не помнят и фотографий которой нет в семейном альбоме». «Утрата требует предварительных отношений, – пишет Харрис в книге “Утрата навсегда” (The Loss That Is Forever). – Один человек почувствует пустоту, другой – только ощущение нехватки. У тех, кто в раннем возрасте пережил смерть родителя, пустота неизбежно связана с расплывчатым образом того, кого они не знали».

Хотя у маленьких детей ограниченная память и способность понимания, как считает британский психиатр Джон Боулби, их способности не приравниваются к нулю. Он заключил, что маленькие дети ищут маму там, где она появилась в последний раз, и ассоциации сохраняются во взрослом возрасте. Например, дочь, чья мать любила отдыхать в кресле, будет с тоской смотреть на это кресло и связывать данный предмет мебели со стрессом.

Женщина, потерявшая мать в младенчестве, может помнить особые тактильные или визуальные образы, например, волосы, руки или кожу, которые она связывает с матерью, 33-летняя Аманда, чьи родители развелись, когда ей было три года, говорит, что до сих пор не уверена, реальны ли ее ранние воспоминания о маме. «В 20 лет я начала спрашивать отца о местах и людях, которые помнила, и он говорил: “Да, похоже на правду” или “По-моему, все было по-другому”, – говорит Аманда. – Однажды я вспомнила, как мама расчесывала волосы, перекинув их вперед, папа тоже это помнил. Это поразило меня, потому что я делала точно так же: в состоянии стресса всегда трогала свои волосы и перекидывала их на лицо». Осознание такой связи, пусть и слабой, помогло Аманде ощутить близость с матерью, которую она вряд ли когда-нибудь увидит вновь.

Травма разлуки часто выделяет конкретную сцену или событие и фиксирует его в памяти ребенка. Женщины, которым было три-четыре года, когда их матери умерли, признались, что в деталях помнят некоторые события. Хотя маленькие дети не понимают смерть полностью (это происходит через пять-шесть лет), они чувствуют что-то странное, зачастую улавливая реакции окружающих. Если маленький ребенок останется один на один с чувством растерянности, некоторые воспоминания будут беспокоить его долгие годы после события.

41-летняя Клаудия, которой было четыре года, когда она потеряла мать, вспоминает вечер, когда та умерла, гроб в доме и похороны. «Я помню, как меня ведут на похороны, и я стою у могилы, – рассказывает она. – Мне казалось, что они будут опускать гроб вечно. Я думала, как глубоко он опустится. Люди дали мне цветы, чтобы я возложила их, но когда я подошла к могиле, яма показалась такой глубокой. Я почувствовала, что должна прыгнуть. Конечно, я не прыгнула, но мне действительно хотелось прыгнуть к маме. Вот что я чувствовала». Событие оставило настолько глубокий эмоциональный отпечаток в памяти Клаудии, что она более 20 лет отказывалась ездить на кладбище – до тех пор, пока не умер ее отец. Когда она оказалась у могилы, на нее нахлынули печаль и страх, которые она испытала в четыре года. «Моя тетя дотронулась до моего плеча и сказала: “Давай, детка. Иди. Возложи цветы на его гроб”, – вспоминает Клаудия. – Я не хотела делать этого, потому что помнила, как смотрела в яму. Мне не хотелось подходить к ней. Поэтому я быстро подошла, бросила цветы и отошла в сторону».

Маленькие дети зависят от взрослого человека, который оказывает им поддержку и помогает пройти запутанный лабиринт ранних навыков развития. Обычно этот человек – мама. Первый и самый глубокий социальный контакт ребенка происходит с матерью, эти отношения влияют на его развитие. Боулби и другие ученые в области привязанности заметили, что дети, чьи матери реагируют на их сигналы и общаются с ними в течение первого года жизни, с большей вероятностью укрепят социальные навыки и смогут выработать крепкую привязанность к другим, чем дети, чьи матери страдали от тревоги или избегали их.

Если эти первые прочные отношения обрываются, роль матери может занять отец, бабушка, старшая сестра, домработница – любой приветливый и надежный человек, готовый уделить ребенку время и силы. Среди детей любого возраста главным фактором, вызывающим стресс, является не потеря матери, а отсутствие постоянной, любящей и заботливой поддержки. Ребенок, который может вступить в крепкие отношения с другим взрослым после смерти мамы, с большей вероятностью вырастет без серьезных психологических проблем. Хотя он часто дает понять, что новый опекун не сравнится с потерянной мамой, ему будет легче, если он наладит с ним отношения, похожие на отношения с мамой.

По мнению Аманды, она смогла выйти замуж за надежного человека, завести семью и обрести счастье, несмотря на развод родителей и проблемы с мачехой, потому что провела четыре года с бабушкой. После развода родителей, когда Аманде было три года, она жила с бабушкой, дедушкой и дядей до тех пор, пока отец не женился снова. «Моя новая семья была очень заботливой, – поясняет она. – Я не знаю, почему бабушка с дедушкой взяли меня к себе, но мне всегда хотелось, чтобы они сказали отцу: “Оставь нам Аманду, а сам занимайся своей жизнью” У нас до сих пор очень теплые отношения, даже лучше, чем мои отношения с отцом и мачехой». В детстве и подростковом возрасте Аманда получала от бабушки любовь и заботу, которую не давали отец и мачеха. Бабушка рассказала ей о первой менструации и позже помогла вернуться в школу, оплатив учебу.

Способность Аманды наладить связь с надежным взрослым человеком в раннем детстве и поддерживать ее в настоящем дала надежную основу, которая понадобилась, чтобы уйти из дома отца в 18 лет и уверенно начать самостоятельную жизнь. Если бы после смерти мамы Аманда не нашла ей замену, раннее развитие могло пойти под откос. Исследование с участием девочки Люси, проведенное Элизабет Флеминг и описанное в книге Эрны Фурман «Родитель ребенка умирает» (A Child s Parent Dies), подтверждает тяжелые последствия ранней потери матери, когда у ребенка нет заботливых опекунов.

Люси было 10 недель, когда ее мать неожиданно умерла. Родственники по материнской линии какое-то время воспитывали Люси, после чего двоюродный брат взял девочку к себе. Родной отец часто ездил в командировки, и когда Люси исполнилось шесть лет, он женился на женщине, у которой было трое детей. Девочка стала жить в новом доме. В это время отец отказывался отвечать на вопросы о родной матери, о которой Люси почти ничего не знала. В 11 лет Люси страдала лишним весом и энурезом. В это время она начала ходить к Элизабет Флеминг, психологу. По ее мнению, потеря матери в раннем возрасте, нестабильное детство и табу на обсуждение родной матери привели к тому, что Люси начала переедать, замкнулась в себе, игнорировала свои чувства, переняла качества окружающих и в новых отношениях надеялась получить то, что когда-то потеряла.

Она не могла повлиять на перемены в своей жизни. Люси позволяла отношениям сходить на нет, вместо того чтобы их разрывать. Ей пришлось побороть желание ходить ко мне на сеансы, потому что оно заключало и желание получить от меня больше, чем я как психолог могла ей дать. Благодаря нерегулярным сеансам она также взяла разрыв отношений под контроль. Я ждала ее и никогда не знала, в какое время Люси придет. Точно также она когда-то не знала, когда вернется из командировки отец. Неспособность контролировать жизнь и смерть, приход и уход других людей, свое тело привели к тому, что она была главной в отношениях… Люси держала меня на расстоянии. Она словно боялась, что, если вложит силы в наши отношения, болезненное разочарование вернется. Она призналась, что ей тяжело заводить друзей, потому что ее часто бросали.

Сопротивление более поздним привязанностям защищало Люси от ожидания разлуки. Многие женщины, потерявшие матерей в раннем возрасте, столкнулись с тем же. Им кажется, что любовь связана с риском потери. Доверие и надежность были когда-то подорваны. Зачем рисковать новой утратой?

«Если у ребенка нет надежных и прочных отношений со взрослым после ухода родителя, он держит свои чувства внутри, потому что так безопаснее, – поясняет Тереза Рандо. – Позже ребенок думает: “Я не буду никому доверять. Я узнал, что это небезопасно. Даже если ты очень милый, я тебе не верю”. Будущие привязанности рушатся, потому что ребенок не проработал те, которые уже сформировались. Ему все время приходится защищаться, и отчасти эта защита заключается в том, чтобы не вступать в тесные контакты с людьми».

39-летняя Джанин провела в таком защитном коконе почти 37 лет. Ей не было и двух лет, когда ее мать умерла. Когда исполнилось 12, умерла бабушка, заменившая девочке маму. Двойная утрата, после которой начался подростковый период, проведенный с эмоционально холодным отцом и мачехой, вынудила Джанин замкнуться. Теперь она учится жить иначе.

У меня есть собака, и ее люблю. Недавно со мной ночевал друг, и я впервые позволила кому-то спать со мной в одной постели с тех пор, как завела собаку. После этого она очень разозлилась на меня и сжевала очки. Моя собака еще никогда так себя не вела. Я была в ярости. Наверное, глупо учиться на поступках собаки, но неожиданно я поняла, что могу злиться на нее и по-прежнему любить. Тогда я подумала: «Наверное, это как расти с мамой». Ты знаешь, что можешь ошибиться, разозлить кого-то, а он все равно будет любить тебя и не прогонит. Я никогда не ощущала подобного раньше. Думаю, это чувство, разрешение самой себе любить кого-то и быть любимой – одно из самых сложных заданий в моей жизни.

Позднее детство (6-12 дет)

Некоторые психологи полагают, что детям, потерявшим родителя на этой стадии развития, особенно тяжело адаптироваться к утрате. У них достаточно развиты когнитивные и эмоциональные навыки, чтобы прочувствовать утрату, но мало ресурсов по управлению эмоциями. Застряв между переменами и адаптацией, дети нередко пытаются игнорировать свои тяжелые чувства. Психолог Джудит Мишне пишет:

Они стараются избегать упоминаний об умершем родителе и погрузиться в игры, просят «сменить тему». Избегание необратимой утраты подкрепляется фантазиями о возвращении родителя. При этом ребенок признает факт смерти. Эти тенденции признания и отрицания существуют параллельно, идут рука об руку.

Зигмунд Фрейд называл данный феномен – разрешение факту и фантазии, принятию и отрицанию существовать бок о бок – расщеплением. Так или иначе мы все сталкиваемся с ним, когда теряем родителя. Но в позднем детстве внутреннее напряжение усиливается, если ребенок получает минимальную или неверную информацию о том, что кажется ему серьезным событием. Малышу обычно говорят, что его мама «ушла» или «заснула», и он часто воспринимает такие слова буквально. Но более взрослый ребенок, который к семи-восьми годам понимает смысл болезней и смерти и распознает эвфемизмы, чувствует себя отставленным в сторону, проходной фигурой в семейной драме.

Мэри Джо, которой было восемь лет, когда ее мать умерла, знала о тяжелой болезни мамы, но отец не говорил с ней об этом. Она слышала, как мама кричала от боли, – это был подавляемый образ, хотя и не выдуманный. Но молчание членов семьи запутало Мэри Джо настолько, что она хранила в себе страх и чувство утраты почти 30 лет.

Никто не говорил со мной после смерти мамы, и я не понимала, что происходит. Пытаясь завести разговор, я слышала в ответ: «Кем ты себя возомнила?» или «Мы не говорим об этом». Атмосфера в семье принуждала к молчанию, потому что говорить о смерти было слишком больно. Многие члены семьи не знали, как справиться со своими чувствами. Годами я делала то же, что и остальные: не думала об утрате и молчала. Я верила, что должна просто принять ее и жить с этим. Мой отец не говорил о смерти, потому что ему было слишком тяжело. Но восьмилетний ребенок не знает, что об этом больно говорить, думает, что об этом нельзя говорить. Я многие годы не могла закрыть этот гештальт.

Годами мне казалось, что я приняла смерть мамы, пока в 30 лет впервые не пришла к психологу. Во время наших первых сеансов мы говорили о моей маме. Однажды психолог сказал: «Представь, что твоя мать сидит рядом и говорит: “Я здесь и хочу вернуться в твою жизнь”. Я буквально согнулась пополам и воскликнула: «Нет, нет, нет. Я не выдержу эту боль». Это стало открытием для меня, потому что я думала, что научилась жить с утратой.

Через год после смерти матери младший брат Мэри Джо погиб из-за несчастного случая. Отец, перенесший две утраты и смерть собственного отца год назад, защищался от боли, отказываясь обсуждать печальные события. «Мне было очень сложно, потому что в детстве я считала себя виноватой во всем, – поясняет Мэри Джо. – Я думала, что, если бы повела себя иначе, наша жизнь сложилась бы по-другому».

Мать уходит из семьи из-за плохих детей. Родители умирают, потому что их дети того хотят. Это примеры магического мышления, которое возникает из эгоцентризма ребенка и его причинно-следственной системы убеждений. Магическое мышление обычно наблюдается у трехлеток, и женщины, лишившиеся матерей, подтверждают его проявления в детстве и позже. Дочери считают смерть или уход матери последствием своих поступков. Испугавшись собственной силы, девочки винят себя и раскаиваются. Они начинают вести себя либо очень плохо, надеясь, что мать вернется и спасет их, либо настолько хорошо, что никто больше не захочет их бросить.

Дочь, потерявшая мать в позднем детстве, может подробно помнить совместно проведенное время, а позже она ищет в этих воспоминаниях подсказки, как должна вести себя женщина. Мать является первым и главным образцом женского поведения для дочери. Она учит ее, как общаться с мужчинами, следить за домом, совмещать семью и карьеру и воспитывать детей. Личность девочки во многом формируется на основе общения с матерью, ее поведения и качества их отношений.

«Пятилетняя девочка понимает, каково это – быть маленькой дочкой. Поверх этого накладывается опыт в возрасте семи лет, потом – девяти, – поясняет Нан Бернбаум. – Это не значит, что первые черты исчезают. Просто уровни наслаиваются один на другой. Затем отношение дочери к матери взрослеет, и она видит ее более реалистично, с недостатками. Начинает видеть то, в чем мама не очень хороша. Она по-прежнему очень ценит ее, но перестает считать богом. Взрослеет и отношение девочки к своим способностям. Она начинает понимать: “Я лучше мамы в этом” или “Чтобы сделать это, мне нужно попросить папу”. Она начинает видеть все в реальном свете».

Смерть матери останавливает этот процесс, качества девочки застывают на определенном этапе развития. «Без жизненного опыта новые слои личности не появятся, – говорит Нан Бернбаум. – Дети, которым было восемь-девять лет, когда они потеряли мам, порой понимают, исходя из своих ранних ощущений, как делать ту или другую вещь. Они знают, что должны сделать, чтобы у них появились способности, как у мамы, но это жесткое и ограниченное понимание. Иногда дети осуждают себя, проявляют чрезмерную критичность или идеализируют маму. Они пытаются быть похожими на нее. Это одно из главных последствий утраты родителя – личность ребенка перестает развиваться».

53-летняя Кэролайн до сих пор ежедневно думает о матери. Ей было 11 лет, когда мамы не стало. Но мать, которую мысленно представляет Кэролайн, – родом из детства, когда она готовила завтрак для всех и пела с дочерьми. Хотя Кэролайн воспитывает своих детей, она говорит, что при знакомстве с заботливым человеком ей нравится ощущать заботу. Когда я брала у нее интервью для этой книги, она только что вернулась от отца и его третьей жены. Эта женщина проявляет о Кэролайн заботу, в которой та нуждается сейчас, через 42 года после смерти мамы.

Сегодня, пока ехала домой, я думала о том, как сильно люблю свою новую маму. Она приготовила обед в дорогу, потому что у меня не будет времени поесть. Я вынула контейнер из сумки. В нем был запеченный сельдерей с сыром и чудесный сэндвич с майонезом, который я обожаю, а еще со шпинатом вместо салата латука. Мама хорошо знает меня. А еще она положила две большие красивые салфетки и пластиковый контейнер с мокрым бумажным полотенцем, чтобы вытереть руки, потому что я не смогу помыть их в машине. Еще я нашла чудесное домашнее печенье – не три, а целых восемь штук. Это прекрасно. Я забочусь о других людях, но никто не заботился так обо мне. Теперь это делает моя новая мама. Если ты потерял родную мать, это не значит, что тебе больше не нужна материнская забота. Мне 53 года, обо мне заботится 75-летняя женщина, с которой я знакома всего два года. И мне это нравится.

Дети и утрата: попытки бороться, попытки расти

Когда мать умирает, дочь, сколько бы лет ей ни было, сталкивается с переменами и печалью. Психологические защитные механизмы, которые формируются у ребенка, более примитивны и уязвимы, чем механизмы взрослого человека. Если взрослый использует когнитивную и эмоциональную зрелость, чтобы пережить утрату, ребенок обычно скатывается в более раннее поведение, уходит в воображение, отождествляет себя с мамой или начинает серьезно вредить себе.

Вымещение. Обычно ребенок не в силах вынести в одиночку эмоциональную боль после смерти матери. Скорбящие дети нередко держат чувства внутри. Они отказываются обсуждать печальное событие, притворяются, что ничего не произошло, и не разрешают себе прочувствовать боль напрямую. Наблюдая за брошенными детьми во время Второй мировой войны, Анна Фрейд обратила внимание, что они часто вымещали свои переживания и чувство одиночества на умерших матерях. «Я должен позвонить мамочке. Ей очень одиноко», – вот общее желание всех детей, тосковавших по маме.

Другие позволяют себе горевать лишь на расстоянии. 32-летняя Хиллари говорит, что не плакала в шесть лет, когда ее мать умерла, но через пять месяцев она едва не пережила тяжелый срыв, когда умер ее хомяк. Хиллари прятала чувства, вызванные смертью матери, глубоко внутри, пока спустя несколько месяцев постороннее событие не вытащило их на поверхность. У кого-то этот процесс занимает годы.

Перенос. Взрослый человек, потерявший спутника жизни, сможет какое-то время прожить без близких отношений с другим человеком, а ребенок, лишившийся родителя, не может жить в одиночестве без серьезных эмоциональных последствий. Он остается на «необитаемой земле привязанности», как ее называла Анна Фрейд. Ребенок изолирован и оторван от всех, у него нарушается способность вступать в отношения с другими. Вместо отделения от умершей матери девочка может попытаться быстро перенести чувства зависимости, потребности и ожидания на любого взрослого. Им может оказаться отец, старший брат или сестра, близкий родственник, учитель, соседка или психолог. В подростковом периоде туже роль выполняет молодой человек или лучшая подруга. Перенос полезен, если ребенок слишком мал, чтобы оторвать свои эмоции от умершего родителя, но если позже он не отделится от образа матери, чтобы оплакать потерю, продолжит искать маму в людях, которые ее заменят.

Задержка развития. Смерть матери плохо сказывается на развитии ребенка. Он вынужден взять ответственность за себя в слишком раннем возрасте, что приводит к развитию лишь некоторых областей. В то же время ребенок может отождествлять себя с ранней стадией развития, чтобы сохранить отношения с умершей мамой и отрицать необратимость смерти. В результате он вырастет, сохранив некоторые черты ранней стадии развития. Часть его личности застрянет в детстве или подростковом периоде. Взросление станет невозможным: он по-прежнему привязан к детству. «Сама по себе утрата родителя не ведет к задержкам развития, но это случается, если некоторые обстоятельства не позволяют оплакать потерю, – поясняет Нан Бернбаум. – Все способности и интересы девочки развиваются, но некоторые незрелые аспекты остаются неизменными. В 20-летней девушке будто живет 10-летний ребенок. Пока процесс переживания горя не закончится, она будет чувствовать незаконченность, и ее тоска не исчезнет».

Девочка, развитие которой остановилось в некоторых областях, позже столкнется с эмоциональными проблемами, когда приступит к задачам и примет на себя обязательства, характерные для более старшего возраста. Без социального влияния матери ей будет тяжело повзрослеть на интеллектуальном и эмоциональном уровне. 25-летняя Триша, которой было три года, когда умерла ее мать, говорит, что начинает новые любовные отношения в надежде обрести человека, который будет заботиться о ней, как о ребенке. Пока ее подруги выходят замуж и заводят семьи, она признается: «Я просто ищу человека, который будет нянчиться со мной. Я так отличаюсь от всех».

Запоздалые реакции. Когда ученые, проводившие Гарвардское исследование детского горя, изучили детей школьного возраста, которые потеряли родителя год назад, они не обнаружили серьезных различий в поведении или психике между этими детьми и теми, у кого были живы оба родителя. Но по прошествии двух лет дети без родителя чаще проявляли агрессию, чем их ровесники, не терявшие родителя. Кроме того, они были более замкнутыми и страдали от низкой самооценки. Другие исследования показали, что скорбящие дети проявляют тревожные симптомы через три года после смерти родителя.

Пубертатный период (подростковые годы)

Пубертатный период, для которого характерен внутренний хаос и без утраты матери, представляет собой, пожалуй, единственный период человеческого развития, когда навязчивое и параноидальное поведение считается нормой. В суете взросления кажется, что все правила меняются. Родители становятся навязчивыми и странными, подруги – непредсказуемыми и соперничающими, мальчики в школе – загадочными и неожиданно интересными. Конечно, главные перемены происходят внутри. Переменчивое настроение девочки, зарождающаяся сексуальность и новые когнитивные навыки вызывают непривычное чувство разногласия. «Это просто возраст», – говорили наши родители, и отчасти они были правы. По большей части подростковый период представляет собой потерю и восстановление равновесия. Он связан с рождением новой, более зрелой личности, медленно выходящей из семейного кокона.

По крайней мере, так должно быть. Если в эти годы происходит травмирующее событие, процесс сбивается. Любые задачи подросткового периода – обретение независимости, улаживание проблем со взрослыми, попытки смириться с неоднозначностью и неопределенностью, обретение способности к близким отношениям, развитие сексуальности, попытки управлять эмоциями, формирование системы ценностей и сохранение ощущения целостности и компетентности – могут прерваться или затормозиться из-за смерти матери. Кроме того, бессонница, проблемы с учебой, невнимательность, плохое поведение, пониженный аппетит, депрессия, алкогольная зависимость и преступления нередко становятся проблемами скорбящих подростков в первый год после утраты. Спустя два года после утраты тревога, депрессия и замкнутость этих подростков усиливаются. В отличие от ровесников из полных семей они считают себя несоциальными и думают, что не способны контролировать свою судьбу.

Дочки-матери: когда связь обрывается

Мы, люди, – существа социальные. Наше счастье зависит от других. Отделяясь от человека или группы, мы естественным образом хотим наладить отношения с другими. При нормальном развитии девочка-подросток ослабляет привязанность к матери и направляет больше энергии в отношения с группой ровесников, а иногда с романтическим партнером. Это серьезный разрыв, но он не окончателен. Дочь периодически возвращается к маме в периоды стресса. Двигаясь по траектории «два шага вперед, один назад», подросток переходит в состояние независимости, которое помогает окончательно отделиться от семьи и завести свою.

Девочка может испытывать позитивные и негативные эмоции по отношению к своей маме, это нормально. Чувства любви и защищенности связывают ее с важным источником заботы и поддержки, а гнев и обида помогают отдалиться и сохранять дистанцию, которая нужна для перехода в самостоятельную жизнь. В эти годы дочь полностью признает, что ее мать неидеальна. Она может даже смущаться или стыдиться, сравнивая ее с другими женщинами. Девочка делает важный шаг в сторону независимости, когда осознает, что не хочет быть такой, как ее мать. Она признает, что у нее есть силы стать другой, и начинает двигаться к этой цели.

Отделение редко проходит легко. Зачастую оно усложняется поведением матери. Мамы часто считают дочерей продолжением себя и в большей степени связывают себя с дочерьми, а не с сыновьями. По этой причине они могут помешать дочерям отделиться от них. При этом мама сама когда-то была подростком и понимает, что ее дочь должна стать самостоятельной, поэтому подталкивает ее к взрослой жизни и независимости⁷. В этот период немногие матери и дочери понимают друг друга, борьба обычно продолжается до позднего подросткового возраста дочери. В начале 1980-х ученые изучили 100 автобиографией студенток Колледжа Уэллсли. По результатам исследования, более 75 % девушек по-прежнему относились негативно к своим матерям.

Когда у девушки-подростка умирает мать, то, что было временным отстранением с надеждой на более позднее примирение, становится необратимым разрывом. Ей хочется кричать: «Подожди! Я имела в виду совсем другое! Вернись!»

На пике бунтарского поведения девушка может винить себя и сожалеть, если ее мать умерла. В ее воспоминаниях 15 лет отношений сократятся до шести ужасных ссор за последний год. Иногда я думаю о том, как обижала свою маму, выкрикивая: «Ты меня не любишь!», «Я тебя не люблю, я тебя ненавижу!» – и самое ужасное и сбывшееся: «Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое!» В такие минуты я злюсь на подростка, которым когда-то была. Я никогда не думала, что моя мать умерла, потому что я хотела этого, но у многих девочек остается склонность к магическому мышлению, возникшая еще в детстве.

«Когда человек, с которым у нас сложились неоднозначные отношения, умирает, особенно если только что произошла ссора, мы нередко испытываем огромную боль и угрызения совести за все злые мысли о нем, – поясняет Арлин Инглендер, дипломированный социальный работник со степенью MBA и психотерапевт в Норт-Палм-Бич, штат Флорида. Она специализируется в области горя и осложненной скорби. – В состоянии стресса люди откатываются на более раннюю стадию развития. У подростков и даже взрослых снова возникает магическое мышление на осознанном уровне. Они верят, что в каком-то смысле причастны к смерти».

34-летняя Ли вспоминает разговор с лучшей подругой, когда ей было 13 лет. «Мы говорили о том, что казалось важным девочкам-подросткам, – делится она. – Обсуждали, кого мы хотели бы потерять, если бы нам пришлось выбирать. Я выбрала маму, потому что была ближе с отцом, и моя жизнь мало бы изменилась. Через пару месяцев мама умерла от инсульта. Мне было 13 лет, и я училась в католической школе. Прошло много лет, прежде чем я перестала считать, что в тот момент Бог услышал меня».

Девочка-подросток может также винить себя в том, что она не была «хорошей» дочерью, и грустить из-за потерянной возможности исправиться. 27-летней Поле было 15 лет, когда ее мать умерла. Она винила себя за то, что часто ссорилась с ней. «Мне кажется, если бы я знала, насколько тяжело она была больна, я не говорила бы те ужасные вещи, – признается Пола. – Я до сих пор вспоминаю свои плохие слова. Но теперь добавляю самой себе: “Что ж, ты была подростком. Тебе было нелегко”, или: “Возможно, у тебя был ПМС”. В общем, я говорю себе что-то, чтобы успокоиться. Потому что теперь, когда мне 27, у меня нет возможности поболтать с мамой, посмеяться и спросить: “О, помнишь это?”»

«Ты надеешься, что твоя мама поймет, что у тебя был сложный период и это не навсегда, – продолжает Пола. – Ты надеешься, что она не умерла, думая, что ты ее не любила. Я очень боюсь этого. В такие моменты говорю себе: “Все в порядке. Что сделано, то сделано. Она все понимала. Вы больше не вместе, но если бы она была рядом, ты все исправила бы”».

Как и Пола, я пытаюсь унять свое чувство вины, говоря себе, что моя мама когда-то говорила то же самое своей маме. И хотя отношения Полы с матерью были сложными сами по себе, они показывают, что могло бы произойти в моем случае.

«Дочь должна понять: ее мать знала, что враждебное отношение – нормально, – утверждает Ивелин Бассофф. – В фильме “Язык нежности” была сцена, в которой мать умирает, а ее старший сын злится и бунтует. В этот момент она говорит: “Я знаю, что ты любишь меня”. Это чудесная сцена, которая, на мой взгляд, отражает альтруистичную, заботливую и щедрую мать. Она произносит эти слова, несмотря на ужасное поведение сына, и тем самым делает ему потрясающий дар. Но мне кажется, что даже в жизни без такого примирения можно понять, что вы вели себя плохо и не могли найти общий язык с мамой, но она была достаточно зрелой и мудрой женщиной, чтобы знать, что со временем вы исправили бы отношения. Целительная мысль звучит так: “Моя мудрая и взрослая мать понимала, что рано или поздно я пройду этот период”».

Взросление – индивидуальный процесс. Дети-подростки отделяются от матерей в разном возрасте. Кто-то вовсе не отделяется. Если мать умирает или уходит из семьи, при этом между ней и дочерью сложились теплые и близкие отношения, девочка вряд ли будет винить себя в ее смерти или уходе. Тем не менее она ощутит огромную боль. Ее реакция на утрату напомнит реакцию зависимого ребенка, внезапно оказавшегося в открытом море без крепких отношений в качестве спасительного берега. Мариана, которой было 16 лет, когда ее мать умерла от почечной недостаточности, рассказала мне, как боялась потерять мать, потому что в подростковом возрасте была очень робкой. Должно быть, она заметила мое удивление – я действительно поначалу не поверила в это. Мариана была, пожалуй, самым открытым человеком из всех опрошенных мной женщин на той неделе.

Когда моя мама умерла, я была очень застенчивой. Я почти не выходила из дома. В семье меня прозвали “отшельницей”, потому что я редко выходила даже из своей комнаты. Мы с мамой были очень близки. Она была мне не только мамой, но и лучшей подругой. Потеряв мать, я потеряла близкую подругу. Она делала все для меня, поэтому я была не готова к жизни. Мама защищала меня от всего.

Окончив школу, я сразу устроилась на работу. Если бы мама была жива, я бы, скорее всего, поступила в университет рядом с домом, но мне не хотелось оставлять папу одного. Он не выходил из больниц из-за диабета и депрессии. Я проработала год и решила устроиться волонтером в Конгрессе США. Из-за волонтерства я почти не проводила время с семьей, но чувствовала, что, если не уйду из дома, сойду с ума. Работа с Джо в Конгрессе все изменила. Он был очень молодым, всего на 10 лет старше меня. Я работала с молодыми современными людьми. Для работы на политической арене нужна раскрепощенность. Волонтерство изменило меня. Наконец я сбросила внутреннюю раковину.

Смерть матери вынудила Мариану стать самостоятельной. Вряд ли она обрела бы самостоятельность так быстро, если бы это вообще произошло. Девушки, которые теряют мам в самые турбулентные периоды жизни, редко развивают определенные черты. Задержки в развитии характерны не только для детей. Они могут возникнуть и в подростковом периоде, когда подросток испытывает противоречивые чувства к матери в момент утраты и по ряду причин не может пройти горевание и отделиться от нее. 32-летней Гейл исполнилось 18 лет, когда умерла ее мать. У девушки было восемь братьев и сестер, и она была так крепко (и несчастливо) привязана к матери, что ее отделение произошло лишь через 12 лет после утраты.

Мои отношения с матерью были такими разными. Всю мою жизнь она серьезно болела – эмоционально и физически. Мама родила меня в 40 лет. Иногда она была моей подругой, иногда управляла мной. Она точно знала, как я должна прожить жизнь. Я стала последним ребенком в семье, и мама прочно привязалась ко мне. Она с трудом отпустила остальных братьев и сестер, когда для них пришло время уйти, но я не отделилась от нее в подростковом возрасте. Я пыталась, но мы были очень близки, будто связаны пуповиной. Когда я думаю об этом, мне кажется, что у нас было одно тело на двоих. Я была ей, для нее, с ней. Когда я кричала – а я часто кричала, пытаясь одолеть ее в подростковом возрасте, – я всегда в итоге сдавалась, потому что победить маму было невозможно.

Последние годы стали периодом, когда я переосмыслила свою жизнь. Я пересмотрела отношения с мамой и поняла, что не горевала по ней после ее смерти. Я прожила много лет, захлопнув эту дверь с мыслями: «Ну вот. Я просто продолжу жить и не буду об этом думать». Теперь, когда я наконец скорблю по маме, чувствую, что только перешла в подростковый период.

Процесс переживания горя нередко активирует эмоции, возникшие в момент утраты. Девушка, которая возвращается в прошлое, будучи взрослым человеком, может обнаружить, что проходит этапы развития, которые не были завершены в подростковом периоде. Девушки вроде Гейл, застрявшие на начальном этапе развития, наконец взрослеют. Те, кто был вынужден слишком рано повзрослеть и чувствует, что обошел подростковый период, говорят, что позволяют себе вести себя безответственно или беззаботно даже спустя 10–15 лет.

Утрата раздувает типичные проблемы и стресс подросткового возраста. Легче ли детям, потерявшим матерей в более раннем возрасте, пережить эти бурные годы? По-видимому, нет. Исследование, проведенное в 1950-х годах в Хэмпстедской клинике детской терапии в Англии с участием детей-сирот, показало, что дети, лишившиеся матери в первые пять лет жизни, сталкиваются с большим количеством проблем в подростковом возрасте, чем дети, потерявшие матерей именно в этот период. Многие дети, потерявшие матерей до пяти лет, пережили предподростковую фазу, которая часто сопровождается лихорадочным поиском материнской фигуры. Возможно, они нуждались в привязанности, которую позже можно было ослабить.

Люси, девочка, потерявшая маму в младенчестве, о которой мы говорили ранее в данной главе, рухнула в эту пропасть, став подростком. Она никогда не считала мачеху достойной заменой матери и почти ничего не знала о родной маме. В 15 лет она впала в депрессию. Вот что писала Элизабет Флеминг в своем исследовании:

Депрессия отмечалась чувствами подавленности и безнадежности. Люси с трудом вставала по утрам, потеряла интерес к общению и не ходила в школу. Она словно окаменела внешне и внутренне – раньше эта черта не проявлялась. Кроме того, усугубились старые проблемы: она набрала вес, ухудшилось ее здоровье, и девочка расцарапала свое запястье. Люси связывала сложности с грустью после расставания с первым парнем… Отчаяние возникло из-за того, что у нее не было образа родной матери, от которого она могла отстраниться в детстве и на который можно было бы равняться или не равняться во взрослом возрасте. В следующие два года Люси самостоятельно собирала информацию о матери, чтобы сформировать связный образ, которого никогда не было. Затем она впервые побывала на могиле матери. Эти достижения положили конец признакам депрессии.

Очевидно, отделение от матери или материнской фигуры в подростковом возрасте – важный этап превращения девочки в уверенную и самостоятельную женщину.

Подростки и утрата: отношения с ровесниками

В университете я состояла в женском клубе. Как у многих студенческих женских клубов, у моего были свои ежегодные традиции. В начале каждого учебного года все 64 девушки собирались в одном зале. Мы садились в круг на светло-голубом ковре, и руководительница клуба объясняла правила. В этом году каждая должна была рассказать историю на тему «То, о чем не знала моя мама». Одна девушка рассказала о ночной поездке в другой город в нетрезвом виде. Другая поделилась пикантной историей о заигрывании в ванной с соседом. Все истории сопровождались смехом и периодическими восклицаниями «Да ладно!» или «Не может быть!». В какой-то момент я поняла, что на меня смотрят 63 пары глаз.

Я молча сидела, не отрывая глаз от своих ногтей и обдумывая возможные варианты действий. Стоило ли мне участвовать в игре? И что тогда? Рассказать правду? Или извиниться и выйти из комнаты? Девушка, сидевшая слева, толкнула меня локтем.

– Твой черед, – сказала она.

Я подняла голову.

– Пожалуй, я откажусь, – сказала я.

– Ни за что!

– Перестань!

– Расскажи, расскажи, расскажи!

– Нет, я же сказала, что пропущу ход, – возразила я.

Девушки окончательно развеселились.

– Брось!

– Ты что, скрываешь что-то особенное?

– Ни за что, все должны рассказать историю.

Я запаниковала и замерла. Неожиданно у меня вырвалось:

– У меня нет мамы, но есть папа. Я могу рассказать вам о том, чего не знает он.

В комнате повисла неудобная тишина. Я рассказала замысловатую историю о парне, с которым познакомилась в Новом Орлеане этой зимой. Я не помню подробностей. Вряд ли тогда я уделяла им внимание. Мне хотелось побыстрее закончить и избавиться от всеобщего внимания, которого я избегала весь год.

Я высидела еще несколько историй. Руководительница клуба заметила, что у меня дрожит подбородок, и вывела меня в коридор.

– Мне так жаль, – сказала она, протягивая пачку бумажных платков, и я разрыдалась. – Мне так жаль. Я не знала.

Никто не знал. Да и откуда? Я никогда не рассказывала о своей утрате. Женский клуб был моим убежищем от трагедии, которую я скрывала от всех. Он стал местом, где я притворялась беспечной тусовщицей, не обремененной грузом прошлого. В комнате, обставленной со вкусом, я притворялась, что не отличаюсь от остальных. В городке, что в 1300 километрах отсюда, все знали меня как девочку, у которой умерла мама.

Группа ровесниц, важный молодой трибунал в жизни девочки-подростка, играет огромную роль после смерти матери. Многие подростки направляют большую часть энергии, которую они когда-то вкладывали в отношения с родителями, в отношения с ровесницами или лучшими подругами. Девочка, потерявшая члена семьи, скорее всего, обратится за помощью к подруге. Но многие подростки никогда не переживали тяжелую утрату. Ровесницы зачастую не понимают чувства девочки и не осознают степень ее утраты.

27-летняя Робин, которой было 16 лет, когда ее мать умерла, вспоминает, какими сложными были ее отношения с подругами в то время. Она до сих пор благодарна однокласснице, которая помогла ей в первый тяжелый год:

В то время я не могла общаться со многими подругами. Они жаловались на то, как много нам задавали уроков, а я думала: «Тоже мне проблема.

Как можно переживать из-за этого, если моя мама умерла?» Еще я чувствовала, что они соревнуются между собой за то, от кого из них я буду зависеть больше. Это сводило меня с ума. Мне казалось, что я не могу сказать что-то одной подруге, не расстроив при этом остальных. У меня была подруга, которая всегда смотрела на меня как на брошенного щенка и говорила: «Ох, как мне тебя жаль». Я чувствовала, что должна утешить ее и дать понять, что со мной все хорошо, чтобы она не переживала. Я сама держалась с трудом. Как я могла помочь кому-то другому?

Но когда моя мама болела, я работала волонтером и помогала вьетнамским беженцам. Там я познакомилась с другой девушкой-волонтером. Раньше мы не были близки. Она выглядела очень рассудительной и всегда оставалась отстраненной, не давала волю чувствам. С ней я смогла по-настоящему поговорить о болезни и смерти мамы. Эта девушка ни разу не сказала: «Мне так жаль, бедняжка». Вместо этого она спросила: «Каково тебе?» Она дала мне возможность поговорить о моих чувствах и не проявляла при этом жалость. Я думаю, многие из моих подруг ужасно боялись этой темы, поэтому не могли поговорить со мной. Но та девушка из центра не знала мою маму, и это тоже сыграло свою роль. Остальные подруги знали, поэтому ее смерть казалась им более реальной, чем той девушке. Я начала проводить с ней много времени. Мы часто общались, и мне стало гораздо легче.

Это один из самых больших страхов девочки-подростка – страх, что ее отвергнут друзья, особенно когда члены семьи ошеломлены утратой и не могут уделить ей время. В ходе отделения от семей у подростков появляется много общего с сиротами: чувство отчуждения и изоляции, низкая самооценка, неустойчивые домашние условия и боязнь быть отвергнутым. Девочки без матерей нередко стыдятся того, что у них нет одного из родителей, ведь многие считают это важным. Девочка-подросток, которая думает, что из-за смерти матери она будет отличаться от других и станет изгоем, постарается избегать разговоров об утрате или скрыть свой гнев, чувство вины и растерянности, депрессию и тревогу от друзей. У нее сформируется стоический и безэмоциональный стиль адаптации. Отчасти подростки ведут себя так, чтобы соответствовать «допустимому» поведению в группе, но таким образом они могут и защищаться от серьезных чувств тревоги и горя. Девочка, которая всегда выглядит спокойной, рискует столкнуться с неразрешенным ощущением горя в будущем. Современные исследователи знают, что это, в свою очередь, может привести к депрессии, заболеваниям, а также наркотической и алкогольной зависимости.

В то же время, отталкивая эмоции горя, девочка может излучать огромную энергию, стараясь выглядеть нормально на людях. Она словно говорит: «Посмотрите, я капитан футбольной команды, староста класса, лучшая ученица, и у меня главная роль в школьном спектакле. Со мной все в порядке!» Ее самоопределение начинает формироваться еще при жизни матери и меняется лишь после ее смерти, которую нельзя отменить. Позволить личности развиваться по новому маршруту – значит осознать себя подростком без матери; вряд ли девочка выбрала бы такое самоопределение, и уж точно она не захочет его афишировать. Теперь она пытается сформировать новую личность, которая будет существовать независимо от прошлого.

В попытке переделать себя девочка старается выглядеть взрослой и самодостаточной. Неудивительно, что женщины без матерей, страдающие расстройствами пищевого поведения, алкогольной или наркотической зависимостью, утверждают, что их проблемы начались в подростковые годы. Подростковый период – время переживаний и поисков, но девушка без матери, желающая контролировать свое тело или окружающий мир, может начать вредить себе. 25-летняя Джулиет начала курить и пить, когда ее маме диагностировали рак. Как только здоровье матери ухудшалось, она стала вести себя еще хуже. «Накануне первой химиотерапии меня поймали на краже в магазине, – вспоминает Джулиет. – Я украла дешевый лак для ногтей, и меня отвезли в полицию. Затем у мамы началась ремиссия, но перед операцией по удалению щитовидной железы я напилась на вечеринке, меня вырвало на посторонних людей, и я почти ввязалась в драку. Я много пила и употребляла марихуану, когда мама умерла. Все становилось хуже до тех пор, пока мне не исполнилось 23 года и я не взяла себя в руки». Когда перемены происходят вокруг и внутри, девочка без матери пытается утешить себя мнимым самоконтролем.