Kitabı oxu: «Рэндольф Картер – сновидец»

Şrift:

©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке

Показания Рэндольфа Картера

Я вновь повторяю вам, господа: ваш допрос тщетен. Удерживайте меня здесь сколь угодно долго; заточите меня в темницу или казните, если вам непременно нужна жертва, чтобы умилостивить ту иллюзию, которую вы именуете правосудием; но я не в силах поведать ничего сверх того, что уже было сказано. Всё, что мне удалось сохранить в памяти, я изложил с предельной искренностью. Ничто не было искажено или умышленно скрыто, а если некие детали остаются туманными, то лишь потому, что на мой разум опустилась сумрачная пелена – и потому, что сами ужасы, навлекшие её, были столь невообразимы, что не поддаются четкому описанию.

И я повторю вновь: мне неведомо, что сталось с Харли Уорреном; хотя я полагаю – или почти уповаю на то, – что он ныне пребывает в мирном забвении, если только подобное благословенное состояние вообще достижимо. Истинно то, что на протяжении пяти лет я был его ближайшим сподвижником и в определенной мере разделял его пугающие изыскания в области неизведанного. Я не стану отрицать – хотя память моя ныне зыбка и путанна, – что ваш свидетель мог видеть нас вместе, как он и утверждает, на Гейнсвиллском шоссе, когда в половине двенадцатого той роковой ночи мы направлялись к Большим Кипарисовым топям. Я даже подтвержу, что при нас были электрические фонари, лопаты и странная катушка провода с закрепленными на ней приборами; ибо все эти предметы сыграли свою роль в той единственной омерзительной сцене, что навеки выжжена в моем потрясенном сознании. Но относительно того, что последовало за сим, и причин, по которым меня одного, пребывающего в беспамятстве, обнаружили на краю болота на следующее утро, я вынужден настаивать на прежнем: мне неизвестно ничего, кроме того, что я повторял вам вновь и вновь. Вы твердите мне, будто на болотах и в их окрестностях нет ничего, что могло бы послужить местом действия для столь жуткого эпизода. Я же отвечу: мне неведомо ничего, кроме того, что я видел сам. Было ли то видением или кошмаром – я всем сердцем надеюсь, что так оно и было, – но это всё, что сохранил мой разум о тех немыслимых часах, проследовавших за нашим уходом из мира людей. А почему Харли Уоррен не вернулся – он сам, его ли тень или некая безымянная сущность, которую я не в силах описать, – об этом ведомо лишь ему одному.

Как я уже упоминал, мне были хорошо известны причудливые занятия Харли Уоррена, и я отчасти разделял их. Из его обширного собрания редчайших книг, посвященных запретным предметам, я прочел все те, что были написаны на доступных мне языках; однако их число ничтожно в сравнении с манускриптами на наречиях, для меня непостижимых. Полагаю, большинство из них было на арабском; а та книга, внушенная демонами и приведшая нас к роковой развязке – книга, которую он унес с собой в кармане за пределы человеческого бытия, – была испещрена знаками, подобных которым я никогда не встречал. Уоррен так и не открыл мне, что именно в ней содержалось. Что же касается характера наших изысканий – неужели мне снова повторять, что я утратил о них всякое ясное представление? Мне кажется даже милосердным, что это знание покинуло меня: то были занятия зловещие, и я предавался им скорее под воздействием неохотного, болезненного очарования, нежели по истинной склонности. Уоррен всегда довлел надо мной, и порой я испытывал перед ним страх. Я помню, как содрогнулся, увидев выражение его лица в ночь перед тем ужасным происшествием, когда он без устали рассуждал о своей теории – о том, почему некоторые мертвецы никогда не разлагаются, но почиют плотными и лоснящимися в своих могилах на протяжении тысячелетий. Но теперь я его не боюсь, ибо подозреваю, что он познал ужасы, превосходящие моё воображение. Теперь я боюсь за него.

Ещё раз повторю: у меня нет отчетливого представления о нашей цели в ту ночь. Несомненно, она была связана с неким откровением из книги, которую Уоррен взял с собой, – того древнего тома с неразборчивыми письменами, что был доставлен ему из Индии месяцем ранее; но клянусь, я не знаю, что именно мы хотели обрести. Ваш свидетель утверждает, что видел нас в половине двенадцатого на Гейнсвиллском шоссе на пути к Большим Кипарисовым топям. Вероятно, это правда, но в моей памяти не сохранилось ясного отпечатка тех минут. Картина, навеки опалившая мою душу, – единственная и неизменная, и час тогда, должно быть, был далеко за полночь, ибо ущербный серп луны стоял уже высоко в подернутых маревом небесах.

Местом тем было древнее кладбище; столь древнее, что я трепетал, видя мириады примет незапамятных времен. Оно располагалось в глубокой, сырой лощине, поросшей густой травой, мхом и диковинными ползучими сорняками, и воздух там был пропитан тлетворным смрадом, который праздное воображение нелепо связывало в моем сознании с гниющим камнем. Повсюду зияли следы запустения и ветхости, и меня преследовала мысль, будто мы с Уорреном – первые живые души, вторгшиеся в смертоносную тишину столетий. Над краем долины бледный рог убывающей луны тускло мерцал сквозь зловонные испарения, словно источаемые неведомыми катакомбами; и в его неверных, дрожащих лучах я различал отталкивающее нагромождение антикварных плит, урн, кенотафов и фасадов мавзолеев: всё это крошилось, зарастало мхом, пестрело пятнами сырости и наполовину тонуло в нездоровом изобилии уродливой растительности. Первое отчетливое впечатление от моего пребывания в этом жутком некрополе связано с тем, как мы с Уорреном замерли перед некой полуразрушенной гробницей и сбросили на землю ношу, которую, казалось, несли до того. Тогда я осознал, что в руках у меня был электрический фонарь и две лопаты, в то время как мой спутник держал аналогичный фонарь и переносной телефонный аппарат. Не было произнесено ни слова, ибо и место, и задача, по-видимому, были нам обоим известны; мы без промедления взялись за лопаты и принялись очищать от трав, сорняков и наносного грунта плоское архаичное надгробие. Обнажив всю его поверхность, состоявшую из трех массивных гранитных плит, мы отступили на несколько шагов, чтобы окинуть взглядом это кладбищенское зрелище; Уоррен, судя по всему, предавался неким мысленным расчетам. Затем он вернулся к гробнице и, используя лопату в качестве рычага, попытался приподнять плиту, ближайшую к каменным руинам, что некогда могли быть монументом. Потерпев неудачу, он жестом призвал меня на помощь. Наконец наше общее усилие сдвинуло камень, и мы, приподняв его, отвалили в сторону.

Поднятая плита открыла взору зияющую черноту, из которой вырвалось столь тошнотворное зловоние миазмов, что мы в ужасе отпрянули. Однако спустя некоторое время мы вновь приблизились к провалу и обнаружили, что испарения стали менее удушающими. Свет фонарей выхватил верхние ступени каменной лестницы, с которых сочилась некая мерзкая влага, рожденная в недрах земли; ступени эти были зажаты между сырыми стенами, покрытыми наростами селитры. И вот тогда впервые моя память фиксирует звуки речи: Уоррен обратился ко мне с долгой и обстоятельной тирадой; он говорил своим мягким тенором – голосом, звучавшим удивительно невозмутимо в столь зловещих обстоятельствах.

– Мне искренне жаль, Картер, что тебе приходится сопровождать меня, – произнес он, – но дело это поистине слишком значимо, чтобы я мог позволить себе действовать в одиночку. Ты решителен и хладнокровен, и я убежден, что даже при возникновении самых тяжких испытаний ты не оставишь меня. Верю, что будь в тебе хоть капля душевной слабости, я не стал бы просить тебя об этом, ибо не желаю подвергать риску того, кто не может быть полезен. И всё же, Картер, – продолжал он, – я не стану скрывать: я ожидаю увидеть нечто такое, от чего разум любого человека, менее твердого в своих убеждениях, нежели ты, мог бы помутиться. Тебе ведомо, что наши изыскания всегда лежали в плоскости, которую заурядные умы сочли бы безумием. Тебе известно также, что я давно подозревал существование определенных явлений – и что ныне я наконец обрел доказательства. Я убежден: в этой гробнице, там, внизу, за этой лестницей, сокрыто то, что послужит окончательным подтверждением моей теории. Помнишь, о чем я толковал вчера – о том, почему некоторые тела не подвластны тлену? Помнишь мои выводы? Этой ночью мы узнаем, был ли я прав.

При этих словах меня пронзил внезапный озноб, и я почти раскаялся в том, что согласился следовать за ним. Однако, как он и заметил, я был напорист и тверд; к тому же Уоррен действительно обладал над моей волей непостижимой властью. Посему я выслушал его в молчании и, когда он умолк, лишь кивнул в ответ.

– Теперь, Картер, – промолвил он, – ты должен остаться здесь. Я спущусь один. Ты возьмешь телефон и будешь поддерживать со мной связь. Если мне потребуется помощь, я дам знать. Но я не хочу, чтобы ты подвергал себя тому, что может поджидать меня внизу. Ты понимаешь?

Я вознамерился возразить, но он властным жестом оборвал меня.

– Нет, – отрезал он. – Это не обсуждается. Ты останешься здесь. Держи аппарат и будь готов действовать по моему сигналу. Я возьму фонарь и начну спуск. Если я задержусь слишком долго и тебя охватит тревога, помни: что бы ты ни услышал, что бы тебе ни померещилось, ни при каких обстоятельствах не спускайся за мной. Обещай мне это.

Я дал обещание.

Он взял фонарь, проверил снаряжение и начал спуск, постепенно исчезая в черной пасти провала, откуда всё еще тянуло тлетворным дыханием. Я замер над отверстием, чувствуя, как по телу разливается безотчетный ужас и – одновременно с ним – странное, мучительное любопытство. Сжимая в руках трубку телефона, я наблюдал, как луч его фонаря скользит всё ниже по осклизлым ступеням и влажным стенам, пока наконец не растворился в непроглядном мраке.

Долго – или так мне лишь почудилось – я стоял в ожидании, окруженный древними плитами и разлагающимися мавзолеями. Луна замерла над лощиной, и её мертвенный свет серебрил влажную зелень, осыпающийся камень и тот черный зев, в котором скрылся Уоррен, словно поглощенный самой землей. Вокруг не раздавалось ни звука, кроме едва уловимого шороха ветра в высокой траве и – порой – доносившегося из недр едва слышного капания воды.

Наконец в трубке ожил его голос.

– Картер, – произнес он.

Я с невыразимым облегчением прижал телефон к уху.

– Я здесь, – отозвался я.

– Я достиг подножия лестницы, – продолжал он. – Здесь коридор. Каменный ход. Стены покрыты некой маслянистой слизью. Я продвигаюсь вглубь.

Голос его звучал ровно, будто он описывал прогулку по залам знакомого дома. Я попытался было расспросить его о том, что он видит, но он не позволил мне вставить ни слова.

– Здесь дверь, – сообщил он. – Кованая железная дверь. На ней выбиты причудливые знаки. Полагаю, это именно то, что я искал. Я намерен открыть её.

Я слышал звуки его усилий, резкий металлический скрежет где-то глубоко внизу; затем раздался глухой стон, словно тяжелый предмет был сдвинут с места.

– Дверь поддалась, – произнес он. – Картер, здесь…

Он осекся. Я слышал лишь его хриплое, прерывистое дыхание – и затем снова его голос, на сей раз напряженный, хотя он всё еще пытался сохранять самообладание.

– Это ужаснее, чем я предполагал, – выдохнул он. – Здесь нечто… нечто, не поддающееся описанию. Я… я должен идти дальше. Не прерывай меня. Не задавай вопросов. Просто слушай.

Я внимал, и сердце мое колотилось столь неистово, что, казалось, его стук заглушит любой иной звук. Я стоял в этой древней лощине, сжимая в ладонях холодный корпус аппарата, а мое воображение рисовало неисчислимые кошмары, затаившиеся под землей.

– Картер, – вновь заговорил он, и на сей раз в его интонациях отчетливо слышалась дрожь. – Я вижу… я вижу невообразимые вещи. Здесь… ниши, подобные тем, что бывают в катакомбах. И… тела. Тела, Картер. Они… они не тронуты тленом. Они лежат… словно живые. Я… теперь я знаю, что моя теория верна.

Дыхание мое перехватило.

– Уоррен… – прошептал я.

– Молчи! – резко оборвал он меня. – Я должен продолжать. Здесь еще одна дверь. Каменная. Она ведет еще глубже. Я открываю её.

Вновь донеслись звуки борьбы, скрежет и глухой треск. Затем воцарилась тишина, столь абсолютная, что мне почудилось, будто даже ветер на поверхности стих.

И тогда из телефона донесся не голос Уоррена, но нечто иное: слабый, неясный, почти неуловимый звук, напоминающий отдаленное шуршание – будто по мокрому камню волочилось нечто мягкое и непомерно тяжелое. Следом раздался его голос – но в нем не осталось и следа прежней твердости.

– Картер… – проговорил он сдавленно. – Картер… ради Бога…

– Что там?! – в отчаянии выкрикнул я, пренебрегая обещанием не вопрошать.

– Картер… – повторил он, и в этих слогах было нечто такое, чего я прежде никогда не слышал в человеческой речи. – Здесь… здесь…

Он умолк. Я слышал его тяжелое, судорожное дыхание, словно он вел отчаянную борьбу с подступающим безумием. Затем, внезапно, голос его сорвался на крик:

– Картер! Брось трубку! Брось её немедленно!

Я оцепенел.

– Уоррен, что происходит?! – вопил я в микрофон.

– Брось! – неистовствовал он. – Не слушай! Не смей…

И в то же мгновение звук в трубке претерпел чудовищное изменение. Послышался глухой шорох, за которым последовали тяжелые, вязкие шаги – словно по мокрой лестнице медленно поднималось нечто, волоча за собой бесформенную массу. А затем раздался голос. И то не был голос Уоррена.

Звук этот поднялся из самых потаенных глубин того проклятого вскрытого склепа, пока я в ужасе наблюдал, как аморфные, пожирающие трупы тени пляшут в свете проклятого ущербного месяца. И вот что изрекли эти уста:

– ТЫ, ГЛУПЕЦ, УОРРЕН МЕРТВ!

Неименуемое

Мы коротали поздние часы осеннего дня, восседая на ветхом, крошащемся надгробии семнадцатого столетия, что затерялось среди старого аркхэмского погоста, и рассуждали о неименуемом. Глядя на исполинскую иву в центре кладбища, чей ствол почти поглотил древнюю, нечитаемую плиту, я позволил себе прихотливое замечание о призрачной и не подлежащей упоминанию пище, которую, должно быть, высасывают из этой седой, костной почвы колоссальные корни; однако мой спутник осадил меня за подобные нелепости, заявив, что, поскольку захоронений здесь не проводилось уже более века, не существует ничего, что могло бы питать дерево каким-либо иным способом, помимо самого обыкновенного. Более того, добавил он, моя неискоренимая привычка рассуждать о вещах «невыразимых» и «неупоминаемых» – прием до смешного ребяческий, вполне соответствующий моему скромному положению автора. По его словам, я чрезмерно увлекся обыкновением завершать свои рассказы описанием таких зрелищ или звуков, которые парализуют волю моих героев и лишают их мужества, дара речи и даже способности выстраивать ассоциации, необходимые для описания пережитого. Мы, наставлял он, познаем мир лишь через пять органов чувств либо через религиозную интуицию; следовательно, совершенно невозможно говорить о каком-либо объекте или явлении, которое нельзя было бы ясно запечатлеть с помощью твердых фактических определений или канонических догматов богословия – предпочтительно догматов конгрегационалистов, с теми поправками, кои могут внести традиция и сэр Артур Конан Дойл.

С этим моим другом, Джоэлом Мэнтоном, я часто вел неспешные споры. Будучи директором Восточной средней школы, рожденным и воспитанным в Бостоне, он в полной мере разделял самодовольную глухоту Новой Англии к тончайшим обертонам жизни. Он пребывал в убеждении, что эстетическую ценность несут в себе лишь наши обыденные, объективные переживания, и что задача художника заключается не в том, чтобы возбуждать сильные чувства действием, экстазом или изумлением, но в том, чтобы поддерживать спокойный интерес читателя точными и детальными зарисовками повседневного бытия. В особенности он противился моей увлеченности мистическим и необъяснимым: хотя в сверхъестественное он верил куда истовее, чем я, он отказывался признать, что оно обладает достаточной степенью достоверности, чтобы служить материалом для литературы. Мысль о том, что разум способен обретать высшее наслаждение в бегстве от повседневной каторги и в создании оригинальных, драматических сочетаний образов, которые привычка и усталость обычно втискивают в затасканные схемы реального существования, представлялась почти невероятной для его ясного, практического и логического ума. Для него все вещи и чувства обладали строго закрепленными размерами, свойствами, причинами и следствиями; и хотя он смутно осознавал, что сознание порой удерживает видения и ощущения куда менее геометрические, классифицируемые и пригодные к употреблению, он считал себя вправе провести произвольную черту и исключить из рассмотрения всё, что не может быть пережито и понято рядовым гражданином. К тому же он был практически уверен, что в действительности не существует ничего «неименуемого». Подобное понятие казалось ему лишенным смысла.

Хотя я прекрасно осознавал тщетность метафизических доводов против самодовольства ортодоксального обитателя дневного мира, сама обстановка нашей беседы придала мне необычайную задиристость. Осыпающиеся сланцевые плиты, патриархальные древа и столетние мансардные крыши ведьмовского старого города, раскинувшегося окрест, – всё это пробудило во мне дух защиты своего творчества; и вскоре я уже перенес свои выпады на территорию самого противника. Начать контратаку не составило труда, ибо я знал, что на деле Джоэл Мэнтон наполовину цепляется за многие старушечьи суеверия, которые образованные люди давно переросли: веру в феномен видений, посещающих близких в час кончины человека, и в призрачные лики, что старые люди будто бы оставляют на окнах, в которые они глядели всю жизнь. Признавать подобные сельские шепотки, настаивал я, – значит верить в существование призрачных субстанций, пребывающих в нашем мире обособленно от своих материальных подобий и переживающих их. Это значит верить в явления, выходящие за пределы всякого нормального понимания; ибо если дух способен транслировать свой видимый или осязаемый образ через полмира – или через толщу веков, – то почему нелепо предполагать, что пустующие дома полны странных разумных сущностей, или что старые кладбища кишат ужасным, бесплотным разумом мириад поколений? А раз дух, чтобы производить все приписываемые ему действия, не может быть ограничен законами материи, то почему чрезмерно вообразить психически живых мертвецов в формах – или в полном отсутствии таковых, – которые для человеческого наблюдателя должны представать совершенно и ужасающе «неименуемыми»? «Здравый смысл», уверял я друга с некоторым жаром, размышляя об этих предметах, есть лишь косное отсутствие воображения и умственной гибкости.

Сумерки уже сгущались, но ни один из нас не чувствовал желания прерывать разговор. Мэнтон казался одновременно раздраженным и взволнованным; мне же доставляло всё большее удовольствие подталкивать его к тем областям, где он меньше всего желал оказаться. Я убеждал его, что чувство неименуемого не является пустой игрой слов или дешевым приемом для эффектной концовки; что мир преисполнен вещей, не поддающихся ни четким определениям факта, ни аккуратным богословским формулировкам; что всякая попытка втиснуть их в привычные категории неизбежно искажает их природу и лишает самой сути. Я говорил также, что ужас и тайна – древнейшие и могущественные чувства человека, а самый первобытный и сильный вид ужаса – страх перед неведомым. И потому всякое стремление изгнать неизвестное из искусства, выхолостить его до состояния гладкости и измеримости – есть попытка обеднить само бытие.

Я напомнил ему о старинных преданиях Новой Англии, о ведьмах и чернокнижниках, о проклятых домах и голосах, что слышатся по ночам в пустых покоях; о том, что даже он сам, человек практического склада и трезвого ума, временами упоминал в беседах о «некоем странном присутствии», якобы ощутимом в определенных местах. Он отмахнулся от этого, как от досадной слабости, но я видел, что мои слова задели его за живое. Он пытался вновь вернуться к своим рассудочным доводам, однако я не уступал; и, пользуясь тем, что над погостом воцаряется мрак, говорил всё более вдохновенно и настойчиво.

Наконец я изложил ему фабулу одного из своих произведений – рассказа «Чердачное окно», опубликованного в январском выпуске журнала «Whispers» за 1922 год. Я пересказал ему историю о том, как некто, забредя ночью в покинутый дом, обнаруживает на чердаке окно, из которого на него взирает нечто, не поддающееся описанию; и как после этого столкновения он утрачивает способность говорить или мыслить связно, превращаясь в содрогающееся подобие сломанной куклы. Я пояснил, что в этом рассказе я стремился передать не облик какой-то конкретной «твари», а само чувство столкновения с тем, что лежит за пределами человеческого восприятия и понятийного аппарата, и что любое наименование в данном случае будет лишь ложью.

То было нечто нечестивое – и неудивительно, что впечатлительные студенты содрогаются при упоминании «пуританской эпохи» в Массачусетсе. Я поведал о тех временах, когда в Аркхэме и его окрестностях рождались и умирали люди, оставляя по себе лишь невнятный шепот, намеки и недомолвки. Я говорил о старинных родах с их постыдными тайнами, о запертых комнатах, о чердаках, куда десятилетиями не ступала нога человека, и о подвалах, источающих смрад сырости и первобытного страха. Я утверждал, что в таких местах сам воздух наделен памятью – и что память эта бывает омерзительна.

Я помянул Коттона Мэзера и ту шестую книгу – сей демонический труд, который не следует открывать с наступлением сумерек; я рассуждал о том, как истовое благочестие способно соседствовать с самым беспросветным ужасом, и как суровая вера порой порождает наиболее разнузданные кошмары. Я говорил, что пуританин, скованный своей беспощадной моралью, волен вообразить такие бездны, кои не привидятся и самому легкомысленному грешнику. И всё это – не аллегории и не пустые «литературные приемы», но то, что, подобно цепкой тени, льнет к самой земле и камню, к вековым доскам и сланцевым плитам.

Всё это запечатлено на страницах семейной хроники, обретенной мною; там – и приглушенные намеки, и потаенные предания, и осторожные, мнимо невинные упоминания о «чуждых» чертах у некоторых младенцев, о загадочных исчезновениях и о людях, чьи имена более не произносились вслух. Там же – и история дома с чердачным окном, дома, что высился, подобно злокачественной язве, на самой окраине; дома, где никогда не слышали смеха и где окна казались непроницаемо черными даже в разгар дня. Я утверждал, что подчас зло не испускает воплей и не бросается на жертву из тьмы – оно просто пребывает во всем, подобно плесени на стене; и если соприкоснуться с ним взглядом, в душе остается след, который уже невозможно изгладить.

Пока я вел свое повествование, мой спутник Мэнтон погрузился в глубокое молчание. Я видел, что слова мои возымели над ним куда большую власть, нежели он готов был признать, и что в глубине своего существа он уже не столь полагается на свое насмешливое спокойствие. Он всё еще пытался сохранять аналитическую отстраненность, но вокруг нас сгущался мрак; а кладбище с его патриархальными древами и покосившимися плитами словно подтверждало, что в мире существуют вещи, не испрашивающие дозволения у логики.

Мэнтон задумчиво безмолвствовал, пока я говорил, но мало-помалу вновь обратился к своему рассудочному настрою. Исключительно ради спора он допускал, что некое противоестественное чудовище и впрямь могло существовать, однако напоминал мне, что даже самая болезненная и мрачная аберрация Природы вовсе не обязана быть «неименуемой» или недоступной для научного описания. Восхитившись ясностью и настойчивостью его ума, я привел кое-какие дальнейшие сведения, почерпнутые мною в беседах со стариками. Эти позднейшие призрачные легенды, пояснил я, гласили о феноменах куда более пугающих, нежели всё органическое: о призраках исполинских звероподобных форм – порой зримых, порой лишь осязаемых, – которые в безлунные ночи рыскали подле старого дома, у склепа за его стенами и подле безымянной могилы, где сквозь истертую плиту пробился молодой росток. Бодали ли эти сущности людей или душили их до смерти, как гласят неподтвержденные предания, – мне неведомо; однако впечатление они оставляли неизменно мощное и единообразное, и их по сей день смутно опасаются старожилы, хотя два последних поколения почти предали те страхи забвению – быть может, потому, что ужас умирает, когда о нем перестают мыслить. И в довершение – если уж возвращаться к эстетической теории: коль скоро психические эманации человеческих существ могут представать гротескными искажениями, то какое связное описание способно выразить столь горбатую и позорную туманность, как призрак злобного, хаотического извращения – сам по себе являющийся болезненным богохульством против Природы? Будучи вылепленным мертвым мозгом гибридного кошмара, не стало бы подобное парообразное ужасание – во всей своей омерзительной истине – именно тем утонченно, пронзительно неименуемым?

Час, должно быть, был уже весьма поздний. Бесшумная, пугающе безмолвная летучая мышь задела меня крылом и, кажется, коснулась Мэнтона: хотя я и не видел его в темноте, я почувствовал, как он вскинул руку. Вскоре он заговорил: – Но тот дом с чердачным окном – он всё еще стоит заброшенным? – Да, – отозвался я. – Я видел его. – И удалось ли тебе обнаружить там что-либо – на чердаке или в иных покоях? – Под самым карнизом лежали кости. Возможно, это и было то, что увидел тот несчастный мальчик… Будь он наделен чувствительностью, ему и не требовалось видеть что-либо за оконным стеклом, чтобы лишиться рассудка. Если все те кости принадлежали одному существу, то было оно плодом истерического, бредового уродства. Было бы кощунством оставить подобные останки в мире людей, и я вернулся туда с мешком, чтобы перенести их в склеп за домом. Там обнаружилось отверстие, куда их можно было низвергнуть. И не считай меня безумцем – тебе следовало видеть тот череп. Рога на нем достигали четырех дюймов в длину, но лик и челюсть – они были чем-то схожи с нашими, с твоими или моими.

Наконец я ощутил, как по телу Мэнтона пробежала подлинная дрожь; он придвинулся совсем близко ко мне. Но любопытство его всё не унималось. – А что же оконные стекла? – Их давно уже не было. – Но как же тогда…? – То были старые окна с мелкими переплетами, кои вышли из употребления еще до 1700 года. Не думаю, что там стояло стекло последние лет сто, а то и более… Быть может, мальчик сам выбил их, если сумел подобраться к тому месту; предание об этом умалчивает.

Мэнтон вновь погрузился в раздумья. – Я желал бы увидеть этот дом, Картер. Где он находится? Со стеклами или без, я должен осмотреть его. И склеп, куда ты поместил те кости, и ту могилу без надписи… всё это, должно быть, производит гнетущее впечатление. – Ты уже видел его… пока свет дня не угас.

Мой друг был взвинчен сильнее, чем я мог предположить: от этой невинной театральности он нервно отшатнулся и издал крик – судорожный, горловой всхлип, словно наружу вырвалось напряжение, которое он дотоле сдерживал. Крик тот был странен – и стал еще более жутким оттого, что ему последовал ответ. Ибо не успело еще затихнуть эхо, как я расслышал в кромешной тьме явственный скрип и осознал, что в проклятом старом строении подле нас отворяется решетчатое окно. И поскольку все прочие рамы давно истлели и рухнули, я точно знал: это распахнулась та самая, зловещая, лишенная стекол рама дьявольского чердачного окна.

И в тот же миг с той же пугающей стороны хлынул зловонный порыв мерзкого, ледяного воздуха, за которым последовал пронзительный вопль прямо подле меня, на той истерзанной трещинами могиле человека и монстра. В следующее мгновение меня буквально смело с моего жуткого седалища: я был сбит с ног и опрокинут дьявольским неистовством некоей невидимой сущности титанических размеров, но неопределимой природы; я распростерся на земле, в плесени этого омерзительного кладбища, где корни вгрызались в почву и удерживали её. А из недр гробницы доносился такой сдавленный рокот, жужжание и хрипы удушья, что воображение мое населило безлучевую тьму мильтоновыми легионами безобразных проклятых душ. Там закружился вихрь иссушающего, хладного ветра – а затем посыпались обломки кирпичей и штукатурка; к счастью, я лишился чувств прежде, чем сумел осознать истинный смысл происходящего.

Мэнтон, хоть и уступал мне статью, оказался куда выносливее; мы открыли глаза почти одновременно, невзирая на то, что его раны были значительно тяжелее. Наши койки располагались рядом, и спустя несколько секунд мы уже сознавали, что пребываем в больнице Святой Марии. Нас обступили санитары, снедаемые любопытством и жаждущие помочь нашей памяти рассказом о том, как мы здесь оказались; вскоре мы узнали о фермере, который в полдень обнаружил нас в безлюдном поле за Мидоу-Хилл – в миле от старого погоста, на месте, где, по слухам, некогда стояла древняя бойня. У Мэнтона обнаружились две глубокие раны в груди и несколько менее серьезных порезов и рваных пробоин на спине. Я пострадал меньше, однако всё мое тело покрывали рубцы и кровоподтеки самого непостижимого свойства, включая отчетливый отпечаток раздвоенного копыта. Было очевидно, что Мэнтон ведает больше моего, однако он хранил молчание перед озадаченными врачами до тех пор, пока не выяснил характер наших повреждений. Тогда он объявил, что мы стали жертвами разъяренного быка – хотя было весьма затруднительно вообразить, откуда взялось и где могло укрыться подобное животное.

Когда врачи и сестры удалились, я прошептал, охваченный благоговейным ужасом: – Боже правый, Мэнтон… но что же это было? Эти шрамы… было ли оно таким, как я описывал?

И я был слишком потрясен, чтобы торжествовать, когда он прошептал в ответ то, чего я подспудно ожидал: – Нет… совсем не таким. Оно было повсюду – студенистая масса… слизь… и всё же оно обладало формами, тысячью обличий ужаса, превосходящего всякую память. Там были глаза – и тошнотворное пятно. Это была бездна – водоворот – предельная мерзость. Картер… то было неименуемое!

Серебряный ключ

К тридцати годам Рэндольф Картер утратил ключ от врат сновидений. Прежде он искупал прозаичность повседневного существования ночными странствиями – в дивные и древние города за пределами пространства и в призрачные, невообразимые садовые земли по ту сторону эфирных морей; но по мере того как на него всё крепче ложилось бремя зрелости, он чувствовал, как эти свободы ускользают от него – понемногу, день за днём, – пока, наконец, не исчезли вовсе. Отныне его галеры не могли подниматься по реке Укранос мимо златоглавых шпилей Трана; более не суждено было его слоновьим караванам ступать сквозь благоуханные джунгли Кледа, где забытые дворцы с пронизанными слоновой костью колоннами почиют, прекрасные и нетронутые, в призрачном сиянии луны.

Он слишком много прочел о том, каково положение вещей на самом деле, и вел беседы со слишком многими людьми. Доброжелательные философы приучили его взыскательно всматриваться в логические связи явлений и препарировать те процессы, из которых слагаются его мысли и фантазии. Чудо покинуло его – и он позабыл, что вся жизнь есть лишь череда образов в сознании, среди которых нет различия между рожденными реальными вещами и почерпнутыми из внутренних сновидений, и нет причин ценить одни выше других. Привычка навязывала ему суеверное благоговение перед тем, что именуют «реальным»; и Картер мало-помалу начал осознавать, что в этих людских понятиях о времени, пространстве и естественных законах кроется нечто непозволительно узкое и убогое. Он начал постигать – и это была утрата куда более горькая, нежели любая иная, – что его взросление было не ростом и не обогащением, но убыванием и оскудением; ибо в детстве и юности он обладал способностью ясно помнить и созерцать то, о чем теперь имел лишь смутные догадки, либо и вовсе перестал подозревать о его существовании.

Часто он размышлял о мечтах – и о том, какими они являлись ему прежде. Многие ночи он проводил без сна, воскрешая в памяти всё, что когда-то видел и чувствовал в тех далеких землях, куда ныне путь ему был заказан. Временами он пытался искусственно конструировать новые грезы – то есть намеренно выдумывать подобия прежних видений, – но труды эти были тщетны. То, что рождается по велению холодного разума, не может быть истинной грезой. Он пробовал обращаться к старинным книгам сказок и легенд, возвращался к любимым забавам и игрушкам детства, искал общения с детьми, надеясь вновь уловить отблеск утраченного; порой это удавалось ему на краткий миг – но вслед за тем реальность становилась еще беспросветнее: жизнь и логика неизменно вторгались в его мир и похищали добычу. Он посещал места, столь любимые им в юности, стремясь воскресить чувства, что некогда там испытывал; но к горькому изумлению обнаруживал, что и чувства претерпели изменения, и сами места утратили прежний облик. Он осознал, что способность к восторгу и трепету проистекает не из внешнего мира, а изнутри самого человека; и что ребенок в один миг способен извлечь из любого скромного уголка бесконечно больше чудес, нежели взрослый – за всю свою жизнь.

Однажды он обнаружил старый дорожный сундук, доверху наполненный детскими книгами и игрушками, и принялся перебирать их, надеясь обрести спасение. Он играл в одиночестве, точь-в-точь как в прежние времена; заставлял себя верить, будто он вновь дитя и для него нет ничего невозможного. Он лихорадочно перечитывал выцветшие страницы – о принцессах, великанах, морских безднах, островах сокровищ и заколдованных лесах, – и на краткое мгновение ему почудилось, будто он вновь переживает былые чувства. Но затем рассудок, подобно жестокому стражу, возвращался на свой пост – и тем острее становилось ощущение пустоты. Он мог читать строки, но не мог более верить в них. Он видел знаки, но не мог пройти сквозь них в иные миры.

Тогда он возненавидел жизнь и людей – не за творимое ими зло, но за их заурядность; за то, что они столь упрямо цепляются за «практическое» и с таким высокомерием отвергают «непрактичное». Ему стало казаться, будто весь мир – это грандиозный заговор против чудесного, и будто взрослые заключили тайное соглашение, чтобы принудить каждого ребенка отречься от своих снов. Он был слишком честен, чтобы искать утешения в показной религиозности, и слишком утончен, чтобы находить облегчение в грубых забавах; посему его отчаяние было безнадежным и чистым, словно ледяная боль.

Он пытался вести «правильный» образ жизни, как того требовало общество, и некоторое время даже достигал в этом успеха. Он поступил на службу, прилежно занимался делами, поддерживал светские беседы, имитировал интерес к новостям и политике; однако всё это было лишь маской, под которой зрела неодолимая усталость. Ночами он лежал в тишине и слушал, как в его сознании слабнет и затихает музыка иных сфер. Всё чаще он ловил себя на мысли, что стал чужим самому себе – словно та часть его существа, которая умела проникать в сны, где-то отстала и затерялась в пути.

С годами он обучился скрывать эту тоску. Друзья почитали его человеком спокойным, рассудительным и даже преуспевающим. Но сам он знал: он не живет – он лишь влачит существование. Порой он пытался найти опору в научных трудах и философских трактатах, надеясь отыскать там некую лазейку в былое; но обнаруживал лишь новые решетки. Он видел, как окружающие гордятся своим отречением от чудес – и как они именуют это «зрелостью». И он всё отчетливее понимал: подобная зрелость – не что иное, как добровольная слепота.

В конце концов он вновь обратился к искусству – но и здесь его постигло разочарование. Некогда он создавал странные и прекрасные повести о далеких мирах, и в тех историях теплилась искра подлинного видения. Ныне же он утратил прежнюю манеру письма. Он пытался возродить старый слог, но перо его невольно соскальзывало в сторону – к тонкой иронии, к холодной наблюдательности, к изысканным намекам. Он перестал быть тем, кто созерцает, и превратился в того, кто лишь комментирует. Логика и привычка вытравили в нем непосредственное чувство невозможного; а память о подлинном чуде мешала ему довольствоваться жалкими подделками.

И тогда он принялся писать романы, снискавшие одобрение публики. Он мастерски овладел искусством намекать на чудесное, ничуть в него не веря; научился облачать мечту в форму аллегории, чтобы она представлялась «значительной» и «полезной». Но с каждой написанной страницей он чувствовал, что предает то, что было для него единственно ценным. Условности притворной сострадательности наделяли его героев слащавой сентиментальностью; а миф о важности реальности и значимости человеческих деяний, эмоций и конфликтов низводил его высокую фантазию до уровня дешевой, завуалированной притчи и пустой социальной сатиры. Новые романы имели успех, какого не знали его прежние труды; и именно потому, что он слишком ясно сознавал, какой пустотой надлежит заполнять их в угоду нетребовательной толпе, он предал их огню и оставил писательство. То были в высшей степени изящные романы, где он вежливо и непринужденно подшучивал над грезами, которые едва набрасывал на бумаге; но он видел, что вся эта утонченность вытянула из них жизнь до последней капли.

После этого он стал сознательно культивировать иллюзии и пробовать на вкус всё причудливое и эксцентричное – как противоядие от обыденности. Однако вскоре почти всё это обнаруживало свою внутреннюю скудость и бесплодие; и он увидел, что популярные оккультные учения столь же сухи и негибки, как и догматы науки, но при этом лишены даже той скромной отрады истины, что служит оправданием науке. Грубое невежество, ложь и путаница в мыслях не являются ни сном, ни спасением для ума, возвысившегося над их уровнем. Тогда Картер принялся приобретать еще более странные книги и искать знакомства с людьми более глубокими и опасными – мужами фантастической эрудиции; он проникал в те тайники сознания, по которым ступали немногие, и узнавал о скрытых провалах жизни, о легендах и безмерной древности такое, что отныне навсегда лишило его покоя. Он решил существовать в более разреженной сфере бытия и обставил свой бостонский дом так, чтобы тот отвечал его переменчивым настроениям: отведя по комнате для каждого из них – с соответствующим убранством, книгами, предметами и источниками необходимых чувственных восприятий: света, тепла, звука, вкуса и аромата.

Однажды он услышал о человеке с Юга, которого сторонились и страшились из-за кощунственных откровений, почерпнутых им в доисторических книгах и глиняных табличках, тайно вывезенных из Индии и Аравии. К нему Картер и отправился – он жил с ним и разделял его труды на протяжении семи лет, пока однажды в полночь на безвестном древнем кладбище их не настиг ужас, и из того места, куда вошли двое, вышел лишь одинокий путник. Тогда он возвратился в Аркхэм – жуткий, ведьмами проклятый городок своих предков в Новой Англии, – и пережил среди почтенных ив и кренящихся мансардных крыш нечто такое, что заставило его навеки запечатать страницы дневника одного своего безумного пращура. Но и эти ужасы привели его лишь к порогу реальности и не имели отношения к истинной стране сновидений, знакомой ему в юности; так что к пятидесяти годам он окончательно отчаялся обрести покой или удовлетворение в мире, ставшем слишком деловым для красоты и слишком хитрым для мечты.

Постигнув в полной мере тщетность и пустоту «реальных» вещей, Картер проводил свои дни в уединении – в тоскливых, обрывочных воспоминаниях о юности, исполненной снов. Ему казалось бессмысленным само продолжение жизни; и один его знакомый из Южной Америки раздобыл для него некую странную жидкость, способную увести его в небытие без страданий. Однако инерция и сила привычки заставляли его медлить; он нерешительно задерживался среди мыслей о прошлом, снимая со стен причудливые тканые драпировки и возвращая дому тот вид, который тот имел в дни его раннего детства – с фиолетовыми стеклами окон, викторианской мебелью и прочим убранством.

Со временем он почти возрадовался своему промедлению: реликвии юности и отрешенность от мира сделали светскую жизнь и её утонченность чем-то бесконечно далеким и нереальным – настолько, что в его ночные видения начала возвращаться капля магии и предвкушения. Годами его сны ничем не отличались от снов прочих людей, являя собой лишь искаженные отражения дневных забот; но теперь вернулось мерцание чего-то более странного и дикого – чего-то смутно грозного и близкого, что представало в образе пронзительно ясных картин детских лет и заставляло воскрешать в памяти давно забытые мелочи. Он часто пробуждался, призывая мать и деда – обоих уже четверть века как почивших в могиле.

И вот однажды ночью дед напомнил ему о ключе. Седоглавый старый ученый, выглядевший столь же живым, как и при жизни, долго и серьезно беседовал с ним о древнем роде Картеров и о необычайных видениях, посещавших утонченных и чувствительных мужей этой семьи. Он поведал об огнеоком крестоносце, познавшем дикие тайны сарацин, державших его в плену; и о первом сэре Рэндольфе Картере, постигавшем магические искусства во времена королевы Елизаветы. Он упомянул также об Эдмунде Картере, едва избежавшем виселицы в пору салемской «охоты на ведьм», и о том, как Эдмунд сокрыл в древнем резном ларце большой серебряный ключ, доставшийся ему от предков. Прежде чем Картер пробудился, призрачный гость успел открыть ему, где искать тот ларец – тот дубовый ковчежец, изукрашенный резьбой, плод архаического мастерства, чью гротескную крышку не поднимала рука человека вот уже две сотни лет.

В пыли и тенях обширного чердака он обнаружил его – забытый, заброшенный в самой глубине ящика высокого комода. Ковчежец был размером фут на фут, а его готическая резьба была столь причудлива и страшна, что Картер ничуть не удивился тому, что со времен Эдмунда никто не дерзнул отпереть его. При встряхивании ларец не издавал ни звука, но был насквозь пропитан мистическим ароматом неведомых благовоний. То, что внутри сокрыт ключ, было лишь смутным преданием; даже отец Рэндольфа Картера не подозревал о существовании этого ларца. Он был окован ржавым железом, и никакого способа отпереть грозный замок не предлагалось. Картер подспудно чувствовал: внутри он обретет некий ключ к утраченным вратам сновидений; но где и как его применить – того дед не сообщил.

Старый слуга взломал резную крышку – содрогаясь при виде мерзких ликов, злобно скалившихся с почерневшего дерева, и ощущая некое смутное, необъяснимое узнавание. Внутри, обернутый в потемневший пергамент, лежал массивный ключ из потускневшего серебра, испещренный криптическими арабесками; однако никакого внятного объяснения при нем не обнаружилось. Пергамент был весьма объемист и содержал лишь причудливые иероглифы на неизвестном языке, начертанные древней тростью. Картер узнал эти знаки: он видел их на одном папирусном свитке, принадлежавшем тому жуткому южному ученому, что бесследно исчез однажды в полночь на безымянном кладбище. Тот человек неизменно содрогался, когда читал свой свиток; и ныне содрогнулся сам Картер.

Однако он очистил ключ и каждую ночь держал его при себе – в ароматном древнем дубовом ковчежце. Тем временем сны его становились всё отчетливее; и хотя они по-прежнему не являли ему ни диковинных городов, ни невероятных садов былых дней, они приобретали определенную направленность, смысл которой невозможно было не уразуметь. Они звали его назад, сквозь наслоения лет; и соединенной волей всех его отцов влекли к какому-то сокровенному, родовому истоку. Тогда он понял: ему надлежит вернуться в прошлое и воссоединиться с древними вещами; и день за днем он помышлял о северных холмах – о заколдованном Аркхэме, о стремительных водах Мискатоника и об одинокой усадьбе своего рода.

В задумчивом пламени осени Картер отправился в путь по старой, памятной дороге – мимо мягких очертаний волнистых холмов и лугов с каменными оградами, мимо далеких долин и нависающих лесов, изгибов тракта и прижавшихся к земле ферм, мимо хрустальных извивов Мискатоника, который то здесь, то там пересекают сельские мосты – деревянные либо каменные. На одном из поворотов он увидел группу исполинских вязов, среди которых полтора столетия назад загадочно исчез один из его предков, и невольно вздрогнул, когда ветер многозначительно прошелестел в их кронах. Затем ему повстречался рушащийся дом старой ведьмы Гуди Фаулер: со злобными маленькими оконцами и огромной крышей, с северной стороны спускающейся почти до самой земли. Он прибавил скорость, проезжая мимо, и не замедлял бега машины, пока не взобрался на холм, где родилась его мать – и поколения её предков до неё, – и где старый белый дом всё еще горделиво взирал через дорогу на захватывающую дух панораму каменистого склона и зеленой долины, с виднеющимися на горизонте шпилями Кингспорта и намеками на архаичное, исполненное снов море в самой дальней бесконечности.

Затем начался более крутой подъем – к самому сердцу древнего поместья Картеров, которого он не видел более сорока лет. Достигнув подножия холма, он застал час позднего послеполуденного затишья; на изгибе дороги, примерно на середине пути, он замер, чтобы окинуть взором развернувшуюся округу – преображенную и залитую золотом косых потоков нездешнего очарования, изливаемого заходящим солнцем. Вся причудливость и томительное ожидание его недавних снов, казалось, воплотились в этом застывшем, внеземном пейзаже; и, обводя взглядом бархатистые, безлюдные лужайки, волнами сиявшие между осыпавшихся каменных оград, островки фейского леса на фоне далеких гряд фиолетовых холмов и призрачную лесистую лощину, погружавшуюся в тень сырых низин, где струящиеся воды мурлыкали и булькали среди вздутых, перекрученных корней, – он помышлял о неведомых пустынях иных планет.

Некое внутреннее чувство подсказало ему, что механическим двигателям нет места в том пределе, который он жаждал обрести, и он оставил автомобиль на опушке леса; сам же, опустив массивный серебряный ключ в карман пальто, пустился вверх по склону пешком. Лес окончательно поглотил его, хотя он помнил: дом высится на открытом бугре, свободном от древесных зарослей со всех сторон, кроме северной. Он гадал, каков ныне облик этого жилища: тридцать лет – с тех пор как скончался его причудливый двоюродный дед Кристофер – дом пустовал, заброшенный и преданный им небрежению. В детстве он проводил здесь долгие месяцы, открывая в лесной чаще за садом неисчислимые чудеса.

Сумерки сгущались; ночь была уже близка. Однажды в разрыве между деревьями справа от него открылся вид на далекие мили сумеречных лугов и старый конгрегациональный шпиль на Центральном холме Кингспорта: розовый в последних отсветах дня, с круглыми окошками, пылавшими отраженным огнем заката. Но когда он вновь погрузился в глубокую тень, его пронзило внезапное воспоминание – и он содрогнулся: эта картина могла быть извлечена лишь из сокровищницы детской памяти, ибо белая церковь была снесена много лет назад, и на её месте воздвигли Конгрегациональную больницу. Он читал об этом с немалым интересом: газеты сообщали, что под каменистым основанием холма были обнаружены некие загадочные норы или лабиринты ходов.

Среди этого замешательства до него донесся тонкий голос – и он вновь вздрогнул от того, насколько узнаваемым он был, пробившись сквозь наслоения десятилетий. Старый Бенайя Кори был работником у дяди Кристофера и казался дряхлым уже в те далекие времена его детских визитов. Ныне ему должно было быть далеко за сто; однако этот дребезжащий тенор мог принадлежать лишь ему. Слов было не разобрать, но сами интонации преследовали его своей знакомостью. Неужели старина Бениджи всё еще жив?

– Мистер Рэнди! Мистер Рэнди! Где же вы? Уж не хотите ли вы тётку Марту до смерти перепугать? Разве она не наказывала вам – днем от дома далеко не отлучаться и до темна воротиться? Рэнди! Рэ-эн… ди!..

В голосе слышалось ворчливое недовольство: —…Ну и мальчишка – вечно в лес норовит! Половину времени сидит, точно дурень, подле того змеиного логова на верхнем делянке! Эй, ты, Рэ-эн… ди!

Рэндольф Картер замер в кромешной тьме и провел ладонью по глазам. Что-то было в корне неверно. Он находился там, где ему быть не надлежало; он забрел непозволительно далеко – в те края, где ему нет места, – и ныне безнадежно опоздал. Он не взглянул на часы на кингспортском шпиле, хотя мог бы легко различить их в карманную подзорную трубу; но он знал: его опоздание носило характер странный и необычайный. Он не был уверен, что взял с собою трубу, и погрузил руку в карман матроски, чтобы проверить. Нет, её там не оказалось – зато пальцы нащупали массивный серебряный ключ, обретенный им в неком старинном ларце. Дядя Крис как-то поведал ему нечто примечательное о старинном, никогда не открывавшемся ковчежце с ключом внутри; но тётя Марта резко оборвала сей рассказ, заметив, что не стоит забивать голову ребенка подобными вещами, когда у него и без того избыток причудливых фантазий. Он попытался воскресить в памяти, где именно нашел этот ключ, – но воспоминания расплывались. Ему почудилось, будто это произошло на чердаке его бостонского дома; он смутно припоминал, как подкупил Паркса половиной своего недельного содержания, чтобы тот помог вскрыть замок и хранил молчание. Но при этом воспоминании лик Паркса представал в странном свете – словно на живые, шустрые черты кокни легли глубокие борозды прожитых лет.

– Рэ-эн… ди! Рэ-эн… ди! Эй! Эй! Рэнди!

Покачиваясь, из-за черного поворота дороги вынырнул свет фонаря, и старый Бенайя напустился на безмолвную, растерянную фигуру путника.

– Ах ты, сорванец, так вот ты где! Уж не язык ли ты проглотил, что не отвечаешь людям? Я добрых полчаса кричу, а ты, верно, давно меня слышал! Неужто не знаешь, что тётка Марта вся извелась – ты ведь потемну шляешься? Погоди, я всё дяде Крису доложу, как только он воротится! Должен же ты понимать: в этих лесах в такой час шататься – дело недоброе! Тут вещи на воле гуляют – такие, что никому добра не сулят, как еще дед мой сказывал, да и дедов дед. Пойдем, мистер Рэнди, не то Ханна ужин более ждать не станет!

И Рэндольфа Картера повели вверх по дороге, где удивленные звезды мерцали сквозь высокие осенние кроны. Собаки зашлись лаем, когда за дальним поворотом блеснул желтый свет маленьких окон с мелкими переплетами; а Плеяды дрожали над открытым бугром, где колоссальная мансардная крыша чернела на фоне тускнеющего запада. Тётя Марта стояла в дверях и не слишком сурово бранилась, когда Бенайя втолкнул внутрь блудного мальчишку. Она слишком хорошо знала нрав дяди Криса, чтобы не ожидать подобных выходок от носителя картеровской крови. Рэндольф не показал ключа; он в молчании съел свой ужин и выказал сопротивление лишь тогда, когда настало время отходить ко сну. Подчас в бодрствовании ему мечталось куда лучше, и он жаждал применить ключ по назначению.

Утром Рэндольф поднялся ни свет ни заря и уже вознамерился ускользнуть в лесные наделы, но дядя Крис перехватил его и усадил за стол к завтраку. Мальчик нетерпеливо озирал низкую комнату с плетеным ковром, обнаженными балками и угловыми стойками, и улыбнулся лишь тогда, когда ветви сада заскребли по свинцовым переплетам заднего окна. Деревья и холмы были рядом – они служили вратами в то вневременное царство, которое было его истинным отечеством.

Когда его наконец отпустили, он нащупал ключ в кармане матроски – убедившись в его сохранности, – и вприпрыжку пустился через сад к пригорку, где лесистый холм вновь уходил ввысь, к вершинам, что превосходили даже безлесный бугор с домом. Лесная почва была мшистой и таинственной, а огромные, поросшие лишайником валуны смутно проступали в полумраке, подобно друидическим монолитам среди вздутых, перекрученных стволов священной рощи. Поднимаясь, Рэндольф пересек стремительный ручей; чуть поодаль водопад пел свои рунические заклятия притаившимся фавнам, эгипанам и дриадам.

И вот он достиг причудливой пещеры в склоне – того самого зловещего «змеиного логова», которого сторонились местные жители и о котором Бенайя предупреждал его бесчисленное множество раз. Оно было глубоким – куда более глубоким, нежели кто-либо подозревал, кроме самого Рэндольфа: мальчик отыскал в самом дальнем, темном углу трещину, ведущую в еще более высокую залу – место, навевающее мысли о склепе, где гранитные своды создавали пугающую иллюзию сознательной, разумной обработки. На сей раз он, как и прежде, прополз внутрь, освещая себе путь спичками, похищенными из гостиной, и протиснулся сквозь последнюю щель с рвением, которое трудно было бы объяснить даже самому себе. Он не мог сказать, почему с такой уверенностью приближается к дальней стене и почему машинально извлекает при этом массивный серебряный ключ. Но он шел – и когда той ночью, подпрыгивая от радости, он вернулся к дому, он не привел никаких оправданий своему запоздалому приходу и ничуть не внял выговорам за то, что вовсе не явился на полуденный сигнал к обеду.

Ныне все дальние родственники Рэндольфа Картера единодушны в одном: на десятом году его жизни произошло нечто, воспламенившее его воображение. Его двоюродный брат, Эрнест Б. Аспинуолл, эсквайр, из Чикаго, старше его ровно на десять лет, отчетливо помнит ту перемену, что произошла в мальчике после осени 1883 года. Рэндольфу открывались такие видения, которых почти никому не суждено увидеть; и еще более странными были некие качества, проявлявшиеся у него в отношении вещей вполне будничных. В нем словно пробудился загадочный дар пророчества; он необычайным образом реагировал на явления, которые тогда не значили ровным счетом ничего, но позднее обнаруживали, что это впечатление было отнюдь не случайным. В последующие десятилетия, когда новые изобретения, новые имена и события одно за другим вписывались в анналы истории, люди то и дело с изумлением припоминали, как Картер много лет назад обронил случайную фразу, несомненно предвосхищавшую то, что тогда еще было сокрыто в тумане будущего. Сам он не осознавал значения этих слов и не ведал, почему те или иные вещи вызывают в нем подобные чувства; ему мнилось, что виною тому некий забытый сон. Еще в 1897 году он смертельно побледнел, когда некий путешественник упомянул французский городок Беллуа-ан-Сантерр; друзья вспомнили об этом в 1916-м, когда, сражаясь во Французском Иностранном легионе в годы Великой войны, он был там почти смертельно ранен.

Родные Картера много рассуждают об этом ныне, ибо в недавнее время он бесследно исчез. Его старый преданный слуга Паркс, долгие годы безропотно сносивший причуды господина, в последний раз видел его утром, когда тот отбыл в одиночестве на автомобиле, имея при себе ключ, обретенный им незадолго до того. Паркс помог ему извлечь ключ из древнего ларца и испытал необъяснимое смятение от гротескной резьбы на ковчежце и от некой иной, смутной особенности, которую не мог облечь в слова. Уезжая, Картер обмолвился, что держит путь в старые земли предков – в окрестности Аркхэма.

На середине подъема к Элм-Маунтин, на пути к руинам старого картеровского поместья, был обнаружен его автомобиль – аккуратно припаркованный у обочины; в нем покоился ларец из ароматного дерева, украшенный резьбой, от которой крестьяне, наткнувшиеся на него, в ужасе шарахались. В ларце лежал лишь странный пергамент с письменами, которые ни один лингвист или палеограф не сумел не то что расшифровать, но даже опознать. Дожди давно смыли любые возможные следы; однако бостонские сыщики вполголоса поминали о признаках того, что среди рухнувших перекрытий картеровского дома кто-то рыскал. Кто-то обследовал развалины совсем недавно, уверяли они. Обыкновенный белый носовой платок, найденный среди лесных камней на склоне за домом, нельзя было с уверенностью признать принадлежащим пропавшему.

Говорят, настала пора разделить состояние Рэндольфа Картера между наследниками, но я буду твердо противостоять этому – ибо не верю в его смерть. Существуют изгибы времени и пространства, грани видений и реальности, кои способен предугадать лишь истинный сновидец; и, зная Картера, я полагаю: он просто отыскал стезю в этих лабиринтах. Вернется ли он когда-нибудь – мне неведомо. Он жаждал вновь обрести утраченные пределы сновидений и тосковал по дням своего детства. Затем он обрел ключ – и я почему-то верю, что он сумел распорядиться им с несказанной выгодой для себя.

Я спрошу его об этом, когда мы встретимся; а встреча наша, полагаю, состоится вскоре – в одном из городов сновидений, который мы оба столь нежно любили. В Ультаре, что лежит за рекой Скай, ходит молва, будто в Илек-Ваде – том сказочном граде башен на вершинах полых стеклянных утесов над сумеречным морем, где бородатые, наделенные плавниками гнорри возводят свои причудливые лабиринты, – на опаловом троне воцарился новый монарх; и я думаю, что знаю, как следует толковать этот слух. И, разумеется, я с нетерпением жажду увидеть тот массивный серебряный ключ: в его криптических арабесках, быть может, символически запечатлены все цели и все тайны слепо и безлично созидаемого космоса.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,10 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
09 noyabr 2026
Tərcümə tarixi:
2026
Həcm:
210 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
АРДИС
Yükləmə formatı: