Kitabı oxu: «Мировые религии. Индуизм, буддизм, конфуцианство, даосизм, иудаизм, христианство, ислам, примитивные религии»

Şrift:

© Сапцина У.В., перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается

Элис Лонгден Смит

и Уэсли Морленду Смиту,

миссионерам, прослужившим в Китае сорок один год



На священный «ляово»1взглянув, вспоминаю

О взрастивших меня, свой окончивших срок,

Их сполна наградить за щедроты желаю,

Но мой долг неоплатный как небо высок.


* * *

…жизнь религии в целом – важнейшая функция человечества.

Уильям Джеймс

Суть образования – в его религиозности.

Альфред Норт Уайтхед

Нам нужна смелость, равно как и соответствующая наклонность, чтобы обращаться к «традициям мудрости человечества» и извлекать из них выгоду.

Э. Ф. Шумахер

В 1970 году я писал о «посттрадиционном мире». В настоящее время я убежден, что существование какого бы то ни было мира возможно лишь благодаря живым традициям.

Роберт Н. Белла

Вступление

Со дня первого издания этой книги прошло ни много ни мало сорок лет – и сейчас, думая о переиздании, я прихожу в своеобразное расположение духа. Окажись я у пятидесятников на их молитвенном собрании, – несколько таких я посетил в детстве в Миссури и Арканзасе, – я поднялся бы, чтобы свидетельствовать о вере. Все мы знакомы с типичной формой таких свидетельств. Они состоят из трех частей. Часть первая: «Никому еще не случалось пасть ниже, чем мне». Часть вторая: «Но вы только посмотрите на меня теперь!» – произносит некто, видя улыбки, приосанившись, всем видом излучая уверенность и чувство собственного достоинства. А затем следует ударная концовка: «Это не моя заслуга! Все это пришло свыше». Про «свыше» я промолчу, но охотно воспользуюсь случаем, чтобы подтвердить момент «не моей заслуги».

Если бы сент-луисское отделение будущей PBS (Службы общественного вещания) не предложило мне на второй год своего существования подготовить цикл передач, посвященных мировым религиям, я вряд ли когда-нибудь собрался бы написать книгу по этой теме. Я преподавал религиоведение, но на первом месте у меня в планах стояло написание других текстов. Реакция зрительской аудитории на этот цикл передач изменила мои приоритеты. Вот так! Инициатива не моя.

И даже если бы я в конце концов написал книгу по этой теме, она не стала бы именно такой. Скорее, это был бы стандартный учебник с обычным кругом читателей и жизненным циклом, типичным для данного жанра. Так или иначе, первый черновой вариант моей книги был представлен телезрителям, и режиссер передач с тех пор не давал мне о них забыть. Это не аудитория учебного заведения, где у ваших слушателей нет выбора, неустанно напоминал он мне. Стоит вам на тридцать секунд утратить внимание телезрителей, как они переключатся на другой канал, и обратно вы их уже не вернете. Так что излагайте свою точку зрения – на то вы и профессор, чтобы ее излагать. Но сразу же иллюстрируйте ее: примером, примечательным случаем, четверостишием – чем угодно, лишь бы сделать ее доступной пониманию ваших слушателей. Этот совет, в то время воспринятый скорее как приказ, сыграл решающую роль.

Есть множество книг по мировым религиям, каждая из которых по-своему лучше моей. Но если они, в отличие от моей, не собрали аудиторию, то потому, что не выросли из цикла телепередач с режиссерами, наделенными выстраданной мудростью Мейо Саймона. Это чудо, что мы после стольких лет остались близкими друзьями, тем более что в ушах у меня до сих пор звучат его язвительные вердикты в адрес пробных прогонов моих передач. «Что-то меня как-то не впечатляет», – говорил он, и это означало, что все придется переделать. Так что это не моя заслуга.

Если бы не феминистское движение – опять-таки не моя заслуга, несмотря на многозначительные намеки моей жены, – то при переписывании прежнее название этой книги, The Religions of Man, не поменялось бы на более общее с гендерной точки зрения и из него не было бы вычеркнуто уточняющее man («человек/мужчина»). Важным следствием переписывания этой книги оказалась представившаяся мне возможность добавить в текст то, чему я научился за тридцать лет дополнительного преподавания. Особенно меня радует то, что не пришлось сойти в могилу, не успев отстоять право поместить в книгу главу о первобытных религиях.

Если бы руководство издательств Labyrinth Publishing в Лондоне и Harper в Сан-Франциско не решило, что пришло время для книги по искусству великих мировых религий и не предложило мне сократить «Мировые религии» в качестве сопровождающего текста, «Иллюстрированные мировые религии» (The Illustrated World’s Religions) никогда бы не появились на свет. Опять-таки не моя заслуга.

И наконец, если бы не бдительный присмотр, которого удостаивалась эта книга от издательства HarperCollins на каждом шагу своей одиссеи, мне было бы трудно даже вообразить благополучную сорокалетнюю годовщину ее выхода из печати. Недавно я, перебирая старые бумаги, нашел письмо, которое ее первый редактор Вирджиния Хилу написала мне в 1958 году, и решил, что заключительный абзац из этого письма послужит наглядной иллюстрацией вышесказанного:

За лето я перечитала вашу книгу несколько раз. Уверена, в старости вы будете вспоминать ее автора с огромной любовью, восхищением и уважением.

Так я и делаю, твердо помня, что и это «не моя заслуга».

Хьюстон Смит
Беркли, Калифорния
Декабрь 1998 года

Предисловие к 50-летию издания

Возможно, я единственный из ныне живущих людей, кто еще помнит имя Вирджинии Хилу, редактора издательства HarperCollins в 50-е годы ХХ века. Помимо всего прочего, она разыскивала обладателей прав на произведения Халиля Джебрана и вела с ними переговоры по поводу права на публикацию этих работ. Полученных отчислений ей хватило, чтобы приобрести особняк с видом на Гудзон, а потом ее внезапно скосил рак.

Незадолго до ее смерти я получил от нее короткое письмо, которое гласило:

Уважаемый Хьюстон,

сегодня днем я дочитала «Религии человека» [название первого издания «Мировых религий»], потом вернулась к началу и прочитала ту же книгу от начала до конца во второй раз. И знаете, Хьюстон, я обнаружила, что просто обязана написать Вам и сообщить следующее:

Когда-нибудь, когда вы состаритесь, вы будете с огромной любовью вспоминать молодого человека, написавшего эту книгу.

Искренне Ваша,

Вирджиния Хилу

Сам бы я ни за что до этого не додумался, но раз Вирджиния заронила мне в голову эту идею, видимо, я действительно отношусь к упомянутому молодому человеку с любовью.

Рассуждая сейчас со стариковских позиций, как и предвидела Вирджиния Хилу, – мне уже пошел девяностый год, – я заметил нечто странное (или, по крайней мере, неожиданное). Линии раздела становятся менее четкими – или, выражаясь иначе, кажется, что эти линии скорее соединяют то, что находится по обе их стороны, вместо того, чтобы разделять. Если применить эту аналогию к новому изданию книги, граница между мной, автором, и ее читателями кажется менее выраженной. Если бы ее первое издание не нашло столько читателей, сколько у нее появилось, нынешнего издания к ее пятидесятилетию не было бы вовсе.

Есть и другая линия – не граница, а скорее мостик: грань между книгой и ее автором. За прошедшие десятилетия ощущение, что я стал автором этой книги, постепенно ослабевало, зато усиливалось другое – будто сама книга сделала меня своим автором. И если для читателей это прозвучит странно, прошу их понять, что я просто констатирую факт, ничего не объясняя и не доказывая.

Это последнее – ощущение, будто книга сама свалилась ко мне в руки, – наполняет меня благодарностью, побуждая обратиться мыслями к святому Иоанну Златоусту. Как гласит предание, он осудил царицу за пренебрежение к нуждам неимущих, и она приговорила его к казни – его должны были волочить за колесницей, пока он не умрет. Народ глубоко чтил святого, люди выстроились вдоль дороги, чтобы в последний раз взглянуть на него. Сообщается, что его последними словами были «спасибо, спасибо за все. Слава Богу за все!»

Они выражают и мои чувства.

Хьюстон Смит
Беркли, Калифорния
Январь 2009 года

Благодарности

Если эта книга и достигла поставленных целей с точки зрения содержания и охвата, то во многом благодаря помощи моих замечательных друзей.

Студенты Массачусетского технологического института, Сиракузского университета, Университета Хэмлина, Университета штата Калифорния в Сан-Диего и Калифорнийского университета в Беркли объединились со студентами Университета Вашингтона в Сент-Луисе (участвовавшими в подготовке первого издания этой книги), создавая стимулирующую обстановку, в которой замысел обретал форму.

Наиболее близкой к варианту первого издания осталась глава, посвященная индуизму и сохранившая авторитетный отпечаток Свами Сатпракашананда, в то время – духовного руководителя Общества веданты в Сент-Луисе. Профессора К. Р. Сундарараджан и Фрэнк Подгорски проверили слегка измененный черновик для второго издания. Доктор Гурудхарм Сингх Кхальса проверил приложение по сикхизму.

Другие содержательные главы были улучшены с помощью предложений следующих консультантов:

Буддизм – профессор Масао Абэ и доктор Эдвин Бернбаум.

Конфуцианство – профессор Ду Вэймин.

Даосизм – профессора Рей Джордан, Уэлен Лай и Стивен Тейнер.

Ислам – профессора Сейед Хоссейн Наср и Дэниел Петерсон, а также Алан Годлас и Барбара фон Шлегель.

Иудаизм – профессора Ирвинг Гефтер и рабби Арье Вайнман.

Христианство – профессора Маркус Борг и Роберт Шарлеманн, отцы Оуэн Кэрролл и Леонидас Контас, брат Давид Штайндль-Раст.

Первобытные религии – вождь Орен Лайонс из племени онондага, профессора Роберт Белла, Джозеф Браун, Сэм Гилл, Чарльз Лонг и Джилл Рэйтт.

Стивен Митчелл просмотрел книгу в целом взглядом поэта и существенно улучшил ее стиль. Скотт Уиттейкер оказал неоценимую помощь при проверке библиографических ссылок. Джон Лоудон выступил в роли образцового редактора.

Я безмерно признателен всем вышеперечисленным, вместе с тем снимаю с них всякую ответственность за то, как я воспользовался их советами.

И вот еще одна, отдельная категория благодарностей: все, что я говорил о поддержке, оказанной мне при подготовке первого издания, еще более справедливо для второго. Когда авторы благодарят жен за помощь, в воображении обычно возникает образ терпеливой супруги, которая хлопочет по дому и почтительно ходит на цыпочках, не забывая излучать неописуемую ауру восхищения и поддержки. Да, упомянутые добродетели имели место быть, но следовало бы дополнить картину – и описать коллегу, которая с радостью работала над каждой фразой, усердно упрощала ее, мастерски и творчески исправляла, а во втором издании внесла существенный вклад в раздел по буддизму тхеравада. Именно благодаря этим добродетелям «муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли».

I. Отправная точка

Люди, о которых я сейчас пишу, остались для меня лишь воспоминанием – но я начинаю второе издание этой книги с тех же четырех абзацев, которыми открывалось первое.

Эти вступительные строки я записываю в тот день, который широко празднуется в христианском мире как Воскресенье всемирного причастия. Сегодня утром я был в церкви, и проповедь была посвящена христианству как общемировому явлению. Повсюду от мазанок Африки до канадской тундры христиане сегодня встают на колени, принимая дары Святого Причастия. Это зрелище не может не впечатлять.

И все же, пока одна половина моего разума внимала проповеди, другая мысленно обратилась к более обширному сообществу богоискателей. Я думал о йеменских евреях, которых видел полгода назад в их синагоге в Иерусалиме: смуглые мужчины сидели на полу босиком, скрестив ноги, в накинутых на головы молитвенных покрывалах, которые их предки носили в пустыне. Они там и по сей день – собираются группой не менее десяти человек, утром и вечером, и вслух по памяти повторяют Тору, раскачиваясь вперед-назад, как при езде на верблюдах, – следуя порядку, усвоенному подсознательно еще в те века, когда «корабли пустыни» оказались для их предков под запретом, и те взамен придумали эту условность. Архитектор-мусульманин Ялчин, который водил меня по Голубой мечети в Стамбуле, уже завершил месяц поста, Рамадан, начавшийся еще во время нашей встречи; но и он сегодня молится – пять раз простирается по направлению к Мекке. Свами Рамакришна в своем тесном домишке на берегу Ганга, у подножия Гималаев, сегодня не говорит. Для него продолжается обет молчания, которого он, за исключением трех дней в году, придерживается вот уже пять лет. К этому часу У Ну уже занят делегациями, кризисами и заседаниями кабинета, составляющими участь премьер-министра, но ранее утром, с четырех до шести, пока на него не обрушился целый мир, он тоже пребывал наедине с вечностью в уединении буддистского святилища по соседству с его домом в Рангуне. Дай Дзё и Лай Сан, дзэн-буддистские монахи в Киото, опередили его на час. Они на ногах с трех часов утра, и до одиннадцати вечера большую часть времени проведут сидя неподвижно в позе лотоса, с предельной сосредоточенностью пытаясь постичь природу Будды, находящуюся в самом центре их существа.

Какое же это странное братство – богоискатели повсюду на земле, возносящие голоса к Отцу всего сущего всеми способами, какие только можно вообразить! Как воспринимается их звучание свыше? В виде какофонии? Или же эти старания сливаются в причудливую, неземную гармонию? Ведет ли в ней вера, или контрапункт и антифон делятся между партиями там, где нет многоголосого хора?

Узнать это нам не суждено. Все, что мы можем – сосредоточенно, со всей полнотой внимания прислушиваться поочередно к каждому голосу, пока он обращается к божественному.

Это стремление прислушаться определяет цель данной книги. Может возникнуть вопрос, не слишком ли она масштабна, эта цель. Религии, которые мы рассмотрим, охватывают весь мир. Их история простирается на тысячелетия в прошлое, в настоящее время они побуждают к действию больше людей, чем когда-либо прежде. Можно ли должным образом выслушать их в пределах единственной книги?

Да, можно, ведь мы будем слушать вполне определенные мотивы. И перечислить их мы должны уже сейчас, иначе картины, возникающие на этих страницах, окажутся искаженными.

1. Это не учебник по истории религий. Именно этим объясняется скудность имен, дат и примеров воздействия на общество в последующем тексте. Существуют познавательные книги, акцент в которых сделан как раз на такой материал2. А эта непомерно распухла бы от цифр и фактов, которые не внесли бы в нее никакого дополнительного вклада. Здесь исторические факты сведены к минимуму, необходимому для пространственно-временной привязки идей, на которых сосредоточена книга. Были предприняты все старания, чтобы скрыть из виду научность – как фундамент, который должен быть прочным, а не как строительные леса, которые заслоняют исследуемые конструкции.

2. Даже в области смысла эта книга не пытается представить всесторонний обзор рассматриваемых религий, поскольку каждая содержит различия слишком многочисленные, чтобы обрисовать их в рамках единственной главы. Достаточно вспомнить христианство. Православные христиане совершают богослужения в богато украшенных соборах, в то время как квакеры считают кощунством даже церковные шпили. Существуют и христианские мистики, и христиане, отрицающие мистицизм. К христианам относятся и свидетели Иеговы, и унитарии. Как же написать удобочитаемую главу о том, что означает христианство для всех христиан?

Ответ, конечно, ясен: это невозможно, отбор неизбежен. Перед автором встает вопрос не о том, выбирать ли среди точек зрения; сколько их представить и какие именно – вот в чем заключаются вопросы. В этой книге ответ на первый вопрос прежде всего практичен; я старался разумным образом отдать должное нескольким взглядам вместо того, чтобы пытаться перечислить их все. Говоря об исламе, я умолчал о суннитах и шиитах и о разделении на традиционалистов и модернистов, и при этом упомянул о разном отношении к суфизму. В буддизме я проследил различия между традициями хинаяны, махаяны и ваджраяны, но обошел вниманием главные школы в рамках махаяны. Число подразделов не превышает трех, чтобы деревья не заслоняли лес. Представим ситуацию следующим образом: если бы вы пытались рассказать о христианстве интеллигентному и заинтересованному, но занятому жителю Таиланда, сколько конфессий вы включили бы в свой рассказ? Трудно было бы игнорировать различия между римским католичеством, греческим православием и протестантизмом, но вы, скорее всего, не стали бы углубляться в подробности, отличающие баптистов от пресвитерианцев.

Если обратиться к вопросу о том, какие именно взгляды представить, в качестве ориентира было выбрано соответствие интересам целевой читательской аудитории. Это соответствие определялось по трем соображениям. Во-первых, учитывался элементарный вопрос численности. Существуют верования, с которыми следует познакомиться каждому – просто потому, что им следуют сотни миллионов человек. Второе соображение – соответствие современному мышлению. Поскольку в конечном итоге польза от этой книги как таковой – в том, что она способна помочь читателю распорядиться собственной жизнью, я отдал приоритет тому, что мы (с оглядкой и вместе с тем с некоторой степенью уверенности) можем считать современными проявлениями этих религий. Третье соображение – универсальность. В каждой религии универсальные законы, общие для всех, сочетаются с частными особенностями. Первые, когда их удается выделить и прояснить, обращаются к самой нашей человеческой сути. Последние, сложная и насыщенная структура обрядов и преданий, с трудом поддаются осмыслению стороннего наблюдателя. Одна из иллюзий рационализма в том и заключается, что универсальным законам религии придается больше значения, нежели питающим их обрядам и церемониям; утверждать такое – все равно что доказывать, будто бы ветки и листья дерева намного важнее корней, из которых все они произрастают. Но для этой книги основные принципы намного существеннее специфики хотя бы потому, что именно работе с первыми из них автор посвятил долгие годы.

Я прочитал книги, наглядно показывающие специфику и контекст: «Билет в третий класс» Хэзер Вуд об Индии, «Китайцы: моя страна и мой народ» Линь Юйтана о Китае, сборник рассказов Шолом-Алейхема (в переводе на английский – The Old Country) о восточноевропейских евреях. Возможно, когда-нибудь кто-нибудь напишет книгу о великих религиях в связи с их социальным окружением. Но я такую книгу прочитаю, а не напишу. Мне известны пределы моих возможностей, я занимаюсь областями, из которых можно извлечь идеи.

3. Данная книга – вовсе не подведенный баланс ее предмета. Имейте это предостережение в виду. Меня коробит при мысли о том, как был бы шокирован читатель, если бы по прочтении главы об индуизме вдруг наткнулся на тот самый индуизм, который Неру назвал «порабощающей религией» – с ее храмом Кали в Калькутте, с проклятием ее кастовой системы, с ее двумя миллионами коров, которых чтят вплоть до превращения в досадную помеху, с ее факирами, предлагающими свое тело в жертву постельным клопам. А если бы читатель очутился на Бали с его кинотеатрами, прозванными «Вишну-Голливудом», или с его книжными магазинами, бойко торгующими комиксами по классической литературе, где индуистские боги и богини с помощью бластеров уничтожают сонмы ужасающих демонов? Я вижу разницу. Я остро чувствую ее между тем, что написал о даосизме, и тем даосизмом, который в детстве окружал меня в Китае, – с его почти полным погружением в предсказания, черную магию и суеверия. Это все равно что контраст между безмолвствующим Христом и Великим инквизитором, или между спокойствием Вифлеема и орущей в универсальных магазинах «Тихой ночью», призванной создавать настроение и способствовать рождественскому шопингу. История религии в целом далеко не радужна, а зачастую груба и неприглядна. Проявления мудрости и милосердия кратковременны, в целом результат сугубо двойствен. Всесторонний, сбалансированный взгляд на религию охватывал бы человеческие жертвоприношения и «козлов отпущения», фанатизм и гонения, крестовые походы христиан и джихады ислама. К нему относились бы охоты на ведьм в Массачусетсе, Обезьяний процесс в Теннесси, поклонение змеям в Озарке. Список можно продолжать до бесконечности.

Так почему же все упомянутое не попало на последующие страницы? Мой ответ настолько прост, что может прозвучать наивно. Эта книга о ценностях. Вероятно, за всю историю человечества плохой музыки было написано не меньше, чем хорошей, но мы ведь не ждем, что в программе музыкального образования обеим будет уделено одинаковое внимание. Мы ценим время, поэтому полагаем, что в такой программе будет представлено наилучшее. Схожей стратегии я придерживался в отношении религии. В одной недавней книге по правоведению ее автор признавался, что писал ее с любовью к закону. Если уж нечто столь обезличенное, как закон, смогло пробудить любовь в одном авторе, не следует удивляться тому, что религия – опять-таки, в своих лучших проявлениях, – пробудила те же чувства в другом. Кто-нибудь, возможно, увлечется попытками определить, чем является религия во всей своей целостности – благословением или проклятием. Такую цель я перед собой не ставил.

После пояснения, в чем заключалась моя цель – мировые религии в их наилучшем проявлении, – позвольте заметить, что это наилучшее я начну рассматривать с того, что к нему не относится. У Линкольна Стеффенса есть притча об одном человеке, который взошел на вершину горы, встал там на цыпочки и ухватил Истину. Сатана, ожидая неприятностей со стороны этого выскочки, отправил проследить за ним одного из своих прихвостней, но когда этот демон с тревогой сообщил, что задуманное человеку удалось – он-таки завладел Истиной, – сатана остался невозмутим. «Не волнуйся, – зевнул он. – Я подобью его узаконить ее».

Этот рассказ помогает отделить то лучшее, что есть в религиях, от того, что в них сомнительно и допускает двойное толкование. Воодушевляющие теологические и метафизические истины мировых религий богодухновенны, что готова доказывать эта книга. Институты же, особенно религиозные институты, – другое дело. Основанные людьми с присущими им слабостями, институты возведены как из пороков, так и из добродетелей. Когда пороки – к примеру, преданность «своей» группе против преданности «чужой», – начинают преобладать, итоги могут оказаться ужасающими вплоть до предположения (как заметил какой-то остряк), что самой крупной ошибкой, какую когда-либо делала религия, было связаться с людьми. Вообще-то это неверно: если чуждаться людей, никакого следа в истории не оставить. Имея выбор – остаться в виде бесплотных возвышенных мудрствований или войти в историю путем узаконивания этих идей, – религия предпочла более мудрый путь.

Эта книга с уважением относится к этому выбору, не прослеживая его истоки: как я уже сказал, она посвящена отнюдь не истории религий. Она во многих отношениях идет более легким курсом и берет у этой истории лучшее – те истины, которые хранятся в религиозных институтах и в свою очередь, эти же институты поддерживают. Если просеять религии на предмет этих истин, они предстают перед нами в ином, более чистом виде, становятся мировыми традициями мудрости. («Где мудрость, которую мы потеряли в знанье? Где знанье, которое мы потеряли в сведеньях?»3 – Т. С. Элиот). И они приобретают сходство скорее с банками данных, вмещающими очищенную от плевел мудрость человеческого рода. Поскольку данная книга сосредотачивает внимание на этих сокровищницах, ее можно было бы назвать «Мировые традиции великой мудрости».

4. И наконец, это не книга по сравнительному религиоведению. Она не пытается сравнить достоинства религий. Любым сравнениям присущ неприятный оттенок, а самые неприятные из всех – сравнения религий. Так что здесь не высказывается предположений, будто бы одна из религий в чем-то превосходит остальные, или, если уж на то пошло, не имеет такого превосходства. «Никому из ныне живущих, – отмечал Арнольд Тойнби, – не хватит знаний, чтобы с уверенностью назвать одну религию более великой, чем все остальные». Я пытался прояснить лучшее, что есть в каждой вере, показав ее так, как ее воспринимали ее самые впечатляющие приверженцы. Сравнениями читатели могут заняться самостоятельно, если пожелают.

Объясняя, чем эта книга не является, я уже начал было рассказывать о том, что она собой представляет, но позвольте выразиться точнее:

1. Эта книга стремится объять необъятное – целый мир. В каком-то смысле, разумеется, это стремление обречено на провал. Даже вытянутой до предела единственной пары рук недостаточно, да и ноги надо на что-нибудь ставить. Начну с очевидного: книга написана на английском языке, что в некоторой степени служит точкой привязки с самого начала. Далее идут перекрестные ссылки, введенные ради простоты выхода на чужое поле. Здесь есть притчи из Китая, легенды из Индии, парадоксы из Японии, но большинство примеров с Запада: строчка из Шекспира, стих из Библии, установка из психоанализа – цитаты из Элиота и Тойнби в тексте уже попадались. Но если не считать особенностей стиля, эта книга неисправимо западная, рассчитанная на современное западное мышление. Таково мышление автора, в данном вопросе у него не было выбора, однако следует принять этот факт с пониманием, что книга получилась бы другой, будь она написана дзэн-буддистом, мусульманином-суфием или польским евреем.

Следовательно, у этой книги есть дом – дом, двери которого распахиваются свободно, база, откуда можно пускаться в путешествия и возвращаться обратно, только чтобы вновь двинуться дорогой исследований и воображения, – а может, и совершить настоящее странствие. Если возможна ностальгия по миру, даже по тем местам, где никогда не был и, скорее всего, никогда не побываешь, эта книга – порождение именно такого чувства.

Мы живем в потрясающем столетии. Не буду сейчас упоминать о невероятных открытиях науки и тонкой, как лезвие бритвы, грани между обреченностью и исполнением желаний, к которой они нас толкают, и лучше поговорю о том, как по-новому теперь взаимодействуют народы мира. Страны, расположенные на другом конце мира, стали нашими соседями: Китай – напротив, через улицу, Ближний Восток – за углом. Повсюду юные туристы с рюкзаками, а домоседов балуют бесконечным потоком книг, документальных фильмов и рассказов приезжих из-за границы. Мы слышим, что Восток и Запад «сходятся вместе», но это еще мягко сказано. Их бросает друг к другу, швыряет с силой атомов, со скоростью реактивных самолетов, со всем беспокойством разума, которому не терпится узнать, как живут другие. Оглядываясь на наш век, историки, возможно, будут вспоминать его не за полеты в космос и не за высвобождение ядерной энергии, а как время, когда люди мира впервые стали воспринимать друг друга всерьез.

Перемены, которых эта новая ситуация требует от всех нас – от тех, кого внезапно выбросило из города и страны на мировую арену – ошеломляют. Две тысячи пятьсот лет назад только такой исключительный человек, как Диоген, мог заявить: «Я не афинянин и не грек, а гражданин мира». Сегодня мы все должны постараться сказать о себе именно так. Мы приблизились к моменту в истории, когда каждый, кто является только японцем или американцем, только жителем Востока или жителем Запада, лишь наполовину человек. Другой половине, которая пульсирует в унисон со всем человечеством, еще только предстоит родиться.

Заимствуя образ у Ницше, можно сказать, что все мы призваны стать космическими танцорами, которые не прикованы в неподвижности к одному месту, а легко совершают вращения и прыжки, переходя из одной позиции в другую. Как и гражданин мира, такой космический танцор поистине будет рожден культурой своих предков и вместе с тем окажется неразрывно связанным со всеми остальными. Корни танцора будут простираться глубоко в семью и сообщество, но в этих глубинах они дойдут до грунтовых вод единого человечества. Ведь разве танцор – не человек? И если он видит то, что заинтересовало других, разве то же самое не заинтересует и его? Это захватывающие перспективы. Когда разделение станет не столь жестким, начнутся заимствования, от которых, конечно, порой рождаются гибриды – но по большей части они просто обогащают виды и поддерживают их энергичность.

Мотивы, подталкивающие нас к познанию мира, различны. Однажды меня доставили на бомбардировщике на одну базу ВВС, чтобы я прочитал офицерам лекцию по верованиям других народов. Почему? Очевидно, потому что этим офицерам может когда-нибудь понадобиться иметь дело с представителями этих народов – в качестве союзников или противников. Это лишь одна из причин познакомиться с ними – необходимая, но, будем надеяться, есть и другие. Даже такая цель, как избегание участия в военных действиях посредством дипломатии, условна, поскольку полезна. Решающая причина стремиться к пониманию других естественна – чтобы расширить кругозор настолько, насколько позволяет зрение.

Разумеется, я говорю о зрении и кругозоре в переносном смысле, но такие визуальные аналогии более чем уместны. Без двух глаз – бинокулярного зрения, – нет представления о третьем измерении пространства. Если смотреть на мир лишь под одним углом, он выглядит плоским, как открытка. Наличие двух глаз имеет практические преимущества: они не дают нам налетать на стулья и позволяют оценивать скорость приближающихся машин. Но главное преимущество – это увеличение глубины взгляда на сам мир: на панорамы, что разворачиваются у нас перед глазами, на виды, что простираются перед нами. То же самое относится и к «глазам души», по выражению Платона. «Что знают об Англии те, кто только Англию знает?»

Я убедился, что практические блага, которые дает нам возможность взглянуть на мир глазами других людей, весьма велики. Они позволяют корпорациям вести бизнес с Китаем, а дипломатам – реже совершать оплошности. Но самые важные преимущества не нуждаются в подсчетах. Мельком увидеть, что означает для японца чувство принадлежности; почувствовать, с чем сталкивается в жизни и что выносит бирманская бабушка; понять, как индуистам удается воспринимать свою личность как маску, под которой скрыто бесконечное у них внутри; раскусить парадокс дзэн-буддистского монаха, убеждающего, что все сущее священно, но неукоснительно воздерживающегося от определенных действий, – впуская все это в свое поле зрения, мы усиливаем духовный взор, мы смотрим на вещи шире, мы обретаем еще один мир, в котором можно жить. Единственное, что может считаться добрым без ограничений, – не добрая воля (как утверждал Кант), ибо воля может быть доброй в том числе и в стесненных обстоятельствах. Абсолютное добро – лишь в том, чтобы видеть больше и шире понимать окончательную природу вещей.

Эти размышления о понимании мира ведут к мировым религиям, ибо самый верный путь к сердцам людей – через их веру, если эта вера не закоснела. И это различие между религией живой и мертвой подводит нас ко второй конструктивной цели данной книги.

2. Эта книга воспринимает религию всерьез. Она – не справочник для туриста. В ней не будет ни заискиваний перед любопытствующими, ни попыток разворошить чужую веру, чтобы вытащить на свет что-нибудь эпатажное; не будет ни аскетов на ложе из гвоздей, ни распятий на кресте в среде «кающихся» (пенитентес) в Мексике, ни «башен молчания» парсов, где умерших отдают на растерзание грифам, ни эротических скульптур или экскурсов в тантрический секс. В великих религиях есть и это, но акцентировать на таком внимание – грубейшая пошлость.

Существуют и более тонкие способы принизить религию. Один из них – признавать ее важность, но для других людей: живших в прошлом, представителей иных культур, тех, чье эго нуждается в подкреплении. И это тоже не наш подход. Мы будем вести повествование в третьем лице. Поговорим об индуистах, буддистах, конфуцианцах, мусульманах – и при этом все время будем называть их «они». Но это лишь фасад – а ведь за ним скрывается наша глубочайшая тревога о себе самих. До меня дошло, что главная причина, по которой я вновь и вновь обращаюсь к великим традициям мудрости всего мира, – помощь в проблемах, которые сам я не в состоянии преодолеть. Учитывая принципиальное сходство людской природы – все мы скорее люди, чем нет, – полагаю, именно проблемы привлекли к этой книге и ее читателей.

Мы будем избегать лаже легчайших оттенков покровительственного отношения к религии, в том числе попыток почитать не ее как таковую, а ее плоды – ее вклад в искусство, в душевный покой, во внутригрупповую сплоченность. Это книга о религии, которая существует не как тупая привычка, вопреки мнению Уильяма Джеймса, а как острая лихорадка. Она об истинно живой религии. Пробуждаясь к жизни, религия демонстрирует поразительное свойство. Она одерживает верх, и все прочее, даже если не умолкает, то становится тише и довольствуется вторыми ролями.

Живая религия дает человеку самую важную возможность, какую только может предложить жизнь. Она зовет душу к высшему приключению, которое та способна предпринять, предлагает ей пройти по дебрям, по вершинам, по пустыням человеческого духа. Она зовет встретиться с действительностью лицом к лицу, взять под контроль свое «я». Тот, кто отважится услышать этот тайный призыв и последовать ему, вскоре узнают об опасностях и трудностях этого одинокого путешествия.

 
Идти по нему, как по острому лезвию бритвы;
Труден этот путь – так говорится в стихах!45
 

Наука вносит немалый вклад в не столь значимые потребности, как любил повторять судья Холмс, добавляя, что религия, какими бы малыми ни были ее успехи, по крайней мере работает с тем, что особенно много значит. Когда же одинокий дух успешно одерживает главные победы на этом поприще, он поднимается выше короля или королевы. Он становится искупителем мира. Его влияние простирается на тысячелетия, веками осеняет благословением запутанный ход истории. «Кто они… величайшие благодетели живущих поколений человечества? – вопрошал Тойнби. – Я полагаю, это Конфуций и Лао-цзы, Будда, пророки Израиля и Иудеи, Заратуштра, Иисус, Мухаммед и Сократ»6.

Его ответу не следует удивляться, ибо подлинная религия есть самый открытый из просветов, через который в человеческую жизнь входят неисчерпаемые энергии космоса. И что же тогда сможет соперничать с ней в той силе, с какой она вдохновляет самые сокровенные созидательные центры жизни? Выходя из них вовне, в мифах и обрядах, она дает символы, которые влекут историю вперед, пока наконец ее сила не растрачивается и для жизни не начинается ожидание нового искупления. Этот возобновляющийся сценарий побуждает даже таких острословов, как Джордж Бернард Шоу, заключить, что религия – единственная в мире реальная движущая сила. (Альфред Норт Уайтхед прибавлял к ней науку, то есть доводил число этих сил до двух)7. Именно воодушевляющая религия будет предметом наших последующих глав.

3. И, наконец, эта книга реально стремится установить и поддержать связь. Я воспринимаю ее как работу в сфере перевода, попытку не только проникнуть в миры индуистов, буддистов и мусульман, но и навести мостики между этими мирами и миром читателя. Изучение религии может быть сколь угодно теоретическим и академическим, но я старался не упускать из вида актуальность этого материала для проблем, с которыми люди сталкиваются сейчас. «Если вы не в состоянии в общих чертах объяснить любому, чем вы занимаетесь, – писал один выдающийся ученый и вместе с тем знаток тонкостей коммуникации, – значит, ваша работа ничего не стоит»8.

Это внимание к коммуникации вновь напоминает нам об отношении этой книги к историческим знаниям, о котором уже упоминалось ранее.

Насколько мне известно, ничто на этих страницах не противоречит историческим свидетельствам и фактам, но если выйти за пределы старания избежать явных неточностей, вопрос не так прост. Я устранял массу исторических подробностей, упрощая текст везде, где они замедляли темп и затеняли суть. Изредка я представлял выводы, которые подразумевались сами собой, и приводил примеры, соответствующие теме, но отсутствующие в самих текстах. Эти вольности могут кое у кого создать впечатление, что данная книга «демонстрирует равнодушие к фактам», однако историческая точность не входит в число ее основных задач.

Религия в первую очередь не вопрос установления фактов, а вопрос смысла. Здесь пригодится сравнение из биохимии. «Несмотря на то что строение молекулы белка мы знаем вплоть до точного расположения ее атомов в трехмерном пространстве, мы не имеем ни малейшего представления о том, по каким правилам она образует свою естественную форму»9. Религиозный аналог атомов из биохимии – факты, которые история, социология, антропология и текстология группируют вокруг религии. Собрание этих фактов может быть таким же исчерпывающим, как познания биохимиков в области атомной структуры молекул белков, но сами по себе эти факты безжизненны. Косвенным образом, а не напрямую я пытался применить в этих главах «правила», благодаря которым религиозные факты «образуют свою естественную форму». Я старался сделать их живыми с религиозной точки зрения.

Мы отправляемся в путешествие в пространстве, времени и вечности. Места зачастую будут отдаленными, времена – давними, основные мысли – всецело за пределами пространства и времени. Нам предстоит пользоваться чуждыми словами – на санскрите, китайском и арабском языках. Мы попытаемся описать состояния сознания, на которые слова способны лишь намекнуть. Мы прибегнем к логике, чтобы загнать в угол озарения, потешающиеся над нашими попытками. И в конечном счете мы потерпим фиаско; сами обладая иным складом ума, мы никогда не поймем всецело религии, отличающиеся от наших собственных. Но если мы воспримем эти религии всерьез, позорный провал нам не грозит. А для того, чтобы воспринять их всерьез, нам необходимы всего две вещи. Во-первых, нам надо увидеть в приверженцах этих религий мужчин и женщин, которые сталкиваются с проблемами, во многом подобными нашим. И во-вторых, нам надлежит избавить свой разум от всех предубеждений, способных притупить нашу восприимчивость или готовность к новым озарениям. Если мы откажемся от наших предубеждений, касающихся этих религий, если будем рассматривать каждую из них как созданную людьми в стремлении узреть нечто, способное помочь им и придать их жизни смысл, если постараемся непредвзято увидеть то же, что видели эти люди, тогда покров, отделяющий нас от них, может стать прозрачным.

Один великий анатом обычно заканчивал вводную лекцию для начинающих студентов-медиков словами, в равной степени применимыми и к тому, чем собираемся заняться мы. «В этом курсе, – говорил он, – перед нами будут плоть и кости, клетки и сухожилия, и порой все это может показаться настолько холодным и мертвым, что вас повергнет в ужас. Но ни в коем случае не забывайте: оно живое!»

II. Индуизм

Если бы меня спросили, под каким небом человеческий разум… особенно глубоко размышлял над величайшими вопросами жизни и нашел для некоторых из них ответы, заслуживающие внимания даже тех, кто изучал Платона и Канта, я указал бы на Индию. А если бы я сам задался вопросом, из какой литературы мы, воспитанные почти исключительно на мыслях древних греков, римлян и представителей одного из семитских народов, евреев, могли бы почерпнуть поправки наиболее желательные, чтобы сделать нашу внутреннюю жизнь более совершенной, более полноценной и более универсальной, по сути дела – поистине человеческой… я опять указал бы на Индию.

Макс Мюллер

16 июля 1945 года в обстановке глубокой секретности, далеко в пустыне штата Нью-Мексико произошло событие, которое может оказаться самым важным в ХХ веке. Цепная реакция научных открытий, начавшаяся в Чикагском университете и сосредоточенная на «объекте Y» в Лос-Аламосе, достигла кульминации. Первая атомная бомба, что называется, имела успех.

Никто не сыграл в этом достижении роль более важную, нежели Роберт Оппенгеймер, руководитель Манхэттенского проекта. Очевидец, не сводивший с него глаз тем утром, представил следующий доклад: «Истекали последние секунды, и он все заметнее напрягался. Он едва дышал. Схватился за какой-то поручень, чтобы устоять на ногах… Когда комментатор крикнул: “Сейчас!”, последовала колоссальная вспышка света… при низком, раскатистом рокоте взрыва у него на лице отразилось невыразимое облегчение». Так выглядело происходящее со стороны. Но в разуме Оппенгеймера в те моменты, как он вспоминал позднее, вспыхнули, словно молния, две строчки из «Бхагавад-гиты», в которых речь идет от имени Бога.

 
Я становлюсь смертью, сокрушителем миров,
Ждущих, когда настанет час их погибели.
 

Глубокий символизм этого случая подходит для вступления к данной главе так же, как жизнь Махатмы Ганди служит для подготовки к рассказу о вере, которую нам предстоит рассмотреть. В эпоху, когда столкновения насилия и мира стали более трагическими, чем когда-либо прежде, в середине нашего века имя Ганди противопоставлялось именам Сталина и Гитлера. Этому человеку, вес которого не превышал сотни фунтов, а все земные сокровища – двух долларов, мировое сообщество приписывало такое достижение, как мирный уход Великобритании из Индии. Но гораздо менее широко известен тот факт, что в пределах своего народа Ганди устранил барьер еще менее преодолимый, нежели расовый в Америке. Он переименовал индийскую касту неприкасаемых в «хариджан», «людей Божьих», и возвысил их до положения людей. Тем самым Ганди предложил стратегию ненасильственной борьбы, вдохновившую Мартина Лютера Кинга-младшего, который возглавил подобное движение за гражданские права в США.

Воодушевление и стратегия Ганди подводят нас прямиком к теме этой главы, ибо в «Автобиографии» он писал: «Сила, которой я обладаю для работы в политической сфере, проистекает из моих экспериментов на духовном поприще». На этом духовном поприще, продолжал он, «истина является наивысшим законом, а “Бхагавад-гита” – книга для познания Истины par excellence».

Чего хотят люди

Если бы нам понадобилось взять индуизм в целом – с его обширной литературой, замысловатыми обрядами, многочисленными обычаями, процветающим искусством – и сжать все это в одну фразу, она бы гласила: ты можешь иметь то, чего хочешь.

Звучит многообещающе, но вместе с тем создает новую проблему. Ибо чего же мы все-таки хотим? Простой ответ дать легко – в отличие от хорошего. С этим вопросом Индия живет долгие века, и ответ у нее наготове. Люди, говорит она, хотят четырех вещей.

Для начала они хотят удовольствия. Это естественно. Все мы рождаемся со встроенной способностью реагировать на удовольствие и боль. Если мы пренебрегаем этими сигналами, не отдергиваем руки от горячей плиты или выходим из окон второго этажа, то быстро умираем. Так что же может быть очевиднее стремления следовать зову удовольствий и вверять им свою жизнь?

Будучи наслышанными – ибо это у всех на слуху, – про аскетизм, таинственность и отрицание ценности жизни, свойственные Индии, мы могли бы ожидать от нее неодобрительного отношения к гедонистам, но это не так. Да, Индия не объявляла удовольствия своим высшим благом, но это еще не значит, что в ней осуждают наслаждения. Тому, кто жаждет удовольствий, Индия по сути дела говорит: так стремись к ним – в этом нет ничего плохого; это одна из четырех законных целей жизни. Мир до отказа полон красотой и перегружен чувственными наслаждениями. Более того, выше этого есть миры, где удовольствия усиливаются в миллион раз с каждой ступенью, и эти миры мы тоже познаем в свое время. Как все прочее, гедонизм требует благоразумия. Отнюдь не каждому порыву можно поддаваться безнаказанно. Мелкими сиюминутными целями следует жертвовать ради больших целей в перспективе; порывы, способные нанести вред другим, надлежит гасить во избежание вражды и угрызений совести. Только глупец станет лгать, воровать или мошенничать ради немедленной выгоды или впадать в зависимости. Но до тех пор, пока основные нравственные правила соблюдены, человек вправе стремиться ко всем удовольствиям, к каким пожелает.

Вместо того чтобы осуждать удовольствия, индуистские тексты содержат указания о том, как увеличить их масштабы. Простым людям, которые ищут почти исключительно удовольствий, индуизм представляется чем-то чуть большим, нежели просто образ жизни, способствующий здоровью и процветанию; в то время как на другом конце спектра, для взыскательных, находится тщательно продуманная чувственная эстетика, поражающая своей откровенностью. Если удовольствия – именно то, что вам нужно, не подавляйте в себе это желание. Стремитесь к нему грамотно.

Так говорит Индия – и она ждет. Ждет, пока не придет время, – а оно приходит для каждого, хоть и не для всех в нынешней жизни. Но вдруг становится ясно, что удовольствие – далеко не все, чего хочет человек. Каждый в конце концов приходит к этому открытию не потому, что удовольствия греховны, а потому что они слишком банальны, чтобы полностью удовлетворять человеческую природу. Удовольствия преимущественно индивидуальны, а эго – слишком мелкий объект для того, чтобы восторгаться им вечно. Сёрен Кьеркегор некоторое время пытался вести то, что он называл «эстетической жизнью», сделав наслаждение ее руководящим принципом, но потерпел полное фиаско, которое описал в «Болезни к смерти». «В бездонном океане удовольствия, – писал он в “Дневнике”, – я тщетно выискивал место, чтобы бросить якорь. Я ощущал почти непреодолимую силу, с которой одно удовольствие тянет за собой другое, поддельное воодушевление, которое они способны вызывать, скуку и мучения, которые за ними следовали». Известно, что даже повесы, которым редко приписывают глубокомысленность, приходят к выводу, как недавно сделал один из них, что «во вчерашней роскоши я различил блеск мишуры». Рано или поздно у каждого возникает желание испытать не только море сиюминутных удовольствий, какими бы приятными они ни были.

И когда этот момент наступает, интересы индивида обычно смещаются ко второй из главных жизненных целей – к житейскому успеху10 с тремя его китами: богатством, славой и властью. И эта цель тоже достойна, ею не пренебрегают, ее не осуждают. Более того, удовлетворение от нее длится дольше, так как, в отличие от удовольствий, успех – это социальное достижение, и как таковое, оно затрагивает жизнь окружающих. По этой причине он приобретает масштабы и значение, которыми не могут похвалиться удовольствия.

Современная западная аудитория не нуждается в доказательствах этой точки зрения. Англо-американский темперамент не отличается чувственностью. Приезжие из-за границы отмечают, что англоязычное население не особо радуется жизни и не проявляет такой склонности – оно слишком занято. Запад влюблен не в чувственность, а в успех, и спорят там не потому, что награда за достижения превосходит награду за чувства, а потому, что у успеха тоже есть свои ограничения – и вопрос «чего он стоит?» не сводится к вопросу «сколько он получает?»

Индия признает глубоко укоренившуюся жажду власти, статуса и обладания имуществом. И эти желания не следует недооценивать. Малая толика земного успеха совершенно необходима для обеспечения семьи и ответственного исполнения гражданских обязанностей. Вдобавок к этому минимуму мирские достижения придают чувство собственного достоинства и самоуважение. Но в конечном итоге и у этих наград есть свой срок, поскольку все они заключают в себе ограничения, которые мы рассмотрим подробно:

1. Богатство, слава и власть исключительны, а значит, рождают конкуренцию, следовательно, сопряжены с риском. В отличие от ментальных и духовных ценностей, они не умножаются, когда ими пользуются совместно; их нельзя распространять, не уменьшая доли, причитающейся каждому. Если у меня есть доллар, этот доллар не ваш; если я сижу на стуле, вы не в состоянии занять его. То же самое со славой и властью. Идея страны, в которой знамениты все, содержит логическое противоречие, а если власть распределить поровну, никто не будет обладать ею в том смысле, в каком мы обычно пользуемся этим словом. От духа соперничества, рожденного этими благами, до их рискованности рукой подать. Поскольку их хотят и другие, кто знает, когда успех перейдет из рук в руки?

2. Жажда успеха неутолима. Здесь требуется уточнение, так как люди порой действительно получают достаточно денег, славы и власти. Но лишь когда все перечисленное становится их главной целью, утолить их страсти невозможно, поскольку на самом деле люди хотят не того, к чему стремятся, а того, чего они в действительности не хотят, им никогда не бывает достаточно. Согласно индуистской поговорке, «пытаться приглушить стремление к богатству деньгами – все равно что тушить огонь, заливая его маслом».

Это известно и Западу. «Бедность заключается не в уменьшении имущества, а в увеличении ненасытности», – писал Платон, а богослов Григорий Назианзин соглашается с ним: «Если бы ты мог получить от всех богатств всего мира, остались бы и другие, без которых ты оказался бы нищим». «Успех – цель без точки насыщения», – недавно писал один психолог, и социологи, изучавшие один городок на Среднем Западе США, выяснили, что «и дельцы, и наемные работники изо всех сил зарабатывали деньги, пытаясь утолить свои желания, возраставшие еще быстрее». Именно в Индии Запад позаимствовал притчу о погонщике осла, который заставлял свое животное идти вперед, подвесив перед ним морковку на палке, прикрепленной к упряжи.

3. Третья проблема житейского успеха роднит его с гедонизмом. Успех тоже слишком сосредоточен на своем «я», и этого чересчур мало для непреходящего воодушевления. Ни состояние, ни положение в обществе не отменяют осознание того, что многое другое отсутствует. В конце концов каждый желает от жизни большего, нежели загородный дом, спортивная машина и шикарный отпуск.

4. Последняя причина, по которой житейский успех не в состоянии полностью удовлетворить нас, – в том, что его достижения эфемерны. Богатство, слава и власть не могут пережить телесную смерть – их, как принято говорить, «на тот свет с собой не заберешь». И поскольку это действительно невозможно, все перечисленное не удовлетворяет нас полностью, так как мы способны вообразить себе вечность и не можем не испытывать безотчетных сожалений о той краткой покупке в рассрочку, которую дает нам житейский успех.

Прежде чем перейти к двум другим вещам, которых, как уверяет индуизм, жаждут люди, неплохо было бы подвести итог вышесказанному. Индуисты располагают удовольствие и успех на Пути желания. Они пользуются таким названием, потому что личные желания человека на данном этапе играют решающую роль в выборе жизненного курса. Впереди лежат другие цели, но это не значит, что нынешние, предварительные, мы должны осуждать. Всецело подавляя свои желания или делая вид, будто их у нас нет, мы ничего не добьемся. До тех пор пока мы считаем, что хотим удовольствий и успеха, нам следует стремиться к ним, помня лишь о таких ограничениях, как благоразумие и справедливость.

Основополагающий принцип – не отворачивайтесь от желания, пока желание не отвернется от вас. Цели на Пути желания воспринимаются в индуизме как своего рода игрушки. Если мы зададимся вопросом о том, плохи ли чем-нибудь игрушки, нам следует дать на него только один ответ: напротив, грустно думать о детях, у которых их нет. Но еще грустнее видеть взрослых, не сумевших развить в себе интерес к чему-либо более значительному, нежели куклы и паровозики. И к тому же люди, не остановившиеся в своем развитии, переходят к стадии, на которой удовольствия и успех в целом перестанут привлекать их с такой же силой, как прежде.

Но что еще более притягательное способна предложить жизнь? Таких вещей две, утверждает индуизм. В отличие от «пути желания», они составляют «путь отречения».

У слова «отречение» есть негативный оттенок, и поскольку Индия часто прибегает к нему, в том числе и по этой причине она снискала репутацию занудной моралистки, отрицающей радости жизни. Но у отречения есть две стороны. Оно может проистекать из разочарования и отчаяния, ощущения, что тратить на что-то силы просто бесполезно; и в равной мере может свидетельствовать о подозрении, что в жизни есть нечто большее, чем наши переживания в настоящий момент. Здесь мы видим «вернувшихся к природе» – тех, кто отказался от изобилия ради свободы от социальной круговерти и материальных излишеств – но это лишь начало. Если отречение всегда подразумевает принесение в жертву банального настоящего ради более перспективного будущего, то религиозное отречение сродни отказу спортсменов потакать своим слабостям, способным отвлечь их от всепоглощающей цели. Прямая противоположность разочарованию, отречение в этом втором варианте – явное свидетельство действия жизненной силы.

Не следует забывать, что Путь отречения в индуизме следует за Путем желания. Если бы людям было достаточно следовать своим порывам, самой мысли об отречении не возникло бы никогда. Это происходит не только с теми, кто потерпел фиаско на предыдущем пути – скажем, когда кто-то, разочаровавшись в любви, уходит в монастырь и ищет утоления своих желаний там. Можно согласиться с критиками в том, что для таких людей отречение – акт спасения, попытка извлечь из личного поражения всю пользу. Что заставляет нас внимательно прислушаться к наставлениям индуизма, так это свидетельство тех, кто победно прошел по Пути желания и тем не менее обнаружил, что жаждет большего, чем предлагает этот путь. Эти люди – не те, кто отрекается, а те, кто видит, что отрекаться не от чего, – истинные пессимисты нашего мира, ибо для того, чтобы жить, людям надо верить в то, ради чего они живут. Пока они не ощущают тщетности в удовольствиях и успехе, они могут верить, что ради этого стоит жить. Но если, как указывает Толстой в своей «Исповеди», они больше не могут верить в конечное, им остается лишь поверить в бесконечное, или умереть.

Поясним: в индуизме не сказано, что каждому человеку в его нынешней жизни понадобится Путь желания. В отношении обширной временной шкалы индуизм проводит различие, с которым знаком и Запад, – между хронологическим и психологическим возрастом. Два человека, которым по сорок шесть лет от роду, хронологически являются ровесниками, но психологически один может оставаться еще ребенком, а другой – уже быть взрослым. Индуисты продлевают это различие так, что оно охватывает множество периодов жизни – этот момент мы подробно рассмотрим, когда перейдем к идее реинкарнации. Как следствие, мы увидим мужчин и женщин, которые ведут игры желания с тем же азартом, с каким девятилетние дети играют в «полицейских и воров»; не зная ничего другого, они тем не менее умрут с ощущением, что прожили насыщенную жизнь, и придут к заключению, что она прекрасна. Но в равной мере найдутся и те, кто искусно ведет эту игру, однако свои успехи в ней считает ничтожными. Чем объясняется разница? Энтузиасты, по мнению индуистов, подхвачены волной новизны, а остальные, участвуя в той же игре далеко не в первый раз, стремятся покорять другие миры.

Опишем типичный опыт этих вторых. Очевидные награды этого мира все еще чрезвычайно притягательны для них. Они купаются в удовольствиях, увеличивают свои капиталы и улучшают положение в обществе. Но ни эти стремления, ни достигнутые в них успехи не приносят истинного счастья. Чего-то из желаемого им не удается получить, и от этого они несчастны. Что-то они получают и некоторое время владеют им, а потом вдруг лишаются и опять-таки становятся несчастными. А что-то им удается и заполучить, и сохранить, только чтобы обнаружить, что оно (как Рождество для многих подростков) не доставляет той радости, какая ожидалась. Многое из того, что в первый раз приводит в восторг, к сотому разу приедается. При этом каждое достижение будто раздувает пламя нового желания; ни одно из них не удовлетворяет полностью, и вскоре становится ясно, что все они со временем утрачивают свои достоинства. В конце концов у этих людей возникает подозрение, что они, как белки в колесе, вынуждены бежать все быстрее и быстрее ради вознаграждения, которое значит для них все меньше и меньше.

И когда эта мысль осеняет их, и они вдруг обнаруживают, что заливаются слезами, повторяя: «Суета сует, – все суета!», им может прийти в голову, что все беды проистекают из незначительности эго, которому они стремились услужить. А если бы акцент их внимания сместился? Вдруг принадлежность к более обширному и значительному целому избавила бы жизнь от ее тривиальности?

Этот вопрос возвещает рождение религии, поскольку даже несмотря на то, что ее, с некоторым упрощением, можно назвать религией поклонения самому себе, истинная религия начинается с поиска смысла и ценности за пределами эгоцентричности. Она отказывается от притязаний эго на окончательность и категоричность.

Но это отречение – ради чего оно? Этот вопрос подводит нас к двум вехам на Пути отречения. На первой из них табличка «общество» – в качестве явной кандидатуры на роль чего-то большего, нежели мы сами. Обеспечивая одновременно и нашу жизнь, и жизнь других людей, общество обладает значением, которым не может пользоваться ни одна отдельно взятая жизнь. В таком случае давайте перенесем нашу преданность на общество, ставя его требования выше наших собственных.

Этот перенос знаменует первый важный шаг в религии. Он порождает религию долга, третью после удовольствия и успеха великую цель жизни с точки зрения индуиста. Ее власть над зрелыми умами колоссальна. Мириады преобразовали «волю получать» в «волю отдавать», а «волю побеждать» – в «волю служить». Не торжествовать, а стараться изо всех сил, со всей ответственностью подходить к любой задаче, – вот что стало их высшей целью.

Индуизм полон указаний для тех, кто готов внести свой вклад в общественное дело. В нем подробно описаны обязанности, соответствующие возрасту, складу характера и положению в обществе. Они будут рассматриваться в последующих разделах. А здесь нам осталось лишь повторить сказанное в связи с удовольствием и успехом: долг тоже приносит ощутимые награды лишь для того, чтобы оставить духовное начало человека неудовлетворенным. Его награды способна оценить лишь зрелость, но для зрелости они существенны. Честное исполнение долга вызывает уважение и благодарность со стороны равных. Но еще важнее уважение к самому себе, заслуженное внесением своего вклада. Однако в конечном итоге даже этих наград оказывается недостаточно. Ибо даже когда время обращает общество в историю, отдельно взятая история конечна, а значит, в перспективе трагична. Трагедия заключается не только в том, что ей надлежит завершиться – рано или поздно история тоже умрет, – но и в ее отказе совершенствоваться. Надежду и историю неизменно разделяют огромные расстояния. Конечное благо для человека должно заключаться в чем-то другом.

Чего на самом деле хотят люди

«Приходит время, – писал Олдос Хаксли, – когда кто-нибудь спрашивает даже о Шекспире и Бетховене: и это все?»

Трудно выбрать высказывание, которое точнее характеризовало бы отношение индуизма к миру. Дары мира неплохи. По большому счету они хороши. Некоторые из них хороши настолько, чтобы внушать нам воодушевление на протяжении множества жизней. Но рано или поздно каждый человек приходит к тому же осознанию, что и Симона Вейль – что «здесь, внизу, нет истинного блага, и все, что выглядит благом в этом мире, конечно, ограниченно, изнашивается, и будучи изношенным, оставляет на виду нужду во всей ее наготе»11. По достижении этого момента человек ловит себя на том, что даже лучшее, что может предложить мир, вызывает у него вопрос: «И это все?»

Вот он, момент, которого ждал индуизм. Пока люди довольствуются перспективой удовольствий, успеха или служения, индуистский мудрец вряд ли побеспокоит их – разве что посоветует, как действовать эффективнее. Решающий момент в жизни наступает, когда все перечисленное утрачивает изначальное очарование, и человек вдруг замечает: он бы хотел, чтобы жизнь могла предложить что-нибудь еще. Содержит или не содержит жизнь нечто большее – это, пожалуй, вопрос, вызывающий среди людей больше разногласий, чем какой-либо другой.

Индуистский ответ на этот вопрос однозначен. Жизнь содержит и другие возможности. Чтобы выяснить, какие именно, нам следует вернуться к вопросу о том, чего хотят люди. До сих пор, пояснит индуизм, мы давали на этот вопрос слишком поверхностные ответы. Удовольствия, успех и долг не являются высшими целями человечества. В лучшем случае это средства, которые, как мы полагаем, подвигнут нас в направлении того, чего мы на самом деле хотим. А хотим мы на самом деле того, что находится на более глубоком уровне.

Во-первых, мы хотим быть. Каждый хочет лучше уж быть, чем не быть; как правило, никто не желает умирать. Один корреспондент времен Второй мировой войны описал атмосферу в комнате, где находились тридцать пять человек, которым было поручено провести бомбардировку – с таких заданий в среднем возвращался только один летчик из четырех. Корреспондент отмечал, что уловил исходящий от этих людей не столько страх, сколько «полное нежелание отказываться от будущего». Их чувства характерны для всех нас, сказал бы индуист. Никого из нас не радуют мысли о будущем, к которому нам не суждено иметь никакого отношения.

Во-вторых, мы хотим знать. Кем бы мы ни были – учеными, исследующими тайны природы, типичной семьей за просмотром ежевечерних новостей, соседями, обменивающимися местными сплетнями, – нам присуще неутолимое любопытство. Эксперименты показали, что даже обезьяны готовы трудиться дольше и упорнее, чтобы узнать, что находится по другую сторону люка, чем ради еды или секса.

Третье, к чему стремятся люди, – радость, чувство по эмоциональной окраске противоположное раздражению, бессмысленности и скуке.

Вот чего на самом деле хотят люди. Если мы хотим дополнить индуистский ответ, следует добавить, что всего этого люди хотят до бесконечности. Отличительная особенность человеческой природы – ее способность считать что-либо не имеющим пределов: бесконечным. Эта способность затрагивает человеческую жизнь в целом, как недвусмысленно указывает картина де Кирико «Ностальгия по бесконечности». Достаточно упомянуть что-нибудь хорошее, и мы представляем себе еще больше этого хорошего, а представляя, хотим его еще сильнее. Медицинские науки увеличили продолжительность жизни вдвое, но разве люди, способные жить вдвое дольше, охотнее умирают? Если уж совсем начистоту, следовало бы сказать: чего на самом деле хотели бы люди, так это бесконечного бытия, бесконечного знания и бесконечного блаженства. Да, им приходится довольствоваться меньшим, но хотят они именно этого. Если выразить эти желания единственным словом, люди в действительности жаждут освобождения (мокша) – избавления от ограниченности, конечности, препятствующей нашему безграничному бытию, разуму и исполнению каких угодно желаний.

Удовольствие, успех, ответственное исполнение долга и освобождение – мы завершили перечисление всего, чего, как кажется людям, они хотят и чего они хотят на самом деле. И мы вернулись к поразительному заключению, с которого началось наше исследование индуизма. Люди больше всего хотят того, что они могут иметь. Бесконечное бытие, бесконечное знание и бесконечное блаженство находятся в пределах их досягаемости. Тем не менее самое удивительное утверждение еще впереди. Все эти блага находятся не просто в пределах людской досягаемости, уверяет индуизм. Люди уже обладают ими.

Ибо что есть человеческое бытие? Тело? Безусловно, но что еще? Личность, к которой относятся склад ума, воспоминания и склонности – результат уникального пути приобретения жизненного опыта? И это тоже, а есть ли что-нибудь еще? Некоторые считают, что нет – но индуизм не согласен с ними. В основе человеческого «я», оживляя его, лежит источник бытия, который никогда не умирает, никогда не иссякает и неограничен в сознании и блаженстве. Это бесконечное средоточие каждой жизни, это скрытое «я», или Атман, есть не что иное, как Брахман, божественная сущность. Тело, личность и Атман-Брахман – отчет о человеческом «я» не является полноценным, если не упомянуты все три.

Но если это правда, и мы действительно бесконечны в своем бытии, почему это неочевидно? Почему мы не действуем соответствующим образом? «Что-то я сегодня не чувствую себя бесконечным, – возможно, откликнется кто-то. – А что касается моего соседа, что-то я не заметил в его поведении ничего божественного». Что индуистское учение может противопоставить свидетельствам утренней газеты?

Ответ, по мнению индуистов, кроется в глубине, где Вечное погребено под почти непроницаемой массой отвлекающих факторов, ложных допущений и эгоистичных инстинктов, составляющих наше поверхностное «я». Лампа может быть настолько покрыта пылью и грязью, что эти пыль и грязь вообще не будут пропускать свет. Задача, которую жизнь ставит перед человеческим «я», – счистить с бытия все наслоения до такой степени, чтобы его бесконечное средоточие засияло во всей красе.

Внутренняя запредельность

«Цель жизни, – говорил судья Холмс, – отойти как можно дальше от несовершенства». Индуизм утверждает, что его цель – полностью выйти за пределы несовершенства.

Если бы мы задумали составить перечень конкретных несовершенств, препятствующих нашей жизни, им не было бы конца. Нам недостает силы и воображения, чтобы осуществить свои мечты; нас одолевает скука, мы заболеваем, мы глупы. Мы терпим неудачи, и они нас обескураживают; мы стареем и умираем. Списки такого рода можно продолжать до бесконечности, но в этом нет необходимости, так как все специфические ограничения сводятся к трем основным. Мы ограничены в радости, знании и бытии – трех вещах, которых на самом деле хотят люди.

Можно ли преодолеть преграды, отделяющие нас от них? Оправдано ли стремление качественно иной жизни, чтобы она, утратив ограничения, поистине заслужила бы право называться жизнью?

Начнем с препятствий на пути к нашей радости, которые можно разделить на три подгруппы: физическая боль, раздражение оттого, что желаемое не осуществляется, и скука от жизни в целом.

Физическая боль – наименьшая проблема. Поскольку интенсивность боли отчасти объясняется страхом, сопровождающим ее, победа над страхом способна в то же время избавить от боли. С болью можно также смириться, если у нее есть цель, – так пациент радуется возвращению жизни и ощущений, пусть даже болезненных, в замерзшей руке. Боль можно и превозмочь во имя насущной цели, как, например, во время футбольного матча. В исключительных случаях, когда боль бесполезна, ее можно приглушить с помощью медикаментов или контроля над ощущениями. Рамакришна, великий индуистский святой, или гуру, умер в XIX веке от рака гортани. Врач, который осматривал его на последних стадиях болезни, ощупал отмирающую ткань, и Рамакришна вздрогнул от боли. «Подождите немного, – попросил он, потом добавил: – Теперь можно», и уже не сопротивлялся манипуляциям врача. Пациент сосредоточил внимание в точке, куда почти не достигали нервные импульсы. Тем или иным способом можно, по-видимому, дойти до состояния, в котором физическая боль перестает представлять значительную проблему.

Более серьезна психологическая боль, возникающая из-за неосуществимости конкретных желаний. Мы хотим выиграть турнир, но проигрываем. Хотим прибыли, но сделка расстраивается. Повышение достается нашему конкуренту. Мы бы не прочь получить приглашение, но нами пренебрегают. В жизни так много разочарований, что мы готовы предположить, что они составляют неотъемлемую часть человеческого удела. Но на поверку оказывается, что у разочарований есть нечто общее. Каждое препятствует ожиданиям эго конкретного человека. Если бы у эго не имелось ожиданий, для разочарований не было бы причин.

Если все это выглядит как избавление от болезни путем убийства пациента, ту же точку зрения можно представить в позитивном ключе. А если расширить интересы «я» настолько, что мы посмотрим на человечество почти с точки зрения Бога? Тот, кто взглянет на все в свете вечности, станет объективным к себе, сумеет принять и неудачу, и успех в потрясающей человеческой драме «да» и «нет», положительного и отрицательного, действия двух противоположных сил. Личное фиаско окажется таким же незначительным поводом для беспокойства, как роль неудачника, сыгранная в постановке театрального кружка. Как может человек быть разочарован своим поражением, если радость победителя он тоже ощущает как собственную? Как может задевать обида оттого, что тебя обошли повышением, если опосредованно радуешься успеху конкурента? Вместо того, чтобы стонать «невозможно!», нам, пожалуй, следовало бы удовлетворенно отметить, как такой взгляд отличается от обычной жизни, поскольку из того, что пишут о величайших духовных гениях, можно счесть, что они достигли подобных воззрений. «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне», – должны ли мы предположить, что Иисус рисовался, произнося эти слова? Рассказывают, что Шри Рамакришна однажды

…взвыл от боли, увидев, как яростно ссорятся два лодочника. Он достиг отождествления самого себя с невзгодами целого мира, какими бы нечистыми и жестокими они ни были, в итоге его сердце постепенно покрылось шрамами. Но он знал, что должен любить Бога во всех людях, какими бы неприязненными и враждебными они ни были и во всех проявлениях мысли, управляющей их существованием, зачастую приводящей их к ссорам друг с другом12.

К такому явлению, как отрешенность от конечного «я» или преданность всему сущему, можно относиться как позитивно, так и негативно. Когда оно возникает, жизнь возвышается и над возможностью раздражения, и над тоской – третьей угрозой для радости, – ибо космическая драма слишком зрелищна, чтобы допустить скуку в случае настолько яркого отождествления.

Второе значительное ограничение человеческой жизни – невежество. Индуисты утверждают, что и оно устранимо. Упанишады говорят о «познании Того, знание о котором приносит знание обо всем». Маловероятно, что под «всем» здесь подразумевается всезнание в буквальном смысле. Скорее, имеется в виду озарение, открывающее смысл всего. С учетом этого обобщающего озарения вопросы о деталях были бы так же неуместны, как вопросы о количестве атомов в живописном шедевре. Когда ухвачена суть, кому нужны подробности?

Но возможно ли трансцендентное знание даже в таком, более узком смысле? Мистики явно считают, что да. Научная психология не во всем соглашается с ними, но придерживается убеждения, что ментальная сфера есть нечто гораздо большее, чем кажется на первый взгляд. Психологи сравнивают ее с айсбергом, большая часть которого скрыта под водой. Что же содержит ее обширная погруженная доля? Кое-кто считает, что в ней хранится каждое приобретенное воспоминание и опыт, ничто не забывается глубинами разума, который никогда не спит. Другие, например Карл Юнг, полагают, что в нем заключена также коллективная наследственная память, обобщающая опыт всего человеческого рода. Психоанализ ориентируется по нескольким светящимся точкам в этой ментальной тьме. Но кто скажет, в какой мере такую тьму можно рассеять?

Что касается третьего ограничения жизни, ее конечного бытия, для того, чтобы с пользой рассмотреть его, нам прежде следует спросить, как должны определяться границы «я». Разумеется, не величиной физического пространства, которое занимают наши тела, или объемом воды, который мы вытесняем из ванны. Целесообразнее определять наше бытие в зависимости от величины нашего духа, спектра реальности, с которой он отождествляется. Мужчина, который отождествляет себя со своей семьей и радуется ее радостям, обладал бы соответствующей долей реальности; доля женщины, способной отождествить себя с человечеством, была бы гораздо больше. Согласно этому критерию, люди, способные отождествить себя с бытием в целом, не имели бы ограничений. Однако это едва ли правильно, ведь они все равно умерли бы. Предмет их забот продолжил бы существование, а их самих не стало бы.

Следовательно, нам надо подойти к вопросу бытия не только с пространственной, так сказать, стороны, но и относительно времени. Наш повседневный опыт обеспечивает для этого исходную точку. Строго говоря, каждый миг нашей жизни – это умирание; «я» данного момента умирает, чтобы уже никогда не возродиться. Но несмотря на то, что в этом смысле моя жизнь состоит исключительно из похорон, я не считаю себя ежеминутно умирающим, ибо не приравниваю себя к отдельным моментам своего бытия. Я прохожу через них, испытываю их, не будучи идентичным ни одному из них в его уникальности. Индуизм заходит на шаг дальше в развитии этой мысли – и постулирует наличие протяженного «я», которое проживает последовательные жизни так, как в одиночной жизни проживаются последовательные моменты.

Сердце ребенка разбивают беды, которые мы считаем пустяковыми. Он полностью отождествляет себя с каждым инцидентом, не умея увидеть его на фоне изменчивой жизни в целом. Понадобится прожить немало, прежде чем ребенок научится отделять самоопределение от конкретного момента и тем самым приблизится к взрослому возрасту. По сравнению с детьми мы – зрелые личности, но по сравнению со святыми мы дети. Способные увидеть наше «я» в целом и в перспективе не более, чем трехлетка, уронивший рожок с мороженым, мы сосредотачиваем внимание на нашем нынешнем сроке существования. А если бы мы могли достичь полной зрелости, то увидели бы этот срок в более широком смысле, то есть, по сути дела, нескончаемым.

Такова основная суть индуистской оценки положения человека. Мы уже видели, что психология приучила нас к тому, что сами по себе мы есть нечто большее, чем нам кажется. Как в представлениях европейцев XVIII века о земле, в нашей ментальной сфере есть собственные черные Африки, свои неизведанные Борнео, свои бассейны Амазонки. Большая их часть все еще ждет исследований. Индуизм воспринимает скрытые континенты ментальной сферы как протянувшиеся в бесконечность. Бесконечное бытие, бесконечное знание – нет ничего за их пределами, что остается неизвестным. И бесконечная радость, ибо нет ничего чуждого им, что пятнает их красоту.

Индуистская литература изобилует метафорами и притчами, предназначенными для того, чтобы помочь нам осознать золотые миры, скрытые в глубинах нашего бытия. Мы подобны царям, которые пали жертвой амнезии и бродят по своим владениям в лохмотьях, не зная, кто они на самом деле. А еще можно сказать, что мы подобны львенку, разлученному с матерью и воспитанному овцами, приученному пастись, блеять и считать, что и он – овца. Мы как влюбленный, который во сне отчаянно ищет по всему миру свою возлюбленную, забыв о том, что все это время она лежит рядом с ним.

Осознание нашего бытия в целом поддается описанию не более, чем закат, если требуется описать его слепому от рождения человеку; и то, и другое надо испытать самому. Однако биографии тех, кто совершил это открытие, дают нам подсказки. Эти люди мудрее, они обладают и силой, и радостью. Кажется, что они свободнее, но не в том смысле, что они сплошь и рядом нарушают законы природы (хотя им часто приписывают способность совершать удивительное), а в том, что естественный порядок, по-видимому, не стесняет их. Они выглядят безмятежными и даже лучезарными. Миротворцы по своей природе, они изливают любовь в равной степени для всех. Общение с ними укрепляет и очищает.

Четыре пути к цели

Все мы пребываем в двух шагах от бесконечного океана созидательной силы жизни. Мы носим ее в себе – наивысшую силу, полноту мудрости, неугасающую радость. Ничто не может помешать ей и уничтожить ее. Однако она скрыта в глубине, именно поэтому в жизни возникают затруднения. Бесконечное находится в самом темном и глубоком хранилище нашего бытия, в забытом колодце, в глубоком резервуаре. А если бы мы могли вывести его наружу и непрестанно черпать из него?

Этот вопрос стал для Индии навязчивой идеей. Ее жители стремились к религиозной истине не просто для того, чтобы пополнить свой банк общих данных; они искали ее как карту, способную привести их к высшим состояниям бытия. Именно религиозные люди стремились преобразить свою натуру, заново сформировать ее по сверхчеловеческому образцу, через который бесконечное воссияет, почти не встречая препятствий. То, сколь насущно это стремление, мы чувствуем в метафоре, которую индуистские тексты представляют во всевозможных видах. Подобно тому, как человек, несущий на голове вязанку хвороста, охваченную огнем, поспешит броситься в пруд, чтобы потушить пламя, так и искатель истины, опаленный огнем жизни – рождением, смертью, тщетностью самообмана, – поспешит к учителю, сведущему в том, что важнее всего.

В индуизме особые указания для реализации человеческого потенциала объединены под одним «заголовком» – йога. Когда-то, услышав это слово, мы тут же представляли себе косматых мужчин в набедренных повязках, которые скручивают собственные тела в подобия живых кренделей и демонстрируют таинственные и невероятные способности. Однако теперь, когда Запад присвоил этот термин, мы с большей вероятностью представляем себе грациозных женщин, которые упражняются, чтобы остаться подтянутыми и гибкими. Ни тот, ни другой образ не противоречит реальному явлению полностью, однако оба они связаны только с его телесными аспектами. Слово «йога» образовано от того же корня, что и английское «yoke» – «ярмо, иго», имеющее двойную коннотацию: «объединять» (yoke together) и «подвергать строгой выучке» («подчинять»; «возьмите иго мое на себя»). Оба оттенка присутствуют в слове на санскрите. Следовательно, согласно общему определению, йога – это метод тренировки, предназначенный для того, чтобы привести к объединению или союзу. Но к объединению чего?

Некоторые люди заинтересованы главным образом в своих телах. Без лишних слов ясно, что у них есть индийские аналоги – те, кто заботится лишь о своем теле и стремится его ублажать. Для таких людей Индия путем многовековых экспериментов создала самую потрясающую школу физической культуры, какую когда-либо видел мир13. Не то чтобы Индия была заинтересована в теле более, чем Запад; просто ее интерес принял иной оборот. Если Запад стремился к силе и красоте, то Индию привлекали точность и контроль, в идеале – полный контроль над всеми функциями тела. В какой мере ее поразительные притязания в этой сфере можно подтвердить научными методами, еще только предстоит увидеть14. Здесь достаточно отметить, что ее обширные указания по данному предмету составляют исходную йогу – хатха-йогу. Поначалу ее практиковали как предшествующую духовной йоге, однако она в целом утратила эту связь, поэтому нам нет нужды обращаться к ней здесь. К суждению индуистских мудрецов по этому вопросу могли бы присоединиться и мы. С телом можно творить невероятное, если есть желание посвятить этому занятию всю жизнь, но это невероятное не имеет отношения к просветлению. И если такое культивирование проистекает из стремления покрасоваться, оно, по сути дела, препятствует духовному росту.

Направления йоги, которые нас интересуют, предназначены для достижения единства человеческого духа с Богом, скрытым в его самых сокровенных глубинах. «Поскольку все индийские духовные [в отличие от телесных] упражнения всерьез направлены на эту практическую цель – а не просто на замысловатые методы созерцания или обсуждение возвышенных и глубоких мыслей, – их можно по праву считать отображением одной из самых реалистичных, прозаических, практичных систем мышления и тренировки, какие когда-либо были разработаны человеческим разумом. Как прийти к Брахману [Бог на санскрите] и поддерживать связь с ним; как стать отождествленным с Брахманом и вести соответствующую жизнь; как обрести божественность, продолжая пребывать на земле – преобразиться, переродиться подобным алмазу, находясь в земной плоскости; вот искания, которые вдохновляли и обожествляли человеческий дух в Индии на протяжении веков»15.

Духовных троп, проложенных индуистами к этой цели, четыре. Поначалу это может вызвать удивление. Если цель одна, разве не должен быть единым и путь к ней? Так могло обстоять дело, если бы все мы начинали с одной и той же точки, даже если бы разные варианты маршрута объяснялись различием в способах перемещения – таких как ходьба пешком, езда, полет. Раз уж люди приближаются к одной и той же цели с разных сторон, значит, должно существовать и множество троп к этому общему пункту назначения.

С чего начинает каждый, зависит от того, какой он человек. Этот момент не ускользнул от внимания западных духовных наставников. Один из наиболее видных, отец Сурин, к примеру, осуждал «наставников, в голове коих есть замысел, который они применяют к каждой живой душе, обращающейся к ним, и пытаются привести всех в соответствие с этим замыслом, как те, кто желает, чтобы все носили одинаковую одежду». Святой Иоанн Креста привлекал внимание к той же опасности, когда писал в «Живом пламени любви», что цель духовных наставников – «не направлять души по пути, пригодному для них, а искать путь, который указует им сам Бог». В чем особенность индуизма, так это в масштабах внимания, которое он посвящает выявлению основных духовных типов личности, а также дисциплин или практик, с наибольшей вероятностью эффективных для каждого из типов. Итог – пронизывающее религию в целом понимание того, что существует множество путей к Богу, и каждый требует характерного способа для продвижения по нему.

С точки зрения индуистов, основных духовных типов личности – четыре. (Карл Юнг строил свою типологию по индийскому образцу, видоизменяя его в некоторых отношениях). Есть люди преимущественно мыслящие. Есть в основном эмоциональные. Есть большей частью активные. И наконец, есть еще склонные к экспериментам. Каждому из этих типов личности индуизм предписывает определенный вид йоги, разработанный с целью наилучшего применения присущей конкретному типу сильной стороны. Типы не заперты по одному в герметичных отсеках, каждое человеческое существо обладает в некоторой степени всеми четырьмя талантами точно так же, как большинство полученных при сдаче комбинаций карт содержит все четыре масти.

Все четыре пути начинаются с нравственных предварительных замечаний. Поскольку цель видов йоги – сделать внешнее «я» прозрачным и показать божественное, скрытое под ним, это внешнее сначала надлежит очистить от чудовищных нечистот. Религия всегда представляет собой нечто большее, чем нравственность, но если ей недостает нравственной основы, ей не выстоять. Эгоистичные поступки не растворяют, а сгущают конечное «я»; недобрая воля нарушает поток сознания. Следовательно, первый этап любой йоги предусматривает культивирование таких привычек, как непричинение ущерба, правдивость, воздержание от присвоения чужого, чистоплотность, умение довольствоваться тем, что есть, самодисциплина и непреодолимое стремление достичь цели.

Принимая к сведению эти общие прелиминарии, мы готовы к специфическим наставлениям йоги.

Путь к Богу через Знание

Джняна-йога, предназначенная для искателей духовности, имеющих выраженную склонность к мыслительной деятельности, – это путь к единству с божественным через знание. Такое знание – греческие «гнозис» и «софия» – не имеет никакого отношения к фактическим сведениям; оно не является энциклопедическим. Скорее это интуитивная способность распознавать и различать, которая в конечном итоге преображает, превращает знающего в то, что знает она сама. (Местоимение «она» в этом случае уместно потому, что в основных исходных языках Запада – иврите, латыни и греческом, – знание в этом смысле обозначается обычно словами женского рода.) Для таких людей важно мышление. Во многих отношениях они живут у себя в голове по той причине, что идеи для них обладают почти осязаемой жизненностью; они поют и танцуют для них. Таких мыслителей порой поднимают на смех, говоря, что они – просто философы, витающие в облаках. Но они и витают там лишь потому, что чувствуют солнце Платона, сияющее над этими облаками. Для этих людей мысли имеют последствия; их разум одушевляет их жизнь. Немногих убедило утверждение Сократа о том, что «знать добро – значит творить его», но, возможно, для себя самого он констатировал простой факт.

Людям, преданным знанию именно так, индуизм предлагает ряд наглядных свидетельств, призванных убедить мыслителя, что он обладает не только конечным «я». Рациональное обоснование достаточно просто и откровенно. Как только джняна-йог это поймет, его ощущение собственного «я» сместится на более глубокий уровень.

Ключ к успеху этого предприятия – распознавание, умение отличать поверхностное «я», заполняющее передний план внимания, и большее «я», скрытое. Развитие этой способности проходит в три этапа, первый из которых – учение. Слушая мудрецов, священные писания и такие трактаты, как «Сумма теологии» Фомы Аквинского, искатель подходит к пониманию того, что его внутренняя сущность – само Бытие.

Второй этап – мышление. Путем продолжительных и глубоких размышлений то, что во время первого этапа было введено в качестве гипотезы, должно обрести жизнь. Общее представление об Атмане (Бог внутри) должно перемениться и стать постижением. Для этого предлагается несколько путей, по которым могут следовать мысли. К примеру, ученику могут посоветовать исследовать наш повседневный язык и размышлять над его последствиями. Слово «мое» всегда подразумевает различие между обладателем и тем, чем он обладает; когда я говорю о моей книге или моем пиджаке, я никак не подразумеваю, что я и есть эти вещи. Но вместе с тем я говорю о моем теле, моем разуме и моей личности, тем самым свидетельствуя, что в некотором смысле отделяю себя также и от них. Что же это за «я», которое владеет моим телом и разумом, но не является их эквивалентом?

Кроме того, наука говорит, что в моем теле не осталось ничего из того, что присутствовало в нем семь лет назад, и что мой разум и моя личность претерпели сравнимые изменения. Однако несмотря на их многократные преобразования, в некотором смысле я остался прежним человеком – тем самым, который верил то в одно, то в другое, который некогда был юным, а теперь стар. Что именно в моей структуре, будучи более постоянным, нежели тело или разум, претерпело эти перемены? Обдуманный со всей серьезностью, этот вопрос может высвободить «Я» из меньших отождествлений.

Наше слово «личность» (personality) происходит от латинского «персона», первоначально относившегося к маске, которую актер надевал при выходе на сцену, – к той маске, через (per) которую он озвучивал (sonare) свою роль. Маска отражала роль, а актер за ней оставался скрытым и неизвестным, посторонним по отношению к эмоциям, которые он разыгрывал. И это, по мнению индуистов, идеал, ибо роли – именно то, чем являются наши личности, то, что нам отведено в величайшей из всех трагикомедий, драме самой жизни, в которой мы и соавторы, и актеры. Как хороший актер целиком отдается своей роли, так и нам следует играть наши роли в полную силу. Если мы в чем-то и неправы, так это в том, что ошибочно принимаем отведенную нам в настоящий момент роль за то, кто мы есть на самом деле. Мы поддаемся воздействию собственных реплик, не в силах вспомнить предшествующие сыгранные роли, и не подозреваем о тех, которые нам предстоит сыграть в будущем. Задача йога – исправить эту ошибочную идентификацию. Обратив свою осознанность внутрь, он должен проникать сквозь бесчисленные наслоения личности до тех пор, пока не прорежет их все и не дойдет до неизвестного, радостно-беззаботного актера, скрытого за ними.

Уловить различие между обычным «я» и высшим «Я» помогает еще один образ. Человек играет в шахматы. Доска символизирует его мир. В нем есть фигуры, которыми ходят и которые можно выиграть, а можно потерять, цели, которых можно достигнуть. Можно выиграть или проиграть партию, но не самого игрока. Приложив старания, шахматист может улучшить свою игру и, по сути дела, свои умения; это происходит как в случае поражения, так и при победе. Как участник партии соотносится с его личностью в целом, так и конечное «я» в любой конкретной жизни соотносится с лежащим в его основе Атманом.

Метафоры продолжаются. Одна из самых красивых содержится в упанишадах, а также, по любопытному совпадению, у Платона. Ездок сидит безмятежно и неподвижно в своей колеснице. Передав ответственность за поездку своему колесничему, он волен раскинуться в колеснице и любоваться пробегающим мимо пейзажем. В этом образе заключена метафора жизни. Тело – это колесница. Дорога, по которой она едет, – объекты чувственного восприятия. Лошади, которые везут колесницу по дороге, – сами чувства. Разум, управляющий чувствами, если они дисциплинированы, представлен вожжами. Способность разума к принятию решений – это колесничий, а хозяин колесницы, которому присуща вся полнота власти, однако ему незачем даже шевелить пальцем, – это Всеведущее «Я».

При наличии у йога способностей и усердия подобные размышления в конце концов вызывают яркое ощущение бесконечного «Я», лежащего в основе бренного, конечного «я». Два «я» со временем представляются все более обособленными, разделенными, как вода и масло, хотя раньше были смешанными, подобно воде и молоку. Это и есть готовность к третьему этапу на пути знания, который заключается в смещении самоидентификации к ее неизменной части. Прямой способ добиться этого – воспринимать себя как Дух не только в периоды медитации, предназначенные для этой цели, но и как можно чаще во время выполнения повседневных задач. Однако эта последняя практика дается нелегко. Для нее требуется вбить клин между эго, заключенным в кожу, и его Атманом. Это получается легче, если думать об эго в третьем лице. Вместо «я иду по улице» Сибил думает: «Вот Сибил идет по Пятой авеню» и в подкрепление этой мысли пытается представить себя со стороны. Она – не деятель и не объект воздействия, и придерживается по отношению к происходящему подхода «Я – Свидетель». За своей несущественной историей она наблюдает с такой же отстраненностью, с какой позволяет своим волосам развеваться на ветру. Точно так же, как лампа, освещающая комнату, безразлична к тому, что в ней происходит, йог наблюдает за тем, что творится в его доме из протоплазмы, – так говорится в писаниях. «Даже солнце, со всем его теплом, поразительно отделено от нас», – такую надпись кто-то нацарапал на стене тюремной камеры. Жизненным событиям просто позволяется происходить. Сидя в кресле дантиста, Сибил отмечает: «Бедненькая Сибил. Скоро все кончится». Но ей приходится вести честную игру и сохранять ту же позицию, когда ее посещает удача и ей ничего не хотелось бы так, как купаться в похвалах, которыми ее осыпают.

Мысли о себе в третьем лице одновременно достигают двух целей. Они вбивают клин между самоидентификацией и поверхностным «я», и в то же время заставляют эту самоидентификацию перейти на более глубокий уровень – до тех пор, пока, наконец, благодаря знанию, идентичному с бытием, человек не становится полностью таким, каким он всегда был в глубине души. «Это и есть ты, кроме Которого, нет другого, кто видит, слышит, мыслит или действует»16.

Путь к Богу через Любовь

Йога знания считается кратчайшим путем к божественному осознанию. И вместе с тем этот путь наиболее крут и тернист. Он требует редкого сочетания рационализма и духовности, он предназначен для немногих избранных.

В общем и целом рассудок движет жизнью в меньшей степени, чем эмоции, а из множества эмоций, теснящихся в человеческом сердце, наиболее сильной является любовь. Даже ненависть можно истолковать как последствия сдерживания этого порыва. Более того, людям свойственно уподобляться тому, что они любят, с его именем, написанным у них на лбу. Цель бхакти-йоги – направить на Бога любовь, которая лежит в основании каждого сердца. «Как воды Ганга непрестанно текут к океану, – говорит Бог в «Бхагавата-пуране», – так и разум бхакта постоянно стремится ко Мне, Высшей личности, заключенной в каждом сердце, сразу же, едва они услышат о моих свойствах».

В отличие от пути знания, у бхакти-йоги насчитывается множеством последователей, – в сущности, из четырех путей она наиболее популярна. Она уходит корнями в древность, но одним из самых известных ее приверженцев был поэт-мистик XVI века по имени Тулсидас. Рано женившись, он питал такую привязанность к своей жене, что не мог вынести даже одного дня разлуки с ней. Однажды она отправилась навестить своих родителей. Не прошло и полдня, как Тулсидас пришел за ней, и тогда его жена воскликнула: «Как страстно ко мне привязан ты! Если бы только ты мог перенести свою привязанность на Бога, ты бы достиг Его мгновенно». «Я так и сделаю», – подумал Тулсидас. Он попытался, и попытка увенчалась успехом.

Все основные принципы бхакти-йоги подтверждены обилием примеров из христианства. В сущности, с точки зрения индуиста, христианство – великий, ярко освещенный путь бхакты к Богу, а остальные пути не то чтобы обделены вниманием, но гораздо менее явно обозначены. На этом пути Бог воспринимается иначе, чем в джняне. Направляющий образ в джняна-йоге – бескрайнее море бытия, скрытое под волнами наших конечных «я». Это море олицетворяет всепроникающее «Я», которое находится как внутри нас, так и вовне, и к отождествлению с которым нам следует стремиться. Представленный таким образом Бог имперсонален (обезличен), или, скорее, трансперсонален, ибо персональность как личность, будучи чем-то определенным, выглядит конечной, в то время как божественное джняны бесконечно. Бхакте, для которого чувства реальнее мыслей, Бог представляется разным в каждом из этих случаев.

Во-первых, поскольку здоровая любовь направлена вовне, бхакта отрицает все предположения о том, что предметом любви Бога является он сам, даже его глубочайшее «Я», и настаивает на инакости Бога. Как выразился набожный классик индуизма, «я хочу вкушать сахар; я не желаю быть сахаром».

 
Может ли вода пить себя залпом?
Могут ли деревья вкушать плоды, которые они приносят?
Тот, кто чтит Бога, должен быть отличен от Него,
Только тогда он познает радость любви к Богу;
Ибо если он скажет, что Бог и он – одно,
Эта радость и эта любовь мгновенно исчезнут.
 
 
Больше не молись о полном единстве с Богом:
В чем была бы красота, будь драгоценный камень един с оправой?
Зной и тень – их двое,
Иначе в чем была бы отрада тени?
Мать и дитя – их двое,
Иначе в чем заключалась бы любовь?
Когда после разлуки они встречаются,
Как же они рады, мать и дитя!
В чем была бы радость, будь эти двое единым целым?
Так не молись же больше о полном единстве с Богом17.
 

Во-вторых, цель бхакты, убежденного в инакости Бога, – тоже стать отличным от джняны. Бхакта стремится не отождествиться с Богом, а обожать Бога всем своим существом. Слова Бэды Фроста, хоть и написанные в условиях другой традиции, напрямую применимы к этому аспекту индуизма: «Единение – не пантеистическое поглощение человека единым, а главным образом личное по характеру. Более того, поскольку это прежде всего единение любви, то род знаний, которого оно требует, относится к дружбе в наивысшем смысле этого слова»18. И наконец, в подобных условиях личность Бога вовсе не ограничивает – напротив, она совершенно необходима. Может, философы и способны любить чистую сущность, бесконечно далекую от любых свойств, но они – исключение. Нормальный объект человеческой любви – личность, обладающая свойствами.

Все, что нам необходимо делать в этой йоге ради горячей любви к Богу – не просто клясться в этой любви, а любить Бога по сути; любить только Бога (любя все остальное только в связи с Богом); любить Бога без каких-либо скрытых причин (даже не из стремления к слиянию с ним или к ответной любви), а исключительно ради любви как таковой. В той мере, в какой мы преуспели в этом, мы познаём радость, ибо никакой опыт не может сравниться с состоянием полной и неподдельной любви. Более того, каждое укрепление наших чувств к Богу ослабляет хватку мира. Святые могут любить этот мир и действительно любят его больше, чем миряне, но любят совсем иначе, воспринимая его в отраженном свете славы Бога, перед которым преклоняются.

Как можно породить такую любовь? Очевидно, эта задача не из легких. Мирское претендует на наши чувства настолько непрестанно, что остается лишь дивиться, как Сущность, которую нельзя ни увидеть, ни услышать, способна вступить с ним в соперничество.

И тут на сцене появляется индуистская мифология с ее великолепной символикой, ее несколькими сотнями образов Бога, ее обрядами, поддерживающими ход времени так же неустанно, как нескончаемое вращение молитвенных барабанов. Ценимые сами по себе все они, разумеется, могут узурпировать место Бога, но не в этом их предназначение. Они – посредники, и их призвание – приобщать людские сердца к тому, что они символизируют, но чем сами по себе не являются. Глупо путать образы индуизма с идолопоклонством, а их многочисленность – с политеизмом. Все это взлетные полосы, с которых обремененный рассудком человеческий дух может воспарить для своего «одинокого полета к Единственному». Даже деревенские жрецы часто начинают храмовые церемонии с такого воззвания, проникнутого любовью:

Господи, прости три греха, причина которых – моя человеческая ограниченность:

Ты повсюду, а я поклоняюсь тебе здесь;

Ты не имеешь формы, а я поклоняюсь тебе в этих формах;

Ты не нуждаешься в восхвалениях, а я возношу к тебе молитвы и приветствия.

Господи, прости три греха, причина которых – моя человеческая ограниченность.

Такой символ, как многорукий образ, графически изображающий поразительную разносторонность и сверхчеловеческую мощь Бога, может отражать суть теологии в целом. Мифология достигает глубин, которые ум способен узреть лишь косвенно. Притчи и легенды представляют идеалы таким образом, который вызывает у слушателей стремление воплотить их – наглядно подкрепляя утверждение Ирвина Эдмана о том, что «именно миф, а не предписание, притча, а не логика, – вот что трогает людей». Ценность подобных вещей заключается в их способности отзывать наше внимание от мирских отвлекающих моментов к мыслям о Боге и Божией любви. Воспевая хвалы Богу, всецело посвящая себя молитвам Богу, размышляя о величии и славе Божией, читая о Боге в Священных Писаниях, считая всю вселенную творением Бога, мы неуклонно двигаем наши чувства в направлении Бога. «Тех, кто размышляет обо мне и поклоняется мне одному, не питая привязанности ни к чему другому, – говорит Господь Кришна в “Бхагавад-гите”, – я быстро вызволяю из океана смерти».

Упоминания заслуживают три характерных особенности пути бхакты: джапам, разнообразие любви и поклонение избранному идеалу.

Джапам (джапа) – практика повторения имени Бога. Христианскую параллель она находит в классическом образце русской духовности – «Откровенных рассказах странника духовному своему отцу» (в переводе на английский – «Путь паломника»). Это история безымянного крестьянина, главная забота которого – исполнить библейское предписание «творить молитву непрестанно». В поисках того, кто объяснит ему, как это возможно, он странствует по России и Сибири с котомкой сухарей, просит местных жителей пустить его переночевать из милости, советуется со многими мудрыми людьми, но испытывает лишь разочарования, пока наконец не встречает старца, который учит его тому, что «непрестанная внутренняя Иисусова молитва есть беспрерывное, никогда не престающее призывание Божественного имени Иисуса Христа устами, умом и сердцем… при всех занятиях, на всяком месте, во всяком времени, даже и во сне». Старец дает страннику наставления до тех пор, пока тому не удается повторять имя Иисуса без усилия более чем по 12 тысяч раз в день. Эти постоянные слова, служение устами, незаметно превращается в подлинный зов сердца. Молитва становится у него внутри неизменно согревающим душу присутствием, доставляющим радость, которая бурлит и рвется наружу. «Следи, чтобы божественное имя вплеталось во все, что бы ты ни делал» – индуистское выражение той же мысли. Чем бы ты ни был занят – стирал или ткал, обрабатывал землю или делал покупки, – исподволь, медленно, но верно эти слова, словно капельки, рожденные устремлением, проникают в подсознание, наполняя его божественным.

Желание постичь всю суть любви позволяет обратить во благо в религиозных исканиях и сам тот факт, что любовь предполагает разные нюансы в зависимости от того, какие отношения с ней связаны. Любовь родителя к ребенку носит оттенок покровительства, любовь ребенка подразумевает зависимость. Любовь друзей отлична от супружеской любви. Иной будет и любовь преданного слуги к хозяину. Индуизм считает, что все эти разновидности имеют место в укреплении любви к Богу и побуждает бхакту пользоваться ими всеми. По сути дела, христианство действует таким же образом. Чаще всего Бог в нем изображается благосклонным покровителем, которого символизирует господин или родитель, но присутствуют и другие варианты. «Какого Друга обретаем мы в Иисусе» – известный христианский гимн, в другом излюбленном христианском песнопении видное место занимает «мой Владыка и мой Друг». Бог фигурирует как жених в Песне песней и в христианских мистических писаниях, где постоянной метафорой является союз души с Христом. Отношение к Богу как к чьему-то ребенку звучит несколько чуждо для слуха западного человека, однако во многом магия Рождества объясняется тем, что в это время года Бог входит в сердца как дитя, тем самым вызывая инстинктивную нежность, присущую родителям.

Наконец мы подходим к поклонению Богу в облике избранного идеала. Индуисты представляют Бога во множестве обличий. И считают, что это закономерно. Каждое из них не что иное как символ, указывающий на нечто большее; и поскольку ни одним из них не исчерпывается истинная сущность Бога, все вместе они необходимы, чтобы составить картину проявлений и аспектов Бога. Но несмотря на то, что все образы в равной мере указывают на Бога, каждому приверженцу рекомендуется на всю жизнь связать себя с одним из них. Только так его смысл станет глубже, а все его могущество окажется достижимым. Выбранный образ станет иштой, или признанной формой божественного. Бхакте незачем избегать других форм, но избранная никогда не будет вытеснена ими и навсегда сохранит за собой особое место в сердце своего почитателя. Для большинства людей идеальная форма – одно из воплощений Бога, ибо именно в человеческом облике его легче всего полюбить, потому что наше сердце уже настроено на любовь к людям. Многие индуисты признают Христа Богочеловеком, и в то же время верят в существование других подобных – таких как Рама, Кришна и Будда. Всякий раз, когда возникает серьезная угроза незыблемости этого мира, Бог нисходит в него, чтобы восстановить равновесие.

Когда слабеет добро,

Когда зло набирает силу,

Я создаю себе тело.

В каждую эпоху я возвращаюсь,

Чтобы принести святость,

Чтобы уничтожить грехи грешников,

Чтобы утвердить праведников19.

Бхагавад-гита, 4:7, 8

Путь к Богу через Труд

Третий путь к Богу, предназначенный для лиц, склонных к активности, – это карма-йога, путь к Богу через труд.

При изучении анатомии и физиологии человеческого организма обнаруживается любопытный факт. Все органы пищеварения и дыхания служат для того, чтобы снабжать кровь питательными веществами. Система кровообращения разносит эту питающую кровь по всему организму, поддерживая кости, суставы и мышцы. Кости образуют остров, без которого мышцы не смогли бы работать, а суставы обеспечивают гибкость, необходимую для движения. Мозг представляет себе движения, которые предстоит совершить, и центральная нервная система осуществляет их. Вегетативная нервная система при помощи эндокринной системы поддерживает в состоянии гармонии внутренние органы, от которых зависит работа двигательных мышц. Короче, весь организм, кроме репродуктивных органов, сосредотачивается на действии. «Человеческая машина, – пишет один врач, – кажется в самом деле созданной для действий»20.

Труд является основой человеческой жизни. Дело не просто в том, что всем людям, кроме некоторых, приходится работать, чтобы выжить. В конечном счете потребность в работе – скорее психологическая, нежели экономическая. В вынужденной праздности большинство людей становятся раздражительными; если им приходится уйти на пенсию, они быстро угасают. Это относится как к заправским домохозяйкам, так и к великим ученым, таким как мадам Кюри. Таким людям индуизм говорит: вам незачем уходить в монастырь, чтобы познать Бога. Его можно обрести в мире повседневных дел так же легко, как где-либо еще21. Уйдите с головой в работу, отдаваясь ей целиком; только сделайте это с умом, таким способом, который принесет наивысшую из наград, а не просто мелочи. Узнайте секрет труда, благодаря которому каждое движение будет приближать вас к Богу, даже если при этом продолжится выполнение других дел, как у наручных часов, не прерывающих работу ради того, чтобы завестись.

Как этого добиться, зависит от других составляющих натуры работника. Выбирая путь труда, карма-йог уже выказал склонность к деятельности, однако остается еще вопрос, является ли предрасположенность, лежащая в ее основе, преимущественно эмоциональной или мыслительной. Ответ на этот вопрос определяет, будет ли подход йога к работе интеллектуальным или в духе любви. В сфере четырех йог карма-йогу можно практиковать в обоих режимах – джняны (знания) или бхакти (преданного служения).

Как мы уже видели, смысл жизни в том, чтобы превзойти мизерность конечного «я». Этого можно добиться либо путем отождествления себя с надличностным Абсолютом, пребывающим в самом центре существа, либо при смещении интереса и привязанности к личному Богу, которого почитатель воспринимает как иного по сравнению с собой. Первое – путь джняны, второе – путь бхакти. Труд может быть двигателем самотрансценденции при любом подходе, ибо, согласно учению индуизма, каждое действие, осуществленное над внешним миром, отражается на том, кто его осуществляет. Если я рублю дерево, которое заслоняет мне обзор, каждый удар топора нарушает целостность дерева, но вместе с тем оставляет след и на мне, глубже в мою сущность вбивая решимость добиваться своего в этом мире. Все, что я делаю ради моего личного благополучия, добавляет еще один слой к моему эго, и эти слои, становясь толще, все больше отделяют меня от Бога. И наоборот, каждое действие, выполненное без мысли о себе, умаляет мой эгоцентризм до тех пор, пока не останется никаких преград, отделяющих меня от божественного.

Для тех, кто склонен к эмоциональности, лучший способ относиться к труду бескорыстно – это пустить в ход свою пылкую и привязчивую натуру и трудиться ради Бога, а не ради себя самого. «Тот, кто совершает действия без привязанности, препоручая их Богу, не запятнан их последствиями так же, как лист лотоса водой»2223. Такой человек так же деятелен, как ранее, но трудится по иным причинам, из преданности. Действия предпринимаются им уже не ради личной награды. Теперь они осуществляются уже не только как служение Богу; они воспринимаются как внушенные волей Бога и совершенные его энергией, проходящей сквозь преданного ему. «Ты Творец, я орудие». Действия, выполненные в таком духе, приносят эго облегчение вместо того, чтобы обременять его. Каждая задача становится священным ритуалом, с любовью принесенным в живую жертву, во славу Бога. «Что бы ты ни делал, что бы ни ел, что бы ни приносил в жертву, что бы ни отдавал, какой бы аскезы ни придерживался, о сын Кунти, делай все это как подношение мне. Так ты будешь свободен от кабалы поступков, приносящей добро и зло», – говорит «Бхагавад-гита». «Они не питают стремления к плодам своих поступков, – вторит “Бхагавата-пурана”. – Эти люди не примут даже состояние единства со мной; они всегда предпочтут служение мне».

Молодая женщина, влюбленная и недавно вышедшая замуж, трудится не ради себя одной. Пока она работает, мысли о возлюбленном в глубине ее сознания придают ее стараниям значение и смысл. Так и с преданным слугой. Для себя он ни на что не претендует. Независимо от личных затрат, он исполняет свой долг так, чтобы удовлетворить того, кому служит. Именно так воля Бога радует и внушает удовлетворение тому, кто предан ему. Вверяя себя Всевышнему, он остается неуязвим для превратностей жизни. Разочарованиям не сломить таких людей, ибо не победы мотивируют их; они стремятся только поступать как полагается. Им известно: если история меняется, ее меняют не люди, а ее Создатель – когда готовы человеческие сердца. Исторические личности теряют равновесие, когда начинают беспокоиться о результате своих действий. «Исполняй без привязанности работу, которую должен исполнить. Подчиняй все поступки мне, освободись от стремлений и себялюбия, сражайся, не поддаваясь горю» («Бхагавад-гита»).

После отказа от любых притязаний на труд, в том числе на то, достиг он намеченной цели или нет, поступки карма-йога уже не раздувают его эго. Они не оставляют в разуме следа, способного придать направление его ответной реакции. Так йог отрабатывает накопившиеся отпечатки предшествующих поступков, не приобретая новых. Что бы кто ни думал об этом кармическом способе уладить дело, психологическая истина, заключенная в нем, очевидна. Человека, полностью находящегося в распоряжении других, почти не существует. Испанцы острят: «Хочешь стать невидимкой? Не думай о себе два года, и все перестанут замечать тебя».

Труд как путь к Богу иначе выглядит для людей скорее мыслительного, нежели эмоционального склада. Для них главным тоже является бескорыстный труд, однако к нему в целом они подходят по-другому. Философы склонны усматривать в идее Бесконечной Сущности как центра «я» более глубокий смысл, чем в идее божественного Творца, с любовью взирающего на мир. Следовательно, их подход к труду должен быть приспособлен к особенностям их восприятия.

Путь, ведущий к просветлению, – труд, выполненный в отрешенности от эмпирического «я». А именно, суть заключается в проведении черты между конечным «я», которое действует, с одной стороны, и вечным «Я», которое наблюдает за действием – с другой. Как правило, люди подходят к работе с точки зрения ее последствий для их эмпирического «я» – платы за нее или признания, которое она принесет. Это раздувает эго. В итоге утолщается прослойка и усиливается его изоляция.

Альтернативой является работа, выполняемая отдельно, почти обособленно от эмпирического «я». Отождествляя себя с Вечным, работник трудится; но поскольку действия выполняются эмпирическим «я», истинное «Я» не имеет к ним никакого отношения. «Знающему Истину, сосредоточенному на «Я», надлежит думать: «Я не делаю ровным счетом ничего». Пока он видит, дышит, говорит, отпускает, удерживает, открывает и закрывает глаза, он наблюдает лишь ощущения среди ощущаемых предметов»24.

По мере сдвига отождествления йога от его конечного к его бесконечному «Я», оно становится все более безразличным к последствиям, проистекающим из его конечных действий. Оно все больше признает истинность тезиса «Гиты»: «У тебя есть право трудиться, но нет права на плоды трудов». Жизненным кредо становится долг ради долга.

Тот, кто исполняет то,

Что предписано долгом,

Вовсе не заботясь

О плодах действий,

Тот есть йог25.

Бхагавад-гита, 6:1

Отсюда и притча о йоге, который медитировал, сидя на берегу Ганга, когда увидел, как скорпион упал в воду. Йог зачерпнул его в ладонь, но скорпион ужалил его, и при этом снова свалился в реку. Йог еще раз спас его и вновь был ужален. То же самое повторилось еще два раза, прежде чем какой-то случайный свидетель спросил йога: «Зачем ты продолжаешь спасать этого скорпиона, получая вместо благодарности от него лишь укусы?» Йог ответил: «В природе скорпионов жалить. В природе йогов – помогать другим, когда это в их силах».

Последователи карма-йоги пытаются совершать каждый поступок, словно единственно возможный, а совершив его, в том же духе переходить к следующему. Спокойно и всецело сосредоточившись на каждом долге по мере его появления, они противостоят нетерпению, возбуждению и тщетным попыткам делать одновременно десяток дел или думать о них. Какие бы ни выпадали им задачи, они полностью выкладываются, выполняя их, ибо поступить иначе значит поддаться лени, а это еще одна разновидность себялюбия. Но едва выполнив задачу, они отрешаются от нее, какими бы ни были последствия.

Для меня – убыток или прибыль.

Для меня – слава или позор.

Для меня – удовольствие, боль.

Бхагавад-гита, 12

Духовно зрелые люди не возмущаются, когда им указывают на ошибки, поскольку они отождествляют себя скорее со «стратегическим» «я», выигрывающим от такого исправления, нежели с сиюминутным «я», получающим наставления. Аналогично йог с невозмутимостью принимает потерю, боль и позор, зная, что и они тоже учат. В той мере, в которой йоги полагаются на Вечное, они остаются спокойными, даже посреди активной деятельности. Словно центр быстро вращающегося колеса, они кажутся неподвижными – в эмоциональном смысле, даже когда чрезвычайно заняты. Их неподвижность подобна спокойствию абсолютного движения.

Несмотря на то что понятийные структуры, в рамках которых философские и чувствительные натуры практикуют карма-йогу, различны, нетрудно заметить общность их стремлений. И те, и другие придерживаются радикальной «разгрузочной диеты», призванной морить конечное эго голодом и отбирать у него последствия действий, питающих его силы. Ни те, ни другие не дают никаких поблажек тому врожденному эгоизму, который мир считает здоровым чувством собственного достоинства. Бхакта стремится «держаться в тени», вверяя сердце и волю Вечному спутнику и обретая их в итоге улучшенными тысячекратно. Джняни так же нацелен на сокращение эго, убежденный, что в той степени, в которой это предприятие окажется успешным, ему удастся узреть ядро индивидуальности, радикально отличающейся от его видимой маски, и явится «возвышенный обитатель и наблюдатель, превосходящий сферы прежней системы сознания-подсознания, надменно равнодушный к предпочтениям, ранее подкреплявшим личную биографию. Эта безымянная «алмазная сущность» – совсем не то, что мы лелеяли как свой характер и культивировали как свои способности, склонности, достоинства и идеалы; ибо она возвышается над всеми горизонтами непросветленного сознания. Она была окутана коконами тела и личности, однако они, темные, плотные, толстые [наслоения поверхностного «я»] не могли отразить его облик. Лишь просвечивающая суть [ «я», в которой стремится рассеяться все частное] позволяет ей стать видимой – как за стеклом или сквозь воду тихого пруда. И в тот же момент, когда о ней узнают, ее проявление сопровождается непосредственным знанием, что это и есть наша подлинная личность. Монаду жизни вспоминают и приветствуют, несмотря на то что она отличается от всего в этом феноменальном соединении тела и души, которое в заблуждении, вызванном нашим обычным невежеством и неразборчивым сознанием, мы, делая грубую ошибку, путали с истинной и постоянной основой нашего существа»26.

Путь к Богу через психофизические практики

Благодаря сияющим высотам, к которым она ведет, раджа-йога известна в Индии как «царская (радж) дорога к восстановлению целостности». Предназначенный для людей с научными склонностями, это путь к Богу посредством психофизических экспериментов.

На Западе эмпирический подход чтили в лабораториях, но зачастую не доверяли ему в духовных вопросах на том основании, что он обожествляет личный опыт, превращая его в окончательную проверку истины. Индия не ведает подобных сомнений. Утверждая, что к духовным делам можно применять эмпирический подход так же, как к окружающей природе, она побуждает людей, обладающих необходимой склонностью и силой воли, искать Бога лабораторными методами. Этот подход предполагает серьезные подозрения, что наше истинное «я» есть нечто большее, чем мы сознаем в настоящее время, и наличие страстного желания изведать его истинную протяженность. Тем, кто обладает этими качествами, раджа-йога предлагает ряд шагов, которым надлежит следовать так же неукоснительно, как шагам эксперимента в области физики. Если они не повлекут за собой ожидаемых последствий, конкретная гипотеза будет отвергнута, по крайней мере, данным экспериментатором. Однако предполагается, что полученные результаты подтвердят гипотезу, о которой идет речь.

В отличие от большинства экспериментов в естественных науках, опыты в раджа-йоге ставятся над собой, а не над окружающей природой. Даже в тех случаях, когда наука обращается к самоэкспериментам – как в медицине, где этика предписывает проводить опасные опыты только на себе, – акцент в ней отличается от индийского. Йог экспериментирует не только над своим организмом (хотя, как мы убедимся, организм явно участвует в них), но и над психикой. Эксперименты принимают форму выполнения предписанных ментальных упражнений и наблюдения за их субъективным действием.

Никакие догмы принимать на веру не требуется, однако для эксперимента нужна гипотеза, которую с его помощью подтверждают или опровергают. Гипотеза, лежащая в основе раджа-йоги, – индуистское учение о человеческом «я»; и хотя определение ему уже было дано несколько раз, его понадобится сформулировать заново как фон, на котором осуществляются шаги раджа-йоги.

Теория гласит, что человеческое «я» – многослойная сущность. Нам незачем вдаваться в подробности индуистского анализа ее слоев; отчеты носят технический характер, наука будущего, возможно, припишет им скорее метафорическую, нежели буквальную точность. Для наших целей достаточно обобщить гипотезу, сократив количество основных слоев до четырех. Во-первых, и это самое очевидное, у нас есть тело. Далее следует сознательный слой нашего разума. Под этими двумя находится третья область – сфера индивидуального подсознания. Она нарастает на протяжении нашей личной истории. Большая часть опыта, приобретенного нами в прошлом, оказывается потерянной для нашей осознанной памяти, однако этот опыт продолжает формировать нашу жизнь способами, которые пытается понять современный психоанализ. С этими тремя составляющими «я» Запад полностью согласен. Что отличает индуистскую гипотезу, так это утверждение о четвертом компоненте. Под остальными тремя, в их основе, воспринимаемая сознательным разумом в еще меньшей степени, чем даже его личное подсознание (хотя и полностью связанная с ней), лежит Сама Сущность – бесконечная, нескованная, вечная. «Я меньше мельчайшего атома и вместе с тем больше наибольшего. Я – целая, разнообразная, многоцветная, прелестная и странная вселенная. Я – Древнее. Я Человек, Господь. Я Сущность Бога. Я – само состояние божественного блаженства»27.

Индуизм соглашается с психоанализом: если бы мы только могли извлечь на свет элементы нашего индивидуального подсознания – третьего слоя нашего существа, – мы испытали бы поразительное расширение наших возможностей, яркое обновление жизни. А если мы сумели бы открыть нечто забытое не только нами, но и человечеством в целом, – то, что даст представление не просто о наших индивидуальных особенностях личности и причудах, но и обо всей жизни и существовании, что тогда? Разве не будет знаменательным такое событие?

Призыв явно заключается в том, чтобы отойти от непоследовательной картины мира к глубоко залегающим причинно-следственным областям психики, где находятся истинные проблемы и решения. Однако помимо этого эффект от раджа-йоги нельзя в точности описать как ответ на какой-либо сформулированный призыв. Скорее, это решительный отказ позволять мельтешению повседневной жизни отвлекать нас от неких внутренних настоятельных потребностей: нечто вроде всеобщей забастовки против условий рутинного, прозаического существования. Способным йогам удается переносить жизненную задачу в плоскость новых масштабов и там разрешать ее. Озарения таких людей относятся не столько к преходящим личным и общественным ситуациям, сколько к неисчерпаемому источнику, благодаря которому обновляются все люди и сообщества, ибо они черпают вдохновение в непосредственном контакте с этим первоистоком. Плотью они остаются отдельно взятыми личностями. Духом каждый становится неопределенным, всеобщим, усовершенствованным.

Цель раджа-йоги – продемонстрировать обоснованность этого выделения четырех компонентов в человеческом «я», направляя вопрошающего к непосредственному личному опыту «за пределами, то есть внутри». Ее метод, добровольная интроверсия, одна из классических стратегий в любых видах творческих устремлений, здесь доведена до логического предела. Она предназначена для того, чтобы направить психическую энергию «я» в самую глубину и задействовать утраченный континент истинного «я». Разумеется, этот процесс сопряжен с риском; при неудаче в лучшем случае будет потеряна уйма времени, а в худшем сознание разрушится ввиду психоза. Но при надлежащем осуществлении и с помощью проводника, знающего местность, йог сумеет интегрировать приобретенные озарения и опыт, и выйдет из этого процесса с обостренной способностью к самопознанию и усовершенствованным самообладанием.

С помощью гипотезы, которую раджа-йога предлагает нам проверить, мы готовы определить восемь этапов самого эксперимента.

1 и 2. Первые два из них относятся к нравственным прелиминариям, с которых начинаются все четыре йоги. Каждый, кто встает на путь самопознания, обнаруживает, что там его подстерегают отвлекающие факторы. Два наиболее очевидных – телесные пристрастия и ментальное беспокойство. Едва начав действительно приближаться к полной сосредоточенности, йог может ощутить настойчивое желание покурить или глотнуть воды. Или же привязываются обиды, зависть, муки совести. Цель первых двух этапов раджа-йоги – расчистить пространство от этих помех и запереть двери, отгородившись от новых вторжений. Первый предусматривает практику пяти воздержаний: от насилия, лжи, воровства, чувственности и алчности. Ко второму относится практика следования пяти предписаниям: чистоты, удовлетворенности, сдержанности, прилежания и созерцания божественного. Вместе они составляют хрестоматийные экзерсисы для человеческого духа в преддверии более сложных занятий. Китайские и японские чиновники, ранее практиковавшие разновидности раджа-йоги в буддистских монастырях и не преследовавшие никаких религиозных целей – просто как повышающие ясность ума и жизненную силу – обнаружили, что даже в этом случае определенная доля морали являлась необходимым условием для успеха.

3. Раджа-йога взаимодействует с телом, хотя в конечном итоге имеет отношение к разуму. Точнее говоря, через тело она воздействует на разум. Помимо общего состояния здоровья, ее главная цель в данном случае – не давать телу отвлекать разум, пока он сосредотачивается. Эта цель очень важна, поскольку нетренированное тело не в состоянии подолгу не ерзать или не зудеть. Каждое ощущение – заявка на внимание, отвлекающая от предстоящей задачи. Цель третьего этапа – исключить подобные отвлекающие моменты: держать «братца Осла», как святой Франциск называл свое тело, в стороне и надлежащим образом стреноженным. К чему надо стремиться, так это к телесному состоянию, промежуточному между дискомфортом, возникновение которого беспокоит и отвлекает, и полной противоположностью ему – релаксацией настолько полной, что она вызывает сонливость. Находка индуистов, предназначенная для достижения этого равновесия, носит название «асаны» – это слово обычно переводится как «позы», однако в его значении присутствуют оттенки баланса и непринужденности. Физические и психологические преимущества как минимум некоторых из этих поз в настоящее время широко признаны. В индуистских текстах описано восемьдесят четыре позы, что указывает на масштабность экспериментов в данной области, но всего около пяти из них считаются важными для медитации.

Конечно же, наиболее значимой из них является известная всему миру поза лотоса, в которой сидят йоги – в идеале на тигровой шкуре, символизирующей энергию, и расстеленной поверх нее оленьей шкуре, символизирующей спокойствие, – с ногами, сложенными таким образом, что ступня каждой лежит подошвой вверх на противоположном бедре. Спина прямая – с поправкой на естественный изгиб. Кисти рук лежат ладонями вверх на коленях, одна поверх другой, большие пальцы слегка соприкасаются. Глаза могут быть закрыты или же несфокусированный взгляд направлен на землю или пол. Те, кто пытается принимать эту позу уже в зрелом возрасте, находят ее болезненной, так как она вызывает напряжение в сухожилиях, которым требуются месяцы тренировок, чтобы приспособиться к нему. Но после освоения эта поза оказывается на удивление комфортной и словно приводит разум в состояние, способствующее медитации. Поскольку стоять утомительно, на стуле человек сутулится, а в положении полулежа засыпает, пожалуй, нет другой позы, в которой тело способно оставаться на протяжении столь долгого времени и неподвижным, и в то же время не слишком расслабленным.

4. Позы йоги оберегают медитирующего от вмешательства тела в его статических аспектах, однако остаются еще проявления жизнедеятельности тела – такие как дыхание. Йог не может не дышать, но нетренированное дыхание способно нарушить покой разума. Новичков в медитации удивляет степень, в которой необузданное дыхание способно вмешаться в их задачу. Раздражение и застой в бронхах провоцируют кашель, вызывают желание прочистить горло. Каждый раз, когда воздух проникает слишком низко, вырывающийся глубокий вздох рассеивает чары. И такие явные нарушения – далеко не единственные помехи; во время сосредоточенного молчания «нормальное» дыхание может быть подобно рассекающему удару, вызывающему дрожь и бьющему в голову. Задача четвертого этапа раджа-йоги – предотвратить такие помехи путем овладения искусством дыхания. Упражнения, предписанные для этой цели, многочисленны и разнообразны. Некоторые из них, например, при которых учатся делать вдох одной ноздрей и выдох другой, выглядят дико, но исследования показали, что они, возможно, способствуют приведению в равновесие двух полушарий мозга. В целом эти упражнения направлены на замедление дыхания, его выравнивание и сокращение количества требуемого воздуха. Типичное упражнение заключается в дыхании через гусиный пух, касающийся ноздрей, – таком осторожном, чтобы со стороны нельзя было определить, движется воздух или нет. Особенно важна задержка дыхания, ибо тело наиболее неподвижно в том случае, когда дыхание отсутствует. Когда, к примеру, йог выполняет цикл, делая вдох на счет шестнадцать, задерживая дыхание на счет шестьдесят четыре и выдох – на тридцать два, на протяжении этого цикла жизнедеятельность снижается до такой степени, что разум кажется отделенным от тела. Подобные моменты драгоценны для поставленной задачи. «Пламя свечи горит ровно в безветренном месте», – гласит «Бхагавад-гита».

5. Владеющий собой йог сидит в непринужденной позе и размеренно дышит, поглощенный созерцанием. Внезапно скрипит дверь, по полу впереди скользит полоска лунного света, зудит комар – и йог возвращается обратно в мир.

Беспокоен разум,

Так сильна тряска

В тисках чувств.

Поистине, кажется мне,

Нет ветра неистовей28

Бхагавад-гита, 6:34

Чувства обращены наружу. Как мосты к физическому миру, они бесценны, но у йога иные стремления. Преследуя более заманчивую добычу – внутренний мир, в котором, как говорят, следует искать окончательную разгадку тайны жизни, – йог не желает, чтобы ему досаждали чувства. По-своему увлекательному, внешнему миру нечего внести в качестве вклада в решение текущей задачи. Ведь йог выясняет, что скрывается за фасадом жизни. За его физической передней панелью, где мы ощущаем на себе игру жизни и смерти, йог стремится к более глубокой жизни, не ведающей смерти. Найдется ли там, под нашими поверхностными представлениями о предметах и вещах, измерение сознания, отличающегося не только степенью, но и качеством? Йог проверяет гипотезу о том, что глубочайшая истина открывается лишь тем, кто направляет свое внимание внутрь, и в этом эксперименте физические чувства не что иное, как назойливые любители соваться не в свое дело. «Чувства обращены вовне, – отмечают упанишады. – Следовательно, люди смотрят на то, что находится снаружи и не видят внутренней сущности. Редко встречается мудрец, который закрывает глаза на внешнее и созерцает славу Атмана внутри». Пятьсот лет спустя «Бхагавад-гита» повторяет тот же рефрен:

Только тот йог,

Радость которого внутри,

Внутри его покой,

И внутрь обращено его видение,

Придет к Брахману

И познает нирвану.

Именно исходя из предпосылки трех тысячелетий этого постулата Махатма Ганди предлагал нашему экстравертированному веку: «Направьте луч прожектора внутрь».

Заключительный, переходный этап в процессе осуществления поворота от внешнего мира к внутреннему, – закрытие дверей восприятия, ибо только так можно эффективно отгородиться от наружной какофонии. То, что это возможно, вдобавок без вреда для тела, общеизвестно. Муж зовет жену, напоминая, что им пора уезжать на светское мероприятие. Пять минут спустя она утверждает, что не слышала его; он уверяет, что она не могла его не слышать, ведь он находился в соседней комнате и говорил отчетливо. Кто прав? Это вопрос определений. Если под тем, что она «слышала», понимать, что звуковые волны достаточной амплитуды достигли здоровых барабанных перепонок, – да, она действительно слышала; но если иметь в виду, были они замечены или нет, – тогда не слышала. В подобных явлениях нет ничего мистического; они объясняются просто сосредоточенностью – женщина сидела за своим компьютером и была полностью поглощена своим занятием. Аналогично и пятый этап раджа-йоги – не Бог весть какое диво. Он стремится увести йога за пределы досягаемости жены, сперва превратив сосредоточенность из случайного события в способность, которой можно управлять, а затем развив эту способность до такой степени, когда бой барабанов в той же комнате проходит незамеченным. Но принцип остается тем же самым. Сосредоточенность на чем-то одном исключает все остальное.

6. Наконец йог остается наедине со своим разумом. Пять этапов, перечисленных ранее, указывают на то, что это произойдет; одно за другим прекращается вмешательство пристрастий, беспокойной совести, дыхания, чувств. Но эта битва еще не выиграна; при ближайшем рассмотрении она только начинается. Ибо злейший враг разума – он сам. Наедине с самим собой он по-прежнему не проявляет ни малейшей склонности успокаиваться или повиноваться. Воспоминания, предвкушения, грезы наяву, цепочки размышлений, связанных воедино самыми непрочными и неожиданными звеньями, какие только можно себе вообразить, появляются отовсюду, вызывают в мыслях зыбь, как на глади озера под ветром, оживающим от непрестанно меняющихся и разбивающих самих себя отражений. Предоставленный себе, разум никогда не пребывает в покое – гладкий как зеркало, кристально чистый, с безупречной точностью отражающий Солнце всей жизни. Для того чтобы состояние покоя преобладало, недостаточно отгородиться дамбой от всех впадающих в него речушек, что эффективно удалось осуществить в ходе пяти предшествующих этапов. Остается еще остановить ключи, бьющие на дне озера, и обуздать воображение. Очевидно, работы предстоит еще много.

Или же переключимся на менее безмятежную метафору. Побуждения среднестатистического разума, по мнению индуистов, примерно так же упорядочены, как движения обезумевшей обезьяны, мечущейся в клетке. Нет, более того: как ужимки и прыжки обезумевшей во хмелю обезьяны. И даже таким способом мы не выразим этой неугомонности; разум подобен обезумевшей обезьяне во хмелю, страдающей пляской святого Вита. Но отдадим должное нашему предмету и в качестве заключительного этапа зайдем на шаг дальше. Разум подобен захмелевшей безумной обезьяне с пляской святого Вита, только что ужаленной осой.

Мало кто из тех, кто серьезно пытался медитировать, найдет это сравнение преувеличенным. Совет «оставь свой разум в покое» плох тем, что результат следования ему не впечатляет. Я велю своей руке подняться, и она подчиняется. Я велю своему разуму успокоиться, и он глумится над моим приказом. Как долго среднестатистический разум способен думать о чем-то одном – всего об одном предмете, не впадая незаметно и поначалу в размышления о размышлениях об этом предмете, а уж дальше выстраивая бессмысленную цепочку мыслей, никак не связанных с предыдущими? Психологи говорят нам, что примерно три с половиной секунды. Словно мячик для пинг-понга, разум устремляется туда, куда направляет его хозяин, но лишь для того, чтобы совершить ряд прерывистых отскоков, сладить с которыми невозможно.

А если бы разум удалось превратить из мячика для пинг-понга в комок теста, который, будучи брошенным об стену, прилипает к ней до тех пор, пока его не оторвут намеренно? Разве не усилились бы его способности, если бы он мог таким образом сохранять сосредоточенность? Разве не увеличилась бы его мощность, как лампочка с отражателями светит ярче? Нормальный разум способен в допустимых пределах задерживаться на предметах материального мира. В случае психических нарушений разум на это не способен: в нем сразу же начинается безудержная игра воображения. А если бы удалось развить третье состояние разума, настолько же превосходящее состояние нормального, насколько не дотягивает до него разум с психическими нарушениями, – состояние, в котором его можно было бы побудить в течение длительного времени сосредотачиваться на каком-либо предмете с целью его глубокого постижения? Для этого и предназначена сосредоточенность, шестой этап раджа-йоги. Слоновий хобот, который качается из стороны в сторону при ходьбе и задевает предметы и с той, и с другой стороны, перестанет качаться, если ему придется нести чугунное ядро. Сравнимую цель преследует и сосредоточенность: научить беспокойный разум неуклонно придерживаться предмета, на который он был направлен. «Когда пять [источников] знаний успокаиваются вместе с разумом и не действует способность постижения, – это зовут высшим путем»29.

Метод, предлагаемый для достижения этого состояния, отличается не оригинальностью, а лишь изнурительностью. Для начала следует дать разуму волю, чтобы мысли, от которых надо избавиться, сами собой были изгнаны из подсознания. Затем предстоит выбрать, на чем сосредоточиться – на тлеющей благовонной палочке, на кончике носа, на воображаемом море бесконечного света, сам предмет не настолько важен, – и стараться не давать разуму отвлекаться от него до тех пор, пока не удастся делать это достаточно успешно.

7. На последних двух этапах процесс сосредоточения становится все более глубоким. На предыдущем этапе разум был доведен до состояния, в котором он мог неуклонно устремляться к своему предмету и при этом не терять осознания себя как предмета, отличного от того, на котором он сосредотачивает внимание. На нынешнем, седьмом этапе, на котором сосредоточенность углубляется и перерастает в медитацию, связь между двумя упомянутыми укрепляется до такой степени, когда обособленность улетучивается: «Субъект и объект полностью сливаются воедино, так что самоощущение конкретного субъекта исчезает как таковое»30. В этот момент дуализм познающего и познаваемого сводится к идеальному единству. Обращаясь к словам Шеллинга, «воспринимающее “я” сливается в самовоспринятом. В этот момент мы аннулируем время и его длительность; мы перестаем быть во времени, однако время или, скорее, сама вечность пребывает в нас».

8. Остается последнее, кульминационное состояние, за которым следует закрепить слово на санскрите «самадхи». Этимологически «сам» соответствует греческому предлогу «син», как в словах «синтез», «синопсис» (краткое изложение) и «синдром». Он означает «вместе с». «Адхи» обычно переводится с санскрита как «Господь» и соответствует ивритскому слову «Господь» из Ветхого Завета – «Адон» или «Адонай». Следовательно, «самадхи» – состояние, при котором человеческий разум всецело занят Богом. На седьмом этапе, этапе медитации, сосредоточенность углубляется до такой степени, когда «я» окончательно исчезает из вида и все внимание приковывает к себе познаваемый предмет. Отличительная особенность самадхи в том, что отпадают все формы предмета. Ибо формы – ограничивающие пределы, наличие одной формы означает исключение всех остальных, а то, что называется финальным этапом раджа-йоги, беспредельно. Разум продолжает думать – если можно так выразиться, – но не о вещи. Это не значит, что он думает ни о чем и в нем совсем пусто. Он в совершенстве освоил парадокс видения незримого. И наполнен тем, что «отделено от всех свойств, не является ни тем, ни этим, не имеет формы, не имеет имени»31.

Мы прошли долгий путь от тех времен, когда лорд Кельвин утверждал, что не смог бы вообразить себе то, для чего нельзя было бы сконструировать механическую модель. В таком режиме, в котором познающий объединен с тем, что он познает, познающий подведен к знанию о совершенной сущности и на некоторое время растворен в нем32. То, для проверки чего был разработан эксперимент, получило определение. Йог достиг озарения «Поистине, То есть Ты».

Мы представили четыре йоги как возможные альтернативы, но, возвращаясь к тому, с чего мы начали, отметим, что в индуизме они не считаются исключающими одна другую. Не найдется человека, который был бы исключительно рефлексирующим, или эмоциональным, или активным, или склонным к экспериментам, и различные жизненные ситуации призывают пускать в ход разные ресурсы. Большинство людей в целом сочтут движение по одному пути более подходящим, чем движение по другим, и, следовательно, будут его придерживаться; однако индуизм побуждает испытать все четыре пути и сочетать их способом, наилучшим образом соответствующим их потребностям. Особенно выражено различие между джняни и бхакта, мыслящим и эмоциональным типами. Мы уже видели, что труд можно адаптировать для каждого из них, и в любом случае медитация имеет определенную ценность. Следовательно, нормальным явлением для личности будет отлить свою религию либо в философской, либо в набожной форме, приспособить свой труд к тому пути, который избран, и медитировать в той мере, в какой это целесообразно. В «Бхагавад-гите» мы читаем, что одни «постигают Атман посредством созерцания. Другие постигают Атман философски. Третьи – следуя йоге праведного действия. Четвертые поклоняются Богу так, как научили их наставники. Добросовестно практикуя то, чему научились, они становятся недосягаемыми для смерти».

Этапы жизни

Люди разные. Найдется мало наблюдений, которые были бы банальнее этого, однако серьезное внимание к нему – одна из характерных особенностей индуизма. В предыдущих разделах прослеживалось его настойчивое утверждение, что различия в человеческой природе призывают двигаться к жизненной реализации разнообразными путями. Теперь же нам следует отметить, что настояние того же рода ощущается и с другой стороны. Не только отдельно взятые личности отличаются друг от друга, но и каждый индивид проходит разные этапы, каждый из которых требует соответствующего ему поведения. Как каждый день проходит с утра до полудня и с полудня до вечера, так и в каждой жизни сменяют одна другую четыре стадии, и каждой присущи определенные склонности, предписывающие определенный образ реакций. Стало быть, если мы спросим, как нам следует жить, индуизм ответит, что это зависит не только от того, какой вы человек, но и от того, на каком жизненном этапе вы в настоящий момент находитесь.

Первый из этих этапов Индия обозначает как ученический. По традиции он начинался после обряда инициации, в возрасте восьми – двенадцати лет, и продолжался двенадцать лет, во время которых ученик обычно жил в доме наставника, прислуживая ему в обмен на получаемые наставления. Основной жизненной обязанностью на этом этапе было учиться, открывать восприимчивый ум всему, что наставник, находящийся, так сказать, на вершине былого, способен передать. В весьма скором времени обязанности в изобилии должны были заявить о себе, а пока длилась эта приятная отсрочка, ученику вменялось лишь делать запасы, которые в будущем придутся очень кстати. К тому, что предстояло усвоить, относился фактический материал, но не только он, ибо Индия, мечтательная и непрактичная Индия, проявляла мало интереса к знаниям ради самих знаний. Добившийся успеха ученик не должен был превращаться в ходячую энциклопедию, в справочную библиотеку, оборудованную аудиосистемой. Предстояло создать образ жизни, выработать характер. Подготовка напоминала обучение ремеслу, в ходе которой информация воплощалась в навыках. Ученик, получивший достойное образование, должен был по окончании учебы обладать всем необходимым, чтобы прожить жизнь хорошо и с пользой, – как, скажем, подмастерье гончара владел искусством в достаточной мере, чтобы создать добротный сосуд.

Вторым считался этап главы семьи. Он начинался с вступления в брак. Во время этого полудня жизни, когда физические силы находятся в их зените, интересы и энергия сами собой обращаются вовне. Есть три фронта, на которых они способны проявляться, принося радость: семья, призвание и сообщество, к которому принадлежит человек. Как правило, внимание при этом делится между всеми тремя. Это период утоления первых трех человеческих потребностей: в удовольствии – главным образом посредством брака и семьи; в успехе – благодаря призванию; и в долге, через участие в гражданской жизни общества.

Индуизм с улыбкой следит за радостным осуществлением этих потребностей, но не пытается раздувать их, когда они начинают угасать. То, что привязанность к ним в конце концов ослабевает, совершенно закономерно, ибо неестественно было бы для жизни завершаться, пока деятельность и желание еще на пике. Для этого она не предназначена. Следуя жизненным этапам по мере того, как они меняются, мы заметим, как придет время, когда секс и чувственные наслаждения (удовольствие), а также достижения в жизненной игре (успех) утратят новизну и способность удивлять; когда даже ответственное исполнение человеческого предназначения (долг) начнет приедаться, станет надоедливым и скучным. Когда наступает такое время, человеку пора переходить к третьему этапу жизненной последовательности.

Некоторые этого так и не делают. И на них не особо приятно смотреть, ведь устремления, уместные в свое время, становятся карикатурными, если длятся слишком долго. Двадцатипятилетний повеса может выглядеть весьма привлекательно, но избавьте нас от повес, которым пятьдесят. Как старательно они рисуются, как мало получают за свои старания! То же относится и к людям, неспособным оставить руководящие должности, на которые следовало бы заступить более молодым, полным энергии и новых идей.

И все же не стоит порицать этих людей, ибо им, не видящим других жизненных рубежей, не остается ничего другого, кроме как цепляться за то, что им известно. Они прямо спрашивают: «Есть ли в старости хоть какая-то ценность?» Благодаря медицине, резко увеличившей продолжительность жизни, все больше людей задаются этим вопросом. Поэты во все времена ссылались на осенние листья и закатные годы, но в их словах сквозит сомнение. Если обратиться к поэзии, строка «идем со мною в старость, где лучшее осталось» не содержит и половины убежденности другой – «срывая розы, поспеши… назавтра мы увянем».

Есть ли будущее у жизни за пределами среднего возраста, зависит не от поэзии, а от того, что в действительности представляют собой жизненные ценности. Если они относятся преимущественно к телесным и чувственным, нам придется смириться с тем, что после завершения юности жизнь неизбежно будет меняться к худшему. Если ценятся в первую очередь мирские достижения и демонстрация власти, тогда средний возраст, этап главы семьи, будет кульминацией всей жизни. Но если проницательность и самопознание содержат блага, равные перечисленным или превосходящие их, тогда и в пожилом возрасте есть свои возможности, и мы можем быть счастливыми в тот период, когда река нашей жизни начинает течь плавно и неспешно.

Принесут поздние годы эти блага или нет, зависит от того, какая откроется сцена, когда поднимут занавес невежества. Если действительность – однообразная и унылая пустошь, а «я» – не более чем изощренное кибернетическое устройство, блага проницательности и самопознания вряд ли смогут соперничать с чувственным экстазом или с удовлетворением от социальных достижений. Однако мы уже видели, что в индуизме в них усматривают большее. «Оставь все и следуй за Ним! Возрадуйся его неописуемым богатствам», – призывают упанишады. Никакая радость не сравнится с блаженным видением, и величие «Я», которое предстоит открыть, превосходит все ожидания. И потому после этапов ученичества и главенства в семье индуизм с уверенностью выделяет третий этап, к которому должна перейти жизнь.

Это этап отхода от дел. В любой момент после рождения первого внука человек может сослаться на возраст и сложить с себя обязанности перед обществом, которые до тех пор усердно исполнял. В течение двадцати-тридцати лет общество получало от него то, что ему причиталось; теперь освобождение от этого бремени будет уместным, чтобы жизнь не завершилась раньше, чем она будет осмыслена. До сих пор общество требовало от индивида специализации; оставалось мало времени читать, думать, размышлять над смыслом жизни, не отвлекаясь. Это не вызывало возмущения; такая игра приносила свои плоды. Но должен ли человеческий дух быть вечно связанным договором с обществом? Пришло время приступить к истинно взрослому обучению, выяснить, кто ты такой и что значит жизнь. В чем секрет того самого «я», с которым человек долгие годы был столь близок, однако оно оставалось чужим, полным необъяснимых причуд, озадачивающих нелепостей, иррациональных порывов? Почему мы рождаемся, чтобы трудиться и бороться, каждый со своей долей радостей и скорбей, только чтобы умереть так рано? Поколения нарастают краткой волной – и разбиваются о берег, угасают, объединяясь в смерти, где все теряют имена. Найти смысл в тайне существования – последнее захватывающее испытание жизни.

Издавна тех, кто откликался на манящий зов духовного приключения, звали лесными отшельниками, ибо они – муж и жена, если та желала сопровождать его, или только муж, если жена отказывалась, – покидали семью, удобства и ограничения родного дома, и удалялись в уединение лесов, чтобы предаться самопознанию. Наконец-то на них лежала ответственность только за себя. «Работа, семья, светская жизнь, подобно прелестям и надеждам юности и успехам зрелости, теперь уже позади; остается одна лишь вечность. Именно к ней, а не к делам и тревогам этой уже прошедшей жизни, пролетевшей как сон, обращается разум»33. Когда отходят от дел, не замечают даже звезд, не то что деревенских улиц. Это время для того, чтобы создать философию, а потом воплотить ее в образе жизни; время, чтобы выйти за пределы чувств, найти действительность, лежащую в основе природного мира и пребывать в ней.

Помимо отхода от дел последний этап, на котором действительно достигается цель, является состоянием санньяси, которое «Бхагавад-гита» определяет как «тот, в ком нет ни ненависти, ни любви к чему-либо».

Странник теперь волен вернуться в мир, ибо цель лесной науки достигнута, время и место утратили свое влияние. Где во всем мире можно быть совершенно свободным, если не повсюду? Индуисты сравнивают санньясина с диким гусем или лебедем, «который не имеет постоянного дома, а странствует, путешествует с дождевыми тучами на север от Гималаев и снова на юг, чувствует себя как дома на любом озере или поверхности воды, и вместе с тем – в бесконечных, беспредельных просторах неба». Теперь базарная площадь так же гостеприимна, как и лес. Но, несмотря на возвращение, санньясин вернулся другим человеком. Обнаружив, что полная свобода от всех ограничений – синоним абсолютной обезличенности, санньясин осваивает искусство держать рассредоточенным свое конечное «я», чтобы оно не затмевало бесконечное.

Совсем не желая «быть кем-то», санньясин стремится к обратному – внешне представлять собой полное ничто для того, чтобы глубоко у самых корней соединиться со всем сущим. Как же можно желать снова сделаться личностью, вернуть себе позы и наряды ограниченной самоидентификации, лица, скрывающего чистоту и сияние внутренне присущего ему «я»? Внешняя жизнь, лучше всего соответствующая полной свободе, – это жизнь бездомного побирушки. Другие люди будут в старости стремиться к экономической независимости; санньясин предлагает целиком и полностью отделиться от экономики. Без постоянного места на земле, без обязательств, без цели и без имущества телесные ожидания – ничто. Общественные притязания также лишены почвы, на которой могли бы прорасти и чинить препятствия. Ни следа гордыни не остается в том, кто с чашей для подаяний в руке оказывается у задней двери дома своего бывшего слуги, но ни за что не согласился бы поменяться с ним местами.

В джайнизме, одной из ветвей индуизма, святые санньясины ходят «одетыми в пространство», то есть нагишом. В буддизме, другой его ветви, одеяние святых окрашено охрой – в цвет, который носят преступники, изгнанные из общества и приговоренные к смерти. Хорошо, что весь статус улетучивается одним махом, ибо социальная идентичность в целом препятствует отождествлению с нерушимой цельностью существования. «Не допуская ни мысли о будущем и равнодушно глядя на настоящее», как гласят индуистские тексты, санньясин «живет, отождествляя себя с вечным «Я» и не видит более ничего». «Падет или уцелеет его тело, заботит его не более, чем корову – судьба гирлянды, повешенной кем-то ей на шею; ибо умения его разума теперь пребывают в покое в священной силе, сущности блаженства»34.

Жизнь неразумного – затяжная борьба с незваным гостем-смертью, неравный бой, в котором возраст отчаянно оттягивают посредством ухищрений и отрицания ущерба, нанесенного временем. Когда ослабевает жар страсти, неразумный старается вновь раздуть его с помощью все более сильнодействующих афродизиаков. Если ему приходится сдаться и отпустить, он делает это скрепя сердце и с жалостью к себе, ибо не воспринимает неизбежное как естественное и вместе с тем как благо. Ему непонятна суть мудрой мысли Тагора о том, что истина является как поработитель лишь к тем, кто утратил искусство принимать ее как друга.

Положения в жизни

Люди разные – мы в третий раз возвращаемся к этому фундаментальному постулату индуизма. Мы уже проследили его значение для разных путей, которыми людям надлежит следовать к Богу, и для различных укладов жизни, уместных на тех или иных этапах человеческой стези. Теперь мы подходим к тому, что этот постулат означает для положения, которое отдельно взятый человек должен занимать в общественном устройстве.

Эта мысль подводит нас к индуистской концепции кастовости. Это самый известный аспект индуизма – и ни в чем другом внешний мир не осуждает индуизм так решительно. В кастах есть и смысл, и его искажение. И в рассуждениях об этом предмете все зависит от нашей способности отделять одно от другого.

Как именно возникли касты – один из туманных вопросов истории. Главную роль здесь, безусловно, играет тот факт, что во II тысячелетии до нашей эры в Индию мигрировало множество ариев, имеющих другой язык, культуру и характерные особенности внешнего облика (рослые, светлокожие, голубоглазые, с прямыми волосами). Столкновение различий позволило кастовой системе расцвести – а может, даже и появиться. Возможно, нам никогда не удастся определить, в какой степени этнические различия, цвет кожи, ремесленные гильдии, хранящие профессиональные тайны, санитарно-профилактические ограничения между группами с разной иммунной системой, а также магическо-религиозные запреты, касающиеся загрязнения и очищения, внесли свой вклад в сложившееся явление. Так или иначе, в итоге создалось общество, разделенное на четыре группы: провидцы, управляющие, производители и слуги.

Отметим сразу же искажения, которые появились со временем, пусть даже их истоки и неизвестны. Начнем с того, что появилась пятая группа – парии, или неприкасаемые. Даже когда речь идет об этой категории, следует помнить, что есть смягчающие обстоятельства. Имея дело с низшей из своих социальных групп, Индия, в отличие от большинства цивилизаций, не впала в рабство; парии, которые на четвертом этапе жизни отказались от мира ради Бога, ставились вне социальной классификации и почитались даже высшей из каст, брахманами (браминами)35; многие религиозные реформаторы – от Будды до Даянанды и Ганди – стремились изъять неприкасаемость из кастовой системы; в современной конституции Индии она объявлена вне закона. И все же участь парии на протяжении истории Индии была горька и ее следует рассматривать как основное искажение, которому подверглась кастовая система. Второе нарушение заключается в появлении внутри каст обилия малых каст – таковых в настоящее время насчитывается более трех тысяч. В-третьих, запрет на межкастовые браки и разделение представителями разных каст пищи друг с другом привел к значительному осложнению социального взаимодействия. В-четвертых, в системе появились привилегии, высшие касты получили преимущества за счет низших. И, наконец, принадлежность к касте стала наследственной. Каждый оставался в той же касте, в которой родился.

При таких доводах против кастовой системы вызывает удивление то, что есть современные индийцы, всесторонне знакомые с западными альтернативами и тем не менее защищающие касты – справедливости ради следует упомянуть, что не во всей их совокупности, особенно появившейся со временем, а в базовой форме36. Какие же вечные ценности может содержать подобная система?

Что в этом случае требуется, так это понимание, что в соответствии с тем, как они могут наилучшим образом внести свой вклад в общество и развить собственный потенциал, люди делятся на четыре группы. (1) Первая группа в Индии называется брахманы, или провидцы. Мыслящие, наделенные страстным стремлением постигать и глубоким интуитивным пониманием ценностей, которые особенно много значат в человеческой жизни, они являются интеллектуальными и духовными лидерами цивилизации. В их сферу деятельности попадают функции, которые в более специализированном западном обществе распределены между философами, художниками, религиозными лидерами и учителями; то, что относится к разуму и духу, служит им исходным материалом. (2) Вторая группа, кшатрии, рождены управлять37, наделены способностью организовывать людей и деятельность так, чтобы извлекать всю возможную пользу из доступных людских талантов. (3) Третьи находят свое призвание в производстве; это ремесленники и земледельцы, искусные в создании материальных вещей, от которых зависит жизнь. Их называют вайшьи. (4) И, наконец, шудр можно охарактеризовать как последователей или слуг. Еще одно определение для них – неквалифицированные работники. Желая построить карьеру, эти люди посвящают себя длительному периоду ученичества и подготовки, или же открывают свое дело, становятся его основателями. Продолжительность устойчивого внимания у них сравнительно невелика, поэтому они не готовы многим жертвовать так, чтобы нынешние достижения заложили фундамент будущих наград. Однако под надзором они способны к упорному труду и преданной службе. Такие люди остаются в большем выигрыше и чувствуют себя более довольными, когда работают на других, а не на себя. Нам, с нашими демократическими и эгалитарными настроениями, не нравится признавать существование этих людей, на что ортодоксальный индуизм отвечает: суть не в том, что вам это не нравится, а в том, что такие люди на самом деле есть.

Мало кто из современных индуистов защищает то, как далеко со временем зашла Индия ради сохранения границ между кастами. Введенные в ней запреты на межкастовые браки, прием пищи и другие виды социальных контактов сделали ее, по иронической оценке одного из ее первых премьер-министров, «наименее толерантной страной с точки зрения общественного устройства и в то же время наиболее толерантной в сфере идей». Однако даже здесь за ненавистным распространением кроется некий смысл: к примеру, запреты на питье представителей разных каст из одного источника особенно явно свидетельствуют о возможной причастности различий в иммунитете к болезням. Однако главенствующие причины гораздо шире. Если не разделить неравных тем или иным образом, слабым придется конкурировать с сильными во всем и повсюду, не имея никаких шансов хоть в чем-нибудь преуспеть. Между кастами не было равенства, но в рамках каждой касты права каждого защищались надежнее, чем если бы ему пришлось сражаться в одиночку в большом мире. Каждая каста была самоуправляющейся, провинившегося обязательно осуждали равные ему. Внутри каждой касты существовало равенство, возможности и социальное страхование.

Неравенство между самими кастами предназначалось в качестве полагающейся компенсации за оказанные услуги. Благополучие общества требовало, чтобы некоторые люди ценой значительного самопожертвования брали на себя обязанности, намного превосходящие среднестатистические. В то время как большинство молодых людей рано вступают в брак и вовлекаются в работу, некоторым приходится откладывать эти источники удовлетворения чуть ли не на десятилетие, готовясь к ответственному призванию. Наемный работник, покидающий место работы в пять часов, на остаток дня свободен; работодатель вынужден брать с собой домой предпринимательские тревоги, от которых никуда не деться, и зачастую еще работу на дом. Вопрос заключается отчасти в том, готовы ли работодатели нести ответственность, не получая дополнительной компенсации, но вместе с тем и в том, просить ли их об этом. Индия никогда не путала демократию с равенством. Справедливость определялась как состояние, в котором привилегии пропорциональны обязанностям. Следовательно, в заработной плате и социальной власти главенство по праву принадлежит управляющим, второй касте; в почестях и психологической власти – брахманам. Но лишь потому (в идеале), что их ответственность пропорционально больше. Прямо противоположным европейскому учению образом, согласно которому монарх непогрешим, ортодоксальные индуистские взгляды вплотную подходят к убеждению, что непогрешимы шудры, низшая каста: ее представителей воспринимают как детей, от которых не следует ожидать многого. Классическая теория права делает оговорку, что за одну и ту же провинность «наказание для вайшьи [производителя] должно быть вдвое строже, чем для шудры, наказание кшатрия [управляющего] – еще вдвое строже, а брахмана – строже еще в два или даже в четыре раза»38. В Индии от низшей касты не требуют соблюдения многих этических принципов и самоотверженности, которых ждут от высших каст. Вдовы шудр вправе опять выходить замуж, запреты на мясо и спиртное для шудр менее жестки.

Выражаясь современным языком, идеальная кастовая система выглядит примерно так: снизу на социальной лестнице находятся те, кто занят рутинной работой – прислуга, заводские рабочие, батраки, все, кто способен мириться с неизменным кругом обязанностей, но, обладая слабой самодисциплиной, вынужден трудиться от звонка до звонка и не склонен отказываться от сиюминутного вознаграждения ради долгосрочной выгоды. Выше располагаются технические специалисты. Если в доиндустриальных сообществах они были ремесленниками, то в индустриальную эпоху стали людьми, которые разбираются в машинах, чинят их, поддерживают в рабочем состоянии. Далее следуют управленцы. В политической сфере к ним относятся партийные деятели и избранные представители; в военной – офицеры и представители командования; в промышленной – предприниматели, руководители, члены правлений, главные должностные лица.

Но для того, чтобы общество было устроено не только сложно, но и успешно, чтобы оно было мудрым, одухотворенным и эффективным, должна быть еще одна ступень выше управляющих – по уважению, а не по оплате, так как одной из отличительных особенностей этого класса должно быть равнодушие к богатству и власти: в этот четвертый класс в нашем специализированном обществе вошли бы религиозные лидеры, учителя, писатели и художники. Такие люди по праву называются провидцами в буквальном смысле слова: они служат глазами сообщества. Как голова (управляющие) опирается на тело (людей, занятых рутинной работой, и технических работников), так и глаза размещаются в верхней части головы. Представители этого класса должны обладать достаточной силой воли, чтобы противостоять себялюбию и соблазнам, искажающим восприятие. Они пользуются уважением, потому что другие понимают как собственную неспособность к таким ограничениям, так и истинность того, что слышат от провидца. Кажется, будто провидец отчетливо видит то, о чем другие лишь догадываются. Но подобное зрение легко разрушается; оно обеспечивает надежную способность к распознаванию, только когда его тщательно хранят. Провидца, который нуждается в досуге для неспешных размышлений, следует оберегать от чрезмерной вовлеченности в повседневные обстоятельства, которые загромождают и затуманивают разум, – точно так же, как штурмана следует освободить от вахт на камбузе или у топки, чтобы он имел возможность вести судно, не сбиваясь с курса и правильно ориентируясь по звездам. И главное, эту последнюю касту следует оберегать от мирской власти. Индия считала мечту Платона о правителе-философе нереалистичной, и действительно, когда брахманы приходили к власти, та их портила, поскольку мирская власть подвергает того, кто обладает ею, давлению и искушениям, которые в некоторой мере нарушают суждения и искажают их. Задача провидца – не принимать жесткие меры, а советовать, не подгонять, а указывать путь. Подобно стрелке компаса, защищенной, чтобы указывать направление, брахман должен сначала убедиться в правильности, а затем указать истинный север смысла и цели жизни, проложив курс к прогрессу цивилизации.

Каста, когда она деградирует, омерзительна так же, как любой другой разлагающийся труп. Каким бы ни был ее характер поначалу, со временем она пренебрегает наставлением Платона о том, что «бывает, что от золота родится серебряное потомство, а от серебра – золотое, а затем положение надлежит менять; сын богача должен встать ниже, а дитя ремесленника возвыситься в обществе, ибо есть предсказание, что государство разрушится, когда во главе его окажется медный человек или железный». Как писал один из наиболее глубоко мыслящих сторонников основной идеи каст, «можно ожидать, что дальнейшее развитие будет принципиально отличным, если разрешить межкастовые браки и выбор или смену занятия при определенных обстоятельствах, и в то же время признавать общую целесообразность браков в рамках одной группы и следования родительскому призванию»39. В той мере, в которой кастовость сводится к косности, замкнутости и незаслуженным привилегиям, современные индуисты стремятся вычистить испорченность из этой системы. Но остается еще немало тех, кто убежден, что с точки зрения проблемы, которую еще не решила ни одна страна, – проблемы надлежащего устройства общества с целью обеспечения максимально честной игры и свободы творчества, – базовый тезис кастовости по-прежнему заслуживает внимания.

До сих пор мы рассматривали индуизм сквозь призму практического смысла. Начав с анализа людских желаний, мы обратились к тому, что он предлагает в качестве путей достижения этих желаний и действий, уместных на различных жизненных этапах и в условиях разного положения людей в жизни. В дальнейших разделах этой главы акцент будет смещен с практики на теорию, с демонстрацией основных философских концепций, подкрепляющих индуистскую религию.

«Ты, перед кем отступают все слова»

Первый принцип икебаны, японского искусства составления букетов, – узнать, что следует убрать. Вместе с тем это первый принцип, который по настоянию индуистов надлежит усвоить, говоря о Боге. Испокон веков люди пытаются улавливать действительность с помощью слов, только чтобы обнаружить, что тайна дает отпор их речам и их звуки поглощает молчание. Дело не в том, что наш разум недостаточно светел. Проблема кроется глубже. Разум в его обыденном, поверхностном смысле – неподходящее орудие для подобных начинаний. По сути дела, это все равно что попытка вычерпать океан сетью или поймать арканом ветер. Внушающая благоговейный трепет молитва Шанкара, индуистского Фомы Аквинского, начинается с обращения: «О Ты, перед кем отступают все слова».

Человеческий разум эволюционировал, чтобы способствовать выживанию в мире природы. Он приспособлен для того, чтобы иметь дело с конечными объектами. Бог же, напротив, бесконечен и относится к сущностям совершенно иного порядка, нежели те, которые мы способны охватить разумом. Ожидать, что наш разум уловит бесконечное, все равно что просить собаку понять уравнение Эйнштейна нюхом. Это сравнение может ввести в заблуждение, если развить его в неверном направлении и прийти к выводу, что нам никогда не познать безграничного Бога. Как мы уже видели, йога – сразу несколько путей к достижению именно этой цели. Однако знания, к которым они ведут, превосходят знания рационального ума; они восходят к глубокой и вместе с тем ошеломляющей тьме мистического сознания40. Единственное дословно точное описание неисповедимого, на которое способен обыкновенный разум, – это «нети… нети», «не это… и не это». Если пройти всю вселенную вдоль и поперек, и говорить обо всем, что видишь и воспринимаешь, «не это… и не это», тогда то, что останется, и будет Богом41.

Однако обойтись без слов и понятий невозможно. Поскольку в распоряжении нашего мозга имеются только они, любой осознанный прогресс, направленный к Богу, должен совершаться с их помощью. Даже если понятия так и не доведут разум до пункта назначения, указать верное направление они способны.

Можно начать просто с имени, чтобы нам было за что зацепиться мыслями. Имя, которое индуисты дают высшей реальности, – Брахман, оно имеет двойную этимологию и проистекает как от «бр» – «дышать», так и от «брих» – «быть великим». Главные свойства, связанные с этим именем, – сат, чит и ананда; Бог есть бытие, сознание и блаженство. Абсолютная реальность, абсолютное сознание и абсолютно все без какой-либо возможности неудовлетворенности – таковы основные индуистские представления о Боге. И даже эти слова не могут претендовать на буквальное описание Бога, ибо значения, которые они несут для нас, кардинально отличаются от смысла, в котором они применимы к Богу. О том, каким должно быть чистое бытие, бесконечное и охватывающее абсолютно все, мы не имеем ни малейшего представления. То же самое относится и к сознанию и радости. По выражению Спинозы, природа Бога напоминает наши слова в той же мере, в какой Сириус, или альфа Большого Пса, похожа на собаку. Самое большее, что можно сказать об этих словах, – что они являются указателями; наш разум движется в их направлении успешнее, чем в противоположном. Бог пребывает по другую сторону бытия, каким мы понимаем его, а не в небытии; за пределами разума, каким он известен нам, а не бессмысленной глины; за пределами наслаждения, а не муки.

Вот так далеко некоторым умам следует заходить в своих представлениях о Боге: бесконечное бытие, бесконечное сознание, бесконечное блаженство, а все остальное в лучшем случае примечания, а в худшем – опровержение. Есть мыслители, способные жить в этой аскетичной, концептуально бедной атмосфере духа и считать ее живительной; как и Шанкару, им понятно, что «солнце светит, даже если ему нечего освещать». Однако большинство людей не увлекают такие абстракции высшего порядка. То, что к их числу принадлежит К. С. Льюис, доказывает, что их разум – не менее полноценный, а просто другой. Профессор Льюис рассказывает, что когда он был ребенком, его родители постоянно внушали ему, что не следует думать о Боге в какой-либо форме, ибо это лишь ограничивает его бесконечность. Он изо всех сил старался следовать их наставлениям, но ближе всего к идее Бога, не имеющего формы, ему удавалось подойти, представляя себе безбрежное море серой тапиоки.

Этот случай, сказал бы индуист, наглядно свидетельствует о том, в каком положении находится человек, разуму которого надо вцепиться во что-то конкретное и репрезентативное, чтобы найти жизненно важный смысл. Для большинства людей оказывается невозможным осмыслить, а тем более руководствоваться чем-то настолько далеким от практического опыта. Индуизм советует им не пытаться думать о Боге как о примере высших абстракций вроде бытия или сознания, а вместо этого воспринимать Бога как прообраз самой возвышенной реальности, с какой они только сталкивались в привычном мире. Это означает воспринимать Бога как высшее существо (Ишвара или Бхагаван), ибо люди – венец природы. Обсуждая бхакти-йогу, путь к Богу через любовь и преданность, мы уже познакомились с подобным восприятием Бога. Выражаясь западным языком Паскаля, это Бог Авраама, Исаака и Иакова, а не Бог философов. Это Бог как родитель – любящий, милосердный, всеведущий, всемогущий, наш вечный современник, спутник, который нас понимает.

Воспринимаемый таким образом Бог называется Сагуна Брахман, или Бог с качествами (абсолют с качествами), – в отличие от более абстрактного Ниргуна Брахман философов, или Бога без качеств. Ниргуна Брахман – это океан без следов волнений, Сагуна Брахман – тот же океан, живой от волн и приливов. На языке теологии это различие между персональной и трансперсональной концепциями Бога. В индуизме есть превосходные поборники обоих взглядов, а именно Шанкара – трансперсонального и Рамануджа – личного; однако вывод, наиболее полно отражающий индуизм в целом и имеющий собственных явных приверженцев, таких как Шри Рамакришна, заключается в том, что одинаково верны обе идеи. На первый взгляд это заявление может показаться вопиющим нарушением принципа исключенного третьего. Мы, скорее всего, станем настаивать на том, что Богу может быть либо присущ персональный аспект, либо нет – но не оба. Но так ли это? Но Индия возражает – и говорит: чего не учитывает дизъюнкция, так это расстояния, которое отделяет изначально наш рациональный разум от Бога. По своей природе Бог может и не быть сразу двумя противоположностями – мы говорим «может и не быть», потому что сама логика, возможно, плавится при максимальном накале божественного сияния. Но концепции Бога с самого начала содержат столько примесей, что даже две противоречащих друг другу могут быть верными, каждая в своем ракурсе, точно так же, как волна и частица могут быть в равной степени точными эвристическими приемами для описания природы света42. Вообще Индия довольствовалась тем, что призывала верующих воспринимать Брахман либо в персональном, либо в трансперсональном аспекте – в зависимости от того, какому из них был присущ более возвышенный смысл для разума, о котором шла речь.

Отношение Бога к миру аналогично варьируется в зависимости от присущей ему символики. Воспринятый в персональном аспекте Бог связан с миром так же, как художник со своим творением. В этом случае Бог – Создатель (Брахма, или Брама), Хранитель (Вишну) и Разрушитель (Шива), который в итоге возвращает все конечные формы обратно к изначальной природе, из которой они все происходят. С другой стороны, Бог, воспринятый трансперсонально, стоит над борьбой, чуждается всех проявлений конечного. «Как солнце не дрожит, несмотря на то, что дрожит его отражение, если встряхивать чашу с водой, в которой отражается солнечный свет, так и на Господа не действует боль, несмотря на то, что боль ощущает часть его, называемая душой отдельно взятого человека»43. Мир так и останется зависимым от Бога. Он возникнет неким немыслимым образом из божественного изобилия и будет поддерживаться его силой. «Он сияет, солнце, луна и звезды сияют вслед за Ним, все освещено Его светом. Он есть Ухо ушей, Ум умов, Речь речей, Жизнь жизней, Око очей»44. Но Бог не будет намеренно волеизъявлять мир и не ощутит влияния присущей ему двойственности, несовершенств и конечности.

Сторонник персонализма усмотрит мало религиозной пригодности в идее Бога, который настолько далек от наших условий существования, что может и не подозревать о самом этом существовании. Разве это не смерть религии – лишить сердце человека его последнего сокровища, бриллианта Божией любви? Ответ таков: Бог выполняет совершенно иную функцию для сторонника трансперсонализма – в равной мере религиозную, и все-таки другую. Тому, кто борется с течением, пока плывет против него, доставляет утешение присутствие рядом искусного пловца. Столь же важно и то, что есть берег, прочный и надежный, лежащий по другую сторону этой борьбы, как конечная цель всех усилий. Трансперсоналист, одержимый этой целью, способен забыть обо всем, в том числе о поддержке дружественных спутников.

Взросление во Вселенной

Теперь, когда мы поняли, что Бог занимает центральное место в системе индуизма, мы можем вернуться к человеческим существам, чтобы систематически свести воедино индуистскую концепцию их натуры и судьбы.

Отдельно взятые души, или джива, попадают в мир таинственным образом; да, несомненно, властью Бога, но как и с какой целью – мы не в состоянии объяснить исчерпывающим образом. Как пузыри, образующиеся на дне закипающего чайника, они пробиваются сквозь толщу воды (вселенной) до тех пор, пока не вырываются в безграничную атмосферу просветления (освобождения). Они возникают как души простейших форм жизни, но не исчезают вместе со смертью своих изначальных тел. С точки зрения индуизма, дух зависит от тела, которое населяет, не более, чем тело зависит от одежды, которую носит, или от дома, где живет. Когда мы вырастаем из костюма или когда наш дом становится слишком тесным, мы меняем и то и другое на что-нибудь попросторнее, чтобы обеспечить своему телу больше свободы. Души поступают так же.

Изношенные одежды

Сбрасывает тело:

Изношенное тело

Сбрасывает его обитатель45.

Бхагавад-гита, II:22

Этот процесс, в ходе которого отдельно взятая джива проходит через вереницу тел, известен как реинкарнация, или переселение душ – на санскрите «сансара», этим словом обозначается бесконечный круговорот жизни, смерти и нового рождения. На дочеловеческом уровне этот цикл означает прохождение через все более сложные тела до тех пор, пока наконец не произойдет перерождение в человеческом теле. До этого момента душа развивается в буквальном смысле слова автоматически. При этом душа растет так же нормально и неуклонно, как растение, и получает при каждом последующем воплощении тело, которое, будучи сложнее устроенным, обеспечивает необходимое вместилище для ее новых способностей.

С вселением души в человеческое тело этому автоматическому, подобному подъему на эскалаторе возвышению приходит конец. Попадание души в это высокое обиталище – свидетельство того, что душа достигла самосознания, вместе с которым явились свобода, ответственность и усилия.

Механизм, связывающий воедино эти новые приобретения, – закон кармы. Буквальное значение слова «карма» (каким оно встречалось нам в «карма-йоге») – «труд», но как учение, оно приблизительно означает нравственный закон причины и следствия. Естественные науки привлекли внимание Запада к важности причинно-следственных связей в материальном мире. Мы склонны верить, что каждое физическое событие имеет свою причину, а каждая причина – свои определенные следствия. Индия распространила эту концепцию причинной обусловленности на нравственную и духовную жизнь. В некоторой степени то же самое относится к Западу. «Что посеешь, то и пожнешь», или же «посеешь мысль – пожнешь поступок, посеешь поступок – пожнешь привычку, посеешь привычку – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу» – в такие слова Запад облек ту же мысль. Разница в том, что Индия идет до конца и продлевает ту же концепцию нравственного закона до абсолютных масштабов; он не допускает исключений. Нынешнее состояние каждой личной жизни – насколько она счастлива, насколько растеряна или безмятежна, насколько она насыщена – исключительно результат былых желаний и поступков. В равной мере нынешние мысли и решения определяют будущий опыт. Каждый поступок, оказывающий воздействие на мир, вызывает равное по силе и противоположно направленное воздействие на того, кто совершает этот поступок. Каждая мысль и действие наносят незримый удар, формирующий судьбу.

Из этой идеи кармы и сугубо нравственной вселенной, которую она подразумевает, вытекают два важных психологических следствия. Во-первых, она возлагает на индуиста, понимающего ее, всю полноту личной ответственности. Каждый отдельно взятый человек всецело отвечает за свое нынешнее состояние и получит именно то будущее, которое сам создает в настоящий момент. Большинство людей не готовы признать это. Они предпочитают, как говорят психологи, проецировать – помещать источник своих трудностей вне самих себя. Они хотят оправданий, хотят, чтобы им было кого винить и в итоге снять с себя вину. Индуисты считают эти действия незрелыми. Каждый получает ровно то, чего заслуживает: мы сами приготовили себе постель, нам на ней и спать. И наоборот, идея нравственной вселенной не оставляет возможности для удачного или несчастного случая. Большинство людей не сознает, насколько они полагаются втайне на удачу: на ее отсутствие – чтобы оправдать былые промахи, на ее наличие – чтобы добиться успеха в будущем. Сколько людей просто живут бездумно в ожидании прорыва и просвета, того момента, когда счастливый лотерейный билет принесет им богатство и кружащие голову чары славы! Если вы придерживаетесь такого подхода к жизни, говорит индуизм, вы жестоко ошибаетесь, оценивая свое положение. Прорывы не имеют отношения к продолжительным периодам счастья и не происходят случайно. Мы живем в мире, в котором нет несчастных или счастливых случаев. Этими выражениями просто прикрывают невежество.

Поскольку карма подразумевает мир, подчиняющийся законам, ее часто толкуют как фатализм. Но как бы часто индуисты ни поддавались таким толкованиям, они не соответствуют самому учению. Карма гласит, что каждое решение должно иметь определенные последствия, однако сами решения в конечном итоге принимаются свободно. Если подходить к вопросу с другой стороны, последствия былых решений обуславливают нынешнюю участь, точно так же как игроку в карты приходится иметь дело с конкретными картами у него на руках, и вместе с тем он волен разыграть эти карты разнообразными способами. Это означает, что путь, который душа прокладывает себе через множество человеческих тел, определен ее выбором, а тот, в свою очередь, – тем, чего желает и на что готова душа на каждом этапе пути.

Каковы эти желания и в каком порядке они появляются, можно подытожить здесь кратко, так как они подробнее рассматривались в предыдущих разделах. Впервые попав в человеческое тело, джива (душа) ничего не хочет так, как вволю вкусить чувственных удовольствий, которые возможны благодаря ее новому физическому оснащению. Но повторяясь, даже самые головокружительные из этих ловушек становятся привычными и однообразными, и тогда джива обращается к социальным завоеваниям, чтобы спастись от скуки. Эти завоевания – различные виды богатства, славы и власти, – способны завладеть вниманием человека на значительное время. Ставки высоки, достижение таких целей чрезвычайно приятно. Но в конце концов даже эта программа личного честолюбия в целом начинает восприниматься как то, что она есть на самом деле – игра, великолепная, захватывающая, творящая историю, и тем не менее игра.

Пока она владеет вниманием человека, она приносит удовлетворение. Но когда новизна блекнет, когда победитель одним и тем же поклоном и краткой речью отзывается на дифирамбы, которые уже слышал столько раз, в нем зарождается стремление к чему-то новому, приносящему более глубокое удовлетворение. Долг, готовность целиком посвятить свою жизнь обществу способны некоторое время восполнять эту потребность, но благодаря иронии и парадоксам истории эта цель слишком уж напоминает дверь-вертушку. Под нажимом она поддается, но со временем становится ясно, что она водит по кругу. После преданности обществу единственным благом, способным принести удовлетворение, остается бесконечное и вечное, осознание которого может превратить весь опыт, в том числе и опыт времени и явного поражения, в великолепие – так грозовые тучи над долиной выглядят иначе, если смотреть на них с горного пика, залитого лучами солнца. Пузырек приближается к поверхности воды и требует окончательного освобождения.

Продвижение души по этим восходящим стратам человеческих желаний осуществляется не по прямой линии, направленной вверх под острым углом. Душа медлит, теряется, мечется зигзагами, прокладывая путь к тому, что ей в самом деле необходимо. Но в конечном счете общая линия этих привязанностей будет направленной вверх – каждый рано или поздно постигает суть. Под «верхом» здесь понимается постепенное освобождение от привязанностей к физическим объектам и раздражителям, сопровождаемое последовательным избавлением от своекорыстия. Можно почти представить себе действие кармы, определяющей последствия того, к чему тянется душа. Как будто каждое желание, направленное на удовлетворение эго, добавляет крупинку бетона к стене, которая окружает личное «я» и надежно изолирует его от бесконечного моря сущностей вокруг; и наоборот, каждый участливый и бескорыстный поступок выбивает крупинку из этой ограничительной стены. Однако непривязанность к миру нельзя оценить явно, у нее нет публичного показателя. Если некто уходит в монастырь, это еще не доказательство победы над собой и своими страстными желаниями, ибо ими по-прежнему могут изобиловать плоды воображения. И наоборот, некий руководитель может быть глубоко вовлечен в мирские обязанности, но если он справляется с ними, оставаясь отрешенным – живет в мире, как рыбка в иле, при этом ил не липнет к ней, – мир становится для него лестницей, ведущей вверх.

Во время этого паломничества человеческий дух никогда не оказывается брошенным на произвол судьбы и одиноким. С самого начала и до конца его ядро составляет Атман, «Бог внутри», оказывающий давление, направленное «наружу», как игрушка-попрыгунчик в шкатулке. Глубоко под вихрем сиюминутных чувств, эмоций и иллюзий находится излучающая собственный свет, неизменная сущность трансперсонального Бога. Несмотря на то, что она спрятана слишком глубоко и потому обычно остается незамеченной для души, это единственная основа человеческого существования и сознания. Подобно солнцу, которое светит миру, даже когда закрыто облаками, «невидимый, он видит, неслышимый – слышит, немыслимый – мыслит, непознаваемый – познает. Нет другого, кто видит, кроме него; нет другого, кто слышит, кроме него; нет другого, кто мыслит, кроме него; нет другого, кто познает, кроме него»46. Однако Бог – не просто вдохновляющая сила каждого действия души. В конечном счете именно Бог излучает тепло, от которого тает ледяной покров души, превращая ее в чистый потенциал для Бога.

Что же происходит потом? Одни считают, что отдельно взятая душа переходит к полному отождествлению с Богом и теряет всякие признаки былой обособленности. Другие, желая вкушать сахар, не будучи им, лелеют надежду на то, что все же сохранится некое легкое различие между душой и Богом – тонкая граница в океане, обеспечивающая тем не менее остатки личной идентичности, которую некоторые считают обязательной для божественных видений.

Кристофер Ишервуд написал рассказ по мотивам индийской притчи, подводя итог взрослению души во вселенной. Сидящий на лужайке в окружении детей старик рассказывает им о волшебном дереве калпатару, исполняющем все желания. «Если обратиться к нему и высказать желание, или лечь под ним и загадать желание, пусть даже во сне, тогда это желание будет исполнено». Старик продолжает рассказ о том, как однажды он раздобыл такое дерево и посадил его у себя в саду. «Вообще-то, – добавляет он, – это и есть калпатару вон там, вдалеке».

Услышав это, дети бросаются к дереву и начинают засыпать его просьбами. Большинство этих просьб оказываются неразумными, заканчиваются несварением или слезами. Но калпатару исполняет их все без разбору. Оно не намерено раздавать советы.

Проходят годы, о дереве калпатару забывают. Дети уже выросли, стали мужчинами и женщинами и по-прежнему пытаются осуществить новые желания, которые у них появляются. Поначалу они хотят, чтобы их желания исполнялись немедленно, но со временем обращаются к тем желаниям, для исполнения которых требуется прилагать все больше труда.

Суть рассказа в том, что вселенная – одно гигантское Дерево Желаний, ветви которого дотягиваются до каждого сердца. Согласно космическому процессу, в тот или иной момент, в той или иной жизни каждое из этих желаний будет исполнено – и, разумеется, не без последствий. Но среди детей, как гласит рассказ, был один, который не стал тратить годы, перескакивая с одного желания на другое, с одного удовольствия на следующее. Ибо он с самого начала понял истинную сущность Дерева Желаний. «Для него калпатару было не просто чудесным волшебным деревом из дядиной сказки, существовало не просто для того, чтобы исполнять глупые желания детей, – в нем соединились невыразимые ужас и величие. Оно было его отцом и матерью. Его корни не давали распасться миру, его ветви тянулись дальше звезд. Оно существовало еще до начала времен – и пребудет всегда»47.

Мир – приветствие и прощание

Основной план мира в представлении индуизма выглядит примерно так: существуют бесчисленные галактики, похожие на нашу, в центре каждой из них – земля, люди на которой держат путь к Богу. Каждую такую землю окружает ряд более возвышенных миров сверху и более низменных – снизу, куда души попадают в промежутках между реинкарнациями в зависимости от того, что они заслужили.

«Как паук выпускает и вбирает [в себя нить]… так возникает все из негибнущего»48. Периодически эта нить втягивается, космос схлопывается в «ночь Брахмы», все феноменологические сущности возвращаются к состоянию чистой потенциальности. Таким образом, мир, подобно исполинскому аккордеону, раскрывается и вновь сжимается. Эти колебания встроены в общий ход событий; вселенная не имела начала и не будет иметь конца. Временные рамки индийской космологии поражают воображение и, возможно, имеют некое отношение к пресловутому восточному нежеланию спешить. Говорят, что Гималаи сложены из прочного гранита. Раз в тысячу лет над ними пролетает птица, несущая в клюве шелковый шарф, и задевает этим шарфом горные вершины. Когда таким образом Гималаи будут разрушены, пройдут одни сутки космического цикла.

Если мы обратимся от положения нашего мира в пространстве и времени к его нравственному облику, первое, что можно сказать о нем, уже упоминалось в предыдущем разделе. Это просто мир, в котором каждый получает то, что заслужил, и сам создает собственное будущее.

Второе, что следует сказать о мире, – это срединный мир. И не только в том смысле, что он располагается посередине между небесами сверху и преисподней снизу. Его срединность, промежуточность, заключается и в том, что в этом мире добро и зло, наслаждение и боль, знание и невежество перемешаны примерно в равных пропорциях. И положение вещей останется таковым. Все разговоры об общественном прогрессе, об очищении мира и создании царства небесного на земле – короче, все мечты об утопии – не просто обречены на провал: в них неверно оценивается назначение этого мира, которое заключается не в соперничестве с раем, а в исполнении роли учебного полигона для человеческого духа. Мир – это гимнасий для души, его школа и место для полевых учений. То, чем мы заняты, важно, но в конечном итоге важно для воспитания, которое таким образом обеспечивается для нашей отдельно взятой личности. Мы обольщаемся, если ждем, что от этого кардинальным образом изменится мир. Наш труд в этом мире подобен катанию шаров для боулинга в гору; мышцы он укрепляет, но не следует думать, что шары, которые мы туда закатили, так и останутся наверху, на противоположном конце дорожки. Рано или поздно все они скатятся вниз, навстречу нашим детям, если к тому времени нас самих уже не станет. Мир способен развить характер и подготовить человека к тому, чтобы заглянуть за его пределы, – для этих целей он подходит великолепно. Но усовершенствовать его невозможно. «Говорил Иисус, да будет благословенно его имя, что сей мир есть мост: пройди по нему, но не строй на нем дом». Духу индийской мысли соответствует то, что это апокрифическое изречение, приписываемое поэту Кабиру, зародилось на ее почве.

Если мы зададимся вопросом о метафизическом статусе этого мира, нам придется и дальше прослеживать различие, которое мы наблюдали в индуизме по каждому важному вопросу, а именно – между дуалистическими и недуалистическими точками зрения. По вопросу образа жизни это различие отделяет джняна-йогу от бхакти-йоги; в учении о Боге – персональный взгляд от трансперсонального; по проблеме спасения разделяет тех, кто ждет слияния с Богом, и тех, кто стремится приблизиться к Богу в божественном видении. В космологии продолжение той же линии разделяет тех, кто считает мир нереальным, если смотреть на него с наивысшей точки, от тех, кто убежден, что он реален во всех смыслах этого слова.

Вся индуистская религиозная мысль отвергает самодостаточность мира природы. В его основе находится Бог, и если устранить этот божественный фундамент, он мгновенно рухнет, обратившись в ничто. Для дуалиста природный мир так же реален, как сам Бог, будучи, разумеется, бесконечно менее возвышенным. Бог, отдельно взятые души и природа – обособленные виды сущностей, ни одну из которых нельзя свести к остальным. С другой стороны, недуалисты различают три вида сознания, при которых может появиться мир. Первый – галлюцинации, как когда мы видим розовых слоников или когда прямая палка кажется искривленной под водой. Такие явления корректируются дальнейшим восприятием, в том числе – восприятием других людей. Второй – мир в том виде, в каком он обычно предстает человеческим чувствам. И, наконец, есть мир, каким он является йогу, достигшему состояния сверхсознания. Строго говоря, это вообще не мир, ибо в этом случае все черты, характеризующие мир, каким он воспринимается обычно, – его многообразие и материальность, – исчезают. Есть лишь одна реальность, подобно бурлящему океану, бескрайняя как небо, неделимая и абсолютная. Она словно обширная водная гладь, безбрежная и спокойная.

Недуалист утверждает, что этот третий взгляд – наиболее точный из трех. В сравнении с ним мир, который обычно является нам, есть майя. Это слово зачастую переводят как «иллюзия», но такой перевод вводит в заблуждение. Прежде всего он предполагает, что мир незачем воспринимать всерьез. Индуисты решительно отрицают это, указывая, что если мир выглядит реальным и предъявляет к нам требования, нам следует принимать его как таковой. Более того, майе в самом деле присуща небезоговорочная, условная реальность.

Если бы нас спросили, реальны ли сновидения, наш ответ должен был бы содержать оговорки. Они реальны в том смысле, в каком мы видим их, но нереальны по той причине, что изображенное в них не нуждается в объективном существовании. Строго говоря, сновидение – это психологический конструкт, ментальное сооружение. Индуисты имеют в виду нечто подобное, говоря о майе. Мир появляется так, как разум в его нормальном состоянии воспринимает его; но наша мысль о том, что сама по себе реальность такая же, как увиденная подобным образом, ничем не оправдана. Маленький ребенок, впервые увидевший кинофильм, ошибочно принимает движущиеся картинки за реальные предметы, не подозревая, что лев, рычащий на экране, проецируется из будки в дальнем конце кинозала. То же самое и с нами: мир, который мы видим, обусловлен, и в этом смысле спроецирован нашими механизмами восприятия. Если выбрать другую аналогию, наши сенсорные рецепторы улавливают лишь узкую полосу электромагнитных частот. С помощью микроскопов и других усиливающих приборов мы можем обнаружить волны другой длины, но для познания собственно реальности должно быть культивировано сверхсознание. В этом состоянии наши рецепторы перестанут, подобно призме, преломлять чистый свет бытия, представляя его в виде спектра многообразия. Реальность будет познана такой, какова она есть на самом деле: единая, бесконечная, беспримесная.

Слово «майя» происходит от того же корня, что и «магия». Утверждая, что мир – это майя, недуалистический индуизм указывает, что в нем есть некий подвох. Этот подвох заключается в том, как материальность и многообразие притворяются независимо реальными – реальными вне зависимости от положения, в котором мы видим их, – в то время как на самом деле реальность – это единообразный Брахман на всем ее протяжении, точно так же, как веревка, лежащая в пыли, остается веревкой, даже если ее принимают по ошибке за змею. Кроме того, майя – соблазн в той притягательности, которую она придает миру, удерживая нас, как в ловушке, в его рамках и лишая всякого желания продолжать путь.

Но опять-таки следует задаться вопросом: если мир лишь условно реален, надо ли принимать его всерьез? Разве не об этом говорит нам ответственность? Индуизм считает, что нет. В описании идеального общества, сравнимом с «Государством» Платона, «Трипура-рахасья» повествует о царевиче, который достиг таких представлений о мире и тем самым избавился от «узлов в сердце» и «отождествления плоти со своим “я”». Изображенные последствия далеки от несовместимых с интересами общества. Добившись таким образом освобождения, царевич исполняет свои обязанности правителя добросовестно, но бесстрастно, «подобно актеру в постановке». Следуя его учению и примеру, его подданные обрели сравнимую свободу, больше не были движимы страстями, хотя все еще обладали ими. Мирские дела продолжались, но граждане избавились от давних обид, им меньше досаждали страхи и желания. «В своей повседневной жизни, смеясь, радуясь, утомляясь или сердясь, они вели себя словно во хмелю, безразличные к собственным делам». По этой причине мудрецы, бывающие там, дали этому месту название «Града Блистательной Мудрости».

Если мы спросим, почему Реальность, которая на самом деле едина и совершенна, видится нам множественной и с изъянами; почему душа, в действительности все время единая с Богом, кажется самой себе разлученной с ним; почему веревка выглядит змеей – если мы будем задаваться этими вопросами, мы дойдем и до того, ответа на который нет точно так же, как на сравнимый христианский вопрос о том, почему Бог создал этот мир. Лучшее, что мы можем сказать, – что мир есть «лила», игра Бога. Играя в прятки, дети берут на себя различные роли, не имеющие законной силы за пределами игры. Они подвергают себя риску, попадают в условия, в которых им приходится спасаться бегством. Зачем они это делают, если в мгновение ока могут избавиться от этой необходимости, просто выйдя из игры? Ответ один: в игре есть свой смысл и награда. Она увлекательна сама по себе, это спонтанный выброс творческой, художественной энергии. Неким мистическим образом то же самое должно относиться и к миру. Словно ребенок, играющий в одиночку, Бог – это Космический Танцор, экзерсисы которого – все создания и все миры. Из неутомимого потока энергии Бога вытекает космос в бесконечной, стройной инсценировке.

Те, кто видел изображения богини Кали, с мечом и отсеченной головой в руках танцующей на простертом трупе, кто слышал, что индуистских храмов, посвященных Шиве (обиталище которого – пылающая печь и который является Богом в своем аспекте разрушителя), насчитывается больше, чем храмов Бога-творца и хранителя вместе взятых, – те, кому известно все это, не станут спешить с выводом о дружелюбии индуистских воззрений. Что от них ускользает, так это факт уничтожения Кали и Шивой конечного ради освобождения места для бесконечного.

Так как Тебе больше по душе пожарища,

Я создал пожарище в своем сердце —

Для того чтобы Тебе, Темному, охотнику за пожарищами,

Было где станцевать свой вечный танец.

Бенгальский гимн

Увиденный в истинном свете мир, в сущности, добр. В нем нет нескончаемого ада, он не грозит вечными муками. Его можно любить без страха; его ветер, непрестанно меняющиеся небеса, леса и равнины, даже дурманящее великолепие сладострастной орхидеи – все это можно любить при условии, что им не посвящено неопределенно длительное время. Ибо все есть майя, лила, чарующий танец космического кудесника, а за ним – безмерное благо, которое будет достигнуто в конечном итоге. Неслучайно единственным жанром в искусстве, который Индии не удалось породить, стала трагедия.

Подведем итог: на вопрос «какого рода мир мы имеем?» индуизм отвечает:

1. Множественный мир, в который входят бесчисленные галактики горизонтально, бесчисленные уровни вертикально и бесчисленные циклы темпорально.

2. Нравственный мир, в котором никогда не прекращает действовать закон кармы.

3. Срединный мир, который никогда не заменит рай как место назначения духа.

4. Мир, который есть майя, мир с подвохом, обманчиво притворяющийся сугубо многообразным, материальным и дуалистическим, тогда как на самом деле все это условности.

5. Учебная площадка, на которой люди могут развить в себе наивысшие способности.

6. Мир-лила, игра божественного в его Космическом Танце – неутомимом, нескончаемом, необоримом, но в конечном итоге благотворном, с милостью, порожденной неиссякающей жизненной силой.

Много путей к одной вершине

Приверженцы индуизма на протяжении веков делили территорию с джайнами, буддистами, парсами, мусульманами, сикхами и христианами, и этим отчасти может объясняться заключительная идея, которая исходит от него отчетливее, чем от других великих религий, а именно: убежденность, что различные крупные религии – альтернативные пути к одной и той же цели. Утверждать, будто монополия на спасение принадлежит лишь одной религии, – все равно что заявлять, будто бы Бога можно обрести в этой комнате, но не в соседней, в одном одеянии, но не в другом. Как правило, люди следуют по пути, который начинается на равнинах их собственной цивилизации; те же, кто обходит гору, пытаясь повести по своим путям других, восхождения не совершают. На деле в сектах Индии зачастую процветали фанатизм и нетерпимость, но в принципе большинство были открытыми. Еще в древности веды провозгласили классический тезис индуизма, согласно которому различные религии – не что иное, как разные языки, посредством которых Бог обращается к сердцу человека. «Истина одна; мудрецы зовут ее разными именами».

На гору жизни можно взойти с любой стороны, но на вершине все тропинки сходятся. У подножия, в предгорьях теологии, ритуалов, организационной структуры религии несхожи. Различия в культуре, истории, географии и групповом темпераменте – все они определяют разницу в отправных точках. Ничего прискорбного в этом нет – наоборот, это хорошо, это придает насыщенность всей совокупности человеческих начинаний. Разве не становится жизнь интереснее благодаря вкладам, который вносят в нее конфуцианцы, даосисты, буддисты, мусульмане, иудеи и христиане? «Какой артистизм, – пишет один современный индуист, – в том, что есть место такому разнообразию – как насыщена текстура, насколько интереснее все это, чем если бы Всемогущий установил единственный стерильный, безопасный, исключительный, общепринятый путь. Хоть он и Един, по-видимому, Бог находит радость в разнообразии!»49 Но за всеми этими различиями стоит одна и та же заманчивая цель.

В подтверждение этому один из индуистских святых XIX века искал Бога, последовательно прибегая к практикам ряда великих религий мира. Он поочередно искал Бога в лице Христа, в лишенных изображений, богодухновенных учениях Корана, в различных индуистских воплощениях Бога. Во всех случаях результат был одинаковым: по его словам, ему являлся один и тот же Бог – то олицетворенный в Христе, то говорящий устами пророка Мухаммеда, то принявший облик Вишну-Хранителя или Шивы-Завершителя. Итогом этих опытов стали учения об основополагающем единстве великих религий, вошедшие в наиболее ценный вклад индуизма в этот вопрос. Поскольку дух в этом случае не менее важен, чем сама идея, мы подойдем ближе к индуистским представлениям, если посвятим остаток раздела словам Рамакришны – вместо попыток пересказать их50.

Бог создал разные религии, чтобы они соответствовали различным стремлениям, временам и странам. Все учения – лишь множество путей, но путь – это ни в коем случае не сам Бог. И действительно, можно прийти к Богу, если беззаветно и преданно следовать любым из путей. Пирожное, покрытое глазурью, можно есть или спереди, или сбоку. Сладким оно будет и в том, и в другом случае.

Как одно и то же вещество, воду, разные народы называют по-разному – одни «водой», другие – «eau», третьи – «aqua», четвертые – «pani», – так и единственного Вечного, Мудрого и Блаженного одни называют Богом, другие – Аллахом, третьи – Иеговой, четвертые – Брахманом.

Как можно забраться на крышу дома с помощью лестницы, бамбуковой палки, стремянки или веревки, так же разнообразны и пути и средства, чтобы приблизиться к Богу, и каждая религия мира показывает один из этих путей.

Совершай поклоны и поклоняйся там, где другие преклоняют колени, ибо там, где столь многие отдают дань восхищения, благой Господь непременно явится сам, ибо он – само милосердие.

Спаситель – посланник Божий, подобный наместнику могущественного монарха. Как в том случае, когда возникают беспорядки в отдаленной провинции и король посылает наместника усмирить их, так и в тот край мира, где в религии наметился упадок, Бог посылает своего Спасителя. Один и тот же Спаситель, ввергнутый в океан жизни, восстает в одном месте, известный как Кришна, а погрузившись в пучину вновь, является в другом месте под именем Христа.

Каждому надлежит следовать собственной религии. Христианин должен следовать христианству, мусульманин – исламу, и так далее. Для индуиста наилучшим будет древний путь арийских мудрецов.

Люди разгораживают свои земли посредством границ, но никто не в силах разгородить всеохватное небо над головой. Неделимое небо все окружает и на все распространяется. Так и люди в своем невежестве заявляют: «Моя религия – единственная, моя религия – лучше всех». Но когда сердце озарено истинным знанием, ему известно, что выше всей вражды сект и их приверженцев стоит единственное, неделимое, вечное и всеведущее блаженство.

Как мать, которая, выхаживая хворых детей, дает одному рис с карри, другому – сладкий пудинг из саго, а третьему – хлеб с маслом, так и Господь проложил разные пути для разных народов в соответствии с их натурой.

Был один человек, который поклонялся Шиве, но пылал ненавистью ко всем прочим божествам. Однажды Шива явился ему и сказал: «Я не буду доволен тобой, пока ты ненавидишь других богов». Но тот человек был непоколебим. Через несколько дней Шива вновь явился ему и сказал: «Я не буду доволен тобой, пока ты ненавидишь». Человек хранил молчание. Прошло еще несколько дней, и Шива снова явился ему. На этот раз одна сторона его тела принадлежала Шиве, другая – Вишну. Человек был и доволен, и вместе с тем недоволен. Он предложил подношения стороне Шивы и ничего не предложил стороне Вишну. Тогда Шива сказал: «Твоя предубежденность непреодолима. Принимая этот двойственный вид, я пытался убедить тебя, что все боги и богини – не что иное, как разные аспекты единого Абсолютного Брахмана».

Приложение о сикхизме

Индуисты склонны относиться к сикхам (буквально «ученикам») как к сбившимся с пути членам своей большой семьи, но сами сикхи отвергают это толкование. Они считают свою веру проистекающей от изначального божественного откровения, знаменующего появление новой религии.

Это откровение было даровано гуру Нанаку: согласно распространенному объяснению, гуру – тот, кто рассеивает невежество или мрак («гу») и приносит просветление («ру»). Нанак, родившийся в 1469 году, с юных лет набожный и склонный к размышлениям, примерно в 1500 году таинственным образом исчез, купаясь в реке. Три дня спустя он возвратился и сказал: «Если там нет ни индуиста, ни мусульманина, по какому же пути мне следовать? Я последую по пути Бога. Бог не индуист и не мусульманин, и путь, по которому я следую, – Божий». Он продолжал объяснять, что утверждает это с уверенностью, потому что во время трехдневного отсутствия был перенесен во дворец Бога, где ему дали чашу нектара – амриты (в честь нее назван священный город сикхов Амритсар) и объяснили:

Это чаша поклонения имени Бога. Испей ее. Я с тобой. Я благословляю и возношу тебя. Всякий, кто помнит тебя, будет пользоваться моей благосклонностью. Ступай, утешайся моим именем и научи делать это других. Да будет это твоим призванием.

Нанак начал с определения отличий своего пути от индуизма и ислама, и это указывает, что сикхизм возник в индуистской культуре – Нанак по рождению принадлежал к касте кшатриев, – находившейся под мусульманским господством. Родина сикхизма – Пенджаб, «земля пяти рек» на северо-западе Индии, которую мусульмане держали под строгим контролем. Нанак ценил свое индуистское наследие и вместе с тем признавал величие ислама. Каждая из этих двух религий была сама по себе ниспосланной свыше, но в их столкновении рождались ненависть и кровопролитие.

Если бы эти две стороны согласились обсудить разногласия, едва ли они смогли бы прийти к более разумному теологическому компромиссу, чем позволили догматы сикхизма. В духе санатана дхарма (Вечной Истины) индуизма откровение, полученное Нанаком, утверждало главенство верховного и не имеющего формы Бога, превосходящего человеческое понимание. В духе ислама это откровение, однако, отвергало идею аватар (божественных воплощений), кастовых различий, изображений как средств поклонения и святости вед. Однако сикхское откровение, отступив от индуизма в этих отношениях, вновь обратилось к нему, вопреки исламу поддерживая учение о реинкарнации.

Это относительно равное деление между учениями индуизма и ислама навело сторонних наблюдателей на мысль, что в глубинах прозорливого ума Нанака, пусть даже неосознанно, была создана вера, с помощью которой он надеялся разрешить конфликт религий у него на родине. Что касается самих сикхов, они признают примирительный характер своей веры, но приписывают ее происхождение Богу. Лишь во вторичном смысле гуру Нанак был гуру. Бог – единственный истинный Гуру. Другие подходят под определение гуру соразмерно тому, как их устами говорит Бог.

Официальных сикхских гуру насчитывается десять начиная с гуру Нанака сикхская община приобретала структуру в процессе их служения. Десятый в этом ряду, гуру Гобинд Сингх, объявил себя последним; после его смерти священный текст должен был заменить гуру-людей во главе сикхской общины. Известное под названием «Гуру Грантх Сахиба», или «Собрания священной мудрости», это писание с тех пор сикхи чтят как своих живых гуру; оно живет в том смысле, в котором воля и слова Бога живы в нем. Большей частью оно состоит из стихов и гимнов, явившихся к шести гуру, когда они медитировали на образе Бога в глубокой безмятежности сердец и вышли из этого состояния, радостно воспевая хвалу Богу.

На протяжении большей части своей истории сикхизм подвергался яростным нападкам. В тот момент, когда испытания для веры стали особенно суровыми, десятый гуру призвал тех, кто готов безоговорочно посвятить свою жизнь вере, сделать шаг вперед. Для «пятерых возлюбленных», которые откликнулись, он провел особую инициацию, тем самым учредив Хальсу, или «чистый орден», существующий по сей день. Одинаково открытый мужчинам и женщинам, согласным исполнять его предписания, он требует от тех, кто входит в него, воздерживаться от алкоголя, мяса и табака, а также носить «пять К», названных так потому, что на языке панджаби все они начинаются с буквы «К». Эти пять – нестриженные волосы, гребень, меч или кинжал, стальной браслет и трусы. Изначально все пять имели как защитное, так и символическое значение. Вместе с гребнем нестриженные волосы (обычно подобранные под тюрбан) защищали череп; кроме того, у йогов бытовало поверье, что нестриженные волосы сохраняют жизненную силу и направляют их вверх; со своей стороны гребень символизировал чистоплотность и порядок. Стальной браслет служил маленьким щитом и одновременно «сковывал» своего хозяина с Богом в напоминание о том, что руки всегда должны служить ему. Трусы вместо индийского дхоти означали постоянную готовность к действиям. Кинжал, в настоящее время преимущественно символический, изначально требовался для самозащиты.

Одновременно с учреждением Хальсы гуру Гобинд Сингх наделил именем Сингх (буквально – «лев», расширительно – «храбрый» и «непоколебимый») всех сикхских мужчин, а девочки получили имя Каур, или «принцесса». По сей день эти имена для сикхов сохраняют силу.

Все это имеет непосредственное отношение к сути религии. Центральное место для сикхов занимают поиски спасения через единство с Богом путем осознания в любви личности Бога, пребывающей в самой глубине их существа. Единство с Богом – это высшая цель. Отдельно от Бога жизнь не имеет смысла, именно отчужденность от Бога причиняет человеку страдания. Или, словами Нанака, «как ужасна разлука, если это разлука с Богом, и как блаженно единство, если это единство с Богом!»

Отречение от мира не фигурирует в этой вере. У сикхов нет традиций отречения, аскетизма, целибата или нищенства. Как главные в доме, они обеспечивают свои семьи, зарабатывая деньги и жертвуя одну десятую своего дохода на благотворительность.

В настоящее время в мире насчитывается около 13 миллионов сикхов, преимущественно в Индии. Их главная святыня – знаменитый Золотой храм (Хармандир-Сахиб) в Амритсаре.

1.*Растение, символизирующее родителей.
2.Один из примеров – John B. Noss, Man’s Religions (New York: Macmillan, 1984).
3.Пер. А. Сергеева. – Прим. пер.
4.Один из русских переводов того же стиха «Катха-упанишады» выглядит так: «Мудрые описывают этот путь труднопреодолимым, как лезвие бритвы; когда оно заточено, по нему трудно пройти». В переводе А. Сыркина он звучит как «Остер, как лезвие бритвы, неодолим, недоступен этот путь – говорят мудрецы». – Прим. пер.
5.Катха-упанишада, 1.3.14.
6.Arnold Toynbee, Civilization on Trial (New York: Oxford University Press, 1948), 156.
7.A. N. Whitehead, Science and the Modern World (New York: Free Press, 1967), 181.
8.Erwin Schrodinger, Science and Humanism (Cambridge: Cambridge University Press, 1952), 9.
9.R. C. Lewontin, in The New York Review of Books (April 27, 1989): 18.
10.На санскрите это слово «артха», буквально означающее «вещь, предмет, субстанция» и обычно переводимое как «богатство» или «материальное имущество». Я перевел его как «житейский успех», так как в индуистских текстах на самом деле говорится не только о богатстве, но и об успехах в более широком смысле. Словоупотребление вполне уместное, если учесть обычную связь престижа и власти с материальным имуществом.
11.Simone Weil, Waiting for God, 1951. Reprint. (New York: Harper & Row, 1973), 210.
12.D. G. Mukerji, The Face of Silence, как пересказано в Romain Rolland, The Life of Ramakrishna (Mayavati, Almora, Himalayas: Advaita Ashrama, 1954), 80.
13.B. K. S. Iyengar, Light on Yoga (1965. Reprint. [New York: Schocken Books, 1979]) – одна из лучших обзорных работ по этому аспекту йоги.
14.В качестве примера подобных притязаний, требующих изучения, можно привести статью в The Reporter от 14 сентября 1954 г., в которой Джин Лион рассказывает, как у него на глазах некоего йога закапывали и по прошествии восьми дней снова откапывали живым, хотя по подсчетам западных врачей запасов воздуха ему хватило бы всего на два дня. В выпуске Nature от 21 января 1982 г. Герберт Бенсон из Гарвардской школы медицины вместе с пятью коллегами сообщили об экспериментах с участием трех тибетских йогов, которые силой мысли смогли повысить температуру пальцев своих рук и ног почти на 14,9 градусов Фаренгейта (9,5 градусов Цельсия).
15.Heinrich Zimmer, The Philosophies of India, 1951. Reprint. (Princeton, NJ: Princeton University Press: 1969). 80–81.
16.Этот рефрен с незначительными вариациями проходит через все упанишады.
17.Песнь Тукарама. Перевод Джона С. Хойленда в An Indian Peasant Mystic, 1932. Reprint. (Dublin, IN: Prinit Press, 1978).
18.Bede Frost, The Art of Mental Prayer, 1950. Reprint. (London: Curzon Press, 1988), 29–30.
19.4:7 Всякий раз, когда в мире нарушаются закон и порядок и воцаряется беззаконие, Я нисхожу сюда из Своей обители, хотя непосвященным кажется, что Я рождаюсь как обычный человек. 4:8 Я прихожу в каждую эпоху, чтобы спасти праведных, покарать грешников и восстановить в мире закон, порядок и понятие о долге (пер. А. Драгилева). – Прим. пер.
20.Hubert Benoit, The Supreme Doctrine, 1955. Reprint. (New York: Pantheon Books, 1969), 22.
21.Здесь прослеживается некоторая параллель с решимостью Лютера умалить разницу между духовенством и мирянами путем окружения мирской жизни ореолом святости. Помнится, он взывал к судье, земледельцу, ремесленнику и слуге, объясняя, что в случае их правильного подхода к своему делу ничто на земле не может быть выше. В сущности, любое из перечисленных занятий может быть «более возвышенным, чем епископский сан».
22.5.10 Словно цветок лотоса, который растет в воде, но никогда не намокает, человек, который трудится бескорыстно, не навлекает на себя ни плохих, ни хороших последствий (пер. А. Драгилева). – Прим. пер.
23.«Бхагавад-гита», 5:10.
24.Swami Swarupananda, trans., Srimad-Bhagavas-Gita (Mayavati, Himalayas: Advaita Ashrama, 1933), 125.
25.6:1 Истинно отреченный (санньяси) и истинный йог исполняют долг, не ожидая награды (пер. А. Драгилева). – Прим. пер.
26.Zimmer, Philosophies of india, 303–304.
27.Процитировано в Zimmer, Philosophies of india.
28.Неуправляемый ум мешает здраво рассуждать и смущает чувства. Мне кажется, обуздать ум труднее, чем остановить ветер дыханием (пер. А. Драгилева). – Прим. пер.
29.Katha Upanishad, II.iii.10.
30.Paul Deussen, The Philosophy of the Upanishads, 1908. Reprint. (New York: Dover Publications, 1966).
31.Это описание с незначительными расхождениями повторяется повсюду в упанишадах.
32.Историю человека, который провел шесть месяцев в таком состоянии, см. в Romain Rolland, Life of Ramakrishna, 1952. Reprint. (Calcutta, India: Advaita Ashrama, 1965). 77–78.
33.Zimmer, Philosophies of india, 44.
34.Zimmer, Philosophies of India, 157–158. В описании четырех стадий многое заимствовано у Циммера.
35.Этот факт встретил настолько мало понимания в недавних обсуждениях каст, что не помешает подкрепить его тремя цитатами. Древний и авторитетный законодатель пишет: «Учись высшему знанию и служению даже у тех, кто низок по рождению, и даже у чандала [парии]; учись, прислуживая ему на пути к спасению». Процитировано в The Complete Works of Swami Vivekananda (Mayabati, India: Advaita Ashrama, 1932), vol. 3, 381. Выполненный Свами Тьягишанандой перевод семьдесят второго стиха из Нарада-бхакти-сутры (Narada’s Bhakti-Sutras, Madras, India: Sri Ramakrishna Math, 1943), гласит: «Для них [живущих в любви к Богу] не существует различий, основывающихся на касте, образованности». И наибольшей силой обладает утверждение Шри Кришны из «Махабхараты»: «Преданные Господу не шудры [низшая каста]. Шудры – те, в ком нет веры в Господа, к какой бы касте они ни принадлежали. Мудрецу не следует презирать даже парию, если он предан Господу; тот, кто смотрит на него свысока, попадет в ад».
36.Одни из наиболее продуманных доводов в защиту см. в главе «Что дала Индия благополучию человечества?» Ананды Кумарасвами (What has India Contributed to Human Welfare? Ananda Coomaraswamy, The Dance of Shiva, 1957. Reprint. New York: Dover Publications, 1985). Пожалуй, лучший обзор и разумную оценку кастовой системы см. в Louis Dumont, Homo Hierarchicus (Chicago: University of Chicago Press, 1980).
37.Слово «кшатрия» на санскрите издавна означало воина и правителя, так как последнему полагалось защищать слабых и покорять злодеев.
38.Coomaraswamy, Dance of Shiva, 12.
39.Coomaraswamy, Dance of Shiva, 125.
40.Сравните у Фомы Кемпийского: «И сравнения нет между тем, что помышляют несовершенные, и тем, что в высоком откровении прозревают просветленные люди».
41.Параллели Запада этому via negativa, пути к Богу через полное отрицание, содержатся в трудах его наиболее великих мистиков и богословов. Это и «nescio, nescio» («я не знаю») святого Бернарда, и «не это и не то, я богохульствую!» Анджелы из Фолиньо, когда она силится облечь в слова свой ошеломляющий опыт Бога. «Стало быть, истина лишь в том, что нам известно о Боге, – говорит святой Григорий, – когда нам дается почувствовать, что мы ничего не можем знать о нем». И Майстер Экхарт утверждает, что Бога следует любить «как не-Бога, не-дух, не-человека, не-образ, просто любить таким, какой Он есть, истинно и исключительно абсолютный, отделенный от всей двойственности, в ком нам надлежит вечно погружаться из ничто в ничто».
42.Западная параллель индуистским взглядам в данном случае встречается в Simon Weil, Waiting for God (1951. Reprint. [New York: Harper & Row, 1973], 32): «Случай с противоположностями, обе которых верны. Есть Бог. И нет Бога. В чем проблема? Я вполне уверен, что Бога нет в том смысле, в котором уверен, что не существует ничего напоминающего то, что я способен представить себе, произнося это слово».
43.Сокращенный комментарий Шанкара к «Брахма-сутре», II.iii.46.
44.Составлено из отрывков из «Катха-упанишады», II.ii.15; «Мундака-упанишады», II.ii.10; «Шветашватара-упанишады», V.vi.14.
45.Как человек сбрасывает с себя старую одежду и надевает новую, так сознание надевает новое тело, сбросив старое и бесполезное (пер. А. Драгилева). – Прим. пер.
46.«Брихадараньяка-упанишада», III.vii.23.
47.Christopher Isherwood, «The Wishing Tree», in Vedanta for the Western World (Hollywood: Vedanta Press, 1945), 448–451.
48.«Мундака-упанишада», I.i.7.
49.Prema Chaitanya, «What Vedanta Means to Me», in Vedanta and the West, 1948. Reprint. (London: Allen & Unwin, 1961), 33.
50.Остаток этого раздела – учения Шри Рамакришны в том виде, в котором они представлены Свами Абхеданандой в Swami Abhedananda, The Sayings of Sri Ramakrishna (New York: The Vedanta Society, 1903), с незначительной редакторской правкой.

Pulsuz fraqment bitdi.