Kitabı oxu: «Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности»

УДК 911.5

ББК 26.821

Т81

Редакторы серии: Ната Волкова, Марат Невлютов Издательство благодарит архитектурную школу МАРШ и лично Евгения Викторовича Асса за содействие в работе над серией Перевод с английского А. Пудова под редакцией Ф. Корандея

И-фу Туан

Топофилия: Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности / И-фу Туан. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия STUDIA URBANICA).

В 1952 году, проснувшись в калифорнийской пустыне и увидев рассвет, окрасивший горы, И-Фу Туан – молодой американский географ китайского происхождения – впервые задумался о природе позитивного географического опыта. Почему мы так любим некоторые места? В центре его книги оказывается понятие топофилии – эмоциональной связи между человеком и окружающей средой. И-Фу Туан прослеживает формирование этого чувства с его феноменологических оснований, показывает, какую роль в нашем восприятии окружающей среды играют видовые, групповые и индивидуальные установки, исследует эволюцию человеческих представлений о среде, обращая внимание на такие фундаментальные категории как город, пригород, сельская местность и дикая природа. История топофилии описывается на богатейшем историческом и этнографическом материале: автор обращается к жизни эскимосов, бушменов Калахари, индейцев пуэбло, древним схемам мироздания, средневековой китайской и европейской живописи, утопическим теориям XIX века, исследованиям жизни американских пригородов и многому другому. И-Фу Туан (1930–2022) – географ, основатель гуманистической географии, изучающей географический опыт человека на основании синтеза естественнонаучного и гуманитарного знания. Лауреат международной премии Вотрена Люда (2012), присуждаемой за высочайшие достижения в области географии.

В оформлении обложки использован фрагмент открытки «Горы Грейп-Вайн и холмы Долины Смерти». 1928. Библиотека Конгресса США.

ISBN 978-5-4448-2945-5

Copyright © 1974 Columbia University Press.

© Ф. Корандей, предисловие, 2026

© А. Пудов, перевод с английского, 2026

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Предисловие научного редактора

Из Тяньцзиня в Нью-Мексико: формативные годы. И-Фу Туан родился в декабре 1930 года в Тяньцзине, на севере Китая. В автобиографии он вспоминал, что няня, желая позабавить его, замораживала воду в пепельнице, выставляя ее за окно¹. За три года до этого Китай был объединен под властью партии Гоминьдан. Когда И-Фу было пять лет, его отец Мао-Лан Туан, получивший образование в Америке и выучивший множество языков, включая русский, поступил на службу в гоминьдановское Министерство иностранных дел. Детство И-Фу пришлось на годы, связанные с японской агрессией и началом Второй мировой войны, отрочество – на период деколонизации крупнейших стран Азии. Семья, в которой было четверо детей, следовала за отцом-дипломатом: в 1933 году в Нанкин, столицу гоминьдановского Китая, летом страшного 1938 года – из оккупированного японцами Нанкина в Чуньцин, бедную столицу военного времени, в 1941 году – в Канберру, в 1942 году – в Сидней, в 1945 году – в Манилу. До какого-то момента ребенок ощущал себя непосредственным участником важнейших исторических событий. В 1940 году, когда живший в Чунцине девятилетний И-Фу лакомился кусочками арбуза и услышал, что англичане под давлением японцев перекрывают Бирманскую дорогу – главный маршрут, который связывал отрезанный от моря Китай с внешним миром, – угощение потеряло вкус². В 1946 году отца перевели в Лондон, и когда семья, оставив только что получившие независимость Филиппины, совершала перелет с остановками в Калькутте, Карачи и Каире, самолет был вынужден из‑за проблем с двигателем сесть на Мальте. Решение об этой посадке принимали не кто иные, как летевшие в том же самолете, чтобы объявить в Лондоне о независимости Индии, вице-король колоний лорд Уэйвелл и будущий первый премьер-министр страны Джавахарлал Неру, однако в тот момент на «невежественного», как он не без характерной иронии выражался годы спустя, пятнадцатилетнего подростка все это, как и сама Мальта с ее великолепной историей, не произвело особого впечатления³. Позже, однако, И-Фу сполна оценил исключительность опыта, который пережил в свои формативные годы. Тяготы катастрофического военного детства, возможность наблюдать в качестве зрителя, как принимаются судьбоносные политические решения, и открывавшие разнообразие мира бесконечные переезды стали первыми впечатлениями, которые заложили основу гуманистического мировоззрения будущего знаменитого географа.

И-Фу Туан решил стать географом в том же году, когда ему было пятнадцать и он учился в американской католической школе в Маниле⁴. Несколько лет спустя, в 1948 году, вероятно, не без влияния отца – новую китайскую государственность делали люди с европейским образованием и глобальным мышлением – и уж точно благодаря его связям, Туан, начавший свое высшее образование в Университетском колледже Лондона, поступил в Оксфорд. Это, однако, были не те порочные «связи», которые открывают двери перед иными представителями золотой молодежи, но проявление китайского «гуаньси», а это слово лучше переводить на русский уважительно, как «социальный капитал». И-Фу был образованным юношей и успешно прошел все вступительные испытания, за исключением культурно-специфичного для Европы экзамена на знание классического языка, то есть латыни или греческого, который, как мы знаем и из российской истории, был эффективной преградой, встававшей на пути субалтернов, стремившихся к высшему образованию. Будучи китайцем, И-Фу не учил этих языков, однако влияние знакомых отца помогло изменить процедуру. Впоследствии Туан назвал эту увенчавшуюся победой дипломатическую операцию «битвой за престиж китайской цивилизации». В тот день, когда его будущие сокурсники переводили «Энеиду» или «Одиссею», И-Фу Туан читал перед приемной комиссией древнекитайские «Беседы и суждения» Конфуция⁵.

Хотя И-Фу с самого начала собирался специализироваться на том, что в нашей стране принято называть общественной географией, а на Западе – human geography (географией человека), курсы, читавшиеся в Оксфорде, показались ему неинтересными. Поэтому он начал заниматься геоморфологией – наукой о формах земного рельефа⁶. Тем не менее он всегда с особой теплотой вспоминал атмосферу послевоенного Оксфорда, полного горячих юных мыслителей, по ночам обсуждавших смысл жизни, экзистенциализм и религию. Эти темы оказались очень важны для Туана впоследствии, став еще одним источником его географического вдохновения⁷. Прочитав статью калифорнийского геоморфолога Джона Кессели (1895–1980), Туан решил поехать учиться у него и поступил в аспирантуру в Беркли. В 1951 году, сев в Нью-Йорке на поезд, он пересек Соединенные Штаты и из окна комфортабельного вагона впервые увидел ландшафт американского Запада, который стал любовью всей его жизни⁸. Кульминацией восхищения этим ландшафтом стало описанное в начале «Топофилии» утреннее пробуждение начинающего полевика в Долине Смерти. Это произошло во время зимних каникул 1952 года⁹. Он не раз упоминал в своих текстах и выступлениях калифорнийский свет этого утра.

Хотя первая встреча с Кессели несколько обескуражила книжного молодого человека, под суровой внешностью научного руководителя скрывалось золотое сердце¹⁰. Работая под руководством Кессели над диссертацией о происхождении предгорных равнин в юго-восточной Аризоне (1957), Туан также посещал семинары Карла Зауэра (1889–1975), основателя влиятельной школы культурной географии, известной как школа Беркли. Зауэр, работавший в Беркли с середины 1920‑х годов, развивал исследовательскую программу, в центре которой находилось полевое изучение культурных ландшафтов Северной и Южной Америки как результата взаимодействия природной среды и сменявших друг друга человеческих культур¹¹. Этот подход, связывавший созданный переселенцами современный ландшафт сельской Америки с ландшафтами культур, которые ему предшествовали, предполагавший интерес к геоморфологии и антропологии гигантского региона, к исторической географии распространения культурных инноваций, оказался очень интересен американским географам: за три десятилетия Зауэр воспитал множество учеников, многие из которых в свою очередь стали известнейшими географами. Туана, который учился у Зауэра в последние годы перед его выходом на пенсию, обычно не включают в число представителей Берклийской школы, однако он вспоминал годы в Беркли как прекрасное время, открывшее перед ним новые интеллектуальные горизонты¹². Не случайно «атмосфера Беркли» упоминается в предисловии к «Топофилии» как один из важнейших ее источников.

Первые годы в Америке были для И-Фу также временем культурного шока. Научный руководитель называл его «англичанином с китайским лицом», но, как замечал впоследствии сам Туан, под этой маской не скрывалось никакого англичанина или полноценного представителя другой уважаемой культуры¹³. Столкнувшись с реалиями склонного к четкой социальной и расовой стратификации американского общества, молодой ученый, явно не впервые – за его плечами уже была жизнь в Австралии и в Великобритании, – ощущал предвзятое отношение и кризис идентичности. Когда стюард в поезде по пути в Беркли начал рассаживать желающих пообедать за столики, И-Фу увидел, что его игнорируют, но характерно связал это не со своей расой, а с тем, что выглядел бедновато¹⁴. Как позже заметил один из его учеников, жизненной стратегией, которую Туан избрал в этой ситуации, было упорное нежелание признавать себя чужаком¹⁵. Опорой в этом для него было ощущение принадлежности к великой китайской цивилизации, о чем он, уже будучи пожилым человеком, говорил не без доброй иронии¹⁶. Во время его первого и, как оказалось, последнего возвращения в материковый Китай, которое произошло в 2005 году, одна из студенток спросила его, как он справляется с расовыми предрассудками. Он ответил, что редко сталкивался с этим напрямую, а даже если сталкивался, то не распознавал этого отношения, ощущая себя «наследником славной цивилизации»¹⁷. Тем не менее он не собирался запираться в самовозведенном этнонациональном гетто. «Я бы мог написать диссертацию о Чайнатауне, – писал он впоследствии, – и это было бы весьма разумной темой для китайского географа, поселившегося в районе залива Сан-Франциско. Однако вместо этого я решил изучать рельеф аризонской пустыни»¹⁸. Трудности освоения другой культуры, с которыми он сталкивался, стимулировали его интерес к новому и утверждали его в космополитических взглядах и представлениях об универсальности человеческой природы, которые были характерны для большинства его работ зрелого периода.

В аспирантские годы, не имея больших денег, а также желая увидеть вблизи те стороны американского общества, которых не мог видеть в кампусе, И-Фу полюбил междугородные автобусы, знаменитые «Грейхаунды»¹⁹. На вопрос, когда он впервые почувствовал, что Америка – это его дом, он отвечал с необыкновенной точностью, демонстрируя уже знакомый читателю «прустовский» прием, соединяющий воспоминания с деталями, запахами и вкусами: в 1955 году, около шести часов утра, зайдя в придорожную закусочную на одной из остановок «Грейхаунда» где-то в Южной Калифорнии²⁰. Действительно, вся его дальнейшая карьера была карьерой американского профессора.

Годы после защиты диссертации были временем экспериментов. В 1956 году Туан получил первую должность в Блумингтоне, и это было место, где социальные разделения, присущие Америке той поры, были обозначены предельно четко: его окружали одни белые и по преимуществу мужчины²¹. В 1958 году он получил временную исследовательскую позицию в Чикагском университете, где попытался учиться статистике в окружении математических гениев и ощутил, что не имеет к этому таланта²². Лето 1959 года, благодаря гранту Управления военно-морских исследований, тайваньскому паспорту, который не давал особых возможностей для путешествия (Китайская Республика была признана немногими государствами), и «гуаньси» отца, который тогда работал в Южной Америке, провел, исследуя рельеф побережья Панамы, удушающие джунгли которой ему совсем не понравились²³.

Местом, где Туан, кажется, нашел себя, был университет штата Нью-Мексико в Альбукерке, где он преподавал с 1959 по 1965 год. Здесь, в окружении любимого пустынного ландшафта, не имея серьезных обязательств по публикациям, ему пришлось выполнять роль преподавателя географии широкого профиля (весь факультет состоял из двух географов), что побуждало выйти за рамки узкой специализации. Это была, как говорится, лучшая работа в мире, пустыня дала ему трудолюбие и вдохновение. Туан писал впоследствии о том, что достиг эйнштейновского идеала молодого ученого, нанявшегося смотрителем на отдаленный маяк, чтобы иметь время для размышлений²⁴. В этот момент он также ощутил себя человеком, который наконец-то ушел с переднего ряда мировой истории в частную жизнь. Карибский кризис 1962 года, несмотря на его потенциально катастрофические последствия, не стал для геоморфолога поводом отложить полевой выезд²⁵. Жизнь в Нью-Мексико, однако, не была тотальной изоляцией. Судя по научным текстам Туана, именно в этот период начался процесс его превращения из известного только узкому кругу специалистов геоморфолога в основателя гуманистической географии, одного из важнейших географов своего поколения. Первые шаги на этом пути были связаны с Джоном Бринкерхоффом Джексоном (1909–1996), писателем, эссеистом, преподавателем и путешественником, который жил в Санта-Фе, в часе езды от Альбукерке. Делом всей жизни Джексона было пробуждение интереса американцев к повседневному (вернакулярному, vernacular) ландшафту – типичным формам культурного ландшафта и стоящим за ними историям. В 1951 году Джексон обратил огромную географическую и архитектурную насмотренность, лирический и аналитический дар, неугасающий энтузиазм и собственные средства на выпуск журнала «Ландшафт» (Landscape), который, несмотря на небольшие тиражи, приобрел, что называется, культовый статус. Осенью 1961 года Туан опубликовал в «Ландшафте» свое первое эссе на новую для него тему – оно называлось «Топофилия, или Внезапная встреча с ландшафтом» и обозначало начало пути к прорывной монографии 1974 года²⁶. В шестидесятых Туан был постоянным автором «Ландшафта», опубликовав в нем пять статей и шесть рецензий – в них происходил поиск и обсуждение тем, которые в 1970‑х годах станут называться «гуманистической географией»²⁷.

Из Нью-Мексико в Миннесоту: как была сделана «Топофилия». На этом месте, кажется, надо сделать масштаб повествования более крупным и поговорить о том, к каким текстам восходит и из каких идей состоит, пожалуй, самая известная книга И-Фу Туана. В шестидесятых, помимо текста «Топофилии», также формировался как таковой проект гуманистической географии, в 1970‑х годах объединивший вокруг Туана много замечательных географов, и сам творческий метод этого автора, который продолжал оставаться необыкновенно продуктивным на протяжении десятилетий: 20 из своих 23 книг И-Фу Туан написал во второй половине жизни, то есть после 1976 года. Процесс работы над этими тремя связанными вещами – текстом «Топофилии», основными идеями гуманистической географии и манерой письма – происходил одновременно. Наиболее интересные тексты Туана, составленные в шестидесятых – самом начале семидесятых, были одновременно и эскизами к «Топофилии», и артикуляцией идей, которые, как правило, шли вразрез с интеллектуальным мейнстримом эпохи, и открытием определенных приемов, ставших для него характерными.

«Топофилия» 1961 года. Начать стоит с топофилии как таковой. Туан не был изобретателем этого термина. Опубликованное в «Ландшафте» одноименное трехстраничное эссе²⁸ развивало идею, высказанную Туаном в самой первой его заметке на «гуманитарные» темы, опубликованной в год защиты диссертации²⁹. Должно быть, на тот момент он пресытился сухим техническим языком геоморфологии и потому замечал в этом эссе, что географы должны хотя бы иногда уметь описывать землю не менее проницательно и не менее эффектно, чем художники и поэты. «Топофилия» 1961 года начинается с рассказа о произошедшем в Озерном крае эстетическом озарении поэта Вордсворта (затем этот рассказ появится в начале 8‑й главы «Топофилии» 1974 года) и отсылает к книжной новинке того времени – «Поэтике пространства» французского философа-феноменолога Гастона Башляра (1958)³⁰. Башляр писал в этой книге о не пустом физическом пространстве, но о порожденном человеческим опытом и воображением пространстве поэтических образов. Термином «топофилия» (греч. «любовь к месту») описывались в книге Башляра «образы счастливого пространства» – в первую очередь дома. Как географа, который на тот момент явно испытывал трудности с выразительными средствами, способными помочь ему описать великолепие пустыни, с которой он работал, Туана интересовали не столько любимые Башляром описания психологических состояний, порождаемых материей, сколько способность человека эту материю описывать. В первом своем обращении к топофилии он говорил именно об этом – умении географа составить правильный и проницательный образ места, которое его очаровало³¹. Неясно, знал ли Туан о том, что еще до Башляра, в 1947 году, термин «топофилия» употребил, предваряя сборник топографических стихов, составленных Джоном Бетчеменом, американский поэт Уистен Хью Оден, между прочим выводивший в этом предисловии фигуру топофила – профессионального знатока и ценителя мест³². Однако Оден упоминается в туановском эссе 1961 года примерно в таком же ироническом контексте, что и в предисловии к книге Бетчемена, утверждая, что если бы техасский миллионер нанял его руководителем школы для поэтов, то он обучал бы их не только стихосложению, но и геологии, археологии и кулинарии, то есть наукам, способным обогатить опытное восприятие мира, необходимое для его полноценного восприятия.

«Топофилия» 1961 года была для Туана дебютным опытом эссе – жанра, который со временем стал для него основным. Впоследствии он не раз обозначал основные достоинства этого жанра, разрабатывавшегося как оппозиция научной статье, строящейся на строгих причинно-следственных связях и отличающейся четко сформулированными выводами. В соответствии с его подходом, который он называл описательным³³ или «нарративно-описательным»³⁴, автор, постоянно подбрасывая читателю относящиеся к теме факты, подводил его к тому, чтобы тот сам сделал позволяющие взглянуть на мир по-новому выводы, которые тем не менее не формулировались в тексте явно. Туан, писал Пол Адамс, не предлагает вам четких интерпретаций, но переводит от цитаты к цитате, как по камням в ручье³⁵. В этом смысле он исходил из диалогического характера эссе, позиционируя свои книги как реплики, в ответ на которые идеальный читатель должен был писать свои³⁶. Эссе стали несущей конструкцией характерного для Туана стиля, соединяющего эрудицию и доступность, лишенного как случайной, так и намеренной сложности.

«Пустыня и море с гуманистической точки зрения» (1963). В 1963 году, примерно в середине периода своей жизни в Нью-Мексико, Туан впервые называет свой подход «гуманистическим» (humanistic)³⁷. Слово это обладает двойной семантикой, восходящей к латинскому humanitas, означавшему и «человечность» в высоком смысле, и «образованность, культурность» в более конкретном, бытовом контексте. В русском, кажется, эти значения разводятся: «гуманный» и «гуманитарный» у нас разные слова, не говоря уже про слово «гуманистический», которое вообще отсылает к конкретно-историческим реалиям Ренессанса. Почему Туан назвал свой подход к географии humanistic, а не human (слово с той же, хотя и несколько более широкой семантикой)? В 1972 году, давая интервью Джону Фрезеру Харту для инициированного Американской географической ассоциацией проекта «Географы на кинопленке», он сказал, что эпитет human уже был занят³⁸. По-русски, кажется, уже сложилась традиция переводить американскую humanistic geography 1970‑х годов словосочетанием «гуманистическая география». Отметим, что это в целом правильный перевод, передающий вышеупомянутую двойную семантику, – как географ, Туан выступал за исследование человеческой природы посредством обращения к гуманитарным областям знания, литературе, истории, философии, которые наш герой любил с детства.

Когда И-Фу Туан учился в Беркли, его навестил двоюродный брат, профессор математики из Вашингтонского университета, увидел на его столе книгу Робина Коллингвуда «Идея истории» и каких-то экзистенциалистов, усмехнулся и сказал: ты это перерастешь! «Я этого так и не сделал, – писал Туан впоследствии, – не смог избавиться от метафизических детских вопросов»³⁹. За этим мимолетным воспоминанием скрыт контекст 1950–1960‑х годов. В те времена коллеги Туана стремились сделать географию настоящей наукой, вводя в оборот количественные методы, математические модели и пространственный анализ. Это был дух эпохи, который успешно преодолевал даже «железный занавес»: труды свежеиспеченных классиков «количественной революции» очень быстро переводились на русский, см. книги Уолтера Изарда (1960)⁴⁰,

Уильяма Бунге (1962)⁴¹, Питера Хаггета (1965)⁴² и Дэвида Харви (1969)⁴³. Туан, который, как становится ясно из его воспоминаний об обучении статистике в Чикаго, не особенно комфортно чувствовал себя в такого рода географии и противопоставил сциенцистскому идеалу эпохи образ географа-гуманитария. Неспроста первым эпиграфом, открывающим «Топофилию», была цитата Джона Киртланда Райта (1891–1969), историка географии, в 1940‑х годах занимавшего пост председателя Американского географического общества и известного российскому читателю по книге о географии времен крестовых походов⁴⁴. «Гуманистический» проект Туана продолжал именно эту гуманитарную линию в американской географии⁴⁵. В тексте «Топофилии», впрочем, выражения «гуманистическая география» вы еще не найдете. Впервые она специально обсуждается в статье 1976 года, утверждающей, что цель этой науки – интерпретация человеческого опыта во всей его сложности⁴⁶. Отсюда характерный для Туана интерес к гуманитарным академическим умениям – анализу текста и пониманию общекультурного контекста⁴⁷, а также литературному мастерству. Все это сделало его хорошим писателем – рецензенты книг Туана любят его стиль. Туан привлек к географическим текстам широкого читателя⁴⁸. Однако, в отличие от науки, говорящей на формализованном языке, освоение которого не составляет трудностей, «гуманистическая география» укоренена в языках обычных, с которыми все сложнее: в конце жизни, приехав в Китай, Туан обнаружил, что его знания языка не хватает, чтобы вести интеллектуальные беседы, и переживал по этому поводу⁴⁹.

Маленькое эссе 1963 года, которое называется «Пустыня и море с гуманистической точки зрения»⁵⁰, открывается отсылкой к научно-фантастическому рассказу Артура Кларка «Доклад о третьей планете» (1959), в котором выводится марсианский астроном, доказывающий, что жизнь на Земле невозможна, потому что в атмосфере слишком много кислорода и большая часть поверхности покрыта водой. Дальше Туан описывает изумление, испытанное, когда он распаковал перед студентами присланную из Швеции новую карту населения мира и обнаружил, насколько мала населенная человеком территория. В момент, когда текст достигает смысловой кульминации, перед читателем возникают любимая Туаном пустыня и бескрайнее соленое море – ландшафты, в которых воплощается изумление человека перед незаселенными просторами, пугающими, когда нам нужно выживать, и вызывающими восхищение, когда мы не беспокоимся об этом. И в том и в другом случае мы видим мир через призму своих потребностей: в первом случае – непосредственных, заставляющих преобразовывать природу во что-то полезное, во втором – потому что желаем подтверждения, что где-то еще существует реальность, которая от нас не зависит (мысль Карла Зауэра⁵¹). В этом маленьком тексте скрыты несколько тем, которые станут основополагающими для «Топофилии»: нечеловеческое очарование земных сред, в которых нашему виду невозможно выжить, и человеческая способность воспринимать эти среды не непосредственно, но через призму собственных представлений.

«Климат Нью-Мексико» (1964) и окружающая среда. Шестидесятые были также временем роста экологического движения. В Америке почти каждый год выходили бестселлеры, поднимавшие одну из актуальных экологических проблем. Рейчел Карсон⁵² писала об отравлении окружающей среды пестицидами, Питер Блейк⁵³ – о хаотическом разрастании городов, Ральф Нейдер⁵⁴ – об опасности американского автомобиля, а Пол Эрлих⁵⁵ – о неконтролируемом росте населения. В середине шестидесятых Туан тоже начинает размышлять об этом, развивая критический по отношению к экологическому движению мотив будущей «Топофилии». В этом смысле важна прежде всего его совместная с Сирилом Эверардом статья, посвященная климату Нью-Мексико⁵⁶. Она могла бы быть обычным очерком климата территории, построенным на современных метеорологических наблюдениях, если бы не историко-географическое введение, ставшее впоследствии двумя разделами шестой главы «Топофилии». В нем рассказывалось, что разные поколения колонистов, в разное время исследовавшие территорию будущего штата, воспринимали его природные условия по-разному, в зависимости от того, откуда приехали. Первые колонисты, испанцы и мексиканцы XVI–XVIII веков, происходившие с юга, считали территорию суровой и холодной и, имея привычку жить в пустынных ландшафтах, не замечали ее пустынности; для англо-американцев XIX века, приезжавших с влажного востока, Нью-Мексико, напротив, был прежде всего бесплодной пустыней – чтобы признать, что его сухой солнечный климат может быть полезен для здоровья, им понадобилось немало времени. Люди, происходящие из разных сред (environment), видят мир по-разному и по-разному оценивают его ресурсы, заключали авторы⁵⁷. Туану, кажется, поначалу не нравилось наукообразное слово environment, обладающее в английском языке двойной семантикой, с которой не очень просто справиться при переводе на русский. Это не только «окружающая среда», что придает любому переводу естественно-научный оттенок, но и звучащее менее научно «окружение», «среда» как таковая. Не лучше ли гуманистическому географу использовать слово «мир» (world), замечал он⁵⁸, но, однако, смирился и в более поздних текстах, как правило, говорил о среде.

Слово «среда» придает моим опытам географический колорит и отсылает к науке, в которой я сформировался. «Среда» означает «то, что нас окружает». Это широкое и расплывчатое понятие, которое соответствует моим целям. Я включаю в это понятие не только природу (климата, топографии, растений и животных), но и то, что создано человеком, а также других людей⁵⁹.

Вместе с тем Туан всегда был критически настроен по поводу безоглядной «любви к природе», которая с шестидесятых годов стала единственным устойчивым моральным императивом быстро менявшегося общества⁶⁰. Высказывания по этому поводу – характерный пример туановских общих мест, порожденных однажды в одном тексте и переходящих в качестве приема убеждения читателя в другие. Нужно понимать, что эпоха была доинтернетная, и все они восходят к скрупулезно составленным записным книжкам, которые, разумеется, использовались не однажды. Встречать однажды уже прочитанные туановские топосы в других текстах – особое удовольствие. Зная, насколько прекрасна губительная для человека среда пустыни⁶¹, он тем не менее постоянно говорил о том, что человеку нельзя утопически «вернуться к природе» путем отказа от своего места в биосфере. Лучше всего раскрывает эту тему «авиационный» пассаж в приведенном в нашей книге предисловии к переизданию «Топофилии» 1990 года: любуясь ослепительными облаками за окном авиалайнера, нужно понимать, что наша жизнь невозможна за пределами его салона⁶². В книжке, составленной из любопытных и остроумных выписок, которыми он любил делиться с коллегами и студентами, мы находим целый раздел, посвященный аморальной беспощадности природы: макаки и лебеди топят врагов в реке, кролики и крольчата избивают друг друга до беспамятства и т. д.⁶³. Это все тот же тезис, что и выше: мы видим мир через призму уже сложившихся у нас представлений и наделяем моральным совершенством то, что могло бы нас убить.

Как гуманитарий, он особенно часто высказывался по поводу «идеализации» ландшафтов прошлого. Виды Англии накануне промышленной революции были очаровательны, но на перекрестках стояли виселицы⁶⁴. Каких демонов и призраков мы притащим в мир обратно, если в ностальгическом порыве вернем природе «сакральность»?⁶⁵ Представим себе университетский город Мэдисон в начале XIX века, и нам не захочется в него возвращаться⁶⁶. Видеть красоту старинного Парижа и не помнить, от какой грязи его избавил Осман, – безответственный романтизм⁶⁷. Глаза на улицу? Это, конечно, хорошо, но «присматривать» – палка о двух концах, не только забота, но и праздное любопытство. По словам социолога Ирвинга Гофмана (который проводил полевую работу на Шетландских островах, и ему там не понравилось), жители коттеджей, все бывалые моряки, используют подзорные трубы, чтобы следить за своими соседями⁶⁸.

«Отношение к среде» (1967), культура и универсалии. В 1966 году, когда Туан, кажется, опубликовал свою последнюю статью по геоморфологии, он на два года отправился работать в Торонто, где опубликовал свою первую монографию «Круговорот воды в природе и Мудрость Божия»⁶⁹, развивавшую вопрос о том, как наши представления влияют на восприятие среды. По мысли Туана, фундаментальная для современного естествознания концепция круговорота воды была христианской по происхождению и началась с попыток теологов раннего Нового времени ответить на вопрос, как всеблагой Господь мог допустить создание столь несовершенной земной поверхности. Тезис о представлениях, которые определяют восприятие среды человеком, поднимал вопрос, который был весьма важен для интеллектуального контекста шестидесятых – ранних семидесятых. Это было время, когда в американской антропологии на фоне культурного релятивизма в духе Маргарет Мид развивалась интерпретативная теория Клиффорда Гирца. Релятивисты исходили из того, что различия в поведении людей объясняются не биологическими, а историческими путями развития разных обществ, и потому универсальных ценностей быть не может⁷⁰. Гирц утверждал, что именно наличие культуры как набора символических средств для контролирования поведения, а не какие-то кросскультурные универсалии, является общей чертой человечества⁷¹. Туана тоже занимали эти вопросы – прежде всего вопрос о культуре как детерминанте человеческого восприятия среды. Термин «культурная позиция» (cultural attitude), или, позже, просто «позиция» (attitude), который в переводе «Топофилии» мы, в зависимости от контекста, передаем словами «отношение», «мировоззрение» или «представление», впервые появляется у Туана в статье о климате Нью-Мексико⁷², термин «значение» (value) – в нашем переводе «смысл» или «ценности» – становится обычным в начале 1970‑х годов⁷³.