Kitabı oxu: «Наука в современном российском обществе»

ВВЕДЕНИЕ

Проблема взаимоотношений науки и общества традиционна для науковедения, в том числе для отечественного, в советские годы приложившего немало усилий для выработки магистральных путей «соединения достижений научно‐технического прогресса с преимуществами социализма». Для отечественной науки о науке характерно изучение и менее идеологизированных социальных сюжетов, таких как исторические предпосылки формирования науки, влияние социальных условий на ее национальные особенности и т.п. Вообще анализ социального контекста в том или ином виде присутствует в любых ее исследованиях. Показательно, что главная составляющая отечественного науковедения – история науки – в позднесоветские годы породила такую область знания, как социальная история науки. Закономерно и то, что одной из центральных областей науковедения – и за рубежом, и в нашей стране – традиционно была социология науки, одна из приоритетных тем которой – взаимоотношения науки и общества. Для науковедения характерно также вычленение двух основных составляющих этой темы: а) влияние общества на науку; б) воздействие науки на общество.

Вместе с тем есть все основания для неудовлетворенности постановкой этой проблемы в науковедческих исследованиях. Прежде всего потому, что на полюсе общества его взаимоотношения с наукой рассматриваются недифференцированно – как взаимодействие науки с обществом вообще, а между тем ее отношения с различными социальными системами – политикой, бизнесом, СМИ и др.– хотя и имеют некоторые общие механизмы, но строятся по‐разному и имеют самостоятельной значение. В настоящей книге предпринята попытка дифференцированного изучения этих линий взаимодействия, каждая из которых оказывает большое влияние и на общество, и на науку.

Как известно, в начале 1990‐х годов отечественная наука переживала глубокий кризис, который, несмотря на некоторое улучшение ее состояния в последние годы, не преодолен до сих пор. Этот кризис принято объяснять, главным образом, хроническим недостатком финансирования отечественной науки на протяжении 1990‐х годов и другими экономическими причинами. Часто указываются и такие причины, как недостаточная востребованность науки нашей преимущественно сырьевой экономикой, отсутствие внятного социального заказа науке в пореформенной России, советская организация отечественной науки, препятствующая ее адаптации к новым экономическим реалиям, и т.п. Все эти причины, безусловно, сыграли и продолжают играть большую роль, но нетрудно заметить, что все они подводятся под общий знаменатель, которым является не кризис самой российской науки, а кризис системы ее взаимоотношений с обществом. Так, например, хронический недостаток финансирования, безусловно, определял бедственное положение отечественной науки в 1990‐е годы, но в системе ее взаимоотношений с нашим обществом он был, скорее, не причиной, а следствием кризиса этой системы.

В основе тяжелого положения отечественной науки лежит ее функциональный кризис, состоящий в том, что ее прежние – советские – функции, такие как обеспечение обороноспособности (как известно, в советские годы на долю ВПК приходилось более 70% расходов на отечественную науку), демонстрация всему миру преимуществ социализма с помощью, например, космических полетов, идеологическое «промывание мозгов» общественными дисциплинами, в новых условиях оказались невостребованными, а к использованию науки теми способами, которые характерны для развитых стран, наше общество было не готово. В этих условиях характерные для 1990‐х годов призывы к сохранению российской науки во имя ее замечательных традиций, былых достижений и перспектив звучали как глас вопиющего в пустыне, нашим гражданам было очень непросто объяснить, для чего им нужна наука, особенно фундаментальная, сохранение, а тем более развитие которой требует больших капиталовложений и, следовательно, создает большую нагрузку на и без того дефицитный в те годы государственный бюджет. Это резко контрастировало с отношением к науке в советские времена, особенно в 1960‐е годы, считающиеся ее «золотым веком», когда, как показывали опросы, большинство наших сограждан не сомневались в правомерности больших расходов на нее и мечтали, чтобы их дети стали ученными и космонавтами. Нынешние опросы демонстрируют совсем другое отношение нашего общества к науке, а в иерархии профессий ученый занимает одно из самых малопочетных мест, намного уступая по престижности таким профессиям, как банкир, юрист, менеджер. Налицо радикальное изменение отношения нашего общества к науке, что явилось ярким выражением кризиса их взаимоотношений.

Вместе с тем различные социальные системы по‐разному строят свои взаимоотношения с наукой, и снижение интереса к ней со стороны одних систем может сочетаться с возрастанием интереса других, что служит одной из главных причин необходимости реализованного в этой книге дифференцированного рассмотрения взаимоотношений науки и общества. Так, для отечественных СМИ, особенно для телевидения, характерно снижение интереса к науке, а также преподнесение в качестве «ученых» астрологов, нумерологов, парапсихологов и т.п. В то же время наши политики демонстрируют явно неравнодушное отношение к ней, что выражается и в их большой любви к ученым степеням и званиям, в создании многочисленных штатов консультантов и аналитиков, которых они в основном рекрутируют из мира науки. Российский бизнес, несмотря на его торгово‐сырьевую, а не инновационную ориентацию, тоже неравнодушен к науке, хотя и потребляет ее весьма специфическим образом, нехарактерным для инновационных экономик. В таких условиях уместнее говорить не о разрыве отношений нашего общества с наукой и не об отсутствии социального заказа ей, а о специфическом характере такого заказа и искажении этих отношений.

Аналитическая дифференциация этих отношений необходима и на другом полюсе – на полюсе науки. «Наука вообще» – это такая же правомерная лишь в отдельных случаях абстракция, как и «общество в целом». Подобно тому как общество состоит из разных социальных систем, наука включает ее различные типы и разные научные дисциплины. Не вполне правомерна и констатация того, что вся отечественная наука с начала 1990‐х годов переживает тяжелый кризис, поскольку разные типы науки и разные научные дисциплины оказались в различном положении. В частности, на фоне стагнации (если не хуже) естественной и технической науки с середины 90‐х наблюдалось бурное развитие таких социогуманитарных дисциплин, как политология и экономика, настоящий бум опросов общественного мнения, маркетинговых исследований и прочих прикладных проявлений социогуманитарной науки. Эта ситуация, в возможность которой трудно было поверить еще совсем недавно, когда лишь естественная и техническая наука считалась у нас «настоящей» наукой, а социогуманитарные дисциплины – ее не слишком существенным и сильно идеологизированным придатком, тоже выражает специфические отношения с наукой современного российского общества.

На них сказывается и общее состояние этого общества. В частности, иррационализация массового сознания, весьма характерная для переходных, «турбулентных» времен, вера значительной части наших сограждан во всевозможную чертовщину, которой не замедлили воспользоваться маги, астрологи и экстрасенсы, а также средства массовой информации (и дезинформации), поспешившие на этой иррационализации подзаработать. В современной России парадоксальным образом сочетается вроде бы несочетаемое: курс на экономику знаний с культом астрологов и колдунов, эзотерические воззрения с активным использованием достижений научно‐технического прогресса в виде, например, компьютеров и автомобилей, вполне материалистическое школьное и вузовское образование с оккультными пристрастиями отечественных СМИ, куда бóльшая любовь нашего телевидения, существующего благодаря открытиям физиков, не к физикам, а к хиромантам. Вполне симптоматично и то, что «сообщество» астрологов, колдунов и т.п., которых в нашей стране сейчас насчитывается около 300 тысяч – немногим меньше, чем профессиональных ученых, сейчас явно копирует основные формы организации научного сообщества, создавая свои институты и академии, присваивая себе «ученые степени» магистров белой и черной магии, докторов парапсихологии и других оккультных наук. И это тоже служит симптомом не индифферентности нашего общества к науке, а странного отношения к ней и деформации в массовом сознании представления о том, что она собой представляет.

Характерными для нашего общества и нашего времени явлениями служат также поп‐наука, «независимая», антрепренерская наука и другие виды околонауки, в отличие от паранауки представляющие собой не мошенничество и профанацию, а важные связующие звенья между наукой и обществом, выполняющие существенные социальные функции. Показательно, что доходы представителей околонауки (в роли которых часто выступают и профессиональные ученые) в нынешней России заметно превосходят заработки ученых, что едва ли является лишь неким цивилизационным артефактом, а , скорее, выражает знаковую трансформацию потребностей нашего общества в науке.

Подобные тенденции служат основным предметом рассмотрения в данной книге, представляющей собой попытку анализа новых взаимоотношений науки и нашего российского, а также в определенной мере и всего современного общества. Структура книги определяется этой задачей и включает 5 основных разделов, посвященных соответственно: 1) общему состоянию отечественной науки (часть I); 2) новым тенденциям в ее развитии (часть II); 3) ее взаимоотношениям со СМИ, а также с «мирами» бизнеса и политики (часть III); 4) таким «околонаучных» явлениям, как теневая наука, поп‐наука и паранаука (часть IV); 5) перспективам науки и ее наиболее вероятному будущему (часть V).

Не изменяя основным принципам научной и, в частности, науковедческой литературы, авторы этой книги в то же время попытались сделать ее достаточно популярной, доступной для массового читателя, поскольку, по их убеждению, обсуждение затронутых в ней сюжетов не должно быть «внутренним делом» самих ученых, а проблема взаимоотношений науки и общества должна стать предметом диалога между ними.

Часть I
Состояние современной российской науки

Глава 1
Кризис или возрождение?

Негативные и позитивные симптомы

Характеристики современного состояния российской науки, как правило, даются в трагической тональности и сводятся к констатации ее глубокого кризиса. Разные авторы акцентируют внимание на различных симптомах этого кризиса, которые, тем не менее, можно объединить в целостную, представленную в таблице 1 картину.

Таблица 1

Основные симптомы кризиса российской науки

К общеизвестным симптомам кризиса отечественной науки, которые упоминаются в большинстве работ, посвященных ее состоянию, можно добавить и еще ряд негативных явлений, носящих менее отчетливый характер. Так, например, наши ученые, поглощенные зарабатыванием денег, прорубанием «окна в Европу» (а также в Америку и др.), проводят все меньше эмпирических исследований, которые требуют больших затрат времени и сил, предоставляя это своим студентам и аспирантам. Утрачивается объединяющее начало между близкими по своему профилю научно‐исследовательскими институтами, ослабевает координация НИР. Существует и немало других тенденций, которые хотя и выглядят не так бедственно, как общие объемы финансирования отечественной науки или интенсивная утечка умов, тоже усугубляют ее критическое состояние.

Наблюдаются, правда, и отдельные позитивные изменения: деидеологизация, академическая свобода, интеграция в мировую науку, возрастание численности научных учреждений, количества кандидатских и дикторских диссертаций и т.п. (таблица 2).

Позитивные тенденции, впрочем, либо неоднозначны (например, возрастание количества научных учреждений, происходящее за счет их малооправданного дробления, рост количества защищаемых диссертаций, достигаемый за счет снижения их качества), либо очень неустойчивы и в любой момент могут повернуться вспять. И уж во всяком случае эти позитивные изменения не могут компенсировать сохраняющиеся негативные явления. В результате, по мнению основной части нашего научного сообщества, отечественная наука продолжает пребывать в состоянии кризиса (Наука в России…, 2004, с. 39).

Финансовое и материально‐техническое обеспечение

Одним из ключевых индикаторов состояния науки является объем национальных расходов на НИОКР, с которым, как свидетельствует статистика Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), Евростата, Национального научного фонда США (ННФ) и др., тесно коррелируют его другие показатели, в частности число научных статей и патентов, характеризующие публикационную и изобретательскую активность тех или иных стран.

С 2002 г., когда были приняты «Основы политики Российской Федерации в области развития науки и технологий на период до 2010 года и дальнейшую перспективу», определяющие уровень ежегодного прироста бюджетных ассигнований на науку, в стране наблюдается рост бюджетных расходов на НИОКР, как в номинальном, так и реальном исчислении. Причем, как отмечается в исследовании Института экономики переходного периода, хотя темпы прироста бюджетных ассигнований на науку в реальном выражении были ниже, чем запланированные в «Основах…», однако они значительно превышали их показатели в странах с устойчивыми научными комплексами (таблица 3).

Таблица 2

Позитивные тенденции в российской науке

Важную роль в дальнейшем расширении финансирования ключевых секторов НИОКР призвана сыграть реализация Федеральной целевой программы «Исследования и разработки по приоритетным направлениям развития научно‐технологического комплекса России на 2007–2012 годы», к числу приоритетов которой относятся информационно‐телекоммуникационные системы, индустрия наносистем и материалов, живые системы, рациональное природопользование, энергетика и энергосбережение, перспективные вооружения и военная техника, транспортные, авиационные и космические системы, а также безопасность и противодействие терроризму.

Несмотря на заметный рост расходов на науку из бюджетных, а также других источников, его темпы неустойчивы, удельный вес внутренних затрат организаций на исследования и разработки в ВВП сохраняется на довольно низком уровне и обнаруживает лишь колебательную динамику (таблица 4).

Таблица 3

Динамика роста расходов федерального бюджета на гражданскую науку, 2002–2006 гг.

Источник: Российская экономика в 2006 году, 2007, с. 554.

Таблица 4

Динамика внутренних затрат на исследования и разработки в России, 2000–2006 гг.

Источник: Российский статистический ежегодник, 2007.

Рис. 1. Внутренние затраты на исследования и разработки на душу населения в регионах РФ, 2006 г. (руб.)

Источник: Регионы России, 2007; расчеты авторов.

Внутренние затраты на исследования и разработки составляли в 2006 г. в России чуть более 2 тыс. руб. в расчете на душу населения. Обращает на себя внимание и резкая территориальная неравномерность финансовых потоков в научную и опытно‐конструкторскую деятельность. Лишь в 12 регионах эти расходы были выше среднероссийского уровня, что свидетельствует об их концентрации в ограниченном числе регионов с развитой научной базой. При этом в 8 субъектах выделялось менее 100 рублей на человека на эти цели. Различия между максимальным значением показателя в Москве и минимальным в Республике Ингушетии носят более чем тысячекратный характер (рисунок 1).

При пересчете данного показателя по паритету покупательной способности¹, он был бы эквивалентен в России 141,3 долл., в Москве – 701,9 долл., в Санкт‐Петербурге – 483,1, тогда как в Республике Ингушетии – менее 1 доллара. Межстрановые сопоставления по этому показателю демонстрируют, что положение регионов‐лидеров соответствует высоким мировым отметкам в Норвегии и Ирландии, Россия занимает примерно то же положение, что и Греция, а регионы‐аутсайдеры находятся на уровне развивающихся стран (рисунок 2).

Рис. 2. Внутренние затраты на исследования и разработки на душу населения в России, 2006 г., и зарубежных странах, 2005 г. (долл. по ППС)

Источники: OECD in Figures, 2007; расчеты авторов.

По показателю доли национальных расходов на НИОКР в ВВП, который в международной статистике также называется «интенсивностью НИОКР», Россия не только существенно уступает мировым лидерам в этой области, но и находится несколько ниже среднего уровня ЕС, где активно реализуется стратегия построения общества знаний и формирования единого европейского научного пространства, соответствуя лишь позициям отнюдь не самых продвинутых в сфере НИОКР стран, таких как Испания и Италия (рисунок 3).

Вместе с тем на российском региональном пространстве выделяется целый ряд регионов, в частности Пензенская и Нижегородская области, а также Санкт‐Петербург, в которых данный показатель превышает максимальные мировые отметки. На другом полюсе инновационного развития находятся Ненецкий и Ямало‐Ненецкий АО, которые соответствуют лишь уровню менее развитых стран мира (рисунок 4).

При межстрановых сопоставлениях становится очевидно, что в странах ОЭСР основные расходы в сфере НИОКР несет бизнес, удельный вес которого в структуре источников их финансирования превышает 60%, тогда как в регионах России на долю предпринимательского сектора и собственных средств научных организаций приходится менее 30% их объема. Поэтому Россия еще сильнее отстает от развитых и новых индустриальных стран по объему внутрифирменных расходов на НИОКР, которые, по данным Всемирного банка, составляют в России всего 0,3% от объема оборота предприятий, тогда как в странах с растущими экономиками – в Китае, Бразилии и Индии – находится в интервале 0,46–2,5% (Российская экономика в 2006 году, 2007, с. 572).

Рис. 3. Доля затрат на исследования и разработки в ВВП в России, 2006 г., и зарубежных странах, 2005 г. (%)

Источники: Eurostat news release 6/2007; Human Development Report, 2007.

Рис. 4. Доля внутренних затрат на исследования и разработки в ВРП в регионах РФ, 2005 г. (%)

Источник: Регионы России, 2007.

В этом отношении весьма показательны данные Доклада о глобальных информационных технологиях 2007–2008 (Global Information Technology Report, 2007–2008), подготовленного Всемирным экономическим форумом (ВЭФ) и международной школой бизнеса INSEAD, в котором объем внутрифирменных расходов на НИОКР в различных странах оценивается по 7‐балльной шкале: 1 баллу соответствует минимальное (худшее) значение показателя, 7 – максимальное (лучшее). По этому индикатору Россия занимает лишь 49‐е место в мировом рейтинге, включающем 127 государств (рисунок 5).

Хотя нынешнее финансовое положение российской науки уже далеко не критическое, как было в первой половине 90‐х годов прошлого века, проблемы подобного рода по‐прежнему сохраняются. Как свидетельствуют результаты обследования ЦИСН, проведенного в 2005 г., лишь 13,9% государственных (и полугосударственных) научных организаций оценивают свое финансовое положение как хорошее, причем доля таких организаций опускается до 3,6% в естественных науках и до 7,1% в наукоградах (таблица 5). Показательно также, что лишь в 37% обследованных организаций преобладают внебюджетные источники финансирования, свидетельствующие о возможностях данных организаций увеличивать свою ресурсную базу за счет коммерциализации результатов своей деятельности.

Рис. 5. Оценка объема внутрифирменных расходов на НИОКР, 2007–2008 (баллы, от 1 до 7)

Источник: Global Information Technology Report 2007–2008.

Таблица 5

Финансовое положение научных организаций, 2005 г. (по оценкам руководителей в % к числу опрошенных)

Источник: Научные организации в условиях реформирования…, 2007.

Ограниченные масштабы финансирования НИОКР сказываются в ослабленном состоянии их материально‐технической базы. Согласно данным Росстата, за период с 1995 по 2004 г. фондовооруженность научного труда снизилась в 1,6 раза. Лишь в последние годы физический объем основных фондов отрасли «Наука и научное обслуживание» стал проявлять тенденцию к некоторому росту, при этом коэффициент их обновления в 2004 г. составлял всего 1,3%, что на 0,9 пункта ниже, чем в целом по экономике (О тенденциях в области развития науки в России, 2005, c. 90).

По данным ЦИСН, 43,4% машин и оборудования научных организаций и 61,7% соответствующей техники их опытных баз имеют возраст более 11 лет. Правда, в последние годы все настойчивее усиливается тенденция к обновлению парка научного оборудования, о чем свидетельствует довольно высокая (29%) доля новой техники, имеющей возраст 1–2 года (рисунок 6).

Рис. 6. Возрастная структура машин и оборудования научно‐исследовательских организаций и их опытных баз, 2001 г. (%)

Источник: Сколько стоит Россия, 2004.

Хотя, как свидетельствуют данные ЦИСН, уже довольно значительная доля российских организаций имеет материально‐техническое оснащение на мировом уровне и даже выше его, однако руководители их преобладающей части все же сетуют на худшее по сравнению с мировыми стандартами его состояние (таблица 6).

Гораздо лучше обеспеченность научных учреждений информационно‐коммуникационными ресурсами, хотя еще примерно половина организаций пока не дотягивает до мирового уровня в этой области. Как показывают данные ЦИСН, 49,1% научных организаций обеспечены этими ресурсами на уровне мировых стандартов, в том числе 63,6% государственных научных центров, 55% государственных унитарных предприятий, 54,6% институтов естественнонаучного профиля (Научные организации в условиях реформирования…, 2007).

В последние годы до начала экономического кризиса отмечалась тенденция к повышению оплаты труда в сфере науки. В 2006 г. впервые в бюджете было выделено 3 млрд. рублей на повышение зарплат сотрудникам учреждений и преподавателям вузов, имеющим ученые степени. Согласно указанному постановлению, с 1 мая 2006 г. оплата труда научных работников имеет две составляющие – должностной оклад, размер которого также определен в постановлении, и выплаты стимулирующего характера. Обе составляющие зарплаты выплачиваются из бюджетных средств. Внебюджетные средства остаются дополнительным источником доходов ученых.

Таблица 6

Обеспеченность научных организаций материально‐техническими ресурсами (по оценкам их руководителей в % к числу опрошенных), 2005 г.

Источник: Научные организации в условиях реформирования…, 2007.

Кроме того, в 2005 г. президент РФ В.В. Путин подписал указ об учреждении 500 ежегодных грантов президента РФ для государственной поддержки молодых российских ученых – кандидатов наук и их научных руководителей. В соответствии с указом ежегодно молодым ученым предоставляются гранты в размере 60 тыс. рублей. В том же году учреждены 100 ежегодных президентских грантов для господдержки научных исследований молодых (до 40 лет) ученых – докторов наук.

Научные кадры

Интенсивный процесс формирования экономики знаний обусловливает возрастании роли нематериальных активов (знаний, квалификации, профессионального и социального опыта) в развитии общества (см., например: Инновационная экономика, 2004; На пороге экономики знаний, 2004; и др.). Расширение знаниеемких секторов экономики и технологические изменения в производственных процессах сопровождаются общемировой тенденцией к росту спроса на научно‐технические кадры, в том числе на исследователей.

В 1995–2004 гг. в развитых странах ЕС среднегодовые темпы прироста занятости научно‐технических специалистов составляли 2,7%, более чем вдвое превышая аналогичный индекс (1,1%) по всем категориям занятого населения, причем в Испании разрыв между соответствующими показателями (7,1% и 2,5%) был почти трехкратным. За указанный период в странах ОЭСР число исследователей на 1000 занятых выросло с 5,8 до 6,9 (OECD in Figures, р. 42– 43). Причем потребности в ученых повышаются в сфере бизнеса, на долю которого, например, в США приходится около 90% исследователей, занятых в стране. Наиболее динамичный рост численности исследователей в предпринимательском секторе, превышавший 15% в год, отмечался в 1995–2001 гг. в Португалии и Исландии (Science and Technology Statistical Compendium, 2004).

По прогнозам, подобные тенденции в занятости научно‐технических специалистов и спросе на них будут и впредь прогрессировать. В США к 2012 г. их число вырастет на 26%, тогда как занятых всеми остальными видами деятельности – всего на 15% (OECD Science, Technology and Industry Outlook, 2006, р. 92). Потребности в ученых экономики стран ЕС могут увеличиться к 2010 г. по сравнению с 2002 г. на 700 тыс. человек, что может еще более заострить проблему их нехватки в условиях наблюдающегося в целом ряде стран замедления роста и даже снижения численности выпускников вузов по естественнонаучным и инженерно‐техническим специальностям и старения научно‐преподавательских кадров².

В отличие от развитых государств и ряда стран с переходной экономикой в России с начала 1990‐х годов наблюдается долгосрочный тренд к снижению общей и удельной численности ученых (таблица 7). Сохранению этой тенденции способствовало и выполнение постановления Правительства «О реализации в 2006–2008 годах пилотного проекта совершенствования системы оплаты труда научных работников и руководителей научных учреждений и научных работников научных центров Российской академии наук», которым предусмотрено одновременно с введением новой системы оплаты труда сокращение в течение 3 лет числа работников научных учреждений и научных центров Российской академии наук на 20%.

Таблица 7

Динамика численности ученых в рф, на конец года, 2000‐2006 гг.

Источники:Российский статистический ежегодник, 2007; OECD in Figures, 2007; расчеты авторов.

Указанная тенденция неизбежно ведет к ослаблению пока еще достойных позиций, занимаемых нашей страной по показателям численности ученых. По числу исследователей на 10000 человек населения (27,4) Россия пока опережает средний уровень ЕС, хотя и уже заметно отстает от целого ряда стран, в первую очередь от Финляндии, Швеции и Японии (рисунок 7).

Следует подчеркнуть огромную неоднородность российского научного пространства. На одном его полюсе находится Москва, в силу столичного статуса и роли главного научного центра страны привлекающая интеллектуальные ресурсы со всей России. При населении, составляющем немногим более 7% его общероссийской численности, в столице сосредоточено 35% ученых страны, в том числе 48% докторов наук и 43% кандидатов наук. В конце 2006 г. на 10000 жителей в городе приходилось 131,1 ученых. К числу регионов с развитой научной базой также относятся Санкт‐Петербург, Московская, Нижегородская, Калужская, Новосибирская и Томская области. Причем по удельной численности ученых обе российские столицы заметно опережают все развитые государства и другие страны с переходной экономикой, Московская и Нижегородская области находятся на уровне Японии и Швеции, Калужская и Новосибирская области сопоставимы с Норвегией.

Рис. 7. Число исследователей (по списочному составу) на 10 000 человек населения в России, 2006 г., и в зарубежных странах, 2005 г. (человек)

Источники: Российский статистический ежегодник, 2007; Main Science and Technology Indicators, 2007, Human Development Report, 2007.

Вместе с тем в подавляющей части регионов России удельная численность исследователей крайне мала, а в Республике Ингушетии на 10 000 жителей приходится менее 1 исследователя (рисунок 8), что соответствует уровню наименее развитых африканских стран, таких как Мадагаскар, Буркина Фасо и Мьянма, где соответствующий показатель составляет 0,15–0,17.

При осуществлении международных сопоставлений следует учитывать, что в странах ОЭСР и ЕС статистика численности ученых ведется не только по списочному составу (head count), но и в эквиваленте полной занятости с учетом совместителей и лиц, работавших по договорам гражданско‐правового характера (full time equivalent). Согласно данным ОЭСР, в 2005 г. численность российских ученых в эквиваленте полной занятости составляла 464,6 тыс. чел., тогда как по списочному составу их насчитывалось всего 391,1 тыс. Весьма широкое распространение работы по совместительству и трудовым договорам в среде отечественных исследователей в сравнении с учеными стран ОЭСР, где существуют более жесткие ограничения в отношении дополнительной занятости ученых, повышает позиции России по индикатору удельной численности ученых в эквиваленте полной занятости (рисунок 9).

Рис. 8. Число исследователей (по списочному составу) на 10 000 человек населения в регионах РФ на конец 2006 г. (человек)

Источник: Регионы России, 2007.

Рис. 9. Число исследователей на 1000 занятых (в эквиваленте полной занятости) в России, 2006 г., и зарубежных странах, 2005 г. (человеко‐лет)

Источники: OECD in Figures, 2007; расчеты авторов.

Сокращению численности ученых сопутствует и снижение численности докторантов, которое стало отмечаться в последние годы: с 4567 в 2003 г. до 4109 в 2007 г. (Россия в цифрах, 2008). Наблюдаются и тенденции к постепенной деградации кадрового потенциала российской науки, которые обусловлены ослаблением притока молодежи в сферу НИОКР и старением научного персонала, а также и его феминизацией. Как свидетельствуют данные опросов, все меньше студентов и аспирантов ориентируется на научную карьеру: хотя 27% студентов ориентированы на обучение в аспирантуре, из них только 22% собираются заниматься наукой (6% от общего числа студентов) и только 14% – преподаванием (4% от числа студентов) (Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации, 2004, с.135–136).

В целом по стране средний возраст исследователя составляет 48 лет, в том числе кандидата наук – 53 года, доктора наук – 61, тогда как во всем народном хозяйстве средний возраст занятых не превышает 40 лет (О тенденциях в области развития науки в России, 2005, с. 68).

Согласно данным Росстата за 2006 г., 51% российских ученых старше 50 лет, в том числе 23% старше 60 лет, причем в московской науке эти показатели еще выше: 52% и 26% соответственно (Наука Москвы, 2004).

Как свидетельствуют данные обследования ЦИСН, среди кадровых проблем российских научных организаций наиболее остро стоит проблема нехватки молодых специалистов, с которой сталкиваются 82% обследованных учреждений и предприятий. Эти организации также сталкиваются с серьезным дефицитом руководителей проектов и вспомогательного персонала (Научные организации в условиях реформирования…, 2007).

Тревожным симптомом является сокращение доли исследователей мужского пола, более интенсивно по сравнению с учеными‐женщинами «вымываемых» из науки ввиду низкого уровня заработной платы. Доля исследователей мужского пола сократилась в 2006 г. до 58%. Для сравнения этот показатель варьируется в странах ЕС от 66% в государственном секторе НИОКР до 82% в предпринимательском.

Результативность

Согласно данным ЦИСН, руководители почти 23,7% обследованных организаций отмечают оживление или подъем в российской сфере НИОКР и еще 35,8% – устойчивое развитие, тогда как 19,7% считает, что эта сфера переживает застой, а остальные – что ее состояние ухудшается. При этом руководители отечественных организаций гораздо выше оценивают состояние НИОКР в ведущих странах: 23,1% отмечает подъем и 70,5% устойчивое развитие (Научные организации в условиях реформирования…, 2007).

В последние годы в развитых странах отмечается увеличение, хотя и нелинейное, объема выпуска научной и технологической продукции (числа научных статей, патентов и др.). Согласно нашим расчетам, проведенным на базе данных Института научной информации (ISI), в большинстве стран с развитой и переходной экономикой, по которым имелась сопоставимая статистика, наблюдалось увеличение числа научных статей, включенных в базу данных цитат‐индекса (SCI), в расчете на одного занятого ученого. С 1993 по 2003 г. этот показатель повысился с 0,11 до 0,18 в Испании, с 0,14 до 0,17 во Франции, с 0,08 до 0,2 в Словении, с 0,16 до 0,2 в Дании и т.д. Причем самыми высокими значениями этого индикатора в 2003 г. отличались наиболее развитые страны, в первую очередь Швейцария (0,31), Нидерланды (0,3) и Великобритания (0,3) (Science & Engineering Indicators, 2004; Science & Engineering Indicators, 2006).

Согласно данным института Thomson Scientific, в период 1995–2005 гг. российские ученые опубликовали 286 тыс. научных статей, которые в мире были процитированы 971,5 тыс. раз (в 11 тыс. научных журналов). По итогам этого десятилетия Россия занимала 8‐е место в мире по количеству опубликованных научных работ, но лишь 18‐е место по частоте их цитирования. Данные Thomson Scientific показывают, что ученые России наиболее сильны в физике и химии. Российская академия наук (РАН) вышла на пятое место в составленном этим институтом рейтинге наиболее влиятельных исследовательских организаций мира в области физики. С 1995 по 2005 г. РАН опубликовала 29,7 тыс. научных работ в сфере физики, которые в научных журналах мира были процитированы 126,1 тыс. раз (Научный вес…, 2006).

Однако с 1995 г. общее число статей российских ученых, включенных в базу данных ISI, стало постепенно снижаться (составив 14 412 в 2005 г.). И хотя на фоне сокращения численности ученых показатель продуктивности формально вырос с 0,03 в 1993 г. до 0,037 в 2005 г., в последние годы он не повышается (Science & Engineering Indicators, 2004; Science & Engineering Indicators, 2008).

Вместе с тем, согласно данным Российской книжной палаты, наблюдался рост числа наименований выпущенных в стране научных изданий (книг и брошюр): с 7,8 тыс. печатных единиц в 1991 г. до 12,9 в 2001 г. Редакции многих российских научных журналов сейчас отмечают заметное повышение публикационной активности ученых. Кроме того, по данным ISI, несмотря на снижение числа научных статей российских ученых, заметно возросло число их цитирований: с 19 047 в 1996 г. до 32 176 в 2003 г. (Science & Engineering Indicators, 2004; Science & Engineering Indicators, 2006).

Важным показателем продуктивности научного труда является также и изобретательская активность. По данным Федеральной службы по интеллектуальной собственности, патентам и товарным знакам (Роспатента) и Росстата, в последнее десятилетие возросло число патентов, выданных нашим гражданам в России как в абсолютном измерении: с 8938 в 1993 г. до 19 138 в 2006 г.,– так и в расчете на 1 млн. жителей (таблица 8).

С учетом сокращения численности научного персонала число патентов на одного ученого увеличилось примерно в 3,5 раза. Однако в последние годы этот показатель в России обнаруживает лишь колебательную динамику без устойчивой тенденции к росту.

Роспатент относится к числу крупнейших патентных ведомств в мире (8 место в мире по числу подаваемых патентных заявок). При сопоставлении удельных показателей числа заявок (на 1 млн. жителей) позиции России существенно ниже, хотя и соответствуют уровню таких развитых стран, как Ирландия и Швейцария (рисунок 10).

Российское научное пространство демонстрирует огромную гетерогенность в этой области. С одной стороны, по числу поданных заявок на изобретения на 1 млн. жителей российские регионы‐лидеры: Москва (708,6 заявок), Томская область, Санкт‐Петербург и Орловская область соответствуют уровню развитых стран с высокой изобретательской активностью. С другой стороны, Чукотский и Ненецкий АО и Республика Ингушетия, от которых совсем не подается заявок, а также Республики Чеченская и Адыгея, Сахалинская область, Республики Тыва и Алтай, проявляющие пассивность в области патентования (менее 10 заявок), соответствуют лишь уровню таких развивающихся стран, как Гватемала, Колумбия, Индия и Узбекистан (рисунок 11).

Таблица 8

Динамика изобретательской активности в России, 2000–2006 гг.

Источник: Российский статистический ежегодник, 2007.

Рис. 10. Число поданных заявок на изобретения на 1 млн. человек населения в России, 2006 г., и зарубежных странах, 2005 г. (единиц)

Источник: WIPO Patent Report, 2007.

Рис. 11. Число поданных заявок на изобретения на 1 млн. человек населения в регионах РФ в 2006 г. (единиц)

Источник: Годовой отчет Роспатента, 2006.

Таблица 9

Создание и использование передовых производственных технологий в России, 2000–2006 гг.

Источник: Российский статистический ежегодник, 2007.

Показателем результативности НИОКР является и число созданных передовых производственных технологий (технологий и технологический процессов, включающих машины, аппараты, оборудование и приборы, основанные на микроэлектронике или управляемые с помощью компьютера и используемые при проектировании, производстве или обработке продукции). В последние годы его динамика проявляла тенденцию к росту, хотя и нелинейному (таблица 9).

Таким образом, состояние российской науки в целом в последние годы нельзя охарактеризовать однозначно. Наряду с негативными процессами, которые свидетельствуют о продолжающемся разрушении кадрового потенциала, сохраняющихся финансовых и материально‐технических проблемах осуществления НИОКР, намечаются и некоторые позитивные тенденции, которые, возможно, являются предвестниками окончания глубокого кризиса российской науки и начала ее возрождения.

Глава 2
Звездный час гуманитариев

Преуспевающие гуманитарии

История науки с убедительностью свидетельствует о том, что единой для всех научных дисциплин траектории развития не существует: во‐первых, развитие каждой из них подчиняется своей внутренней логике, во‐вторых, каждый тип науки реагирует на свои собственные внешние стимулы. Так, давно подмечено, что для технической науки основным стимулом является производство, для естественной науки базовые потребности человечества, такие как открытие новых источников энергии, борьба с болезнями и т.п., для общественной – различные социальные проблемы, для гуманитарной – познание и «улучшение» человека. Поэтому если техническая наука наиболее интенсивно развивается во время подъемов производства, то периоды расцвета общественной науки приходятся на социально‐экономические кризисы, а такие гуманитарные дисциплины, как философия и филология, наиболее успешно развиваются в периоды «застоя» (Германия XIX в., СССР), когда внешний социальный контекст развития науки как бы «заморожен» и первостепенную роль приобретает их внутренняя когнитивная динамика. Кроме того, социогуманитарные дисциплины в целом более чувствительны к воздействию внешнего социального контекста и более гибко реагируют на его изменения, что проявляется в их большей подверженности, например, идеологизации и в большей зависимости от существующего в той или иной стране социально‐политического порядка.

Вопреки расхожим стереотипам (например, стереотипному представлению о том, что науке «хорошо» при демократии и «плохо» при тоталитаризме) социальных условий, в равной мере оптимальных для всех научных дисциплин, по‐видимому, не существует, и то, что содействует развитию одних дисциплин, может препятствовать развитию других, в результате чего в одном и том же обществе разные науки чувствуют себя по‐разному, а бедственное состояние естествознания может сочетаться с расцветом социогуманитарной науки или наоборот³. При этом в условиях крутых разворотов социально‐политического курса общественные и гуманитарные дисциплины потенциально обладают лучшими возможностями оперативной адаптации к новому, чем науки естественные и технические, и к тому же сами эти развороты, превращаясь в объект изучения, создают дополнительный стимул для развития социогуманитарной науки.

Таблица 10

Распределение российских исследователей по укрупненным областям науки (%)

Источник: Семенов, 2007.

На фоне этих закономерностей происходящее с наукой в современной России не выглядит парадоксальным. Хотя диагноз ей, как правило, выносится «методом вычисления средней температуры по больнице» и речь идет о науке вообще, разные виды науки и различные научные дисциплины оказались в разном положении.

Сколько‐нибудь существенных изменений количественного соотношения различных звеньев науки у нас не происходит (таблица 10).

Для сравнения приведем распределение американских исследователей по укрупненным областям науки (таблица 11).

Е.В. Семенов констатирует, что российская наука отличается от североамериканской и западноевропейской меньшим удельным весом сектора социогуманитаных наук и существенно большим – инженерных наук. Он также отмечает, что дисциплинарная структура современной российской науки напоминает дисциплинарную структуру американской науки в 70–80‐е годы (Семенов, 2007).

Таблица 11

Распределение исследователей сша по укрупненным областям науки (%)

Источник: Семенов, 2007.

Однако, помимо такого показателя, как количественное соотношение исследователей, принадлежащих к различным областям науки, существуют и другие параметры, позволяющие оценивать их состояние. По этим параметрам в современной России социогуманитарная наука выглядит гораздо более благополучной, нежели естественная или техническая, и тем более сельскохозяйственная (таблица 12).

Поскольку наше государство предпочтения социогуманитарным дисциплинам явно не оказывает, а в «Основах политики Российской Федерации в области развития науки и технологий на период до 2010 года и дальнейшую перспективу» – документе, выражающем официальную государственную стратегию развития науки, о них сказана лишь одна фраза⁴, столь разительные различия в состоянии разных видов науки можно объяснить только тем, что социогуманитарные дисциплины более успешно адаптировались к отечественному варианту рыночной экономики (что, естественно, не означает отсутствия в наших НИИ значительного количества бедствующих и невостребованных гуманитариев). И символично, что описанная в следующем разделе новая страта нашего научного сообщества, которую можно назвать «новые русские ученые», имеющие доход свыше нескольких тысяч долларов в месяц, формируется в основном за счет социогуманитариев.

Таблица 12

Симптомы роста российской социогуманитарной науки

Способы и механизмы адаптации к рынку наших социогуманитариев весьма разнообразны, причем в условиях отчетливо наблюдающейся стратификации отечественного научного сообщества каждая возрастная, дисциплинарная, ведомственная и т.п. группа социогуманитарного сообщества реализует свою, характерную именно для нее, «модель выживания» и приспособления к этому рынку (Высоколобый пауперизм, 2004), т.е. участвует в «рыночном плавании» своим собственным стилем. Вместе с тем вырисовываются и достаточно типовые для отечественных социогуманитариев стратегии адаптации к нашему рынку, которые можно считать главными способами взаимодействия социогуманитарной науки и рыночной экономики в современной России.

Социогуманитарное образование

Наиболее естественный из подобных способов связан с системой образования, а одна из главных причин лучшей адаптированности социогуманитариев к отечественному варианту рыночной экономики видится в большей востребованности гуманитарного образования, нежели естественнонаучного или технического.

Востребованность образовательной функции науки сопряжена с тем, что начиная с середины 1990‐х годов отечественная система высшего образования по всем основным показателям переживает расцвет (таблица 13), что, кстати, служит очередным опровержением «экономического детерминизма», согласно которому массовая потребность в хорошем образовании возникает только на фоне развитой экономики.

Самым простым и очевидным показателем популярности различных видов образования является конкурс в соответствующие вузы. По этому показателю гуманитарные вузы и гуманитарные факультеты университетов в нашей стране с 1970‐х годов стабильно опережают естественные и технические, что, кстати, противоречит тенденциям, наблюдающимся в других странах мира, где естественнонаучное, техническое и медицинское образование популярно не меньше, чем гуманитарное. В первые годы рыночных преобразований эта традиция не нарушилась, хотя и была несколько модифицирована сдвигами в иерархии самих социогуманитарных дисциплин, где философы, филологи и журналисты оказались потеснены экономистами и юристами. А проведенный РОМИР опрос продемонстрировал, что наши студенты делят социогуманитарные дисциплины на три категории, относя к числу «дисциплин‐лидеров» экономику и право, к числу «перспективых дисциплин» социологию, психологию и международные отношения, а к категории «дисциплин‐аутсайдеров» причисляют историю, филологию, философию, культурологию и педагогику (Белов, Плотникова, 2001)⁵. Подобная стратификация изрядно отличается от иерархии позднесоветских времен, когда наименее «доступными» считались философские и филологические факультеты. Однако в целом тенденция сохранилась: конкурс в гуманитарные вузы и на гуманитарные факультеты университетов по‐прежнему выше, а, скажем, технические вузы, возвысившие себя в ранг университетов, держатся «на плаву» в основном за счет открытия в общем‐то непрофильных для них гуманитарных факультетов, а также факультетов менеджмента, маркетинга и т.п.

Таблица 13

Симптомы возрождения российской системы высшего образования

Источник: Россия в цифрах, 2008.

Близким по смыслу, но более современным показателем большей востребованности гуманитарного образования служит стоимость платного обучения в соответствующих вузах. Среди лидеров – Московский институт международных отношений и Высшая школа экономики, а обучение на гуманитарных факультетах негуманитарных вузов стоит дороже, чем на негуманитарных.

Еще один родственный показатель данного плана – размер взяток и прочих неформальных платежей, которые сопутствуют поступлению в вузы. По довольно «свежим» данным ЮНЕСКО (на 2007 г.) о масштабах коррупции в сфере образования, российские вузы ежегодно получают взяток на 520 млн. долларов (Семенов, 2007), однако есть основания полагать, что и эта впечатляющая цифра сильно занижена. Хотя официальная статистика в данном случае по понятным причинам отсутствует, неформальный опыт абитуриентов и их родителей не оставляет сомнений в том, что и по этому, специфическому для нашей страны параметру гуманитарные вузы, особенно наиболее престижные, находятся вне конкуренции.

Показательна также политика негосударственных вузов, которые, по общему признанию, в наибольшей степени реализуют в сфере образования рыночные принципы. 97% новых негосударственных вузов заняты предоставлением услуг в области гуманитарного образования (Семенов, 2002), а 75% всех новых учебных курсов относятся к менеджменту, юриспруденции и экономическим дисциплинам (Дежина, 1999).

Описанные тенденции действуют и на уровне аспирантуры и докторантуры. Уже в 1998 г. более 40% выпускников аспирантуры составляли гуманитарии, что в числовом выражении равнялось 7230 человек, в то время как в 1995 г. их было всего 4260 (Шиянова, 2001). Примерно треть выпуска аспирантов приходилась на экономические науки. Количество экономистов, которых среди выпускников аспирантуры с 1995 г., когда их было 993 чел., к 1998 г., когда их стало 2052, возросло более чем в 2 раза. А среди выпускников докторантуры число экономистов за эти годы увеличилось на 29% – с 54 до 76 человек (там же). Заметный прирост выпускников аспирантуры и докторантуры происходил также в таких областях, как право и социология. Но максимальное – троекратное приращение выпуска аспирантов и докторантов пришелся на политологию, где, например, количество докторантов возросло с 17 человек в 1995 г. до 51 в 1998 г. (там же)⁶.

С начала 1990‐х параллельно с оттоком высококвалифицированных кадров из науки наблюдается значительное увеличение численности аспирантов: с 50,3 тыс. чел. в 1993 г. до 142,7 тыс. чел. в 2004 г., причем, как отмечает Л.Е. Варшавский, этот прирост связан в основном с лавинообразным ростом численности аспирантур (в основном региональных), где обучается почти 90% всех аспирантов нашей страны (Варшавский, 2006). При этом особо быстрыми темпами происходит прирост численности аспирантов именно в социальных науках, которые в 1994 г. составляли 34,2%, а в 2004 г. уже 50,2% (там же).

Востребованность системой образования содействует «буму» социогуманитарной науки и облегчает адаптацию ее представителей к нашему специфическому рынку. И, хотя их среднестатистическая зарплата по‐прежнему свидетельствует о незавидном состоянии российской интеллигенции, в некоторых, причем не только в элитных, вузах она выглядит вполне достойно. Но, как всегда в нашей стране, куда лучшие возможности заработать предоставляет теневая экономика – в данном случае теневая экономика образования. Ее масштабы оцениваются – разумеется, очень приблизительно – суммой порядка 2 млрд. долл. в год, из которых (опять же приблизительно) лишь четвертая часть идет на взятки и т.п., а остальное – на формально не зарегистрированные, но вполне заслуженные гонорары репетиторов. И вполне понятно твердое сопротивление основной части вузовских преподавателей введению Единого государственного экзамена, ведь после его введения «натаскивать» будут не на вступительные экзамены в вузы, а на ЕГЭ и соответствующие полтора миллиарда долларов двинутся от вузовских репетиторов к школьным.

Поскольку любая формальная, легализованная система всегда имеет в нашей стране свое неформальное отображение в сфере теневой экономики, практика подготовки диссертационных работ тоже не могла не пустить в ней свои отростки. Существует достаточно типовой «прейскурант» на стоимость подготовки для другого лица кандидатской и докторской диссертации, причем цены на этот неформальный вид научной продукции в последние годы растут непропорционально общей инфляции. Наибольший спрос, естественно, существует на диссертации, подготовленные в области наиболее конъюнктурных дисциплин – экономики, политологии и др., и уже сформировался слой гуманитариев, для которых подобная деятельность составляет основной источник доходов. Те, кто пишет на заказ диссертации, нередко пишет за других и книги (на научные статьи существует меньший спрос), что расширяет сферу подобных теневых услуг. Их клиентуру, разумеется, нетактично, да и небезопасно раскрывать. Но, если некий политик или государственный деятель, не сходя с телеэкрана или не покладая рук на службе отечеству, при этом умудряется издавать в год пару‐другую книг, можно не сомневаться, что он принадлежит к этой самой клиентуре и поддерживает нашу многострадальную науку, но не общепринятым, а закулисным образом, внося вклад не в приращение научного знания, а в повышение благосостояния действительных авторов своих произведений.

Впрочем, в легальных связях представителей нашей социогуманитарной науки, особенно вузовской, с политической и бизнес‐элитой тоже нет недостатка. Та часть отечественных бизнесменов и политиков, которые планируют дать образование своим отпрыскам в нашей стране, а не за рубежом, любят завязывать неформальные отношения с ректорами и деканами отечественных вузов, а редкий юбилей ректора какого‐либо университета обходится без участия людей, широко известных в мире бизнеса и политики. К тому же в последние годы наши бизнесмены начали делать пожертвования вузам, а соответствующая интернациональная практика наконец‐то начинает распространяться и у нас. Персонифицированным символом крепнущего союза между нашей образовательной системой и миром бизнеса стало избрание не имеющего ученой степени бизнесмена ректором одного из лучших отечественных университетов. Хотя этот бизнесмен впоследствии оказался в федеральном розыске, а наиболее подходящая «ниша» для подобных людей – все же место не ректора, а председателя или члена Попечительского Совета, подобные симптомы свидетельствуют о явном взаимопритяжении нашего бизнеса и отечественной системы образования. И их сближение не может не радовать, невзирая на все сопутствующие ему недоразумения и эксцессы.

Равнение на политологию

Одной из главных причин высокой востребованности социогуманитарных наук в современной России служит также настоящий культ политики и всего, что с ней связано. Поэтому вполне закономерны и изменение общей траектории развития отечественной науки, которое можно выразить формулой «из космоса в политику» (Юревич, 1999), и ее переключение с выполнения прежних социальных функций (например, обслуживание ВПК, который потреблял более 70% общих расходов на советскую науку) на выполнение новых функций, таких как обслуживание мира политики. Соответствующий заказ оформился как социальный в первую очередь социогуманитарной науке, что не так тривиально, как может показаться на первый взгляд, и было предопределено не столько общими закономерностями взаимодействия науки и политики, сколько спецификой новорусской политической культуры⁷.

В западных странах, где, по подсчетам экономистов, 65–80% прироста национального благосостояния осуществляется за счет научно‐технического прогресса, один из стержневых компонентов программы любой солидной политической партии составляет научно‐техническая политика. Реализуется принцип «политика для общества посредством науки», а восприятие политиков электоратом во многом зависит от их вклада в создание оптимальных условий для развития науки и техники (Political action, 1979). В результате западные политики, как правило, взаимодействуют не с какой‐либо отдельно взятой наукой, а с научно‐техническим комплексом в целом.

Иное дело – отечественные политические деятели. Несмотря на их патологическое пристрастие к ученым степеням, научно‐техническая политика занимает крайне скромное место (а чаще вообще не занимает никакого места) в их предвыборных программах и в риторике⁸, а их взаимодействие с наукой подчинено принципу «наука для политики». Отечественными политиками востребована лишь та наука, которая позволяет улучшать политические имиджи, готовить и проводить избирательные кампании, зондировать и «зомбировать» общественное мнение, т.е. та наука, которая полезна лично им, а не та, которая обеспечивает развитие общества и повышение его благосостояния.

Потребности отечественных политиков и их сугубо потребительское отношение к науке обусловили не только изменение общей проблематики наших социогуманитарных дисциплин и их «равнение на политологию»⁹, но и ряд институциональных изменений в их организации. Российская академическая наука оказалась плохо приспособленной к выполнению такой специфической и неакадемической функции, как обслуживание политиков. Зато, как грибы после хорошего дождя (интересно, что это выражение независимо друг от друга употребляют самые разные авторы), стали плодиться так называемые «независимые» исследовательские центры, которые довольно быстро оттеснили академическую науку от наших политиков. В последние годы создано более 100 новых социологических центров, которые в основном проводят опросы общественного мнения и выполняют другие прикладные заказы, имеющие непосредственное отношение к политике (Юревич, Цапенко, 2001). Возникло и более 300 собственно политологических исследовательских центров (во всяком случае заявивших о себе в этом качестве) с весьма сомнительной, за немногими исключениями, репутацией, но зато со средним оборотом порядка 300 тыс. долл. в год (Цепляев, Пивоварова, 2002). И эта цифра, какой бы ненадежной она ни была, служит убедительной иллюстрацией того, какая именно «наука» у нас востребована. Не отстали от «независимых» центров и новые академии. Так, уже в 2002 г. бывший министр науки В.Е. Фортов констатировал: «В последнее время появилось более 120 официально зарегистрированных “академий” (академии молодого отца и тенниса, академия акмеологических наук и академия российских немцев – немногие примеры этого ряда), сфера деятельности которых простирается от русского целительства до карате‐до Шокотан, а статус “академика” присваивается зачастую за деньги и лицам, не имеющим даже среднего образования» (Фортов, 2002, с. 52).

Новыми институциональными формами адаптации нашей социогуманитарной науки к происходящему в современной России стали «институты‐карлики» и «институты‐призраки». «Институты‐карлики», которыми с недавних пор начали обрастать наши университеты и другие крупные вузы,– это вполне интернациональная форма организации науки, в какой‐то мере противоположная гигантизму советских научно‐исследовательских учреждений, все еще дающему о себе знать и в российской науке. В отличие от наших «НИИ‐гигантов» в штате «институтов‐карликов», как правило, насчитывается не более пяти человек, и создаются они, опять же в отличие от наших традиционных НИИ, не на века, а для решения определенной задачи, в большинстве случаев так или иначе связанной с политикой. «Институты‐карлики» имеют немало преимуществ перед «НИИ‐гигантами», хотя жестко противопоставлять друг другу эти формы организации науки было бы неверно. К тому же очень распространенной формой их взаимодействия является ситуация, когда специалисты, работающие в негосударственных «институтах‐карликах» на договорных началах, при этом хранят свои трудовые книжки в государственных «НИИ‐гигантах», где раньше появлялись лишь в дни зарплаты, а теперь, после того, как их зарплаты стали переводить на кредитные карточки, появляются еще реже.

В отличие от «институтов‐карликов» «институты‐призраки» выглядят не интернациональной, а специфически российской формой организации науки, неся на себе печать массовой склонности к профанациям, очень характерной для нынешнего российского общества. Как и любые призраки, подобные институты неуловимы, об их существовании можно судить лишь по неким косвенным признакам, главным образом по продуктам их трансцендентной активности. Ее типовыми проявлениями служат, во‐первых, вывеска на стене какого‐либо известного научного или образовательного учреждения, в помещении которого «призрак» живет, подобно тому как привидения жили в средневековых замках; во‐вторых, личность, которая позиционирует себя в качестве директора такого института, выступая в основном в СМИ от его имени. Другие проявления активности «институтов‐призраков» окружающему их научному сообществу, как правило, неизвестны, хотя акты «спиритизма», осуществляемые такими органами, как, скажем, налоговая инспекция, иногда позволяют их обнаружить и материализовать, поскольку в финансовом плане эти «призраки» отнюдь не бесплотны (и не безгрешны).

Еще один, помимо системы образования и мира политики, крупный потребитель социогуманитарного знания в современной России – это мир бизнеса, хотя, конечно, такие «миры» разделимы лишь в абстракции – из‐за их взаимовлияния, меру которого трудно переоценить, а также ввиду того, что многие известные в нашей стране личности являются одновременно и бизнесменами, и политиками. Отметим в данной связи, что «в норме», т.е. в той модели взаимодействия науки и бизнеса, которая характерна для развитых стран, в наиболее тесных контактах с ним состоит не социогуманитарная, а естественная и, главным образом, техническая наука. В поле этого взаимодействия действуют две основные силы – «выталкивание» нового научного знания на рынок (push) и «подтягивание» его создания спросом (pull), а главным связующим звеном между его участниками служит наукоемкое производство. Оно стимулирует развитие прикладной науки, та, в свою очередь,фундаментальной, и именно эта связка обеспечивает как высокую востребованность науки, так и прирост 65–80% национального богатства развитых странах за счет НТП.

Именно на данную схему ориентированы как на идеал государственные программы развития российской науки, которые страдают тем же недостатком, что и программа строительства коммунизма – «сдвигом идеала на реальность». В современной России новое естественнонаучное и техническое знание не востребовано, а состояние производственной базы таково, что мечты о его коммерциализации выглядят как «технологическая утопия», как миф о светлом технологическом будущем России, пришедший на смену мифу о коммунизме. Привычной иллюстрацией этой утопии служит идея «национального российского автомобиля», который мы уже не один десяток лет безуспешно создаем под брань разгневанных потребителей того, что в результате получается. И здесь возникает парадоксальная на фоне мировых стандартов и симптоматичная для современной России ситуация, весьма далекая от той, которая стояла бы за часто и с горечью произносимой нашими учеными фразой: «Наука в современной России никому не нужна и не востребована». В действительности современный российский бизнес предъявляет науке вполне отчетливый и хорошо обеспеченный финансами социальный заказ, но вопреки практике других стран этот заказ обращен не столько к естественной и к технической, сколько к социогуманитарной науке.

Понять эту парадоксальную, хотя и закономерную ситуацию не составляет труда. Как известно, наиболее доходными видами бизнеса у нас являются не производство (исключение – производство лекарственных препаратов, не требующих больших вложений капитала и при этом продаваемых по непомерно завышенным ценам), а первичная переработка сырья, торговля и финансовые операции. Соответственно, от науки требуется не стимуляция наукоемкого производства и его снабжение новыми технологиями, а, прежде всего, создание оптимальных, т.е. наиболее выгодных для продавца, условий его взаимодействия с покупателем, оптимизация внутренних механизмов деятельности коммерческих структур, а также – и это уже идеологический заказ – оправдание подобного характера современного российского бизнеса и преподнесение его нашему обществу в качестве «неизбежного и единственно возможного»¹⁰. Нет нужды доказывать, что все три задачи относятся к ведомству социогуманитарной науки. А тремя основными точками ее взаимодействия с современным российским бизнесом служат, во‐первых, маркетинговые исследования – изучение спроса, обследование различных групп потребителей, подведение научной базы под рекламу, торговлю и прочие виды коммерческих услуг; во‐вторых, оптимизация кадровой политики и деятельности коммерческих фирм посредством профотбора, организационного консультирования, различных видов тренинга и т.п.; в‐третьих, хотя и в меньшей степени, изучение (а иногда и оправдание) общего характера современного российского бизнеса как нового для нас явления.

Существенные различия можно проследить не только в относительной востребованности социогумантарных и естественных наук в современной России, но и в тех способах, которыми они проявляют себя на практике, в распределении основных точек взаимодействия с ней и, соответственно, в выдвижении на первый план тех или иных прикладных функций науки. Главную прикладную функцию естественной науки можно назвать «технологической». Она состоит в построении знания, на основе которого создаются новые технологии, быстро внедряемые в производство, позволяющие выпускать новые товары и постоянно обновлять наш быт. Социогуманитарная наука тоже выполняет «технологическую» функцию, что выражается в создании ее представителями политических и других социальных технологий, а также прочих видов применимых на практике стандартных процедур. (Всевозможные ноу‐хау, широко практикуемые социогуманитариями, тоже можно отнести к технологиям, но индивидуализированным, построенным на основе не объективированного, а «личностного» знания.) И все же основная функция, выполняемая социогуманитариями в нашем, да и вообще в современном обществе, не «технологическая», а «экспертная».

Хотя экспертная функция социоуманитарной науки наиболее зримо проявляется в тех ситуациях, когда решаются или обсуждаются важные общегосударственные вопросы, например, переносить сибирские реки в Среднюю Азию или не переносить¹¹, она не менее важна и в тех «малых делах», из которых складывается жизнь современного общества. Экономисты, политологи, психологи, социологи и др. не только и не столько дают советы по поводу государственного устройства, сколько активно участвуют в качестве экспертов во всевозможных «малых делах». Незаметность этих «малых дел» несколько камуфлирует востребованность социоуманитарной науки в ее экспертной функции, которая в действительности служит одним из главных, если не самым главным, способом потребления услуг социогуманитариев в современном мире. В романе А. Кестлера «Девушки по вызову» (под которыми имеются в виду ученые – участники научных конференций) один из высоколобых формулирует соответствующее кредо таким образом: «Если шишкам нужен наш совет, пусть пользуются… Все остальное – вздор» (Кестлер, 2003, с. 135). Аналогичная мысль высказывается и в научных текстах: «Естественной функцией ученых обществоведов является научное консультирование тех, кто облечен правом так или иначе экспериментировать над обществом» (Заславская, 2002, с. 556). Весьма лестной для представителей нашей социогуманитартной науки является и такая ее характеристика: «Социальная наука относится к сферам социальной жизни относительно некоррупционного типа (то есть коэффициент коррупционности в них ниже, чем в других)» (Рапопорт, 2005, с. 173), хотя как можно по этому параметру сопоставлять науку, скажем, с пожарной инспекцией или ГАИ, не вполне понятно.

На рынке экспертных услуг существует острая конкуренция. И здесь тоже сказались веяния времени. Если раньше конкуренция в нашей социогуманитарной науке велась в основном между научными школами, которые Т. Кун назвал «боевыми единицами» допарадигмальной науки (Кун, 1975), и парадигмами, а ее предметом и, соответственно, яблоком раздора служил «единственно правильный» способ развития соответствующей науки (в домодернистской науке считалось, что таковой всегда имеется), то теперь в ней в основном узаконен парадигмальный плюрализм, а конкуренция ведется главным образом за расширение ареалов экспертной деятельности (и соответствующие источники финансирования). Но это, если воспользоваться дарвиновской терминологией, «борьба видов» (в данном случае видов науки), в то время как конкуренция на рынке экспертных услуг чаще напоминает «войну всех против всех», не исключающую, впрочем, создания коалиций, заключения союзов и конвенций. А наиболее типовые стратегии ведения боевых действий в «войне экспертов»: «он – не эксперт (ибо он – тупой, ангажированный, недостаточно образованный и т.п.), а я – эксперт (ибо обладаю прямо противоположными качествами), либо «он, конечно, эксперт, но я как эксперт лучше».

«Войны экспертов» стали неизбежным следствием и характерного для современного общества «культа экспертов», расчлененности экспертного сообщества на «клики экспертов», постоянной борьбы претендующих на этот статус за потенциальных клиентов, наиболее высокие места в экспертной иерархии. Подобно тому как, например, за политиками и политическими кланами всегда стоят их эксперты, за теми или иными «компетентными», т.е. выработанными с участием экспертов вариантами решения социально‐экономических и политических проблем всегда угадывается противостояние экспертных группировок. Противостояние политиков и выдвигаемых ими идей – это всегда надводная часть носящей менее зримые формы «войны экспертов».

Посредническая наука

Активная коммерциализация нашей социогуманитарной науки совпадает с либерализацией ее когнитивного контекста, что заставляет вспомнить тесную связь идейно‐политической либерализации и распространения рыночных отношений в истории цивилизации. Постмодернистская методология уверенными шагами распространяется по всем без исключения социогуманитарным дисциплинам, принося с собой легализацию плюрализма парадигм и концепций, освобождение от каких‐либо строгих правил и традиций и т.п. (см.: Юревич, 2001; и др.) Здесь, конечно, можно усмотреть простое совпадение параллельно разворачивающихся процессов: с одной стороны, распространение постмодернизма в современной, постнеклассической, в терминах В.С. Степина (Степин, 2000), науке, с другой – распространение рыночных отношений в нашем обществе, в сеть которых вплелась и наука. Но можно разглядеть и взаимосвязь соответствующих процессов: с одной стороны, создание лучших условий для коммерциализации научного знания в условиях постмодернистской методологии, с другой – облегчение распространения этой методологии, снимающей многие методологические запреты, на фоне снятия социальных запретов в окружающем науку обществе.

Пример можно взять из области психологии (как научной дисциплины). Основная часть психологической практики строится на модифицированных (в той или иной мере) принципах фрейдизма, а также тесно связанных с ними принципах гуманистической психологии и т.п. (Введение в практическую социальную психологию, 1994). Вместе с тем официальной методологией нашей психологической науки долгие годы был позитивизм, обросший марксисткой фразеологией. И если бы легализация методологического плюрализма не произошла в сфере психологических исследований и в системе подготовки психологов, то возможности практического применения полученного ими образования были бы сведены почти к минимуму¹². И наоборот, плюрализм психологической практики, в общем и целом развивающейся в соответствии с принципом «пусть прорастают все цветы», не мог не отразиться на методологических стандартах академической психологии, которая в качестве одного из своих основных методологических ориентиров тоже выдвинула принцип взаимной толерантности научных школ и концепций (См.: Юревич, 2001).

Коммерциализация социогуманитарной науки создает весьма специфический спрос на академическое знание, т.е. на знание, выработанное той частью соответствующих научных дисциплин, которую принято называть фундаментальной наукой. Пожалуй, наиболее показательна в этом плане специфика спроса на научные теории. С одной стороны, они представляют собой вид научного знания¹³, наиболее далекий от практики и связанный с нею длинной цепочкой дедуктивных выведений и операционализаций. С другой стороны, такие теории, как фрейдизм, не просто оказались очень востребованными на практике, но и породили эту практику, да и вообще сформировали нечто вроде «прикладной религии» западного общества (Беккер, Босков, 1961), несмотря на то, что ни одно из ключевых положений фрейдизма не получило нормативного в науке эмпирического подтверждения. Кроме того, интенсивное развитие психологической, социологической, политологической и т.п. практики, ее проникновение во многие области социальной жизни, не охваченные научными теориями, породило потребность в новых теориях, которые позволили бы упорядочить и саму эту практику, и соответствующие области социальных феноменов. Однако данная потребность оформилась в основном как спрос на теории «среднего ранга», выполняющие функции упорядочения и систематизации соответствующего локуса реальности и не претендующие на большее. (По какой‐то мало понятной причине большинство подобных теорий выглядит как «триады», выделяющие в классифицируемой реальности какие‐либо три аспекта). Что же касается так называемых «больших» теорий, то они, за редким исключением (фрейдизма и др.), в этой ситуации явно остались не у дел, о чем можно судить по тематике докладов на научных конференциях, где «большие» теории вспоминают очень редко.

Подобная конъюнктура порождает весьма своеобразную систему отношений между отечественной социогуманитарной наукой, зарубежной наукой и нашей социальной практикой. У отечественных социогуманитариев, вынужденных подрабатывать и поглощенных коммерциализацией научного знания, остается мало времени на его производство, и основная часть научных исследований, особенно наиболее трудоемких – эмпирических, выполняется их студентами и аспирантами. «Большие» теории и другие виды обобщений глобального уровня тоже мало востребованы и обсуждаются лишь в узких кругах «методологов», сохранивших пристрастие к этому виду интеллектуальной деятельности. Практика же, хотя иногда и взывает к теоретическим обобщениям, все же в основном требует применения стандартных, но адаптированных к той или иной специфической ситуации методов и подходов. В данной ситуации происходит то, что, наверное, не могло не произойти: отечественная социогуманитарная наука постепенно превращается в механизм трансляции знания (а также гипотез, интерпретаций, заблуждений и т.д.), созданного зарубежной наукой, в нашу социальную практику. Об этом, в частности, свидетельствует более чем скромный вклад отечественных ученых‐гуманитариев в мировую науку, оцениваемый, например, по такому параметру, как удельный вес российских публикаций, согласно базе данных NSIOD (National Science Indicators on Diskette). Российские публикации в социальных и гуманитарных науках составляют менее 1% мирового потока публикаций, и эта ситуация намного хуже, чем в естественных науках, где доля России тоже невелика и постоянно снижается с начала 1990‐х годов (Маршакова‐Шайкевич, 2002). (Только в области техники и математики наша страна удерживается на средних мировых позициях.)

Отмечается, что «одним из маркеров альтернативной интеллектуально‐культурной элитности» в 1990‐е годы являлась «признанность на Западе», и сама позиция репрезентанта «западных» ценностей позволяла создать новое измерение социального статуса в российском интеллектуальном сообществе» (Батыгин, 2005а, с. 13). Характерным стал и значительный рост переводных изданий в области социогуманитарных наук (там же). «Характер переводческой работы во всех областях гуманитарного знания свидетельствует о подавлении самостоятельного интеллектуального процесса. Идет скорее адаптация чужого опыта к массовым запросам (что само по себе представляет очень важный цивилизационный процесс, аккультурацию культурной провинции), нежели инновационное и критическое осмысление современности»,– пишут Л.Д. Гудков и В.В. Дубин (Гудков, Дубин, с. 158–159). Они подчеркивают, что «Запад» в России становится интеллектуальным маркером, метафорой «публичности» и интеллектуальной универсальности (там же). А С.С. Рапопорт отмечает, что «особым ритуалом учреждения социальной науки является чтение новой профессиональной литературы – прежде всего, англоязычной. Этот ритуал, во‐первых, замещает содержательную сторону исполнения науки, перекладывая ответственность за нее на зарубежный авторитет, во‐вторых, играет терапевтическую роль по отношению к переживанию профессиональной неполноценности» (Рапопорт, 2005, с. 176–178). Впрочем, выделяемые С.С. Рапопортом функции этого, безусловно, существующего в нашей социогуманитарной науке ритуала выглядят явно зауженными, а его связывание с «комплексом неполноценности» отечественных гуманитариев – не вполне адекватным.

В одном из отечественных учебников социологии содержится программный для нынешнего способа существования отечественной социогуманитарной науки призыв – «внедрить западные рецепты на родную почву» (Кравченко, 1999, с. 12). В условиях глобализации современного мира, а значит, и современной науки, с одной стороны, оскудения руки кормящего отечественную науку (которым традиционно было государство), утраты ею претензий на «самобытность», выполнения специфических идеологических заказов и т.п., с другой, подобная метаморфоза ее функций не должна особенно огорчать. Это ни в коей мере не лишает наших социогуманитариев статуса ученых, ведь, например, в «Толковом словаре русского языка» слово «ученый» определяется как «выученный, наученный чему‐нибудь» (Ожегов, Шведова, 1998, с. 846), т.е. обладающий неким знанием, но вовсе не обязательно его производящий. Да и выполнение посреднической функции (в передаче знания) оставляет изрядный простор для творчества, ибо знание, произведенное на Западе, всегда нуждается в «адаптации» к нашему вечно специфическому контексту¹⁴, да и сама невозможность прямой проекции этого знания на «загадочную русскую душу», а также на ее не менее загадочные внешние проявления служат предметом творческих объяснений и обобщений. К тому же абсолютно стандартных социогуманитарных техник и строго объективированных видов социогуманитарного знания вообще не существует. Это знание всегда в значительной мере субъективировано, дополнено «личностным знанием» (Полани, 1984), а стандартные техники всегда обрастают уникальным личным опытом и применяются в виде индивидуализированных ноу‐хау. Так что наши социогуманитарии как «интеллектуальные посредники» тоже играют очень важную и вполне творческую роль, однако свое традиционное предназначение в качестве производителей нового знания они начинают утрачивать.

Глава 3
Расслоение научного сообщества

Неравное равенство

Науковедческие статьи о состоянии современной российской науки в 1990‐е годы обычно писались в жанре, который один несентиментально настроенный ученый окрестил «плач Ярославны», и строились по стандартной схеме. Они начинались с сетований о том, как резко снизилось ее финансирование в постсоветские годы. Затем в еще более трагичной тональности описывались основные симптомы ее кризиса: разрушение материально‐технической базы научных исследований, понижение престижа научного труда, интенсивная «внешняя» и «внутренняя» утечка умов, снижение общей продуктивности научных разработок, а также практической отдачи от них в виде ежегодно патентуемых открытий и изобретений и т.п.

После перечисления основных симптомов кризиса нашей науки обычно следовали алармистские рассуждения о том, что, если не принять срочных мер по ее спасению, она разрушится полностью (приводились, например, данные, согласно которым, если в течение 10 лет финансирование науки не превышает 1% ВВП, национальный научный потенциал разрушается окончательно и бесповоротно, и другие подобные выкладки). А венчали апокалиптическую картину прогнозы касательно того, какие катастрофические последствия разрушение науки будет иметь для нашей страны в виде утраты ее боевой мощи, а вместе с нею и самостоятельности, превращения в сырьевой придаток развитых стран и т.д.

Эту схему, конечно, трудно оспорить, поскольку в своей констатирующей части она была, безусловно, верна, а в своей прогностической части, как минимум, очень похожа на правду. К тому же в 1990‐е годы науковедческие статьи писались в аналитически лоббистском жанре, который предполагает сгущение красок и изображение ситуации несколько худшей, нежели она является на самом деле, что вполне понятно и оправданно. Вместе с тем обращает на себя внимание, во‐первых, унылое однообразие «плача Ярославны»:

все авторы «плакали» на один манер. Во‐вторых, списывание всех бед нашей науки на ее убогое финансирование, в то время как за ними стоит куда более глубокий и серьезный кризис ее взаимоотношений с нашим обществом. В‐третьих, вынесение ей диагноза методом определения «средней температуры по больнице»: речь идет о российской науке вообще без учета различий в состоянии ее составляющих и в положении различных групп ученых. Если первые два обстоятельства снижают общий уровень науковедческого анализа, то последнее препятствует формированию объективной картины, которая с необходимостью должна быть дифференцированной, поскольку национальная «наука вообще» – это абстракция. Необходимость такой дифференциации сопряжена и с тем, что в 1990‐е годы происходило не только разрушение отечественной науки, но и ее стратификация, расслоение научного сообщества, в котором с неизбежностью отобразилось расслоение российского общества в целом.

Когда предпринимаются попытки дифференцировать общую картину состояния отечественной науки, обычно рассматривается относительная тяжесть потерь, понесенных ее различными звеньями, и в результате такого сопоставления «кризисное состояние чаще всего отмечается в сельскохозяйственных и технических науках, в отраслевом (ВПК) секторе, сравнительно редко – в общественных и медицинских науках, в вузовском секторе» (Голов, 1996, с. 21). С этим тоже трудно спорить, но все же более наглядны различия в нынешнем состоянии таких двух секторов науки, как естественная и социогуманитарная¹⁵, чуть ли не противоположные картине, которая наблюдалась лет тридцать назад, когда лишь естественные и технические науки считались у нас «настоящей» наукой, а социогуманитарные дисциплины – их не слишком полезным и выполняющим весьма сомнительные (в основном идеологические) функции придатком.

Если естественные науки действительно переживают в нынешней России все основные признаки упадка и призванное подбодрить наших ученых запоздалое присуждение российским физикам Нобелевской премии служит слабым утешением, то целый ряд социогуманитарных наук, прежде всего экономика, право и политология, оказались на взлете, что выражается во впечатляющем приросте численности выпускников вузов, аспирантов, докторантов и т.п. (см.: Шиянова, 2001; Кемеров, 2001; Дежина, 1999; и др.).

К описанным выше тенденциям, наблюдающимся в сфере высшего образования, воспроизводства, а точнее, производства научных кадров (появление политологов или культурологов, равно как и их чудесная метаморфоза, например, из научных коммунистов или историков партии, вряд ли можно считать воспроизводством – даже при всей марксистской широте этого термина), следует добавить и еще более очевидные явления. Скажем, то обстоятельство, что «сейчас на общественной трибуне тон задают экономисты и политологи» (Филатов, 1993, с. 95), едва ли нуждается в доказательствах, а количество политологов, выступающих в наших СМИ, равно как и количество обладателей ученых степеней среди нашей экономической элиты говорит само за себя.

Перераспределение общественных интересов в пользу социогуманитарной науки получает и соответствующее идеологическое оформление. Если раньше в ходу была марксистская идеологема о превращении науки, под которой имелась в виду, прежде всего, наука естественная и техническая, в «непосредственную производительную силу», то теперь предпочитают говорить о том, что «гуманитарное образование становится производительной силой общества» (Кемеров, 2001, с. 88). Нередко звучит и мнение о том, что основные проблемы нашего российского общества – экономические, социальные и психологические, а не те, которые решаются с помощью естественных и технических наук, и что для всего человечества XXI в. станет веком гуманитарной науки (Степин, 1996).

В общем можно констатировать переключение отечественной науки с прежней, «космической», на новую, «политическую», траекторию развития. Если отличительными признаками первой были 1) явный приоритет естественных наук над социогуманитарными; 2) преобладание физики в системе естественных наук; 3) доминирование оборонных проблем, на разработку которых тратилось более 70% общих расходов на науку, в структуре проблематики, которую изучала физика, то ключевыми особенностями второй стали 1) гораздо больший общественный интерес к социогуманитарной науке, чем к естественной или технической; 2) наиболее высокий авторитет экономики, права и политологии в семье социогуманитарных наук; 3) преимущественное решение практических проблем и разработки прикладных технологий в структуре проблематики этих дисциплин (Юревич, 1999). Подобное изменение общей траектории развития можно смело считать разновидностью научной революции, но не «внутренней», а «внешней» – революционным изменением отношения общества к науке, вылившимся не в изменение когнитивной парадигмы, а в радикальную трансформацию соответствующей «социодигмы». И было бы односторонним видеть в происходящем с современной российской наукой только ее разрушение, не замечая глубоких структурных изменений, разрастания, подчас гипертрофированного, одних частей нашего научного организма на фоне атрофирования или истощения других.

Неоднородность социогуманитарного сообщества

Отечественная социогуманитарная наука, в свою очередь, тоже переживает расслоение. Как отмечалось выше, опрос, проведенный РОМИР в наших университетах, продемонстрировал, что социогуманитарные дисциплины по их практической востребованности в современном российском обществе, популярности среди студентов и абитуриентов и другим подобным признакам можно разделить на три группы. К первой относятся «дисциплины‐лидеры»: экономика и право. Ко второй – «перспективные дисциплины», к которым принадлежат социология, психология, международные отношения и политология. К третьей – «дисциплины‐аутсайдеры», среди которых, да не обидятся их представители, оказались филология, история, культурология, педагогика и философия (Белов, Плотникова, 2001)¹⁶ (таблица 14).

Любопытно, что в нашем научном сообществе формируется своего рода солидарность «против преуспевающих» – экономистов, правоведов и особенно политологов, которых иногда считают порождением нездоровой конъюнктуры сегодняшнего дня, представителями не настоящей, а «сиюминутной» науки, что проявляется в выражениях типа «существуют наука, лженаука и политология». Однако, несмотря на попытки подобного коллективного остракизма, наблюдается интенсивная «внутренняя» миграция научных кадров из менее востребованных дисциплин, таких как история, философия, страноведение, в более востребованные, например, в ту же политологию. А некогда главенствовавшая в нашем семействе социогуманитарных наук философия, напротив, явно лишилась своего привилегированного положения, и наши философы, в особенности те, которые не переквалифицировались в политологов или культурологов, болезненно переживают это.

Таблица 14

«Стратификация» социогуманитарных дисциплин в современной России (по данным исследования РОМИР)

Нетрудно наблюдать и «внутривидовые», т.е. внутридисциплинарные размежевания нашего социогуманитарного научного сообщества, которые, впрочем, являются современным отображением давно заложенных традиций. Например, Е.Б. Шестопал констатирует, что в нашей политической науке сложились такие группы, как «западники» и «почвенники», отмечая, что если первые пытаются включить российскую гуманитарную науку в некий международный контекст концептуальных моделей и методологических подходов, то вторые исходят из того, что западные модели неприменимы к нашей российской действительности, и предпринимают попытки построения некой «особой» российской науки (Шестопал, 1999). В нынешних «западниках» и «почвенниках» трудно не различить идейных наследников тех западников и славянофилов, споры между которыми не утихают со времен Петра I.

Достаточно выражены и различия в том, что можно назвать парадигмальными ориентациями наших ученых‐социогуманитариев. Так, например, отмечается, что в исторической науке наблюдается «противостояние экономической истории и истории людей, в социологии оппозиция функционализма и феноменологии, в психологии дуализм натуралистических и гуманистических установок» (Кемеров, 2001, с. 85), да и в других социогуманитарных науках творится нечто подобное. Причем если западная социогуманитарная наука привыкла к противостоянию парадигм (или того, что им соответствует в «мягких» науках), то для отечественного обществоведения, приученного шагать в ногу под знаменем марксизма, эта ситуация довольно непривычная.

Как и всегда в реальной науке, противостояние парадигмальных идей выливается в противостояние людей, которые эти идеи отстаивают, а противоборство парадигм происходит так, как описано Т. Куном,– в виде противоборства группировок ученых, сильно напоминающих политические партии (Кун, 1975). В результате парадигмальное расслоение отечественной социогуманитарной науки выливается в еще один вид расслоения нашего научного сообщества.

Если вынести за скобки традиционные и неизбежные виды размежевания этого сообщества, т.е. его деление на мужчин и женщин, естественников и гуманитариев и т.п., можно констатировать, что оно переживает новое, происходящее по нетрадиционным признакам и очень интенсивное расслоение, охватывающее уровень доходов, способы и результаты адаптации к отечественному варианту рыночной экономики, психологическое состояние, идейно‐политические ориентации и т.п. В результате от нашей некогда монолитной массы научных сотрудников остались лишь соответствующие термины: «научный персонал», «научные кадры» и др., а характеристики российских «ученых вообще» напоминают описания таких абстракций, как абсолютно гладкая поверхность или абсолютно черное тело.

Отношение к этому расслоению, как и ко всему, происходящему в современной России, естественно, очень разное, что выражается, например, в поведении руководителей научных подразделений. Одни одобряют и стимулируют это расслоение, полагая, что наши ученые должны жить по‐разному в зависимости от их способностей и научной продуктивности, и платят более одаренным в несколько раз больше. Другие сохраняют верность советской «уравниловке». Третьи придерживаются «собесовской» стратегии, выражаемой формулой: «Пожилых надо поддержать, а молодые сами о себе позаботятся». В результате расслоение нашего научного сообщества усугубляется еще и дифференцированным отношением к этому процессу, что порождает еще более серьезные последствия.

Расхождение иерархий

Расслоение российского научного сообщества находит выражение и в расхождении «вертикалей» власти, что позволяет говорить о комплексном характере этого процесса, протекающего как на индивидуальном, так и на институциональном уровне, охватывающего как отдельных ученых, так и научные институты. Отмечается, что «сохранение видимости системы научных учреждений (и видимости зарплаты) амортизировало реструктурирование академического сообщества: отныне статусная стратификация (за немногими исключениями, связанными с доступом к уникальному экспериментальному оборудованию) уже не определяет профессиональную карьеру и индивидуальные вклады научного сотрудника» (Батыгин, 2005б, с. 327). Если раньше в отечественной науке существовала всего одна властная и, соответственно, статусная иерархия – та самая, первой ступенью которой был стажер‐исследователь или мэнээс, а высшей – академик, то теперь их несколько, и они заслуживают того, чтобы описать их ключевые разновидности.

Иерархия I – традиционная, или «академическая». В ее основе лежат традиционные ценности нашей научной карьеры и та система социально‐статусных отношений, которая воплощена в РАН. Сейчас в значительной мере она обесценена дефицитом денег в этой структуре, «космополитическими» ориентациями значительной части современных российских ученых, ориентированных на научную карьеру не в нашей стране, а за рубежом, и другими подобными обстоятельствами.

Иерархия II – «вузовская». Отчасти тоже носит традиционный для нашего общества характер, но приобретает новый вид в связи с такими тенденциями, как внедрение платного образования, тем обстоятельством, что, по некоторым подсчетам, в нашей системе образования сейчас обращается порядка 2 «теневых» миллиардов долларов в год, возрастанием самостоятельности отечественных вузов, возникновением на их основе коммерческих структур и т.п. Набирает все больший вес вследствие постепенного «накачивания» системы высшего образования деньгами, постоянно происходящим начиная с 1994 г. ростом спроса на высшее образование и т.д.

Иерархия III – «фондовская». Не только нетрадиционна, но и абсолютно нова для нашей науки. Обусловлена расширением деятельности отечественных и, главным образом, зарубежных научных фондов. Охватывает три основных локуса нашего научного сообщества: а) грантополучателей (грантосоискателей)¹⁷; б) экспертов научных фондов; в) управленческий аппарат этих фондов.

Иерархия IV – «независимая», в том смысле, что она образована так называемыми «независимыми» исследовательскими центрами, которые – и это выражение успело стать трафаретным – в последние годы «возникают, как грибы после хорошего дождя» (Шульгина, 2000; и др.), но исключительно в области общественных наук. Советских аналогов не имеет. Сопряжена с патологической политизацией современной России и, соответственно, с патологически высоким спросом на все, что связано с политикой. А соответствующая иерархия (точнее, сумма иерархий, поскольку в каждом «независимом» аналитическом центре существует и своя «независимая» иерархия) в наименьшей степени пересекается с тремя другими, поскольку «независимые аналитики» сформировали свое собственное сообщество, цементированное через СМИ и мир политики, редко публикующееся в научных журналах и вообще имеющее минимум точек пересечения с основной частью нашего научного сообщества.

Существуют также и квазииерархии, например образованные так называемыми «доморощенными» академиями¹⁸, яркое соцветие которых украшено и такими образцами, как, скажем, академии парапсихологии или оккультных наук. Впрочем, подобные квазииерархии «неконвертируемы», в том смысле, что, как правило, не признаются научным сообществом. Если значительную часть наших доверчивых сограждан можно убедить, скажем, в том, что некий президент Академии оккультных наук является членом научного сообщества, то для самих членов этого сообщества он – просто шарлатан. Отмечается и то, что «жесткую иерархию устоявшихся институтов вытесняет неформальная коммуникация виртуальных “незримых колледжей”, “клик”, члены которых используют свою технологическую мобильность, профессиональные навыки и технические средства в качестве инструмента для перераспределения трансэпистемических ресурсов, в первую очередь капиталовложений в научно‐исследовательскую деятельность, и регулирования финансовых потоков» (Арефьев, 2005, с. 263). В результате «на смену традиционной интеллектуальной элите приходит новая, более продвинутая в технологическом плане элита виртуального пространства с известным стремлением к реинституционализации отношений для закрепления достигнутых социальных позиций» (там же, с. 263). Отмечается также, что «сформировался новый образ научного работника. Это человек, финансово свободный от руководства института, более или менее регулярно посещающий основное место работы для бескорыстных занятий любимым делом, для обсуждений с коллегами» (Егерев, Юшин, 2007, с. 15). В этих высказываниях научные институты предстают как своего рода «клубы», где служебная иерархия и материальная стимуляция играют небольшую роль, а научная деятельность в таких условиях напоминает науку, какой она была до ее превращения в деятельность профессиональную.

Сосуществование иерархий порождает разнообразные виды статусных расхождений. Например, кандидат наук может возглавлять богатый научный фонд и в результате по своей известности и весу в определенных кругах превосходить доктора наук и даже академика. А в наших академических институтах сейчас немало людей, «внешний» статус которых – за пределами родного НИИ – выше, чем «внутренний». Нет нужды говорить о том, что такие люди мало зависят от происходящего в этих НИИ и практически неуправляемы их директорами. Возникают также рассогласования между статусным положением ученых внутри научного сообщества и за его пределами, что тоже очень характерно для «турбулентных» обществ. Так, раньше слово «академик» звучало одинаково весомо и внутри науки, и за ее пределами, а обладатель этого почетного звания часто фигурировал в советских кинофильмах в качестве эталона социального успеха. Сейчас звание академика, если это, конечно, не академик вышеупомянутой Академии оккультных наук и ей подобных, невысоко котируется за пределами научного сообщества. Зато руководители «независимых» исследовательских центров хотя и не имеют высокого статуса и вообще сколько‐нибудь определенного положения в научной среде, благодаря своим тесным связям со СМИ и с миром политиков обладают весомым социальным статусом. В целом же возникает классическая ситуация: деньги и новые ценности против традиционного статуса, эта ситуация в свое время вынуждала носителей громких дворянских титулов чувствовать себя беспомощно на фоне набиравшего силу нового социального слоя.

«Новые русские ученые»

Один из самых важных видов расслоения, переживаемого нашим научным сообществом,– расслоение по уровню доходов. То, что это сообщество вместе со всем нашим обществом переживает нелегкий процесс имущественного расслоения, констатировалось уже в середине 1990‐х, хотя при этом отмечалось, что поскольку и в советской науке зажиточные академики уживались с малообеспеченными «мэнээсами», данная проблема не оказалась абсолютно новой (Авдулов, Кулькин, 1996).

На первом этапе развития наших специфических рыночных отношений это была в основном проблема взаимоотношений ученых, живущих на одну зарплату, и их коллег, имеющих заработки на стороне, причем неприязнь первых ко вторым существенно тормозила распространение новых форм организации научной деятельности, таких как, например, научные парки (см.: Юревич, Цапенко, 2001). Затем имущественное расслоение нашего научного сообщества приняло больший размах и приобрело большее разнообразие. Тем не менее все это разнообразие можно выстроить вдоль континуума, один полюс которого составляют научные сотрудники, живущие на одну зарплату или на зарплату, дополненную пенсией, другой, новый для нашей науки (и для страны в целом) феномен,– «новые русские ученые».

Если первое явление нам всем хорошо знакомо, то обсуждение второго нуждается в предварении историческим контекстом. В 1998 г. психолог А. Г. Шмелев (не путать с его однофамильцем‐экономистом) провел исследование, которое увенчалось выделением различных страт этого сообщества, в том числе группы молодых и достаточно обеспеченных научных сотрудников, среднедушевой доход в семьях которых составлял 300–600 долларов в месяц (См.: Юревич, Цапенко, 2001). Он дал и социально‐психологическую характеристику этой группы, отметив, в частности, что для нее характерно не меньшее субъективное недовольство невостребованностью науки, снижением престижа научного труда и вообще происходящим в нашем обществе, чем для менее обеспеченных групп. Вместе с тем оказалось, что данная страта ученых обнаружила вполне оптимистическую позицию в отношении будущего нашей страны и своего личного будущего (там же).

В российской науке начала XXI в. эта наиболее благополучная страта научных сотрудников стала еще более заметной, расширившись и укрепив свои позиции. Отдавая дань известной терминологической традиции, ее можно назвать «новыми русскими (хотя правильнее было бы, конечно, не русскими, а российскими) учеными», выделив в качестве ее системообразующих признаков следующие:

• уровень доходов порядка несколько тыс. долл. в месяц;

• разнообразие источников доходов, работа одновременно в разных местах (при очень типичном расхождении местонахождения трудовой книжки и основного источника доходов);

• соответствующая имущественная база – наличие собственной квартиры, дачи, автомобиля и т.п.;

• приличное знание, по крайней мере, одного иностранного языка и его регулярное использование;

• высокий уровень востребованности, регулярное получение предложений о работе, публикациях и т.п. из разных мест и дефицит свободного времени;

• современный уровень технической подготовки – использование компьютера, Интернета, электронной почты и др.;

• получение грантов отечественных и зарубежных научных фондов, также сотрудничество с ними в качестве эксперта;

• совмещение научной деятельности с включенностью в систему высшего образования, преподавание в каком‐либо вузе, причем, как правило, в известном, а не в заштатном или «доморощенном»;

• регулярные поездки за рубеж и известность в мировой науке;

• выступления в СМИ и сотрудничество с различными общественными организациями в качестве эксперта, аналитика и т.п.;

• умеренно либеральные политические взгляды, сочетание прозападных ориентаций и нежелания возвращаться в советское прошлое с некоторой ностальгией по нему и достаточно критичным отношением к Западу.

В принципе, эти признаки можно дополнить и такими, как современный внешний вид, соответствующий возраст, независимое поведение, однако и перечисленных характеристик, по‐видимому, достаточно для того, чтобы очертить портрет новой социальной группы. К ней, разумеется, можно принадлежать и не обладая всеми перечисленными признаками, причем некоторые из них (например, владение компьютером, электронной почтой и выход в Интернет) являются более обязательными, нежели другие (например, регулярные поездки за рубеж¹⁹), а отдельные признаки, как показывают различные исследования, коррелируют друг с другом²⁰. Возможны, впрочем, и расхождения между этими характеристиками, в том числе между первой и всеми прочими, т.е. можно работать в разных местах, много публиковаться, знать иностранные языки, ездить за рубеж, иметь современные политические взгляды и т.д., но мало зарабатывать, и наоборот. Однако все перечисленное прокладывает путь к неплохим заработкам и сопутствует им, а, например, получая гранты зарубежных фондов, трудно оставаться бедным в силу приличного размера этих грантов.

Пути в «новые русские ученые» разнообразны, и, соответственно, существуют различные категории этого нового вида научных сотрудников, которые могут быть выделены на основе традиционных классификаций ученых. Такие классификации разрабатывали еще Аристотель, Ч. Дарвин, У. Максвелл, А. Пуанкаре, И.П. Павлов, Л. де Бройль, В. Оствальд, с увлечением систематизируя своих собратьев по профессии. Затем эстафету у них приняли профессиональные науковеды, выделив такие типы людей науки, как «эрудит», «пионер», «фанатик», «техник», «эстет», «диагност», «методолог», «независимый» (Х. Гоу, Д. Вудворт), «адапторы» и «новаторы» (М. Киртон), «ассимиляторы» и «исследователи» (Дж. Кауфман), «генераторы идей», «критики» и «эрудиты» (М.Г. Ярошевский) и др. (см.: Юревич, 2001). Но, пожалуй, наибольшую известность приобрела классификация, в шутку разработанная Г. Селье (в чем ее автор не раз признавался впоследствии) и насчитывающая 72 типа, таких как «большой босс», «нарцисс», «женщина, высохшая в лаборатории», «мыслитель», «исполнитель», «книжный червь» и др. (Селье, 1987).

Эти систематизации действительно помогли упорядочить личностное разнообразие ученых, сведя их к нескольким базовым типам. Однако, будучи разработаны с опорой в основном на общую логику исследовательского процесса, все они характерны для «нормальной» – и в терминах Т. Куна, и в общепринятом значении этого слова – науки, в то время как для «ненормальной» или «турбулентной» (термины могут быть и другими) науки более адекватны систематизации, опирающиеся преимущественно на социальные факторы. Так, например, Г.С. Батыгин выделил 3 типа современных российских ученых:

администраторы, исследователи и брокеры (См.: Мазлумянова, 2005). Н.Я. Мазлумянова в современной отечественной науке описывает 4 основных направления, или «директории», научной карьеры: 1) развитие научных идей (собственно научная деятельность); 2) пропаганда научных идей (преподавание, издание журналов, организация семинаров и т.п.); 3) административный рост (управленческие функции); 4) бизнес в науке (продажа научного продукта) (Мазлумянова, 2005, с. 192). У. Корнхаузер выделил 2 типа ученых – «местников» и «космополитов», охарактеризовав первых как живущих в основном в пределах своей организации, а вторых как ориентированных на внешнюю по отношению к ней среду (Kornhauser, 1963). И хотя Корнхаузер создал свою классификацию на материале высоколобых, работающих в американских корпорациях, трудно избавиться от ощущения, что она разработана специально для современной российской науки.

Одна из главных демаркационных линий в современном российском научном сообществе пролегает именно между «местниками» и «космополитами»: если первые живут в пределах своих институтов и редко проникают во внешнюю научную среду, то вторые обитают в основном за пределами alma mater, с которой подчас бывают связаны лишь местом нахождения своих трудовых книжек. Наиболее специфический для современной российской науки подтип «космополитов» – это космополиты в прямом смысле слова, т.е. ученые, ориентированные, как и вышеупомянутые «западники», на зарубежные стандарты производства и распространения знания либо вообще на эмиграцию. Причем, как показывают исследования, ориентация на эмиграцию отнюдь не сразу выливается в реальную, поведенческую эмиграцию, а существует в виде «установки на эмиграцию», которая для воплощения в соответствующие действия требует определенных условий. Так, например, согласно результатам различных опросов, от 50 до 90% живущих в России ученых отвечают, что хотели бы уехать на длительную работу за рубеж и готовы это сделать, как только предоставится соответствующая возможность (Юревич, Цапенко, 2001). Выезд же ученых на ПМЖ за границу происходит не единомоменто, а готовится в течение 1–3 лет, которые требуются для «вызревания» этого психологически очень непростого решения (Красинец, 1997). В результате «установка на эмиграцию» не только создает этому процессу немалый потенциал, несмотря на оптимистичные разговоры о том, что сам процесс постепенно сходит на нет, основанные на соответствующих цифрах²¹, но и порождает в нашей науке очень внушительный слой «космополитов» не в метафорическом, а в прямом смысле слова.

Наблюдается, впрочем, и обратный процесс – возвращение в Россию ученых, обучавшихся или прошедших стажировку за рубежом, причем соответствующий слой нашего научного сообщества быстро разрастается. Пока, к сожалению, нет надежных статистических данных о его численности, хотя отмечается, что «если ограничить наше суждение областью социальных наук, то численность научных сотрудников и преподавателей, получивших в той или иной форме поддержку западных фондов и университетов с 1994 по 1999 г., составляет 500–700 человек» (Батыгин, 2000, с. 76)²². Зато даны психологические и социологические характеристики этого слоя, не оставляющие сомнений в том, что он набирает силу и создает свою собственную субкультуру. Вот, например, как характеризует его Г.С. Батыгин: «К 2001 г. прозападный контингент превратился во вполне распознаваемую часть профессионального сообщества (российского.– А.Ю., И.Ц.) В определенном отношении они являются замкнутой группой и образуют свой круг общения, маркированный внешним видом, стилем письма, в том числе символическим цитированием и профессиональным жаргоном, а также независимым поведением,– определенный хотя бы тем обстоятельством, что их научные работы публикуются на иностранных языках» (там же, с. 76). А одно из обследований отечественных социологов, осуществленное в начале 2000‐х годов, показало, что в изученной выборке обладатели ученой степени, полученной за рубежом (PhD и т.п.), составляли 5%, и примерно треть опрошенных стажировались за границей (Климов, 2005). Нет нужды уточнять, пропасть какого размера разделяет эту группу российских ученых с противоположной ей группой – наиболее консервативной частью «почвенников». Воспроизведем пример, который приводит Г.С. Батыгин. В 1999 г. в одном их наших периферийных университетов защищал докторскую диссертацию российский выпускник Манчестерского университета, работа которого была посвящена полемике по поводу концепции власти, разработанной М. Вебером. Почти никто из местных мэтров не понял, о чем идет речь. Но всех выручил председатель Диссертационного совета – усталый седой обществовед, который спросил с укоризной: «А как Вы относитесь к принципу партийности?» Диссертант остолбенел и от отчаяния попытался примирить принцип партийности с легитимным господством (Батыгин, 2000, с. 76).

Но и «новые русские ученые» неоднородны. Продолжая традицию, заложенную Г. Селье, их ключевые типы тоже можно классифицировать в полушутливой форме (нисколько не умаляющей вполне серьезного содержания этой классификации), заложив в ее основу то, какие именно стратегии адаптации к сложившимся условиям они используют и какие из перечисленных выше признаков «новых русских ученых» свойственны им в наибольшей степени.

Тип I – «дети капитана Гранта». Ученые, основной источник доходов которых составляют исследовательские гранты научных фондов, преимущественно зарубежных, поскольку на гранты отечественных фондов после всех сопутствующих их выплате поборов не только стать «новым русским», но и вообще прожить нельзя. Этот слой тоже постоянно разрастается, поскольку все большее количество наших ученых вовлекаются в «охоту» за грантами зарубежных фондов, соответственно, возрастает и численность попавших в цель, а получив хотя бы один такой грант, можно обеспечить себе безбедное существование, по крайней мере, на несколько лет.

Тип II – «контрактники». Работают по заказам зарубежных фирм, которых, вопреки социальному заказу, сложившемуся в нашей стране, больше интересуют не наши социогуманитарии, а российские специалисты в области естественных и технических наук. Данный способ существования становится все более распространенным среди наших ученых в связи с тем, что западные страны в последнее время явно предпочитают не вывозить наши «мозги», а использовать труд ученых, живущих в России. В результате российские ученые, не покидая нашу страну, работают на зарубежных заказчиков, а так называемая «электронная утечка умов» расценивается как вытесняющая традиционную – «живую» – разновидность этого процесса (Юревич, Цапенко, 2001).

Тип III – «бизнесмены». К нему принадлежат те лица, которые «являются в академических организациях по сути “мертвыми душами”, но статистикой учитываются как живые» (Авдулов, Кулькин, 1996, с. 149), т.е. научные сотрудники (формально), которые подрабатывают за пределами науки. Их многочисленность связана с тем, что, уже в середине 1990‐х годов от 50 до 75% отечественных ученых имели приработки за пределами науки, а двойная занятость среди них наблюдалась примерно в 3 раза чаще, чем среди населения России в целом (Голов, 1996).

Тип IV – «перелетные птицы». Живут, в основном, за счет регулярных поездок за рубеж, где зарабатывают существенно больше, чем в родном отчестве. Ярко выраженные «космополиты» в смысле ориентированности не на отечественную, а на зарубежную науку. Вместе с тем не желают эмигрировать, во‐первых, понимая, что на те сравнительно небольшие средства, которые они зарабатывают за рубежом, проще прожить в России; во‐вторых, фигурируют там в качестве представителей российской науки, а в России – зарубежной, из чего извлекают немалые дивиденды.

Тип VI – «консультанты и аналитики». Ориентированы на СМИ, консультирование бизнесменов и политиков, т.е. на тот мир, где в отличие от мира науки сосредоточены большие деньги. Очень склонны создавать описанные выше «независимые» исследовательские центры, фактически не имея связей с нашей официальной наукой.

Тип VII – «латифундисты». Не имеют достаточных доходов от своей основной, да и вообще от какой‐либо деятельности, однако обладают недвижимостью, оставшейся им от прежних, благополучных для нашей науки времен: квартирами, которые можно выгодно сдавать, и т.п.²³ Что они и делают, зарабатывая себе на хлеб насущный не в качестве научных сотрудников, а в качестве своего рода современных латифундистов и ведя тот образ жизни, который можно условно назвать «толстовским» (напомним, что великий носитель этой фамилии жил на доходы от своего имения, а не от своей писательской деятельности, которой занимался не ради заработка, а для души).

Перечисленные типы «новых русских ученых» и соответствующие стратегии приспособления к тому, что у нас называется рыночной экономикой, разумеется, выглядят очень по‐разному в свете интересов отечественной науки. В то же время все они имеют некоторый общий позитивный знаменатель – формирование среднего класса, который считается главным дефицитом социальной структуры современного российского общества. Перечисленными путями, как бы они ни выглядели с позиций «нормальной» науки, наши ученые преодолевают бедственное состояние отечественной науки, при этом не порывая с нею и – кто в большей, кто в меньшей степени – оставаясь учеными. Наверное, это наиболее реальный в нынешних условиях способ самосохранения у нас людей науки, а значит, и самой науки, хотя, конечно, хочется надеяться на то, что наступит время, когда ради занятия ею им не придется проделывать столь сложные и противоестественные социальные трансформации.

Можно предположить, что, во‐первых, «новые русские ученые» будут постепенно вытеснять все прочие страты наших научных сотрудников, во‐вторых, возобладает та их разновидность, которая ориентирована на систему высшего образования, на научные фонды и приработки «внутри науки», в то время как, скажем, «бизнесмены» будут постепенно вымываться из науки, перемещая свои трудовые книжки туда, где находятся фактически. Другие подвиды «новых русских ученых» – «латифундисты» или «перелетные птицы»,– по всей видимости, тоже сохранятся, но лишь как маргинальные группы, находящиеся на периферии новой социальной страты.

Что же касается более традиционных страт этого сообщества, например той его части, представители которой не знают иностранных языков, не получают каких‐либо грантов, да и не предпринимают усилий для их получения, до сих пор не овладели персональным компьютером и электронной почтой, не преподают в вузах и т.п., то она, скорее всего, нежизнеспособна и будет постепенно исчезать. И это послужит логическим концом нынешнего расслоения нашего научного сообщества, которое после исчезновения нежизнеспособных групп, по всей видимости, станет более гомогенным, расчерченным в зависимости от уровня способностей ученых, а не от их образа жизни, как сейчас.

Часть II
Российская наука в контексте глобализации

Глава 1
Глобализационные процессы в российской науке

Виды глобализационных процессов в науке

Социогуманитарная наука любого времени оперирует определенным набором излюбленных терминов, по веренице которых можно проследить ее историю. Они легко отслеживаются в названиях научных книг, статей, конференций и семинаров, в языке профессионалов, по частоте употребления и придаваемой им значимости явно превалируя над прочими терминами соответствующих дисциплин.

В современной социогуманитарной науке одно из самых модных и часто используемых понятий – глобализация, которая является темой впечатляющего числа научных форумов и печатных работ. Этот фокус интересов вполне интернационален. По точному наблюдению В. Кузнецова, «уже несколько лет проблема глобализации находится в центре внимания аналитиков всего мира» (Кузнецов, 1999, с. 103). Сложилось и новое научное направление – глобалистика, претендующее на превращение в самостоятельную научную дисциплину (см.: Чешков, 2001).

Глобализация, как и любое конъюнктурное понятие, породило множество трактовок и интерпретаций: ее определяют как «возрастающую взаимопривязанность мира» (Чешков, 2001, с. 123), как «процесс сочленения различных компонентов человечества в ходе его эволюции в противоположность процессу дифференциации человечества» (Чешков, 1999, с. 114) и т.п. При этом замечено, что, во‐первых, «глобализация – термин, который толкуют и используют очень по‐разному» (Зегберс, 1999, с. 65), во‐вторых, «тема “глобализации”, широко обсуждаемая в политике, науке, средствах массовой информации, стала, с одной стороны, всепроникаюшей, а с другой, столь расплывчато трактуемой, что это не может не компрометировать сам предмет» (Максименко, 1999, с. 84).

И действительно, сама категория глобализации чрезмерно «глобалистична», а область ее значений разрослась настолько (и это тоже очень характерно для популярных понятий), что настал черед ее «вторичного» уточнения и дифференциации. Ведь, как справедливо отмечает В. Максименко, «термин “глобализация”, когда его употребляют абстрактно, как часто бывает, без указания на объект глобализации, теряет смысл» (Максименко, 1999, с. 84). По крайней мере, настала пора перейти от изучения «глобальной глобализации» к анализу того, что можно назвать «локальными глобализациями», т.е. глобализации различных областей социальной жизни.

Смысл выдвинутого тезиса достаточно прост, если вообще не тривиален: глобализация действительно «глобальна», и, соответственно, современный мир переживает глобализацию не только того, что М. Вебер называл «всей общественной жизнью», но и ее отдельных подсистем – политики, экономики, науки, образования, культуры и др. И, если в отношении, скажем, мировой, а точнее, западной науки, этот процесс лишь служит продолжением давно заложенных тенденций, в общем и целом выразимых банальной, но не совсем верной формулой «наука интернациональна», то в российской науке в силу ее специфики (отчасти опровергающей тезис об интернациональности науки) он имеет целый ряд новых проявлений.

Как отмечает Н.Н. Семенова, «Глобализацию в сфере НИР в разные годы понимали по‐разному. Если в 1990 г. под глобализацией науки подразумевали прежде всего иностранные инвестиции, затем работу (российских ученых.– А.Ю., И.Ц.) в филиалах иностранных фирм, то в начале 2000‐х годов акцент сместился на международное сотрудничество на уровне транснациональных компаний и международных программ» (Семенова, 2006, с. 290). Но, очевидно, что и такое расширившееся понимание глобализации отечественной науки выглядит зауженным.

В принципе на процесс глобализации современной российской науки можно спроецировать основные трактовки глобализации вообще, описав его как нарастание интернациональности нашей науки, ее зависимости от мировой науки, развитие связей и «стирание граней» между ними, вхождение России в мировое научно‐образовательное пространство и т.п. Каждое из соответствующих определений было бы не более казенно и тяжеловесно, чем любое формальное определение, как правило, лишь затемняющее интуитивно ясное. Вместе с тем при переходе от этих определений к основным составляющим глобализации российской науки пустота общих дефиниций заполняется конкретными смыслами, а кажущаяся тривиальность процесса перерастает в порождаемые им проблемы и противоречия.

Анализ глобализационных тенденций в российской науке позволяет выделить целый ряд главных слагаемых процесса ее интернационализации:

• миграция ученых;

• зарубежный сорсинг;

• интернационализация исследовательского процесса;

• интернационализация содержательного контекста российской науки;

• сближение исторических ретроспектив;

• социальная и психологическая глобализация;

• изменение системы взаимоотношений науки и общества;

• внутренняя глобализация;

• использование Интернета в сфере НИОКР.

Интеллектуальная миграция и сорсинг

Одну из главных составляющих интернационализации российской науки принято связывать с миграцией отечественных ученых за рубеж, обеспеченной снятием «железного занавеса» и стимулированной стремлением перебраться туда, где условия жизни ученых лучше, – на Запад. В нашем массовом сознании это перемещение ассоциируется в основном с так называемой утечкой умов – выездом российских ученых на постоянное жительство в другие страны, преимущественно в США и Германию. В последнее десятилетие отношение к этому явлению в соответствии с нашей национальной традицией переходило из крайности в крайность. Мы объявляли его то трагедией России и угрозой ее национальной безопасности, то потенциальным источником баснословных дивидендов, причем его масштабы систематически и многократно завышались. Указывалось, например, что из страны ежегодно уезжает 70–90 тыс. ученых (если бы это было так, то сейчас численность нашего научного сообщества достигла бы отрицательных величин), что российская научная диаспора составляет порядка 300 тыс. человек, что наши физики‐ядерщики пустили корни в Ираке и Иране и т.п.²⁴ Однако по данным ОЭСР, на территории стран этой организации подобной численности не имела даже вся диаспора выходцев из России с высшим и средним профессиональным образованием, которая насчитывала в начале 2000‐х годов 256 тыс. человек, не говоря уже о научной диаспоре (Trends in International Migration, р. 143–147; OECD Migration Database). По данным другого зарубежного исследования, опубликованным Всемирным банком, число российских экспатриантов с образованием «третьей ступени», находящихся в странах ОЭСР, оценивается в 289 тыс. (Docquier, Marfouk, 2006, р. 175).

Более взвешенные оценки численности нашей научной диаспоры сводятся к тому, что в зарубежных странах осело порядка 30 тыс. российских ученых (что, конечно, тоже немало). На правдоподобие таких оценок указывают и данные МВД, согласно которым с 1992 по 2001 г. разрешение на выезд на постоянное место жительства получили около 43 тыс. российских граждан, работавших в сфере науки и образования. Однако при оценке потерь отечественной науки следует учитывать и лиц, выезжающих за границу на работу по контрактам, стажировку и не возвращающихся на родину. По данным Национального научного фонда США, в этой стране в 2003 г. проживали 17,9 тыс. выходцев из бывшего СССР (включая натурализованных мигрантов), имевших степень PhD или ее эквивалент, 80% которых получили ученую степень за пределами США, т.е. приехали туда уже «остепененными» (Science & Engeneering Indicators, 2006).

Не исключено, однако, что подобные контралармистские оценки перегибают палку в обратную сторону. Численность нашей научной диаспоры мы подсчитать не можем и в обозримом будущем вряд ли сможет, но ясно, что она хотя и не так грандиозна, как ее описывают представители столь нелестной для оставшихся в России точки зрения «все лучшие уже уехали», но все же достаточно многочисленна. Однако лишь части наших научных эмигрантов удается найти место в зарубежной науке. Тех же, кто занял там ведущие позиции, например получив постоянное место в университетах США, вообще не более 300 человек (Егерев, 2002).

Как свидетельствуют данные переписи населения США 2000 г., лишь 43% специалистов из числа наших соотечественников имели работу, соответствующую уровню их квалификации, что было существенно ниже, чем среди выходцев из Индии и Гонконга, а также большинства развитых стран (рисунок 12).

Иногда сетуют на то, что эта диаспора ведет себя не так, как китайская, индийская, корейская, индонезийская и прочие национальные научные диаспоры, представители которых регулярно посещают родные страны, читают там лекции, «привозят» гранты, выполняя роль эффективного связующего звена между национальной и мировой наукой (именно поэтому принято считать, что утечка умов может быть выгодна странам‐донорам). В Индии, например, создана специальная сеть для связи с эмигрантами, благодаря которой осуществляется не только репатриация специалистов, но и приток технологий, ноу‐хау, денежных переводов и инвестиций от индийцев, проживающих в других странах, которые поощряются правительственными законодательными и налоговыми мерами. В ЮАР также налажены связи с высококвалифицированными соотечественниками, проживающими за рубежом. Экспатрианты принимают студентов с родины на стажировку в свои лаборатории, участвуют в совместных исследованиях с учеными ЮАР, содействуют передаче информации и технологий ее институтам.

Рис. 12. Доля мигрантов мужского пола, имеющих степень бакалавра и выше, которые получили высококвалифицированную работу, по странам происхождения мигрантов, 2000 г. (% мигрантов с образованием третьей ступени, прибывших в США в 1990‐е годы)

Источник: Ozden, 2006, р. 238.

Наши же эмигранты делают все это гораздо реже, да и за рубежом, как правило, придерживаются принципа «каждый сам за себя», что позволяет лишь с достаточной долей условности говорить о них как о диаспоре (последняя предполагает достаточную развитость и прочность связей между ее членами). Тем не менее и сам факт постоянного пребывания большого количества российских ученых за рубежом, и поддерживание ими определенных, хотя и не слишком плотных контактов с российской наукой, и возможность работы в зарубежных странах, безусловно, служат одной из составляющих глобализации современной отечественной науки, т.е. ее включения в науку мировую.

По данным ОЭСР, численность российских ученых, работающих в американских университетах, растет быстрыми темпами, составлявшими в 1995–2006 гг. 5,6% в среднем в год, что выше показателей большинства других стран, кроме Кореи, Индии и Китая. В 2005–2006 гг. в американских университетах и институтах работали 2,4 тыс. граждан России. Наши соотечественники составляют в США пятую по численности группу ученых из Европы и десятую – среди всех иностранных ученых, насчитывавших в этой стране в общей сложности 97 тыс. Причем при соотнесении численности наших ученых, работающих в США, с численностью исследователей вузовского сектора науки, очевидно, что подобной миграцией охвачена существенная часть научных кадров. Отметим также и отличную от российской тенденцию к сокращению численности работающих в США ученых из ряда малых стран (Исландии, Венгрии, Финляндии, Швейцарии и Норвегии), что можно объяснить активной политикой стран их исхода по стимулированию возвращения таких мигрантов и улучшением перспектив научной деятельности на европейском континенте (таблица 15).

Подавляющая часть наших ученых не проявляет эмиграционных намерений, ориентируясь на иную «выездную» модель. По данным нашего опроса, проводившегося в 2003 г. среди 800 представителей различных звеньев отечественной науки, 48% ученых выезжают за границу для участия в конференциях, 18% – для проведения совместных (с зарубежными партнерами) исследований, 12% – для работы по индивидуальным грантам, 8% – для чтения лекций и столько же – на стажировки (Юревич, Цапенко, 2007). Наблюдаются и различия в миграционном поведении представителей разных наук. Так, гуманитарии реже естественников выезжают за рубеж для проведения совместных исследований и участия в научных конференциях, зато более активно читают лекции, работают по индивидуальным грантам и стажируются в других странах. А Е.З. Мирская констатирует: «Картина отъездов не была единообразной. Действительно, ряд биологических лабораторий в начале 1990‐х годов эмигрировал почти в полном составе; в то же время из гуманитарных институтов за рубеж уехали лишь единицы» (Мирская, 2002, с. 357).

Таблица 15

Численность иностранных ученых, работающих . в американских университетах

Источник: OECD Science, Technology and Industry Scoreboard, 2007.

Следует отметить и то, что взаимоотношения между российскими учеными, живущими за рубежом, и их коллегами, оставшимися в России, складываются отнюдь не безоблачно. В России сожаление по поводу отъезда значительной части наших ученых за рубеж сочетается с отсутствием восторга по поводу их достижений в зарубежной науке: дескать, и отсюда уехали и там ничего существенного не добились. Анализ статистики показывает, что доля лиц, занимающих ключевые преподавательские позиции, в российской научной диаспоре незначительна. Так, эмигранты составляют примерно 20% всех преподавателей престижных учебных заведений США. Лидируют выходцы из Индии, замыкают первую десятку профессора‐греки, а по россиянам и выходцам из других стран СНГ нет данных. Но считается, что «100–300 преподавателей на постоянных позициях в университетах США – это максимально лестная для наших соотечественников оценка» (Егерев, 2002, с. 280). Отмечается и то, что наши эмигранты четвертой волны, работающие в сфере науки, не повторили и, скорее всего, никогда не повторят выдающихся достижений эмигрантов послереволюционных, «и, следовательно, удел нашей системы подготовки научных кадров – поставка за рубеж не лидеров, а крепких и надежных “рабочих лошадок”» (там же, с. 281). Г.С. Хромов пишет: «Нам все время твердят, что уезжают “лучшие”. Ну, это еще как посмотреть. По моим собственным наблюдениям, речь идет скорее о шустрых, чем о лучших, а это, согласитесь, не одно и то же» (Хромов, 2002, с. 216). И в такой оценке звучит не слишком позитивное отношение к эмигрантам.

Отмечается и то, что, если российский ученый, живущий на Западе, при этом поддерживает контакт с каким‐либо серьезным российским научным заведением, его авторитет в глазах зарубежных коллег и работодателей повышается (Хромов, 2002) и в принципе имеется взаимный интерес в сотрудничестве нашей научной диаспоры и российских научных учреждений. Однако в этом плане к нашим эмигрантам предъявляются претензии за их сугубо прагматическое отношение к российской науке, «примазывание» к ее достижениям, замыкание ее контактов с мировой наукой на себя, дабы извлечь максимум дивидендов из своего посредничества, и т.п. Например, М. Ковальчук пишет про эмигрантов: «Они, оправдывая свой выбор, объясняли, что в России наука прекращает свое существование. При этом они фактически строили свое благополучие на ее результатах, часто используя базу и потенциал отечественной науки» (Ковальчук, 2002, с. 240).

Опросы, правда, показывают, что подавляющая часть ученых, живущих в России, не осуждают отъезд своих коллег за границу, а основные причины отъезда видят в низкой оплате научного труда, невостребованности науки в современной России, невозможности для ученых реализовать свои идеи в нашей стране и т.д. («Утечка мозгов» в общественном мнении, 2002). Однако отношение к отъезду российских ученых за рубеж и отношение к самим ученым‐эмигрантам – не одно и то же, и здесь могут наблюдаться более сложные психологические конструкции, вовсе не являющиеся, в терминах психологической науки, «диссонантными», т.е. внутренне противоречивыми. При этом существенно, что, как считают некоторые исследователи утечки умов, «ученые, оставшиеся в России, в целом более доброжелательно относятся к уехавшим, чем уехавшие к оставшимся» (Егерев, 2002, с. 279).

Симметричный по отношению к утечке умов канал глобализации – миграция к нам зарубежных ученых. Как хорошо известно, именно этим путем формировался при Петре I контингент ученых в России. В советское время зарубежные ученые, приезжавшие в нашу страну с лекциями или по какой‐либо другой надобности, были диковинным феноменом. Исключением, естественно, были ученые из соцстран, но, поскольку наука там была построена по нашему, советскому образцу, данный вид международных контактов отечественной науки обеспечивал в лучшем случае ее «локальную глобализацию».

В последние годы иностранные ученые приезжают к нам все чаще – и не только наши бывшие соотечественники, но и коренные представители зарубежной науки. Причем если раньше ареал их пребывания редко распространялся за пределы Москвы и Ленинграда, то нынче иностранных гостей можно встретить во многих региональных университетах, где находятся средства для выплаты им достойных гонораров за лекции.

Правда, переезд к нам зарубежных ученых пока представлен лишь единичными случаями²⁵. Однако, по крайней мере, наши эмигранты начинают возвращаться в Россию, формируя второй «кадровый» вектор глобализации современной российской науки.

В отличие от России в западных странах на долю иммигрантов уже приходится существенная часть ученых, занятых как в предпринимательском секторе экономики, так и в образовательных и исследовательских центрах. А в Канаде они даже численно превосходят местных исследователей (таблица 16).

В США в начале 2000‐х годов доля иностранцев среди исследователей в вузовском секторе науки достигала 35%, а в странах ЕС их прием осуществляется в более скромных масштабах. Соответствующие показатели составляли всего 5% в Португалии, 7,5% во Франции и 10,5% в Норвегии (Science and Technology Statistical Compendium, 2004, р. 32). Даже в ведущих европейских исследовательских центрах этот показатель составлял в среднем лишь 10%, достигая существенно более высоких значений – порядка 30% – только в малых странах, таких как Нидерланды и Швейцария (Innovative people…, 2001).

Основная часть иностранных ученых работает в исследовательских сферах, связанных с ИКТ, сельским хозяйством, здравоохранением и медициной. Так, в США 24% иностранных ученых заняты в сфере медицинских наук и 17% – естественных (International Mobility of the Highly Skilled, 2001). Причем иностранные ученые, как правило, сосредоточены в ведущих научных центрах стран проживания. В США, например, в Национальном институте здравоохранения, крупнейшем исследовательском центре в сфере биомедицины, в 2000 г. численность иностранных исследователей, приехавших для обмена опытом, а точнее, для ознакомления с ним, достигала 2500 человек и составляла 14% штата института. Среди прочих центров в области медицины подобными «магнитами» для иностранных ученых являются Массачусетский технологический институт, Стэнфордский университет, Калифорнийский университет в Беркли. Именно в них сконцентрированы американские лауреаты Нобелевских премий в области медицины, по числу которых за вторую половину ХХ в. доля США в мире возросла с 50 до 74%, и именно работающими там учеными было подано за последнее десятилетие наибольшее число патентов по сравнению с другими центрами страны. Как показал опрос немецких ученых, проводившийся в США в конце 1990‐х годов, 28% респондентов были сосредоточены в ведущих академических центрах Калифорнии – Сан‐Франциско, Лос‐Анджелеса и Сан‐Диего. Среди швейцарских ученых, обследованных в 2000 г., большинство проживало в районах Сан‐Франциско и Сиэтла. А 15% всех иностранных ученых, работающих в Великобритании, сконцентрированы в Оксфорде и Кембридже.

Таблица 16

Доля лиц, имеющих ученую степень (phd), среди коренных и пришлых жителей старше 15 лет в развитых странах, 2000–2001 гг.

Источник: Trends in International Migration, 2004, р. 143–147.

Весьма показательной характеристикой научной иммиграции в США является тот факт, что среди америкпнских ученых, ставших в 1985–1999 гг. Нобелевскими лауреатами по химии, 32% были иностранного происхождения (OECD Science, Technolgy and Industy Outlook, 2002, р. 229). Симптоматично и то, что на долю уроженцев других стран в США приходится свыше 18% получателей наиболее известных патентов и премий за инновации (International Mobility of the Highly Skilled, 2001, р.88). В конце 90‐х годов иностранное происхождение имели 60% американских авторов наиболее цитируемых трудов по физике и 30% – по другим естественным наукам (The Economist, 1999, р.40.)

Обследования иностранных ученых в США и Канаде свидетельствуют об их более высокой продуктивности и мотивированности к достижениям по сравнению с их местными коллегами, это проявляется, в частности, в большем количестве научных публикаций, более быстрой подготовке диссертаций, большем проценте их защит и нередко более высокой заработной плате²⁶.

В условиях интенсивного развития знаниеемких отраслей экономики развитые страны уже сегодня испытывают острую нехватку ряда категорий специалистов, отмечающуюся на фоне снижения численности местных студентов в области естественных и технических наук. Так, например, возросший интерес общества к исследованиям в сфере медицины, направленным на поиск средств продления жизни и противодействия тяжелейшим человеческим недугам, и усилившаяся их материальная подпитка со стороны государства сопровождаются ростом потребностей в привлечении в сферу здравоохранения ведущих зарубежных исследователей. Следует подчеркнуть, что, учитывая вклад иммигрантов в научно‐техническое развитие стран‐реципиентов, между развитыми странами развернулась настоящая конкурентная борьба за привлечение зарубежных умов и талантов.

В 2005 г. директивой Совета Европы, регламентирующей процедуру приема граждан из третьих стран для проведения научных исследований, введены особые льготные правила въезда иностранных ученых – так называемая научная виза. Австралия, Германия, Япония, Швеция, США и Великобритания предоставляют стипендии и ссуды одаренным иностранным студентам и аспирантам для окончания учебы и последующей работы в этих странах. Япония, Австралия, Франция, Италия, Испания и Греция также привлекают стипендиями и грантами иностранных ученых и ученых‐экспатриантов. В Великобритании Королевское научное общество выделяет специальные средства для обеспечения высокой оплаты труда выдающихся ученых, которых страна стремится привлечь из‐за рубежа. В Ирландии примерно половина средств, выделяемых по ряду программ Научным фондом Ирландии, предоставляется высокостатусным иностранным и возвращающимся на родину ирландским исследователям. Фонд А. Гумбольдта предоставляет выдающимся ученым возможности для проведения исследований в Германии. Во Франции иностранные профессора, приезжающие на работу сроком до 3 лет, имеют те же условия занятости, что и местные профессора.

Осуществляются программы содействия переселению ученых‐эмигрантов. В Швейцарии реализуется программа «Ребрэйн», которая адресована швейцарским исследователям с ученой степенью, находящимся в США и Японии и планирующим вернуться на родину. Программа предусматривает возмещение транспортных издержек репатриантов и их расходов в период поиска работы после переезда. В Финляндии, Германии, Канаде, Ирландии и некоторых других странах осуществляются меры, содействующие возращению ученых‐соотечественников, проживающих за рубежом. Следует также отметить опыт государственной поддержки инновационного бизнеса в сфере биотехнологий в Испании, Германии и Исландии, развитие которого способствовало возвращению в эти страны ранее эмигрировавших из них ученых данного профиля.

Тайвань, Сингапур и Южная Корея также привлекают высокой зарплатой и перспективами быстрого профессионального роста экспатриантов, получивших образование за рубежом, в особенности научных работников и специалистов в области высоких технологий, и добиваются в этом заметных успехов. В Китае реализуется так называемый «Проект XXI», призванный подтянуть к мировым стандартам научно‐академический уровень 100 ведущих университетов страны, которые будут обеспечивать возможности преподавательской и исследовательской работы лучшим национальным кадрам.

Еще одна кадровая форма глобализации науки – все более широкое распространение такого явления, как ученый, прошедший обучение за рубежом. Самые большие в мире контингенты иностранных аспирантов/докторантов принимают США (79 тыс. чел. в 2001 г.), заметно опережая своего ближайшего конкурента в этой области – Великобританию (34,5 тыс. в 2004 г.). А наибольшая доля иностранцев среди аспирантов отмечена в Швейцарии (43%) и Великобритании (41%), а также в Новой Зеландии, Канаде, Бельгии, Австралии и США (26%) (Education at a Glance, 2007).