Kitabı oxu: «Воспоминания о семье. Книга 1»

© Петрусёв И.В., 2024

В ОЗНАМЕНОВАНИЕ 50-ЛЕТИЯ ПОБЕДЫ НАРОДОВ СССР В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ 1941–45 гг.

МОИМ ВНУКАМ:

АНДРЕЮ И ИВАНУ СКРИПНИК, АЛЕКСЕЮ И АЛЕКСАНДРУ КОРОБОВЫМ

ПОСВЯЩАЮ

ВАШ ДЕД ПЕТРУСЕВ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ

1993 г.

Я, Петрусев Иван Васильевич – старший среди детей моих родителей, родился в 1926 г., в деревне Винторовка Черниговской области (ныне Середино-Будского района Сумской области).

Семья наша 10 человек – крестьянская:

Отец – Петрусев Василий Михайлович –1904 г. р.

Мать – Петрусева Александра Макарьевна – 1907 г. р.

Дети, кроме меня: Надя, Андрей, Таня, Михаил, Зина, Саша, Виктор. Трое: Надя, Таня, Саша – в период оккупации фашистами заболели и умерли – девочки в 17 лет, малыш Саша в 2 года.

Мой отец, Василий Михайлович, окончил 3 класса приходской школы.

Моя мать, Александра Макарьевна, училась 1 месяц, была отдана в нянечки, когда ей еще не исполнилось 8 лет – с читай безграмотная.

Моим родителям мой дед, Петрусев Михаил Ильич, выделил 3 десятины земли, где они работали, ведя и домашнее хозяйство.

В 1930 году родители вступили в колхоз и всю жизнь работали рядовыми колхозниками.

Я в 1931 году в 5‐летнем возрасте поступил в 1 класс и окончил его. Но учебу пришлось прервать в связи с выездом всей семьи, спасаясь от голода на Украине, в Новосибирскую область.

В 1933 году семья вернулась в родные края, я продолжил учебу во 2‐м классе и окончил 7 классов.

В 1940 году я поступил в Сумской машиностроительный техникум. В октябре 1940 года за учебу в средних и высших учебных заведениях была введена плата соответственно 300 и 600 рублей в год. Платить за учебу родителям было нечем, и мне пришлось бросить учебу. Родители предприняли отчаянные усилия в поисках денег и, после некоторого перерыва, мне удалось продолжить учебу в Брянском механическом техникуме путей сообщения.

Окончив 1 курс, учеба снова прервалась – началась Велика Отечественная война.

Отца мобилизовали в Советскую армию, а я остался во главе многочисленного семейства. Трудными годами была жизнь на территории, попавшей в фашистскую оккупацию, которая превратилась в Партизанский Край.

В сентябре 1943 года я был призван в ряды Советской армии, однако, ввиду болезни, получил отсрочку на полгода. Поправив здоровье, в ноябре 1943 года добровольно вступил в Советскую Армию и был направлен в город Канск Красноярского края в 11 учебный полк по подготовке сержантов-специалистов противотанкистов.

В апреле 1944 года был отправлен на фронт, где в составе 93 гвардии мотострелкового полка 29 гвардии Краснознаменной Ельнинской стрелковой дивизии участвовал в боях наводчиком 45‐миллимитровой противотанковой пушки по освобождению Псковской области Латвийской ССР.

За отличие в боях командованием полка в октябре 1944 года был направлен в Смоленское артиллеристское училище, которое в период войны было эвакуировано и находилось в городе Ирбит Свердловской области. Окончив училище на отлично, в декабре 1944 года был направлен на место службы в Калининградскую область (бывшая Восточная Пруссия), т. е. места, где пришлось участвовать в боях с фашистами.

Служил в 118 Укреп. р-не, а затем в 5 Дивизии 17 гвардии стрелковом полку.

В апреле 1949 года женился.

Спутницей моей всей жизни стала моя жена – Деева Валентина Семеновна, учительница русского языка и литературы, которая после окончания института прибыла в Калининградскую область для организации и комплектования школ.

В мае 1950 года родилась старшая дочь – Таня, а когда ей было около 10 месяцев, я получил назначение – перевод для дальнейшей службы в группы Советских войск в Германии.

В 1954 году был разрешен въезд к месту службы офицерских семей, и семья, считай, воссоединилась.

В 1956 году родилась дочь Галина.

В 1957 году семья по замене выехала в СССР, в Киевский Военный округ, в г. Шостка и в последующем в г. Конотоп. В 1973 году, отслужив 30 лет в армии, уволился подполковником в г. Чернигове, где мы поселились, видимо, окончательно.

После увольнения еще 17 лет работал в Черниговском бюро экспертиз – с таршим экспертом.

В процессе службы без отрыва окончил экстерном 10 класс и полный курс 4‐х годичного Рязанского артиллеристского училища. Трудиться я начал, видимо, с 4‐х летнего возраста – это сбор ягод, грибов, щавеля, колосков и т. д. С 7 лет я уже работал в колхозе за трудодни: возил снопы, картофель.

О родителях моей жены и некоторых ЕЕ родственниках

Моя жена – Петрусева Валентина Семеновна (девичья фамилия – Деева) родилась во Владимирской области в поселке Городище, в рабочей семье, 27.06.1927 г.

Ее отец – Деев Семен Гаврилович, работал на многих предприятиях бухгалтером в г. Москве, других городах Московской и Владимирской областях, в основном на кондитерских фабриках.

Ее мать – Деева Мария Алексеевна (девичья фамилия Хухарева), работала на Городищенской отделочной текстильной фабрике, в последние годы кастеляншей в детском саду.

Я не видел отца моей супруги, а потому ничего не могу сказать о нем, он умер в 1942 году после болезни желудком.

Дедушка и бабушка моей супруги жили в г. Покрове Владимирской области, где дед работал сапожником, бабушка домохозяйка. К сожалению их фотографии не сохранились.

Прабабушка Мария Алексеевна (Деева) была очень, я бы сказал, бережливым человеком, отличной хозяйкой, портнихой. В ее руках работа и руки сливались в единую мелодию труда. Она все умела делать по хозяйству, везде успевала и вела хозяйство на небольшом подворье за троих-пятерых.

Прабабушка Мария Алексеевна (Деева) с внучками Таней (справа) и Галей (слева)

Она обладала такой силой убеждения, как никто другой. Обойти ее деловой совет было практически невозможно. Очень скромная, уважительная она делилась со всеми родственниками и друзьями в основном предметами своего труда. Оставшись без мужа, прабабушка сумела воспитать своих детей – дать им образование. Трудно сравнить эту женщину с кем‐либо. Она воспитывала 4‐х детей, еще и вела кое‐какое хозяйство: поросенка, кур, чтобы прокормить семью, одеть их и обуть.

Ваша прабабушка Мария Алексеевна родилась 25.02.1902 г., умерла от сердечного приступа 24.06.1975 г. Она похоронена на кладбище в поселке Городище Владимирской области (ст. Усад Горьковской ж. д), в одной могиле со своей мамой и сыном Вадимом Семеновичем, умершим также от сердечного приступа.

Из близких родственников необходимо отметить младшую сестру прабабушки Марии Алексеевны – мы ее звали все тетя Леля, и ее мужа Юстина Васильевича, дочь Татьяну. Они жили в большом частном доме г. Орехово-Зуево, похоронены на Зуевском кладбище возле вокзала. Эта семья как солнышко согревала всех родственников и друзей. Юстин Васильевич по фамилии Ткач – украинец из Приднестровья, работал в сапожной мастерской, а его жена тетя Леля – у чительница начальных классов. О любви к этой женщине-учителе говорит тот факт, что на ее похороны собралось очень много людей, учащихся, студентов. Пятикилометровая колонна, растянувшаяся от ее дома до кладбища, остановила все движение в городе, город замер. Отыщите их могилы и поклонитесь праху этих людей из вашей родословной, они заслужили уважение к себе.

Фото – слева на право: тетя Леля, ее внук Александр, Татьяна Юстиновна и Юстин Васильевич

20.09.1978 г. – первый внук Андрей, мама Таня, бабушка Валя, бабушка Люба (держит внука), дед Жора и дед Иван

Откуда мы, кто мы

Деревушка наша Винторовка находится у самой границы между Россией и Украиной, проходящей по небольшой речке Уличке. Здесь 4 века назад возникли поселения по обе стороны речки, одно из которых – украинское, получило название Винторовка, другое, по другую сторону речки – российское, получило название Казиловка, Брянской области (бывшей Орловской обл.).

Рядом с Казиловкой расположено большое село Улица.

Ходят сказания от поколения к поколению, что эти три поселения особенно получили свое развитие в Петровские времена – как солдатские, где жили на «свободе» поселенцы, трудились и осваивали военное дело, чтобы в лихие времена защищать свое отечество по приказу Царя. Среди местных домочадцев бытует мнение, что первым основателем поселений был некий немец Винтар, который являлся организатором и руководителем вольного люда, прибывающего со всех концов Российской империи. Он же и готовил солдат для Петровского войска, ядром которого были однофамильцы – Петрусевы. Эти люди пользовались особым доверием, уважением за их трудолюбие, честь, мужество, отвагу, готовность к самопожертвованию за Веру, Царя и Отечество.

В фамилии Петрусев заложен глубокий смысл, которая сочетала, кто ты и чей ты и означало как дети Петра Руси Великой.

На обширной территории, вокруг поселений росли дремучие леса, которые вырубались и непроходимые болота, которые осушались, превращаясь в плодородные пашни средней полосы России.

Помнится мне, что в небольших перелесках, а то и просто на голом месте в поле, еще росли многовековые дубы в 4–5 обхватов человека, которых невозможно было чем‐либо спилить. В дуплах деревьев-гигантов детвора устраивали себе убежища от непогоды – небольшие помещения, набитые разной утварью, которая могла интересовать ребят.

Во второй половине ХIХ, начале ХХ века, вокруг центральных поселений в виде островков возникли хутора – это крестьяне выходили из общины на волю за выкуп, создавали свое независимое хозяйство. Хутора получили названия по фамилии основателей: «Тимошенков хутор, Шинкаренко, Соловьев, Романов хутор» и т. д.

В 2‐х километрах от Винторовки выросло поместье помещика Калуги, который скупил часть земель разорившихся крестьян, где создал с помощью наемной силы крупное механизированное хозяйство по обработке сельскохозяйственной продукции: механическую мельницу, крупорушку, маслобойню, цех по выделке шкур животных, цехи по переработке молока и другое.

Энергетической установкой был локомотив, сходный с небольшим паровозом, в топке которого сжигались дрова, уголь, а механическая энергия с помощью шкивов и ремней передавались к установкам.

В это время в округе строились большие и малые кирпичные заводы. В 1–3‐х километрах от Винторовки было четыре кирпично-черепичных завода. Словом, край быстро набирал силу по производству товарной продукции, богател. Что ни дом, то какая‐нибудь кустарная мастерская, там жила мастеровая семейная когорта, иногда с использованием наемной силы. Это бондари, плотники, пильщики, портные, гончары, мастера кожи по выделке шкур, врачи, кровельщики, торговые люди и т. д..

Развитие края шло быстрыми темпами, появились школы, строились церкви, различные сооружения для ведения крепкого хозяйства. Материальный уровень народа повышался, а в месте с этим росла культура.

Люди беззаветно трудились негласно соревнуясь между собою. В каждом доме был кустарный ткацкий станок, где женщины в зимнее время пряли пряжу и ткали полотна. Летом полотно в виде лент отбеливалось на солнце, предварительно смоченное в воде. Домотканое полотно шло на изготовление одежды, тары – мешков и т. п. Исходным сырьем для полотняной ткани были посевы на значительной площади конопли. Ритм деревенской жизни строго регламентировался по времени, обычаям, правилам поведения, соблюдением строгих моральных установок и правил. Соблюдались праздники и выходные дни строго по времени, справлялись свадьбы, крестины, ярмарки, гуляния, посты, даже имена новорожденным присваивались по святым указаниям церковнослужителей.

Среди населения бытовали высокие моральные правила: дружба, уважение к старшему, трудолюбие. Дома никогда не закрывались на замок, а всякому бродячему люду оказывалась помощь, кров и пища.

Народ умел хорошо трудиться и отдыхать. Молодежь водила хороводы, гулянья проводились под музыку доморощенных оркестров – это гармоника, скрипка, барабан, балалайка, более в поздние времена – труба, кларнет. Музыканты из народа лихо наигрывали различные танцы, так что и стар и млад не могли удержаться – пускались в пляс.

С появлением кирпично-черепичных заводов многие сельские дома сносились, а вместо них появлялись добротные кирпичные дома, другие сооружения городского типа.

Однако следует отметить, что с началом Октябрьской Революции 1917 года начался упадок производства. Об этом в следующих главах.

Из многочисленных предков в моей памяти сохранился образ моего прадеда Ильи Федоровича Петрусева.

Среднего роста, широкоплечий, очень подвижный, на деревне считался деловым человеком, которого почитали от мала до велика. Семья прадеда составляла – 16 человек детей, не считая супругов. В большой семье прадеда больше всего помню его сыновей – моего деда Михаила Ильича, его братьев Ильичей: Никиту, Афанасия, Николая, Сергея, Якова, которые составляли главную ударную силу в хозяйстве прадеда. Мой прадед имел многоукладное хозяйство, большой клин земли, добротный дом из тесаного леса – сосны, сараи, амбары, кладовые, погреба, навесы и овин для просушки необмолота – снопов нового урожая, искусственные водоемы – копанки для замочки конопли, другие сооружения для активного ведения сельского хозяйства.

Кроме того, прадед имел пасеку до 40–50 колод и магазин, где он торговал предметами первой необходимости (керосин, сахар, сельдь, мука, хозяйственные товары и т. п.).

На усадьбе моего прадеда раскинулся большой фруктово-ягодный сад, яблони, груши, малина, смородина и др. Все это указывало на то, что здесь жила сильная, крепкая, работящая семья, а ее глава, Илья Федорович, был энергичным разворотливым хозяином.

По вечерам вокруг его дома собирался деревенский люд, обсуждая различные дела и проблемы, порой до полуночи. Были споры, суждения о жизни, о детях и т. д. Люди расходились по домам, когда прадед закрывал свою лавку-магазин.

Особенно запомнилась мне пасека прадеда, возможно еще и потому, что в период выкачки меда (это производилось летом два раза), в саду собиралась многочисленная рать детей в ожидания угощения ароматным медом. В те времена пчел разводили в специальных ульях, называемых колодами – это вырезка из круглого дерева длинной один метр, из которой убиралась гнилая сердцевина, просверливались летки. В полой части колоды вырезались и размещались куски вощины, колодка снизу заделывалась дном, сверху крышкой и устанавливалась высоко на дереве.

Вечером, когда проходишь мимо, подвешенные колоды пчел производили впечатление великанов зорко охраняющих усадьбы, а бабушки пугали своих внуков русалками, ведьмами, что надо слушаться родителей – иначе беда…

В 1929 году на пороге коллективизации, и когда уже начиналось раскулачивание, умер мой прадед, еще раньше умерла его жена, которую я не помню. На похоронах собралось много народа, родных, близких, друзей, по сути собралось все крестьянство из всех деревень и города, пришли и приехали, чтобы проводить в последний путь уважаемого человека. Вся наша деревья была заполнена людьми, а похоронная процессия не могла вместится от дома до кладбища. Впереди колонны несли хоругви, иконы, словно это был крестный ход во главе священников, дьяков и певчей. Возможно, оно и было так, страна переживала события исторические, переход от НЭПа к социалистическому светлому будущему.

Начиналось разорение крепких крестьянских хозяйств – раскулачивание, все ломалось, разрушалось, растаскивалось, разворовывалось, а живые души ссылались на каторгу в Сибирь.

Начиналась коллективизация сельского хозяйства. На этом переломе смерть моего прадеда совпала с переходом к новому историческому процессу, скорее к развалу могущественной Российской империи.

Мой прадед похоронен на деревенском небольшом кладбище, где установлен металлический памятник, а вокруг его могилы похоронены все ушедшие из рода Петрусевых. Посети кладбище. Остановись и ты, поклонись своим предкам, и ты почувствуешь прилив сил от исполненного долга.

Детство мое, и юность протекали под влиянием моего деда – Петрусева Михаила Ильича – это по линии отца, а по роду матери – моей бабушки – Татьяны Яковлевны (девичья фамилия – Журикова).

Мой дедушка Миша был внешне схож с моим прадедом, большой труженик, хороший семьянин. Он отличался от своего отца – Ильи разве что тем, что был более доступен для окружающих его односельчан. К нему шли и молодые и пожилые люди из своей и других деревень за советом и всегда получали от него все, что их волновало. Дед по наследству от своей матери знал многие способы народного врачевания, как людей так и животных, практически от всех болезней, а также укусов змей, наговоров и т. п. Для лечения он использовал настои различных трав, цветов, других растений. Почти ежедневно возле его хаты стояли люди, а то и подводы из других селений с один и тем же вопросом, просили помочь в лечении больных.

У деда также была многочисленная семья от двух жен. Его первая жена умерла при родах, вторая, Юлия, женщина тихая, кроткая, работящая, к которой он относился с особой теплотой и уважением. В период Великой отечественной войны Юлия погибла при бомбежки немецкими стервятниками. Семья деда состояла из семнадцати человек, включая супругов, восьми сыновей и семи дочерей. Как хороший трудолюбивый хозяин, он получил от своего отца 10 десятин пахотной земли и сенокоса. Земля – суглинисто-песчаная почва не была плодородная, однако такие культуры как овес, гречиха, ячмень, картофель давали неплохой урожай, но полностью удовлетворить потребности семьи не могли.

Поэтому дед вынужден был заняться ремеслом. Выкупив у государства осиновую рощу леса и получив полную свободу в период НЭПа, дед наладил производство изделий из древесины, широко привлекая к этому ремеслу своих сыновей. Работы по заготовке, раскряжевке, обработке леса, проводились в зимнее время после уборки урожая. В мастерской деда стояли различные станки по обработке древесины, много различных инструментов, изготовленных местными кузнецами, коптильня для просушки и придания товарного вида изделий. Поделки деда: различные корыта, для купания детей, стирки белья, приспособления для отделки и глажения одежды, приготовления пищи; бочки, всякая домашняя утварь хозяйственного назначения славились высоким качеством отделки и на рынке шли нарасхват.

Дед был набожным, верующим человеком, наизусть знал всю Библию, молитвы и старался воспитывать всех детей в том же духе.

По мере подрастания детей, с выходом по возрасту к самостоятельной жизни – отдавал замуж дочерей или женил своих сыновей, при этом он лично санкционировал столь важные мероприятия.

В вопросах браках воля деда была непреклонна, никто не смел пойти против его воли, и я не знаю, чтобы кто‐либо из его детей брали разводы. Одна единственная дочь, Мариша, за непослушание была выдворена из дома деда и позднее погибла в партизанах. Большая семья прадеда и деда разъехалась по всему Союзу, многие из них живут в Сибири, дальнем Востоке, в центральной России, Урале и на Украине. Этому способствовали события, связанные с революционными бурями, событиями в стране в то смутное время.

Фамильная каста Петрусевых, которая составляла большинство в деревне, стала распадаться, хотя в период коллективизации на Винторовке Петрусевых было еще больше всех других.

В период коллективизации сельского хозяйства параллельно шло и раскулачивание крепких единоличных хозяйств, которые не хотели входить в колхоз. Многие семья не ожидали такой расправы, покидали деревню и, бросив свои хозяйства, бежали в соседние губернии, в том числе в отдаленные районы Черниговской области. Дед в числе первых вступил в колхоз, сдав в общественное пользование лошадь, корову, овец, сельскохозяйственный инвентарь и посевной материал. Однако это не помогло, его семья попала в списки для раскулачивания и вскоре к дому явились уполномоченные с наганами на боку и винтовками со штыками, так называемые комбеды. Когда они вошли в хату деда, то поднялся плач детей, ревели все истошными голосами и старший начальник – член ВКП(б) Маковоз не выдержав, приказал прекратить эту акцию. Так и получилось, что никто из Петрусевых не был репрессирован.

Среди многочисленных внуков деда, которых трудно пересчитать – я был у него на особом счету, пользовался поблажками, которые щедро дед дарил мне и прощал за разные детские провинности и шалости.

Дед работал сторожем в колхозе. Он охранял сады, фермы, амбары с добром и т. п. Помнится, как он сторожил в большом саду, который прежде принадлежал зажиточному человеку, бежавшему невесть куда. Это был Соловьев сад, принадлежащий колхозу. Вместе с дедом я отправился его помощником. Вторым помощником была собака – Шарик. В центре сада мы соорудили шалаш, нанесли в него сена и, укрывшись старыми полушубками, ложились спать, выставив на пост Шарика. Шарик, быстро учуяв приближение подростковой компании, начинал лаять. Тогда дед снимал с большого сука в шалаше ружье – шомпольную берданку с расписной ложею, доставал из бутылки и засыпал в ствол солидную горсть черного дымного пороха, забивал из войлока пыж с помощью шомпола. Затем засыпал горсть крупной соли и загонял еще один пыж. После этого на затравочную шпильку дед накладывал пистон – капсюль и ружье готово к стрельбе. Он выходил из шалаша укладывал свою пушку на раздвоенный ствол яблони, как на рогатину, и наводил оружие в цель. Гремел выстрел, окутывая шалаш облаком дыма, Шарик лаял, заливаясь от злости, бежал в сторону нарушителей и, приблизившись к убегающим пацанам, останавливался, греб лапами землю и лаял до тех пор, пока не скроются злоумышленники. На этом боевые действия оканчивались нашей победой.

Дед участвовал в русско-японской войне и много рассказывал: как под Мугденом ходили в атаку на япошек, про хороших и нехороших командиров, а я, затаив дыхание, слушал деда, каждое его слово западало мне в душу.

Моя мать – Александра Макарьевна часто посылала меня к деду занять хлеба на ужин. Я с удовольствием бежал, чтобы лишний раз повидаться с дедом. Когда подходил к дому под вечер, дед уже догадывался о моем визите. Делая вид, что меня не заметил, он спрашивал свою жену:

– Юля, а кто к нам пожаловал и зачем.

– Ваня внук пришел, занять на ужин хлеба.

– А он рассчитался за прошлый долг?

– Рассчитался, рассчитался, Миша, – отвечала она, зная, что такового расчета не было. Знал, конечно, об этом и дед.

– Ладно, – протягивал дед, Одолжи ему фунт хлеба.

Юля брала кантарь, устанавливала на отметку – фунт и на крючок инструмента навешивала край черного хлеба по величине явно больше фунта, быстро снимала и совала хлеб в мои руки. Обрадованный я гнал домой, так что мелькали и блестели голые пятки моих ног. Не доходя до дома, я отламывал от крайчика корку хлеба и с великим наслаждением уплетал ее.

Из моих дошкольных лет помнится и такой случай в саду моего деда. Проходя мимо усадьбы деда, я увидел, как он скашивает высокую траву и подошел к нему.

– Ну, как дела, Ваня?

– Хорошо, – ответил я.

– Хочешь, нарви себе слив, – с казал дед.

Однако сливы меня не интересовали, они гроздями свисали на ветках, и их было множество. Я поглядывал на высокую грушу, на которой созрели плоды. Однако, чтобы забраться до груш нужно было преодолеть безсучковую зону на высоту 4–5 м, а поэтому спрашивать разрешение у деда было бесполезно, и я обдумывал план как нарвать груш. Не подозревая моих намерений, дед повесил косу на сук дерева и направился в дом. Не раздумывая, я быстро вскарабкался на грушу до первых сучьев, подтянулся на руках, как на перекладине, занес ногу на сук и полез дальше вверх, где заманчиво висели плоды. Я не успел сорвать еще и одной груши, как увидел, что внизу стоит дед. Я обомлел, сердце стучало так сильно, что готово было вырваться из груди. Крепко зажав ветви в руках, я посмотрел в низ. Деда под грушей не оказалось. Он позвал свою жену Юлию и сказал:

– Посмотри, Юля, мне кажется, что на груше что‐то чернеет, может ястреб или ворон к нам прилетел.

Я подумал, что дед может не заметил меня, и дрожь постепенно улеглась.

– Но вот что Ваня, давай-ка, слезай с дерева. Я сейчас принесу лестницу, а ты сорви немного груш. Ну, слезай, Ваня, и угости бабушку Юлю грушами.

Я слез с дерева, а дед положил руку мне на голову, молвил:

– Что ж, если хочешь груш, скажи деду, мы их нарвем вместе.

В период раскулачивания и коллективизации кирпичный завод прекратил свою работу, так как часть рабочих из окрестных сел бросили работу, а хозяин-собственник сбежал. Население в поисках кирпичей начало растаскивать завод, разбирали печи для обжига.

Мы с дедом отправились чтобы добыть кирпича на ремонт печи. Дед себе клал в мешок 8 кирпичей, а я подвязывал на веревке и перекидывал через плечо два кирпича, итого за ходку мы приносили 10 кирпичей.

Вечером дед мне выдавал от 10 до 20 копеек, в зависимости, сколько я принес кирпича. Я собирал деньги, которые нужны были для покупки принадлежностей, готовясь к поступлению в 1 класс школы.

Дед был требовательным, но справедливым человеком. Его слово никогда не расходилось с делом, причем его отношение было одинаково для всех его детей и больших, и маленьких, не взирая на возраст.

Он считал, что детей надо воспитывать с пеленок и до полного возраста самостоятельной жизни, т. е. женитьбы (замужества).

Вот один из примеров. Два, уже считай, взрослых сына Захар (1902 г) и Василий (1904 г) – два парубка, но еще не женатых, решили на заработанные деньги купить гармонику, что было сделано без ведома отца-старичка.

Сыновья по вечерам, чуть не до рассвета, веселили молодежь, а про работу забыли, утром – не разбудить.

Это усмотрел дед, решив покончить с такой несправедливостью и непокорностью. После неоднократных предупреждений – гулянья хороши, а работа должна идти своим чередом, решил принять меры. В один из трудовых дней парни после ночной гулянки не вышли на работу, спали непробудным сном. Дед пытался разбудить своих работников, дернув за пятку старшего сына Захара, но не тут‐то было, Захар двинул ногой своего отца так, что дед свалился с сеновала. Тогда дед разыскал спрятанную гармонь и отнес ее в березовую рощу. Он отыскал две березки, нагнул их, к вершинам привязал гармонику и отпустил деревца.

Гармонь жалобно в последний раз запела и была разорвана на две части.

Был какой‐то праздник, люди шли в церковь ранним утром и останавливались, крестились у берез с разорванной гармошкой, которая болталась на ветру, издавая жалобные звуки.

Братья, да и считай весь род Петрусевых, любили и любят музыку, многие из них обзаводились музыкальными инструментами, праздники проводили бурно, весело, очищая свои души от тяжелого труда в будни, когда они трудились, не жалея сил, отдавая себя труду и заботам по подрастающему поколению. Не хочется останавливаться, описывая образ моего деда, так как многие его черты трудолюбия непременно относятся к последующим поколениям нашей фамилии.

В период коллективизации 1929–30 гг. мой дедушка, Михаил Ильич, в числе первых записался в колхоз и сдал в коллективное хозяйство лошадь, корову, овец и весь сельскохозяйственный инвентарь. Его примеру последовали все его дети, начав новую жизнь в созданном колхозе под названием «Верный путь». Дед добросовестно работал в колхозе, а его примеру следовали все его дети и внуки. Он многие годы, до самой смерти охранял колхозные амбары с зерном, сады и другие объекты. В личной жизни до корней волос был предан своей семье, своему хозяйству. Будучи дома у себя, он все свободное время мастерил различные поделки из дерева, имел свою пасеку, уверенно вел свой корабль Петрусевых к достатку и хорошей жизни во все времена. Дедушка, Михаил Ильич, явился первым создателем колхозной пасеки, научил многих своих учеников этому ремеслу, так нужному для нашего общества, для здоровья человека.

Тяжелая жизнь досталась моему деду в период Великой отечественной войны. Его семья понесла тяжелые потери в борьбе с немецкими поработителями. Погибли в боях с захватчиками два сына – Максим и Павел. Под немецкой бомбежкой с пробитым сердцем пала его жена Юлия, от тяжелого ранения в легкие скончалась дочь Домна, в партизанском отряде погибла дочь Марина – славная разведчица была повешена немцами после ужасных пыток. Мои дети и внуки, будущее поколение, может гордиться своей родословной. От чистого сердца говорю вам – Никто из нашего рода никогда не был предателем, изменником своей Родины. Мы все боролись, погибали, умирали за свободу и независимость страны, отдавая все, что могли, за счастье своего потомства, на благо своего народа.

Оставшись с двумя дочерями – Соней 15 лет и Лизой 5 лет, дед каждое утро, а вечером перед сном, становился на колени перед образами, нещадно клял фашистских зверей, с упоением читал молитвы, проклиная фашистов и призывая всех Святых помочь Красной армии разгромить захватчиков, очистить от этой скверны нашу священную землю. Его заклинания и вера в Победу овладевали сердцами всех односельчан, особенно мальчишек и девчонок.

В 1950 году дед скончался в возрасте 72 лет, отказавшись от операции на почку, умер тихо в хате своего сына, Василия Михайловича (моего отца – фронтовика, прошедшего путь от Сталинграда до Берлина).

Моя бабушка по матери – Татьяна Яковлевна Петру-сева (девичья фамилия Журикова) родом из соседнего – 5 км, села Гаврилова Слобода. Она была физически крепкая, великая труженица, сильная духом, была замужем за Макаром Петрусевым, братом моего прадеда Ильи Федоровича. Макар, в основном, занимался торговыми делами. Он привозил из разных городов различные товары хозяйственного назначения, которые оптом сдавал местным торговым людям. Работая на извозе с лошадью, простудился и умер, оставив своей жене многочисленную дружину детей.

Мой отец и ваш прадед Василий Михайлович Петрусев (14.01.1904–14.11.1992)

Деда Макара я не видел, а поэтому не могу описать его как личность. Овдовев бабушка не растерялась и воспитала без какой‐либо помощи от ее родителей 12 детей, каждый из них получил начальное образование в приходской школе, кроме моей матери. Еще в молодости, до замужества, она упала с воза при перевозке урожая ржи и колосом повредила себе глаз, потеряв часть зрения, но это не повлияло на работоспособность и твердость характера у этой на вид обыкновенной крестьянки. Многие местные мужики не раз приходили свататься, взять к себе в жены, но каждый раз, когда это случалось, получали отказ. Ее целью было отдать все силы воспитанию детей и это ей удалось. Этой смелой, самоотверженной, трудолюбивой женщине мог позавидовать любой мужчина.

Мне вспоминается такой эпизод из жизни моей бабушки. В колхозе был в стаде коров шкодливый и опасный для жизни, особенно детей, бык-бугай. Никто не мог укротить его ярость, когда он гонялся и поднимал на рога многих из жителей села, нанося увечья. Бык гонялся за всеми, кто приближался к колхозному стаду коров, чуть не заколол до смерти одного колхозника, нанес ему увечья. Однажды, когда я находился в гостях у бабушки и сидел на печи (бабушка куда‐то ушла по хозяйству) – раздался грозный рев на улице. Я увидел, как бугай выдавил рогами раму в окне, зверски смотрел на меня, пытаясь поднять на рога ветхое строение – бабушкину хату. Упершись рогами за угол избы, он поднял несколько рядов бревен и крышу на некоторую высоту, стал расшатывать все строение. Я сильно испугался, дрожал от страха. В это время у дома появилась моя спасительница – моя бабуля. Бык, зацепившись рогами в расщелине бревен, никак не мог освободиться, чтобы бросится на бабушку. Не раздумывая бабуля сняла рядом висевшую косу и размахнувшись ударила по шее разъяренное чудовище, перерезала ему горло. Бык упал на колени и испустил дух. За этот самоотверженный поступок бабулю наградил колхоз, выдав телогрейку.

При выборе участника слета на общем собрании колхоза была избрана самая трудолюбивая женщина-колхозница, имеющая больше всех выработанных трудодней – наша 70 летняя бабушка, ее Величество – Татьяна Яковлевна Петрусева.

На слете бабушка выступила перед участниками и была удостоена первой денежной премии, подарками, одеждой и обувью. О ней писали газеты. Денежную премию бабушка израсходовала на различные покупки для своих внуков, в том числе и мне купила ботинки. Возвратившись домой, на станцию Зерново, бабушка вышла из поезда, но тут же была задержана нарядом милиции, которые отобрали все ее вещи. Бабушка долго ходила, обращаясь в местные органы власти, пока не добилась возвращение отобранных вещей, однако часть из того что было куплено ею оказалось похищено. Так я остался без ботинок, ходил в школу в калошах, подвязанных веревками, чтобы они не спадали с ног. Среди всех ее внуков я был ее любимец, за послушание и помощь. Перед праздником – Новым годом, бабушка покупала шоколадные конфеты, которые она разносила своим многочисленным внукам, количество которых трудно определить. Всем внукам она вручала по две конфеты каждому, тогда как своему любимцу, автору этих строк, – четыре конфеты. Помню и такой случай, когда более обеспеченные дети катались на коньках заводского производства, а у меня был всего один конек, который представлял деревянную колодочку, подбитую снизу обыкновенной проволочкой. Изготовленный лично мною конек плохо скользил по льду, проволока часто слетала, что приносило мне массу неприятностей, руки коченели на морозе при исправлении конька, а я чуть не плакал от зависти к другим детям, катавшихся на стандартных «снегурочках». Увидев меня, катальщика-мученика, бабушка зашла в лавку и вынесла новенькие, еще в смазке, сверкающие коньки «снегурочки», которые подарила мне. Бабушка не согласилась на операцию глаза в клинике Филатова в Одессе и последние 15 лет жизни полностью ослепла. Будучи совершенно слепой, она не отказалась от труда и с утра до вечера на ощупь обрабатывала перья домашней птице, приговаривая:

– Это на подушку внуку (внучке), такому‐то, а это правнучкам, всем по пуховой подушке на память.

Бабушка вела самостоятельный, независимый образ жизни. Она трижды строилась и жила одна до тех пор, пока полностью не ослепла. В период Отечественной войны ее два строения, две хаты, были сожжены. Когда в деревне появились фашисты, то они разграбили все дома и уничтожили всю живность. Фашисты заставили бабулю готовить мясо от индеек, которых они убили на ее дворе. Разгневанная бабушка схватила вилы и пыталась всадить в брюхо долговязого завоевателя – финна, но на секунду опоздала с ударом. Подскочивши, другой финн, свалил ее на землю, а другие стали избивать, топтать ногами нашу бабулю. После этого бабушка долго болела, но осталась в живых. Много что сделала бабушка для своих потомков, всего не перечесть. Она вынесла из горящего нашего дома, который был подожжен венграми (мадьярами) летом 1942 года, моего брата Михаила, которому тогда исполнилось три года. Его оставили одного в доме, когда мадьяры сжигали село, просто не нашли, когда уходили в леса. Бесстрашная бабушка под носом у мадьяр вынесла его и незамеченной скрылась от врагов. Бабушка прожила 96 лет. Она похоронена на деревенском кладбище, в месте захоронения моих 17 летних сестер Нади и Тани. В честь моей бабушки Татьяны Яковлевны, моей сестры Тани и моей родной тетушки Татьяны Макарьевны – сестры моей матери – это имя было установлено, по согласию с моей женой Валентиной, моей дочке Татьяне Ивановне Скрипник (девичья фамилия Петрусева).

А теперь я опишу про своих родителей: отца – Петрусева Василия Михайловича и мать – Петрусеву Александру Макарьевну, и про всю нашу семью. Пишу на основе достоверных фактов, которые в основном я лично видел, будучи членом этой простой, крестьянской семьи, отдавших всю жизнь работе на земле в течении более 70‐ти лет своей жизни.

Отец родился 14.01.1904 года, мать – 09.05.1907 года. Они поженились, когда отцу было 21, а матери еле исполнилось 17 лет. Дед Михаил, в приданое поставил сруб для дома, с отделанной прихожей и установленной печью, а также небольшой сарай для скота и 1,5–2 десятины земли. В придачу дед отдал старую лошадь-клячу, по кличке Сивка. Сивка была норовистой, доживающей свой век скотиной, передвигалась медленно, переходя на рысь только тогда, когда тянула небольшую повозку домой. У Сивки был лишь один глаз, другой глаз оказался выбитым каким-то погоняльщиком. Сивку нельзя было погонять кнутом или хворостиной, иначе она останавливалась, и сдвинуть ее с места было невозможно, никакими угрозами и ударами кнута. Кобыла могла тронуться, возобновить движение лишь при условии деликатного обращения с ней хозяина. Бабушка – Татьяна Яковлевна дала в приданое годовалую телку, пару овец, различные предметы домашнего обихода (постель, белье и т. п.). После свадьбы молодожены становились полными хозяевами, без какой‐либо опеки и помощи строили свою жизнь, то есть полностью самостоятельно решали все вопросы независимо от родителей. Отец достраивал дом и сарай, устанавливал изгородь на выделенном ему приусадебном участке – 0,3 га, изготавливал плуг, борону, различные приспособления для уборки урожая, трудился в поле, как говорят, от зари до зари.

Прадед и прабабушка Петрусевы – Василий Михайлович и Александра Макарьевна 1924 год в период бракосочетания (кусочек фото после пожара, устроенного фашистами-мадьярами)

Много работы было у матери в домашнем хозяйстве и поле. Уже к 30‐ому году в семье было четверо малолетних ребят; старшему, то есть мне, было около пяти лет. Я гордился тем, что я уже большой, когда отец брал меня с собой в поле и с каким‐то особым рвением выполнял его поручения – возил снопы скошенной ржи и сено, как тот мужичок с ноготок – отец косил, а я отвозил все это домой. Земля, которую выделил дед, находилась в 1,5 км от нашего дома, и было особенно радостно, когда с помощью соседей и родственников проводилась жатва хлебов, все помогали друг другу, работа спорилась и на поле, как большие грибы появлялись копны сжатых или скошенных ржи, овса или гречихи, а также сена.

В такую ответственную страду в поле выходило все взрослое население, а также дети. Наша семья требовала много продуктов, которых всегда не хватало, так как было шесть едоков, и питались, в основном, мы хлебом и кашей. Мясо, масло доставалось лишь на Пасху, Рождество и Михайлов День – престольный праздник в нашей деревне.

Родители выбивались из сил, чтобы прокормить нашу детскую ораву, но нашей семье не везло: то болела корова, то пропал поросенок, то ястреб унес курицу, то воры похитили двух поросят.

Окончив летние работы, отец уходил в лес на заработки, а мать безотрывно по ночам пряла пряжу и ткала полотно на самодельном ткацком станке. Полотно шло после отбеливания – в виде рубища на пошив нательного белья и легкой одежды. Вскоре в доме появилась швейная машинка «зингер» и мать быстро освоила портняжное дело, стала швеей.

Мои родители жили дружно, несмотря на недостаток в доме, особенно продуктов. Я никогда не слышал ругани, отношения между ними были самые доброжелательные. Скажу вам прямо, до последних дней жизни моего отца – 87 лет, я ни разу не услышал от него сквернословия, матерной брани.

Отец был скромным, уступчивым человеком, никогда не вступал ни в какие-либо споры с односельчанами.

Мать же была по характеру боевой, напористой женщиной, она могла постоять за себя и свою семью, видимо, это уравновешивало обстановку в семье и родительских взаимоотношениях.

Я уже говорил, что был старшим в семье, руководил всем детским миром, помогая матери в досмотре, выполнении различных работ.

Вспоминается случай, когда я получил взбучку от родителей за самоуправство и ослушание.

Перед праздником – Рождеством Христовым церковные служащие во главе с батюшкой-попом, обходили каждый двор, освящая всех и всея с наступающим праздником. За эту работу хозяева должны приносить подношения церкви деньгами и продуктами.

Мои родители в этот священный обход куда‐то срочно выехали, сделав мне наказ, что когда придет батюшка – поп, впустить его в хату и преподнести большой каравай белого хлеба и деньги – пятнадцать копеек. Все это было приготовлено матерью и уложено под образами (иконами) на святом месте в одном из углов нашей хаты.

Как только родители отъехали от дома, я распорядился принести хлеб – каравай, только что испеченный матерью, который разломал на четыре части, по числу едоков, и тут же детская орава его уплела вместе с крошками. Деньги, 15 копеек, я спрятал в тайник, где уже хранилось несколько монет. А вот и поп со своею свитой стучится в дверь.

– Святый Божий, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, дай этому дому достаток и блага, во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь, – пробасил поп, размахивая кадилом.

Дети спрятались, кто, где мог, а я и не думал открывать двери и впускать в дом святого отца, так как все что было приготовлено в его честь начисто съедено детьми. Вскоре приехали родители и первым долгом меня спросила мать, выполнил ли я ее наказ, данный ею перед отъездом, и что делал поп в хате. Я ответил, что все сделано так, как надо, а поп молился за упокой.

– Какой покой, – с просил отец.

Я ответил:

– За нас всех.

В разговор вмешалась моя сестра Надя, рассказав все как было.

– Ах, как было вкусно, – с казала она.

Мать схватила отцовский ремень и бросилась на меня – негодника, но ее остановил отец.

– Шура, не надо, дети не виноваты, – сказал он, – Они плохо позавтракали, остались голодные, потому и съели калач, предназначенный попу-батюшке. Вот и хорошо.

Сказав это, отец потряс по моей белой голове и приказал вернуть ему монету, спрятанную мною. Это, пожалуй, единственный случай, когда я обманул своих родителей, как в детстве, так и в будущем.

Несмотря на бедность, испытываемую нашей семьей, в последние годы НЭПа наша дружина набирала силу. В доме появилась гармошка, одноствольное ружье, кое‐какая фабрично-изготовленная мебель (комод, шкаф, венские стулья). Во дворе увеличивалось поголовье скота, птицы, подросли плодовые деревья в саду, облагораживались палисадник и вся наша усадьба, была куплена лошадь и некоторый инвентарь для проведения сельхозработ.

В это время также богатела наша деревня. Молодежь справляла вечеринки и свадьбы. С расшитыми лентами и колокольчиками на дугах, проносились свадебные картежи упряжек лошадей с позолоченной сбруей, по вечерам пели песни девичьи сходки, словом деревня, как и вся страна, после потрясений, бурь, войн, революций становилась на ноги, воскрешая народ, восстанавливая разоренное хозяйство.

Однако на небосклоне уже надвигались новые грозовые черные тучи коллективизации, раздавались глухие вздохи и приглушенный гул народа, втягивающего в неведомое, незнакомое, новый социальный уклад жизни, основанные на общественной собственности.

– Кто был ни чем, тот станет всем! – говорили мужики на сходах.

Срочно, поспешно создавались коммуны и колхозы. Людей помимо их воли загоняли в колхоз. Крестьянские дворы стали делить на бедняков, середняков и мироедов-кулаков, которые относились к более трудолюбивой, а потому и зажиточной части сельского населения.

В деревни появились вооруженные уполномоченные по раскулачиванию, так называемые десятники, которые проводили выполнение решений властей. Имея неограниченные полномочия, они выгоняли крестьян-кулаков на улицу и семьями, под конвоем, отправляли в райцентр на железнодорожную станцию, там запирали в товарные вагоны-телятники и увозили в неизвестном направлении – в Сибирь. Откуда уже никогда не вернулся обратно в деревню ни один из них. После выдворения людей, проводился тщательный обыск в пустых домах. В поисках зерна прощупывался штыками, примкнутыми к винтовкам, каждый метр на усадьбах, во дворах, под крышей, в тех местах, где могло быть спрятано добро. Все вещи выносились и выбрасывались на улицу, приводились в негодность, а порой и разворовывались самими же нарядами уполномоченных.

Опустевшие дворы, хаты, амбары, и другие постройки вскоре растаскивались населением, приходили в полную негодность.

Обобществленный скот, инвентарь, вновь созданного колхоза от нещадной эксплуатации многими хозяевами, вскоре приходил в негодность, увеличивался падеж скота, особенно лошадей. Колхозы несли убытки, еле справлялись с налогом в виде мяса, молока, зерна, и другой сельскохозяйственной продукции.

Хуже дело обстояло в коммунах, где особенно процветали хищения и порча всего того, то было нажито трудом селян.

Членам колхоза отводился приусадебный участок земли в 0,3 га, лишние сверх того сотки отрезались, хотя никем не обрабатывались. За пользование землей крестьянину-колхознику, на каждый двор, независимо от того кто там жил, сколько трудоспособных – накладывался налог: мясо в убойном весе – 30 кг, молоко – 300 литров. Позднее, в последние 10–15 лет после Великой Отечественной войны, налог составлял добавочно: на каждую курицу-несушку 40 шт. яиц, за каждое фруктовое дерево 10 руб.

За колхозный и подворовый налог хозяйство и крестьяне не получали ни копейки денег, все это поступало государству в виде оброка бесплатно.

Колхозник не имел права на получение паспорта, как при крепостном праве, а поэтому был навечно прикреплен к своему селению.

За труд в колхозе начисляли трудодни по шаблону, за какую‐то установленную норму труда, независимо от условий работы, обработанной почвы (кустарник, целина и др.).

Люди с раннего утра получали наряд на работу, который порой не обеспечивался конной силой и нужным инвентарем. Процветало кумовство. Своему куму – лучшая лошадь, железные плуг, борона, простому Ивану – кляча, соха, деревянная борона и все худшее, повозка без одного-двух колес – рваная сбруя и т. д. и т. п..

В результате одна и та же работа выполнялась с затратой разного количества времени, а трудодни начислялись одни и те же.

Оплата за трудодни (крестьяне их называли палочками) производилась в конце года, когда подводили итоги на общем собрании колхозников. Как правило, за один трудодень выдавалось колхознику, в зависимости от урожайности, от 0,5–1 кг зерна, до воза сена, до 0,5 кг яблок, все это стоило мизерную сумму, считай, колхозник работал год бесплатно.

Помнится, как отец получил за труд в колхозе выработанные вместе с матерью 500 трудодней всего 150 кг зерна в двух мешках. Мать сильно разрыдалась, проклиная всех и всея на свете начальников, кто заставил ее гнуть спину во имя светлого будущего, когда нечем кормить детей, обувать их, одевать, во имя чего и кому это было нужно?

«Ломать – не строить» говорится в народной поговорке. Умный, предприимчивый хозяин вначале должен построить новое, а затем уже сломать старое строение. Уже в первые годы коллективизации с 1930 по 1931 годы ее машина дала первые сбои.

В 1932 году разразился голод, охвативший многие районы страны, в том числе Украину, часть Белоруссии и часть России – в плоть до Урала.

Историки, писатели по разному оценивают причины недостачи продовольствия и возникновение голода, особенно на Украине, называя это голодомором, который был спровоцирован правительством СССР с целью уничтожения украинского народа. Расчет прост – посеять рознь, подорвать веками сложившуюся дружбу украинского и русского народов, вызвать националистические настроения. Будучи свидетелем и испытав трагедию, которая привела к тяжелым последствиям голода в 1932–1933 годах, анализируя причины его возникновения, следует отметить главное из них:

– предшествующая политика коллективизации сельского хозяйства, огульный подход к решению проблемы в короткие сроки, привели к тому, что некоторые крестьяне были недовольны и не хотели вступать в колхозы и совхозы, шли под насилием, боясь ссылки,

– одной из главных причин возникновения голода явились последствия раскулачивания на селе, когда страна лишилась основного производителя, наиболее сильной и трудолюбивой части крестьян. Истребление кулака как класса, дорого обошлась нашему государству. Крестьяне-кулаки и середняки вынуждены были закапывать хлеб в ямы, что привело к порче зерна, которого и так не хватало стране,

– колхозы в стадии их организации, еще не окрепли к этому времени и не могли, и не имели возможности удовлетворить город, да и себе в продуктах сельского хозяйства, а промышленность – сырьем,

– не менее важной причины голода явились погодные условия. Все старожилы того времени помнят, что на территории европейской части СССР шли дни и ночи обложные дожди, что привело к переувлажнению почвы, к низким урожаям, особенно на черноземах Украины, а то что выросло было не убрано, сгнило на корню, пришло в негодность.

Особенно трагическим оказался 1933 год, когда началось передвижение народа на Восток, по дорогам-большакам, а также по железным дорогам.

Истощенные от голода люди заполнили вагоны поездов, ехали на крышах, подножках, шли в одиночку и группами пешком, плохо одетые. Многие выбивались из сил, падали и умирали.

Проезжая с отцом на лошади в райцентр Середина-Буда (8 км), по дороге, идущей параллельно с железной дорогой Киев-Москва, на обочине можно было видеть отдельные трупы, тела, вспухшие и налитые водой.

В эти тяжелые времена в нашей, да и других семьях не хватало хлеба, круп, овощей, картофеля и люди вынуждены были в рационе своего скудного питания использовать, так называемый подножный корм – это различные травы, щавель, молодые шишки сосны в период цветения, мясо съедобных и несъедобных птиц, в том числе птенцов в гнездах, яйца птиц, речную рыбу…

Словом, чтобы выжить, нельзя было отрываться от родных очагов, однако, охватившая паника привела к тому, что началось переселение как отдельных людей, так и целых семей на восток.

Этим воспользовались различные вербовщики, которые начали вести работу по переселению и освоению новых земель, особенно в Сибири, других мало заселенных районов страны.

Родители, как наши, так и в других семьях приняли решения – переселиться в Сибирь, откуда приходили письма родственников, ранее убывших в эти места.

Наскоро собравшись, в числе трех семей, мы выехали поездом по железной дороге, в вагоне, переполненном людьми, так что невозможно было выйти из вагона, люди стояли плотно, прижавшись, друг к другу. Кроме того, люди ехали на крышах, в тамбурах, на подножках вагонов.

Пассажирский поезд медленно двигался в сторону Москвы, так что многие пассажиры слезали и двигались пешком вместе с составом. На станциях поезда простаивали сутками.

Наш поезд прибыл в Москву на пятые сутки, преодолев расстояние около 500 км. Московские вокзалы были забиты пассажирами, и выйти из них было почти не возможно. Силой протиснувшись, отец все же сумел купить нам целую охапку различных батонов, хлебов, которые мы начали с яростью уплетать за обе щеки. Не стану описывать, что произошло с нами после такой обильной еды, тем не менее, мы выжили и через пару суток катились по рельсам в неведомый, незнакомый, далекий край – город Новосибирск, где пересели на пароход и высадились в 200–250 км от этого города, вниз по течению великой русской реки Обь.

Точно не помню название поселка (кажется Ур-Там), где мы высадились и где нам предстояло обустроиться на новом месте. Но первое впечатление, которое меня не оставляло – это неописуемая красота здешних мест, богатство края. Земля, чередуемая черноземными почвами с перелесками, бескрайние просторы, пересекаемые рекой-красавицей Обь, все это вызывало в наших душах восторг, восхищение, наводило на глубокие раздумья и размышления.

Наша семья из семи человек (отец, мать, нас детей – 4 и бабушка Таня), прибыли к новому месту жительства в начале лета 1933 года. Вначале мы жили в наспех сооруженной землянке. Бабушка нанялась в соседнем селе работницей и няней.

Отец с матерью вместе с дядей Васей и его женой приступили к строительству жилья. Они возили лес на небольших плотах, на буксире весельной лодке с острова на р. Обь, и рубили небольшой сруб наподобие сарая, с перегородкой на две части. Из глины были сбитые две печи – по одной на каждую комнату, вместо кровли на потолок был насыпан толстый слой глины, который не пропускал воду. Наше жилище напоминало, в лучшем случае, сарай без крыши с двумя дверьми и считалось как строение, наспех сооруженное ко времени наступления зимы.

На полях зрели тучные посевы пшеницы с тяжелым колосом, обещая хороший урожай. Ожидался хороший урожай не только зерновых культур, но и картофеля, турнепса и других овощей. Кочаны капусты, огурцы и другие овощи в два три раза были крупнее наших украинских.

На многих не распаханных целинных участках земли в высоких травах красным покрывалом на делянках дозревали ягоды – земляника, а в лесных околотках черным бисером свисали ягоды черемухи.

Красавица река Обь несла свои воды на Север, была насыщена косяками различной рыбы, и вся малышня, спустившись с крутого правого берега, плескалась и нежилась в ее чистых хрустальных водах.

Вскоре мы с двоюродным братом Юрием смастерили удочки с самодельными крючками из проволоки, а также небольшие на 5–10 крючков переметы, стали ловить рыбу, которая служила заметным довеском к столу наших семей. Иногда с крючка мы снимали стерлядку, и нашей радости не было конца.

Вся семья спешно готовилась к зиме. Запасалась зерном, которое мы добывали от сбора колосков после окончания жатвы. На сбор колосков в поле выходили все без исключения, от мала до велика, и к концу дня с сумами твердо набитыми колосками пшеницы возвращались домой, где проводился их обмолот и провеивание на ветру. Собранное зерно мололось на самодельной мельнице. Мельница представляла распиленный на две части кусок бревна диаметром 40–50 см длинною один метр, на концы которых набивались мелкие осколки от чугуна. В верхней части мельницы продалбливалось сквозное отверстие вдоль сердцевины и углубление для сброса размолотых зерен. Обе части накладывались одна на другую, от выпадения зерна на нижнюю часть накладывался широкий обруч. Верхняя часть вращалась с помощь деревянного штыря, забитого в торец эксцентрично. Зерно, засыпанное в центральное отверстие верхней части мельницы, поступало на трущиеся части и при вращении превращалось в муку в виде отрубей.

Надо было целый день крутить мельницу до кровавых мозолей, чтобы намолоть 2–3 кг муки, это представляло изнурительную, тяжелую работу. Такими мельницами-самоделками пользовалось население на оккупированных территориях в период Великой Отечественной войны.

Коллективизация в здешних местах еще мало коснулась в сельском хозяйстве. Большинство дворов были единоличники. Зато раскулачивание шло полным ходом и в этих местах, далеких от центра России.

Местное население представляло в основном переселенцев – донских казаков, которых называли чалдонами.

Эти люди отличались буйным волевым характером, трудолюбием, любили справлять праздники, которые редко обходились без драк, заканчивающихся, как правило, потасовкой с трагическими последствиями.

Помнится одна семья – небольшого роста муж и в противовес ему его дородная жена – Матрена, которая отличалась завидной силой. В праздники, когда танцевала, то коронный номер заканчивался тем, что она на ходу подхватывала под мышки двух мужиков и, танцуя с ними в кругу земляков, перекидывала их через голову зевак – собравшихся односельчан.

Семья эта жила в хорошем, рубленном доме, а усадьба огорожена частоколом и напоминала крепость. По внутреннему периметру этой «крепости» дежурили две собаки – овчарки, которые при приближении посторонних лиц поднимали яростный лай и тогда медленно открывалась массивная дверь, а на пороге появлялась грозная Матрена с косою в руке. Блестящие глаза и грозный вид ее, гортанные крики «не подходи – зарежу», говорили о том, что лучше не связываться с этой бабой – богатырем. К дому собиралась толпа местных крестьян, и стрелять в женщину наряд уполномоченных не решался, так как толпа гудела, угрожая расправиться с теми, кто нарушит мир первым.

И тогда милиционер – старший команды подавал команду от греха уйти подальше, лучше не ввязываться в дело.

Всей нашей детворе нравились сибирские просторы, богатая природа, а главное достаток, хотя и грубой еды, в основном хлеб и картошка. Чего не скажешь о родителях, которых тянуло на Родину с первых дней пребывания на этой земле.

Видимо так устроен мир и человек, что где бы ты не находился, а в доме где родился лучше.

Между родителями по вечерам, после работы, то и дело возникали разговоры о возвращении на Родину, хотя там еще не утихла эпидемия голода. Подготовка к отъезду отца на Родину шла в тайне от детей, так как все мы заявили отцу, что хотим ехать с ним обратно, в родную деревню.

Осенним днем 1933 года, когда еще мы спали на нарах, отец тихо собрался, взял котомку с сухарями, и, распрощавшись с матерью, вышел на улицу, мать за ним. Я, притаившись что сплю, стал вслушиваться в разговор, который состоялся между ними.

– Ты, Шура, береги детей, – сказал отец, – Одних не отпускай на реку, я поступлю на работу на лесозаготовке, заработаю деньги, вышлю на дорогу, а как перезимуете, так и выезжайте домой.

– Ладно, Вася, так и сделаем.

Поняв в чем дело, я быстро оделся, обул свои изношенные все в дырах ботинки, залез под нары и стал выжидать.

План был прост, как только вернется и зайдет в хату мать, я вылезу из-под нар, отворю дверь и был таков – нагоняю отца, только что покинувшего нас.

Как только зашла в хату мать и приступила чистить картофель на завтрак, я молнией бросился к двери и, не взирая на окрики матери:

– Куда ты вернись! – понесся за удаляющейся фигурой отца.

Я бежал, что силы, но расстояние между нами не сокращалось, наоборот увеличивалось. Окончательно выбившись из сил, я стал кричать и плакать, взывая отца взять меня с собой, но тщетно. Отец прибавил шаг и вскоре скрылся из виду, направляясь по дороге, ведущей к пристани. В степи я остался один, мне не хотелось жить, и я решил, что лучше утонуть в реке, чем оставаться жить вдали от Родины, друзей с которыми ходил в первый класс школы. Мысль об отъезде самостоятельно пришла сама по себе, когда я бродил по песчаному берегу реки до самой ночи. Проголодавшись, я ушел снова в степь, заночевал в копне пшеницы, где подкрепился зерном из колосьев и крепко заснул.

Проснулся уже тогда, когда солнце стояло в зените, от карканья вороны, которая сидела на копне и на своем птичьем языке словно разговаривала со мною.

Вдруг я услышал крик моей матери, зовущей меня, голоса моих сестер и брата, которые вторили ее взволнованному охрипшему голосу и тогда мне стало жаль ее – я вылез из своего убежища. Ослепленный яркими лучами солнца, я пошел навстречу моей матери, переходя на бег. Обезумевшая от счастья женщина вскрикнула, увидев меня, упала на землю и с протянутыми в мою сторону руками шептала какие‐то молитвы в адрес Всевышнего, который внял ее горю, вернул ей сына. Мои сестры и брат, со всех ног неслись ко мне. И мы, взявшись за руки, чтобы еще кто‐нибудь не удрал, по жнивнику, обдирая босые ноги до крови, направились в сторону нашего жилища.

Вскоре наступили холода, выпал глубокий снег, а с ним появились новые проблемы. Быстро таял запас сухарей и картофеля, потребление которых резко возросло. В избе было холодно и мы, взобравшись на глинобитную печь, тайком доедали наши припасы – сухари. Уже к новому 1934 году создалось критическое положение с продуктами, которые по существу кончились.

Мы без конца крутили нашу самодельную мельницу, но зерно скоро кончилось и мы оказались голодными, босыми, в лохмотьях, в рваной обуви. Выйти на улицу в мороз практически было не возможно. Положение усложнилось еще и тем, что воду мы брали на реке с глубоких прорубей во льду, толщина которого достигала 1 м и более.

Мать или бабушка, взяв с собою два ведра, должны спуститься и подняться по крутому обледененному берегу реки Обь (расстояние примерно 1,2–1,5 км) и принести это воду, которой еле хватало на день.

К нам пришли холод и голод, куда более суровее, чем на Родине – Украине, откуда мы прибыли в надежде найти лучшую жизнь. Несомненно, мы бы умерли от недоедания и холода, если бы не наша дорогая, милая бабушка Татьяна Яковлевна, которая в любых экстремальных условиях никогда не терялась, искала и находила выходы из любой критической ситуации. На этот раз бабуля собрала остатки до предела изношенной одежды и обуви, подвязалась концом какой‐то веревки, на голову надела кусок какого‐то изношенного платка, повесив на плечи суму. Мы – дети не узнавали свою бабушку и, окружив ее со всех сторон, считали, что она решила нас просто развеселить, нарядившись в бабу-ягу. Бабушка вышла на улицу и вскоре удалилась по санной дороге в соседнее село, в 15 км от нашего. На третий день наша бабуля – путешественница вернулась с наполненной до краев сумой большими и малыми кусками хлеба, которые она добыла как нищенка, выпрашивая у богатых людей для спасения наших душ. И люди шли навстречу, одаривали ее кусками хлеба, которыми мы питались, запивая холодной водой. Часть хлебов сушили на сухари.

Так мы жили в те времена, а вскоре отец прислал денежный перевод, которого еле хватило на покупку одного билета.

С обозом, отправлявшемся санным путем на станцию Болотное, мать с двумя маленькими детьми ближе к весне уехала на Родину, оставив бабушку, меня и мою старшую сестру Надю на третью очередь, когда наступит тепло, и отец вышлет деньги на билеты. Поздней весной в апреле-мае наша бабушка собрала в путь остатки нашей семьи, и мы выехали на Родину.

Я уже описывал личность нашей бабушки, ее неиссякаемую энергию, предприимчивость, великую труженицу, которая не жалела себя в труде, и, не зная отдыха, отдавала все нам – своим детям и внукам.

Так получилось и на этот раз. После отъезда матери бабушка стала усиленно готовиться к отъезду самостоятельно, не ожидая помощи от родителей. Она нанялась домработницей в одну из зажиточных семей – нянчила их детей, стирала белье, готовила пищу и т. д. Она целый день трудилась у хозяина, а вечером приходила домой и, не смотря на усталость, ухаживала за нами, спать ложилась очень поздно, а с утра, накормив нас, отправлялась снова и снова к хозяевам.

За свой труд бабушка Таня была вознаграждена значительными запасами разных круп, особенно пшена, насушила сухарей. И с этим добром, наполнившим большой сундук для багажа, мы выехали на Родину. На улице уже пахло весной, дорога до станции Болотное 100 км была уже в проталинах и обоз медленно продвигался вперед. Здешние мужики везли на станцию зерно, а обратно – разные товары для своих семей (керосин, телогрейки, обувь и др.). Ехали, в основном, ночью и утром, т. к. снег на дороге быстро таял, образуя ледяную корку и проталины. Лошади еле тянули тяжело нагруженные сани.

И вот мы уже едем в вагоне по бескрайним просторам Сибири на Запад, к себе домой, предвкушая радостную встречу с родителями и земляками.

Летом 1934 г. наша семья, разорванная на три части, полностью воссоединилась в собственном доме, который в наше отсутствие оставался под присмотром дяди Захара (брата отца).

Вскоре во дворе появилась кое‐какая птица – куры и утки, а на огороде, расположенном на высотке на песчаных почвах, выросла картошка величиной с грецкий орех. Имея некоторые запасы продовольствия, наша семья выжила, пережив голод.

Школьные годы

Еще до поездки переселения в Сибирь в 1932 году, я поступил в первый класс фактически недоростком – в неполные 5 лет.

Ранним утром меня разбудила моя тетушка Софья Михайловна, которая была старше меня на 1 год:

– Вставай! – сказала она, – Пойдем в школу, в первый класс.

Только что основанная начальная школа в хуторе Монсов (3 км от нашей деревни) размещалась в обычной хате, откуда ранее выселили хозяина, по разнарядке вместо кулака. У стола, где сидел учитель, уже выстроилась очередь для записи в первый класс.

Когда дошла моя очередь, учитель посмотрел на меня и спросил:

– А ты куда еще хочешь недоросток, тебе еще рано, сколько тебе лет?

Я ответил, что я уже вырос и хочу учиться.

– Ну ладно, – сказал учитель, – А как твои фамилия, имя, отчество?

Я не знал, что ответить. Этот вопрос для меня был неожиданностью и я обомлел от страха, не зная, что это такое.

– Ну, как твоя фамилия, имя, отчество? – повторил учитель.

Тогда я вспомнил, что как только приходили в наш дом сборщики налогов, то выписывая бумагу, спрашивали фамилию, имя, отчество плательщика, на что отец или мать отвечали «Петрусев Василий Михайлович».

Я звонко крикнул:

– Петрусев Василий Михайлович!

Стоявшая рядом моя тетушка Софья Михайловна сказала учителю:

– Нет, неправда! Его зовут Иван, по отчеству Васильевич!

Учитель рассмеялся, рядом стоявшие ученики также хохотали так, что в хате дрожали стекла. От страха меня чуть держали мои ноги, а я дрожал, боялся, что меня не запишут в школу. Собравшись и воспрянув духом, я вполне серьезно заявил учителю, что буду хорошо учиться, только чтоб приняли меня в школу.

Учитель, Захар Семенович, любил своих питомцев, был добрым человеком, за что его любили. Он обмакнул перо в чернильницу-«невыливайку», записал меня в журнал, пожал мою руку и показал парту, где я должен был сидеть рядом с девчонкой по имени Акулина.

Признаться, я не хотел сидеть рядом с девчонкой, но сказать об этом учителю постеснялся. Школьная братия меня долго дразнила «Михайловичем».

– Михайлович пришел! – смеялись они.

А я бегал за ними и сердился, ведь на самом деле я Васильевич.

Я старался хорошо учиться, но придя, из школы домой, отмахав по глубокому снегу три километра, сильно уставал и на выполнение домашнего задания не оставалось времени и сил.

Вечерами наш дом освещала лучина или, в лучшем случае, «коганец» – горело постное масло в блюдце с проложенным из ваты фитилем, так что в хате стоял дым и было сумрачно, при таком свете читать и писать было невозможно.

Моя мама рассматривала мои тетради, но что‐либо понять в них не могла, так как все ее науки в первом классе окончились в один месяц и она безграмотной была отдана родителями в нянечки. Отец вообще не интересовался моей учебой, считая, что и без нее можно прожить, главное труд. Мама оценивала мою учебу по чистоте тетради. Если написано чисто – хвалила меня, грязно – наоборот, вздыхала, приговаривая:

– Ты же Ваня обещал учителю хорошо учиться, как нехорошо.

Я окончил первый класс в 1933 году. Как я уже писал в предыдущей главе – моя учеба была прервана на один год в связи с переселением в Сибирь, где школы пока еще не было. Возвратившись на Родину, я поступил во 2‐ой класс и в 1940‐м году окончил семь классов в селе Гаврилова Слобода (семь километров от дома), куда мы ходили пешком.

По окончании школы я сдал экзамены на украинском языке в Сумской машиностроительный техникум, однако, учиться в нем не пришлось. В октябре 1940 года в высших и средних учебных заведениях была введена плата за обучение – в техникумах 300 рублей, в институтах – 6 00 рублей за учебный год.

Вскоре ко мне в город Сумы приехал мой отец и сказал мне, что платить за учебу нечем, не иначе как нужно продавать корову.

Жаль было расставаться с учебой, но что‐то предпринять, достать нужную сумму денег, которую необходимо внести до Нового года, было практически невозможно. Оставив учебу, вместе с отцом выехали домой.

Когда мы появились на пороге нашего дома, мать встретила нас со слезами. Она бранила отца, что не дал «детенку» учиться в техникуме. Действительно, я оказался не у дел.

Выручил меня мой двоюродный брат Вася Чупов, который учился в Брянском механическом техникуме путей сообщения на втором курсе. Он рекомендовал мне, не теряя времени, поступить в этот техникум, так как там тоже многие оставили учебу из-за введения платы за обучение. Прибыв в Брянск, я был зачислен на 1 курс, который окончил к лету 1941 года.

Учиться было трудно, так как от родителей я почти не получал денег. Деньги мы, такие студенты как я, зарабатывали сами. Набрав бригаду человек 6–7, мы отправлялись на станцию Брянск‐2 на ночную работу по разгрузке грузов (уголь, картофель, и т. п.) и за это нам выплачивали некоторую сумму в среднем до 10 рублей на каждого члена бригады.

Питались по-всякому, в общежитии барачного типа варили картошку, иногда ели в рабочей столовой, где, как правило, были дешевые блюда. Для проезда в пассажирском поезде нам выдавались бесплатно билеты-карточки с 12‐тью отрывными талонами «туда» и «обратно» и мы по выходным дням часто ездили домой. Из Брянска я вез для нашей семьи продукты: несколько буханок черного хлеба и килограмма 3–4 мелких рыбешек – хамсы. На другие более ценные продукты денег не хватало. Так я стал вторым кормильцем семьи.

Таким образом, учеба проходила без помощи родителей, которые, в добавок ко всему, получали некоторую помощь еще от меня – студента.

Последние два-три года до этого в стране чувствовался запах пороха. С Запада да и с Востока надвигались черные тучи войны.

К событиям на озере Хасан и реки Ханкин-Гол прибавились на Западе – освобождение Западной Белоруссии и Украины в 1939 году, война с Финляндией в 1939–1940 годах. Наш отец был мобилизован в ряды Красной Армии и вернулся озадаченный, что война – это совсем не то, что распевает молодежь «чужой земли мы не хотим и пяди, но и своей вершка не отдадим». Обмороженный, повидавший многое в боях, он как‐то приуныл, помрачнел, говорил мало, сердился за хвастовство других, которые рвались в бой, где они «разгромят врага на его собственной территории», как учил нарком Ворошилов.

Страна усиленно готовилась к войне. В колхозах проводились смотры лошадей и наиболее лучших забирали для Красной Армии. Спешно строились повозки – двуконные, шел учет военнообязанных, усилилось дорожное строительство, куда привлекалось почти все мужское население.

Молодежь распевала патриотические песни, среди рабочих и колхозников укреплялась трудовая дисциплина, за опоздание на работу их привлекали к уголовной ответственности.

Война

Я успешно окончил первый курс техникума в 1941 году, когда 22 июня над страной появились немецкие стервятники, возвестившие бомбежкой начало Великой Отечественной войны.

На второй день войны на станцию Брянск‐2 налетела армада немецких бомбардировщиков и начала бомбить, без какого‐либо воздушного противодействия с нашей стороны, этот большой железнодорожный узел, где находились десятки составов с различными грузами, а также паровозоремонтный завод, другие сооружения. Для устрашения самолеты сбрасывали вместе с бомбами пустые бочки, которые издавали нарастающий надсадный вой.

Составы горели, депо было разрушено и горело, море огня охватило этот крупный железнодорожный узел.

Две бомбы попали в здание техникума, которое было расположено вблизи железнодорожного узла, причинив разрушения, начался пожар. Все студенты, находившиеся в это время в общежитии за 1–1,5 км, ринулись после бомбежки наводить порядок. Мы выносили и оказывали помощь пострадавшим раненным рабочим, разбирали завалы, зарывали воронки от бомб, укладывали шпалы и рельсы, восстанавливали пути. Так впервые в жизни мы столкнулись с войной, которая несла нашей Родине неисчислимые бедствия и разруху.

Как ни странно, но противник безнаказанно уже в первые дни войны бомбил наши города, военные объекты и другое, практически не встречая какого‐либо противодействия.

При бомбежке станции Брянск‐2 было всего нескольких залпов наших зениток, которые вскоре были подавлены. Наших истребителей было не видно, отчего саднило сердце.

Студентов техникума распустили на летние каникулы, предупредив, что по вызову должны явиться немедленно в техникум, ждать указаний. Мы пешком по железной дороге отправились домой. На станции Синезерки сели на товарный поезд и убыли домой.

Позднее мы узнали, что техникум был эвакуирован в Среднюю Азию, но тогда мы уже работали по оборудованию оборонительных рубежей и не знали об этом.

Все мужское население, незамужние девушки, а также учащиеся-подростки близлежащих сел и деревень были мобилизованы на строительство оборонительных рубежей – рытье противотанковых рвов, окопов. Строились ДЗОТы, ячейки для пулеметов, другие заграждения. Первый рубеж шел по Восточному берегу реки Десны в районе г. Новгород-Северского, второй проходил близ села Чернацкого, а третий – в районе г. Севска Брянской области.

В нашем колхозе была создана команда в количестве до 100 человек, укомплектованная необходимыми инструментами, продовольствием. Обоз в 15 подвод был отправлен на строительство. На сооружении рубежей работали по 14–16 часов в сутки, выполняя двойную норму выработки. Работа проводилась под руководством офицеров инженерных войск Красной Армии. Над строящимся рубежом все чаще и чаще появлялись вражеские самолеты разведчики – «Рамы» и «Костыли».

В один из погожих дней звено наших самолетов истребителей, которых мы называли «Пчелка», напали на фашистский самолет разведчик и с дальней дистанции начали обстреливать его. Мы смотрели на воздушные атаки, веря, что самолет противника наверняка вот-вот рухнет на землю, но этого не случилось. Он улетел, видимо, без повреждений, снизившись до верхушек деревьев леса. Кто‐то с досадой сказал, что нашими самолетами управляют, видимо, курсанты, не имеющие опыта.

Вскоре к месту работы прибыл гонец из райцентра, который объявил о начале мобилизации военнообязанных, в число их попал и мой отец.

Военнообязанные в срочном порядке убыли на подводах, запряженных лучшими лошадьми, так как на второй день должны были явиться в военкомат, имея при себе пару нательного белья, кружку, ложку, котелок и другие предметы первой необходимости.

Примерно через неделю нашу поредевшую команду отвели на второй рубеж, на удалении 50–60 километров от первого, в район села Чернацкое вдоль речки Знобовки, в восьми километрах от нашей деревни Винторовки, (почти дома). На этом рубеже, как и на первом, мы копали противотанковые рвы, траншеи.

Уже слышны были орудийная и даже пулеметная стрельба, которые становились все ближе и ближе.

В небе все чаще появлялась авиация противника, нанося бомбовые удары по тыловым объектам Красной Армии. Была разбомблена станция Зерново Московской железной дороги, разрушен вокзал, уничтожено несколько составов с эвакуированными материальными средствами, взорваны мосты.

Над строящимся рубежом обороны, на малой высоте, пролетел вражеский самолет, сбросив листовки, где предупреждалось, что рытье окопов бесполезно, что все должны разойтись по домам, иначе немецкие самолеты будут бомбить. Однако мы продолжали работу с удвоенной силой, невзирая на такое предупреждение.

Авиация противника имела превосходство в воздухе, это чувствовалось по всему, так как наших самолетов в воздухе было очень мало. Обнаглевшие летчики врага преследовали даже солдат-одиночек, видимо создавая иллюзию, что так будет всегда.

Голоса войны все ближе и ближе приближались к нам, ночные огненные вспышки орудий все отчетливее видны на горизонте, слышна пулеметная стрельба.

Отработав, примерно, пару недель на втором рубеже, нас перевели на новый по счету – третий рубеж в районе г. Севск. Мы спешили и немедленно приступили к работе. Противотанковые рвы и окопы мы строили лицом на Северо-Запад, вероятное направление появления врага.

Хорошая солнечная погода способствовала нам, работа шла полным ходом, военные инженеры были довольны, хотя работали в основном парни-подростки и девушки. Ранним сентябрьским утром, когда только что начинался рассвет, и ночь уступала наступлению дня, мы уже были на работе.

Вдруг со стороны г. Севска мы услышали нарастающий шум моторов немецких танков и БТР. Приближаясь к окопам, еще не занятым нашими войсками, они открыли огонь из пулеметов и пушек по работающим в степи. Мы ожидали появления противника со стороны райцентра Середина-Буда, а он фактически вышел на наш рубеж с тыла.

Немецко-фашистские захватчики расстреливали в упор безоружных в гражданской одежде молодых парней и девушек. Среди оглушительных разрывов снарядов и пронзительного свиста пуль, слышны были крики и стоны раненых ребят, взывающих о помощи. «Мама, я умираю, мама!» взывал о помощи крик наших девушек и парней.

Мы бежали по открытому полю, под огнем противника. Поле было усеяно многочисленными трупами и ранеными.

Вскоре, перед оставшимися в живых открылась балка-овраг, поросшая кустарником. Она явилась для нас, по существу, спасительной. По балке мы стали уходить в сторону леса, что чернел справа от нас. Пробежав еще один-полтора километра, мы спустились к ручью, который блестел и журчал в траве своей чистой прозрачной холодной водой. Мы были вне опасности и устремились к ручью, пили и пили воду, смывая с лица пот, а затем, раздевшись по пояс, наслаждались прохладной водой этого волшебного ручья.

Отдышавшись от бега, приведя себя в порядок, мы двинулись в сторону леса и по его опушке направились в сторону наших деревень. Нас было шесть человек, в том числе две девушки, шли мы быстро и уже к исходу дня показались строения наших поселений. Я решил по пути заглянуть к своей тетушке Татьяне Макарьевне, которая жила со своей семьей в деревне Казиловка (в одном километре от Винторовки). Приблизившись к деревне, меня поразила гнетущая тишина, не видно было людей на улицах, деревня опустела, лишь жалобный лай собак, напоминал, что здесь еще недавно были люди. Я заглянул в дом – он был пуст.

Пройдя по одной из улиц деревни, увидел старушку, подошел к ней, спросил: – Где же жители, куда они подевались?

Старая больная женщина ответила, что все население деревни вчера спешно увели на станцию Горожанка Юго-Западной железной дороги для эвакуации. – Может быть, они еще и не уехали, – сказала старушка.

Я побежал на разъезд, к месту погрузки, чтобы уехать с семьей тетушки, но тщетно – поезд был отправлен еще ночью, и мне ничего не оставалось, как вернуться в свою деревню. Через несколько дней дошли слухи, что эшелон с эвакуированными разбомбили на мосту через реку Неруску, что в 8–10 километрах от райцентра Суземка, но слухи оказались ложными – поезд благополучно проследовал в сторону Брянска и повернул в Саратовскую область, где эвакуированных разместили в селе Некрасово Автономной Республики Немцев Поволжья.

Сразу же после освобождения Советской Армией территории, оккупированной немцами, в 1944 году все эвакуированное население вернулось в родные края, где была заново отстроена деревня, полностью сожженная оккупантами.

Как я уже писал раньше, полная мобилизация мужчин в возрасте до 50‐ти лет была проведена в конце июля 1941 года. Группа военнообязанных из нашей деревни и из всего Середино-Будского района была отправлена в город Змеев, что под Харьковом, где предстояло обмундирование, вооружение, распределение по частям действующей армии.

Однако быстрые передвижения немецко-фашистских войск, нехватка обмундирования и вооружения привели к тому, что наспех созданные батальоны, без оружия и не обмундированные, отправлялись на Восток. Один из батальонов новобранцев из Середино-Будского района в количестве пятисот человек, под руководством офицера и нескольких сержантов, двинулся пешим порядком в общем направлении на север, в сторону г. Брянска.

Плохо одетые и обутые, в своей гражданской одежде и обуви, без продовольствия, (питались в основном с полей неубранного урожая), останавливаясь на ночлег в поле или в лесу, люди проделывали до 50 километров в сутки.

Рассказывал отец:

– На одной из ночлежек в поле, в скирдах соломы, среди некоторых земляков произошел такой разговор: «Куда нас гонят, все равно погибнем в дороге, не лучше ли пока не поздно разойтись по домам».

Утром на проверке недосчитались несколько человек, в том числе четырех из нашей деревни, которые проявили малодушие, оставили своих товарищей, видимо ушли домой.

Окончилась война, не все вернулись домой, отдав самое дорогое – жизнь за наше Отечество, но многие прошли всю войну с честью выполнив долг перед Родиной, в том числе вернулись с победой мой отец, мой дядя Вася, другие земляки, боевые товарищи, прошедшие боевой путь от Сталинграда до Берлина.

Судьба же тех, кто оставил свою часть, смалодушничал, проявил трусость, до сих пор неизвестна, считаются, как павшие без вести. Возможно их расстреляли как дезертиров наши, а может их расстреляли немцы или они погибли в плену, кто может ответить на этот вопрос?

Невзирая на трудности длительного пешего перехода, часто под бомбежками противника, измотанные, голодные, оборванные и босые, но до конца своей жизни, преданные Родине люди (солдатами их не назовешь, так как они еще не приняли присягу) – наши земляки продолжали с завидным упорством выполнять поставленную задачу, продолжали далекий путь в сторону Москвы, чтобы влиться в ряды сражающейся Красной Армии. Они понимали, что сегодня они – резерв, а завтра станут солдатами.

В начале сентября 1941 года по приказу командования маршрут следования был изменен в общем направлении на Сталинград. Предстоял долгий путь пешим порядком. В осеннюю слякоть, в бездорожье, под бомбежками упорно шли люди на Восток. Без продовольственного и материального снабжения, что называется на подножном корму, что где выделит колхоз или какая‐нибудь сельская тетушка или бабушка пожалеет солдата, поделится куском хлеба и крынкой молока.

Дорогие внуки и правнуки, мои потомки, вдумайтесь только – разве это не героизм ваших предков, которые в тяжелейших условиях войны не пали духом, не сломились, проявив выдержку и высочайшую дисциплину, совершили пеший переход от Харькова до Сталинграда, чтобы потом влиться в Красную Армию, и пройти с боями еще более долгий путь от Сталинграда, остановить немецких захватчиков на реке Волга, разгромить отборные войска противника под Сталинградом, на Курской Дуге, пройти огненные дороги при освобождении Белоруссии, Польши, закончив войну в Берлине.

Помни потомок – это сделали твои отцы, деды, гордись своей родословной, будь похожим на них, береги традиции твоего рода-племени.

Никто из них не предал Родину, все они награждены Орденами и медалями.

Мой отец награжден двумя орденами «Отечественной войны», медалью «За боевые заслуги», все родственники имеют высокие награды – ордена Ленина, Красного Знамени, многие медали.

Бои на подступах к брянским лесам

До первой половины сентября 1941 года наша деревня еще жила своей мирной суетой, убирался колхозный урожай, также огороды личных приусадебных участков. На подступах к Брянским лесам шли ожесточенные бои. Осуществлялось большое передвижение войск Красной Армии, особенно ночью. Слышался несмолкаемый гул машин с пехотой и артиллерией, которые направлялись к линии фронта.

Местное население помогало нашей армии, чем только могли. Женщины выносили молоко и хлеб, подростки – фрукты и показывали пути-дороги, где лучше пройти колоннам машин, были проводниками. Мы считали, что, видимо, наступил перелом в ходе войны. Красная армия нанесет противнику поражение и погонит его назад. Одновременно с подтягиванием резервов к линии фронта, наши войска спешно занимали рубеж вдоль опушки леса, что в 1–3 км от наших селений. Здесь оборудовались траншеи, отдельные окопы, устанавливались пулеметы и противотанковые орудия, располагались артиллерийские батареи. По всему было видно, что населенные пункты: д. Винторовка, д. Гаврилова слобода, станция Гута, д. Брусна, д. Казиловка, д. Улица – станут центром сражений на подступах к Брянским лесам. Противник может нанести удары в направлении Брянска, Москвы. Немцы усилили бомбежки, особенно Московской железной дороги и населенных пунктов вдоль нее. Также бомбили сосредоточение наших войск в Брянских лесах.

В сентябре, когда в Винторовке находилась наша разведка, вдруг все вокруг наполнилось шумом моторов, две деревни – Улица и Казиловка, были заняты немцами. Винторовка в течении нескольких часов оставалась на нейтральной полосе свободной, т. к. река Уличка с ее заболоченной поймой мешала проходу техники.

Наша артиллерия открыла огонь по скоплению немцев, снаряды с воем неслись навстречу врагу, нанося ему поражения, после чего враг был вынужден перейти к обороне. От огня артиллерии оказались разрушенными несколько домов, колхозная ферма, возникли пожары.

В деревню подтягивалась и развертывалась на огневых позициях вражеская артиллерия. Для расчистки секторов обстрела спиливался молодой колхозный сад и другие деревья.

Наши войска при поддержке огня артиллерии контратаковали противника. Однако, цепи солдат без танков откатывались назад, неся потери.

Бои шли непрерывно несколько дней подряд, днем и ночью.

В ночное время для освещения местности, боясь ночных атак, фашисты поджигали скирды сена и нового урожая зерновых, которые не успели обмолотить при уборке. Был полностью уничтожен весь новый урожай. Все вокруг было охвачено огнем, горели фермы, амбары, дома, в воздухе висел рев скота, крики и плачь женщин и детей. Население, бросив свои дома, ушло подальше от населенных пунктов в перелески, где выкопав щели, прятались от обстрелов. Немцы начисто разграбили все, что было в селениях, остатки скота, колхозную и индивидуальные пасеки, уничтожили всю живность, птицу, кроликов – все, что могло быть полезным использованию грабительской армией.

Захваченный скот был погружен на машины и увезен невесть куда.

Перебитую птицу фашисты заставляли готовить хозяек, варить кур, индеек, гусей, т. е. обслуживать завоевателей, которые лакомились птичьим мясом, пили свой шнапс, распевали победные песни и марши.

Через несколько дней упорных оборонительных боев наши войска отошли вглубь лесов. А в разбитые и разграбленные селения въехали тыловые части – обозы немцев, которые начисто, как под метелку, разграбили остатки, брошенные передовыми частями захватчиков. Перестреляли где‐то оставшуюся курицу или утку, всех собак, соревнуясь между собой в меткости стрельбы из винтовок.

Часть уцелевших домов оккупанты заселили личным составом, другие использовали под конюшни.

Опустевшие, словно после урагана, села оккупанты уже в конце сентября 1941 года оставили и до лета 1942 года больше не появлялись, боясь встречи с партизанами. С наступлением холодов в ноябре-декабре 1941 года стали наведываться партизаны. В селе Старая Гута, что в 12 км от Винторовки, формировалось соединение известного героя партизанской войны Ковпака С. А.

Ковпак лично отбирал, в основном, молодых кадровых, хорошо обученных красноармейцев, которые попали в окружение и пробирались через Брянские леса, чтобы воссоединиться с частями Красной армии. Село Старая Гута Сумской области стала называться партизанской столицей, куда стекались группами и в одиночку солдаты и офицеры Красной армии, части которых попали в окружение в боях на Украине.

Партизаны занимали оборону отдельными заставами и засадами, в опорных пунктах на подступах к Брянским лесам, а в зимние время, в основном, в населенных пунктах, патрулируя между ними конными разъездами. В населенных пунктах были созданы местные отряды самообороны, в состав которых были вовлечены все белобилетники (по болезни не пригодные для военной службы), а также подростки и даже женщины, словом все, кто мог носить оружие.

Немцы и, особенно полицаи, часто предпринимали карательные операции, налеты на близлежащие села, но всякий раз, получив отпор, уходили восвояси, оставив на поле боя убитых и раненых, а иногда и пленных. Передовые позиции партизан проходили непосредственно через Винторовку, Хлебороб, Казиловку. Эти населенные пункты систематически подверглись артиллерийско-минометному обстрелу, неся смерть людям и методические разрушения домов.

Помниться и такой курьезный случай, произошедший весной 1942 года под Хлеборобом. Немцы силой до батальона, усиленные батареями крупнокалиберных минометов и батареей артиллерии, предприняли отчаянную попытку захватить эту деревню, прорваться в глубь обороны Винторовки, захватив и уничтожив все живое в этих двух деревнях, включившихся в оборону.

Накануне наступления немцам обещали все, что они завоюют будет в их распоряжении, особенно девушки и молодые женщины. Всю ночь перед наступлением оккупанты, предвкушая легкую победу, пьянствовали, веселились, пели песни в теплых домах райцентра – г. Середина-Буда.

Ранним утром опьяневшее войско фрицев под командой своих командиров, кое‐как собранное, было построено на окраине райцентра, что в 5 км от Хлебороба. Ударили минометы и артиллерия, и каратели, развернувшись в цепи, скопом двинулись в атаку. Подгоняемые офицерскими криками «Форвест» (вперед), пьяная рать двигаясь вперед, скоро перепуталась в боевом строю.

В это самое время партизаны, используя заминку у врага, выслали группу стрелков с пулеметами во фланг наступающим немцам. Группа скрытно, через сад и массив лесной посадки, заняла рубеж в подготовленных окопах и изготовилась к бою. Когда немцы приблизились на расстояние 300–400 метров – с фронта и с фланга ударили пулеметы и автоматы по беспорядочным цепям противника. В стане врагов возникла паника, замешательство. Огонь с фронта и фланга косил немцев, которые на этот раз с криками «Цюрюк» (назад) стали отходить.

В это время партизаны и ополченцы самообороны дружно контратаковали противника, который в панике бежал к болотистой пойме речки Улички. Заросшая высокой травой пойма стала как бы укрытием для врагов, они залегли и не хотели выходить на открытое место, где их поджидали пули партизан.

На подмогу немцам из райцентра вышли две бронемашины фашистов и устремились по дороге-большаку, в обход справа нашей обороне. Однако, миновав мост через реку Уличку, впереди идущая бронемашина подорвалась на мине и взрывом была отброшена в кювет, а другая повернула назад. Каратели стали отходить назад, их атака захлебнулась.

Часов в 10 утра, когда солнце уже было сравнительно высоко и прогревало влажную почву, от которой плыла низко над землей испарина, преобразуясь в клочья тумана, особенно тянет ко сну. Все вокруг как будто замирает, становится тихо, даже не поют птицы, пока не рассеется весенний утренний туман.

Немецкие каратели, получив горячий урок, поспешно отходили. Вслед за ними в пойму речки вступали партизаны. Но что это? В высокой траве раздавался храп спящих оккупантов. Перепившиеся отдельные вояки крепко спали, бросив оружие, как будто и в самом деле для них был «сон милее всего».

Поспешно отступая, каратели не успели собрать все свое войско, чему отчасти помешали высокие заросли кустарника и травы. Партизаны захватили в плен нескольких оккупантов, оружие и боеприпасы, и вернулись на исходные позиции с пленными, которых отправили в штаб.

В этом бою особенно отличились и наши земляки – пулеметчик Ю. В. Петрусев и стрелок самообороны Н. Я. Вертолецкий.

Таким образом, вплоть до середины лета 1942 года немецким оккупантам так и не удалось сломить сопротивление партизан на подступах к Брянским лесам.

Занимая обширные территории, партизаны сами наносили удары по гарнизонам врага, уничтожали его живую силу, взрывали мосты, железнодорожные пути, минировали дороги, не давали спать оккупантам ни днем, ни ночью.

Начиная с весны 1942 года и к середине лета 1942 немцы накапливали силы, чтобы уничтожить партизан в тылу своей армии, особенно в Брянских лесах. Они сняли с фронта часть своих соединений, усилили их войсками своих союзников – в частности за счет венгерской армии и при поддержке авиации, артиллерии и танков обрушили всю эту силу против партизан, вооруженных в основном стрелковым оружием и минометами.

По всему периметру партизанского фронта завязались кровопролитные бои. Со стороны райцентра г. Середина-Буда вели наступление венгерские части (мадьяры), которые после мощной артиллерийской подготовки плотными цепями двинулись в двух направлениях на станции Гута и Суземка-Трубчевск – с задачей рассечь группировку партизан на две части и, повернув фронтом к реке Десна, прижать и уничтожить партизан на переправах этой реки.

В замысел немецко-фашистского командования входило поголовное уничтожение всего населения во всех партизанских селах, от мала до велика, стереть с лица земли (сжечь) все населенные пункты, все лесные стоянки партизан, захватить и угнать скот, в общем, все подлежало уничтожению.

Особой жестокостью отличались мадьяры. И хотя историки почему‐то умалчивают об этом, надо по справедливости давно вскрыть трагедию, разыгравшуюся на подходах и в самих Брянских лесах, где венгерская армия проявила невероятную жестокость к мирному ни в чем не повинному населению.

Много написано о немецких фашистах. Однако, по изощренности уничтожения детей, стариков, женщин, эти изверги, мадьяры, превзошли немецких оккупантов.

В пригородные населенные пункты, расположенные в одном-двух километрах от райцентра Середина-Буда, где никогда не было партизан, ворвались мадьяры. Они окружили эти небольшие пригородные деревни, расстреляли или закололи штыками всех детей, взрослых, которые не успели убежать, стариков, захватили весь скот, который еще был у отдельных селян, а затем подожгли дома и в считанные 2–3 часа превратили в пустыню все вокруг.

Случайно спасшиеся люди, бежали в сторону деревень Хлебороб, Винторовка, Гаврилова Слобода. Женщины рвали на себе волосы за погибших детей, в воздухе стояли крики и стоны людей. Над сожженными селами стояли высокие столбы дыма, заслонив все небо тучами пепла, стелившегося и выпадавшего на землю. Вокруг стояла темень, горький запах пожарищ раздражал дыхательные пути, слезились глаза людей.

Сломав сопротивление партизанских заслонов, мадьяры густыми цепями устремились вперед в другие села, где в это время население, кто в чем был, бежало в глубь леса, под пулями и снарядами врага.

Цепи солдат в форме цвета хаки приближались к моей родной Винторовке, где царила паника. Население, обреченное на гибель, спешно покидало обжитые очаги. Все бросали – скот, какую‐то оставшуюся птицу, домашний скарб. В деревне оставались лишь глубокие старики да дети-малолетки, которые от испуга спрятались где‐то в кустах, сараях и т. п.

Моя семья: мать, бабушка, пятеро детей, – устремились по лугу в сторону леса. На болотистой местности я знал небольшой островок, на котором был старый заброшенный колодец, где в далекие прошлые времена поили скот, брали воду косари. Пробегая мимо, я свернул к колодцу, за мною двоюродный брат Володя и мы залезли по шейку в его холодные воды. Густая трава, поросшая вокруг и в самом колодце, надежно укрывала беглецов от посторонних глаз, и мы на удалении каких‐нибудь 0,4–0,5 километров наблюдали над расправой над оставшимися людьми, грабежами и поджогом деревни.

Вступив в деревню, венгерские варвары расстреляли старушек, которые не могли уйти в лес, малолетних детей закололи штыками. Под крики своих командиров солдатня грабила все, что их интересовало. Оставшийся скот сгоняли в стадо и отправляли в тыл. По окончании грабежа, который продолжался 1,5 часа, солдат вывели из деревни, оставив небольшую группу для поджога.

В деревне воцарилась тишина, как в предсмертный час – птицы спешно улетали в лес, прекратился лай собак, остановилась и замерла жизнь, кажется, что даже перестали шелестеть листья на деревьях в ожидании трагедии, страшного суда.

И вот несколько солдат с горящими факелами в руках начали поджог деревни. Они подносили факелы к соломенным крышам строений, которые вспыхивали, окутывая дымом и огнем все вокруг. Слышался треск горящих строений, домов, сараев, а падение горящих бревен поднимало в воздух мириады искр, медленно опадавших на землю. Горела наша и другие деревни, горела наша поруганная земля и честь, оказавшиеся под сапогом иноземных пришельцев-варваров. Старики и женщины крестились, взывая к Богу покарать захватчиков и их приспешников.

По какому праву, чего хотели фашисты от мирных людей, которые жили, растили детей, работали на полях и никому ничем не угрожали.

Жители моей деревни спрятались от оккупантов в непроходимом болоте, поросшим густой травой и покрытым кустарником-лозой. Болото в 1,5 км от деревни считалось неприступным для человека и скота, так как дно было илистым, а глубина его 1,5–2 метра и более. Местные жители и даже охотники на уток обходили его, так как зайти, а тем более выйти из болота было невозможно из-за илистого дна. Все, кто заходил туда, оттуда не выходили, болото засасывало и человека, и скотину. В болоте водились дикие утки, множество комаров и пиявок. Тем не менее, именно это болото явилось спасительным для людей, покинувших горящую деревню.

Пробираясь через густой кустарник-лозу и нагибая кусты, где вплавь, удерживаясь за ветви кустов, люди обосновали себе некоторое жилье наподобие гнезд в густом кустарнике, куда разместили в основном детей, а взрослые стояли по шею в воде, удерживаясь за ветви кустарника. Каратели обошли болото, обстреляв его из автоматов и винтовок, но пули рикошетили, не достигая цели и, к удивлению всех, никто не пострадал.

Всю ночь, отбивая дрожь в теле, измученные люди отбивались от комаров и пиявок, которые присасывались к телу человека. Утром было обнаружено, что в деревне нет фашистов. На пепелищах еще дымились отдельные детали домов и туда сразу же устремились жители, по одиночке и группами, разводили костры и сушили одежду. Другие начали строить укрытия, так как каратели могли в любое время появиться снова. В качестве жилья выкапывались небольшие котлованы, которые сверху накрывались ветвями деревьев, травой и засыпались тонким слоем земли. Такие «жилища» оборудовались в скрытых местах и тщательно маскировались, в качестве постелей использовалась трава.

На приусадебных участках поспевала картошка и другие овощи, что явилось основными продуктами питания. На небольших участках, засеянных еще при партизанах, созрела пшеница, конопля, другие культуры, которые спасали людей от голода.

Близилась осень, а с ней первые холода, слякоть, а там и зима. Люди стали задумываться, что жилье их не пригодно для жизни, стали искать где и как зимовать. Выручили родственники и знакомые люди отдельных селений, не тронутых оккупантами. Значительная часть семей разместилась в райцентре г. Середина-Буда, где люди с сочувствием и милосердием приняли в свои дома пострадавшие семьи.

В поисках пищи на пожарища потянулись женщины и дети, чтобы накопать картофеля на покинутых и неубранных участках.

Между тем, в д. Улица Брянской области венгры построили передовой опорный пункт, занимаемый усиленным батальоном мадьяр. Они оставили (не сожгли) лучшие дома в этом селе, конюшню, ряд других построек для размещения солдат-оккупантов и лошадей. На Винторовке они спилили все деревья березовой рощи, которая была гордостью и красой всей деревни.

Роща спелого березового леса была словно естественный парк для жителей, с оборудованными площадками для отдыха, танцев молодежи. Весной эта роща давала столько березового сока, сколько нужно, в каждом доме его имелось наполненные бочки, а большая часть сока сдавалась государству.

Передовой опорный пункт мадьяр представлял собой неприступную крепость, обнесенную по всему периметру высоким забором (бревна на торец) 3–4 метра высотою. Внутренняя часть забора была обвалована на высоту до двух метров, где были устроены бойницы для пулеметов, легких пушек и стрелков.

«Крепость» была разбита на сектора, соединенные укрепленными траншеями. Личный состав располагался в наземных убежищах, сооруженных из кряжей березы, с бойницами. В колхозных фермах размещались лошади оккупантов, строения были так же обвалованы земляным валом. Вокруг «крепости» имелось проволочное заграждение в два ряда, с навешенными консервными банками, которые при соприкосновении издают дребезжащий звук.

Подступы к «крепости» заминированы противопехотными минами.

В центре «крепости» стояли две деревянные вышки, одна – пожарная, колхозная с колоколом, другая – построена заново захватчиками. С вышек велось круглосуточное наблюдение за подходами к «крепости». Словом, до смерти перепуганное трусливое венгерское войско сделало все, чтобы партизаны не смогли даже приблизиться к «крепости», и оно могло бы отсидеться в ней, очевидно, вплоть до окончания войны.

Между тем, две женщины из Винторовки, жена дяди Захара Настасия Ивановна и Дуня, пришли на свои огороды, чтобы накопать картофеля, но сделать это не успели, как были арестованы мадьярами, и под конвоем отправлены в д. Улицу (на «крепость»). Другие земляки, увидев это, поспешили скрыться подальше от лиха. Как потом стало известно из показаний пленных, две молодые женщины были обвинены в связях с партизанами, подверглись пыткам, были изнасилованы и брошены в подвал.

Несколько дней они стирали грязное белье оккупантов, выполняли под конвоем и другие грязные работы. Несмотря на ходатайства перед командованием венгров от родственников из г. Середина-Буда, две пленницы были расстреляны.

Очевидно, венгерское командование это сделало для того, чтобы скрыть следы преступления, и были расстреляны ни в чем не повинные женщины (никаких связей с партизанами у них не было).

Через несколько дней я со своим пятилетним братом Михаилом, еще одним подростком лет 10–12 – сыном расстрелянной Дуни, а также одной пожилой женщиной отправились в родную деревню с теми же намерениями – накопать картошки. Не успели приблизиться к огородам, как нас арестовали и под винтовками повели к «крепости». Не доходя до «крепости», нам приказали снять рубашки, которыми завязали нам глаза и повели в расположение своей части. По пути моя повязка немного осела и я в образовавшуюся щель на ходу стал рассматривать укрепления на подходах и в самой «крепости». Нас подвели к одному из домов, куда тянулись телефонные кабели, очевидно, к штабу мадьяр, сняли повязки с наших глаз. Из дома вышел офицер с переводчиком, который на русском языке спросил нас:

– Кто вы и зачем пришли в деревню?

Я ответил ему, что мы прибыли за тем, чтобы накопать картошки для еды.

– Партизан! – заорал офицер, ударил кулаком по моему лицу и стал стегать плеткой по моемому голому телу, так как я еще не успел одеть рубашку.

– Вы партизаны! – перевел переводчик, – Следуйте за мной.

Нас повели к конюшне. Возле стены большого сарая в одном ряду лежали 13 трупов в гражданской форме со свежими следами ран, окровавленные, некоторые из них с оторванными руками, ногами. Среди них была одна молодая девушка со следами пыток, полураздетая, с отрезанной одной грудью, на ее изуродованном теле отрезанные пальцы с обеих рук сложены на груди. Тело девушки в ссадинах, подтеках крови, ножевых ранах. Все это говорило о том, что перед смертью над ней надругались садисты-изверги.

Увидев это, Шурик (так звали сына накануне расстрелянной его матери) и мой младший брат Михаил – разрыдались, они тряслись от испуга, обливаясь слезами. Шурик что‐то показывал на растерзанную партизанку. Тогда переводчик спросил:

– Может, кто узнает среди убитых своих родственников или знакомых. Покажите, кто?

Он взял за руку Шурика, подвинул его поближе к убитой и сказал:

– Ты ее знаешь?

– Нет, не знаю, – ответил Шурик.

– Кто узнает своих родственников? – переспросил переводчик.

Все мы молчали в ожидании самого страшного – расстрела, стояли с поникшими головами, отрешенные от всего. Стало мучительно жаль, что из-за ведра картошки с нашего огорода нас расстреляют. Какая нелепая смерть!

В это время из штаба врагов выбежал солдат, подошел к офицеру и о чем‐то доложил. К нам подошли еще двое солдат, завязали нам глаза, и переводчик сказал нам, чтобы мы передали всем, кто еще захочет войти в запретную зону – на огороды или еще куда – будут расстреляны на месте, а мы убирались бы ко всем чертям отсюда.

Однако, и после этого грозного предупреждения мы скрытно пробирались на свои огороды, лежа вырывали картошку, разгребая землю руками, так как другого пути спастись от голода не существовало.

Однажды, когда мы пробирались по кустарнику вдоль небольшого ручья, в кустах кто‐то зашевелился, раздвинулись ветки и я увидел своего двоюродного брата, Юрия Васильевича Петрусева, с трофейным немецким автоматом на груди, с ним еще один партизан. Мы обнялись, расцеловались и повели разговор. Юрия, в первую очередь, интересовала судьба его матери, двух сестер и младшего брата (6 лет).

Я сообщил, что его семья находится под арестом полицаев, и что это большая опасность для их жизни. Брат поручил мне передать письмо старосте Афанасию Белатурову, чтобы тот немедленно принял меры к освобождению семьи, иначе он сам и его семья будут уничтожены. Я выполнил поручение, чуть не поплатившись жизнью за связь с партизанами, однако, семья Юрия вскоре оказалась на воле, другие же семьи партизан были вскоре расстреляны. Юрий был отважным подрывником в диверсионной группе, его дела отмечены орденами Ленина и Красного Знамени.

Боясь наказания, ареста нашей семьи, нам пришлось трижды менять квартиру. Нас принимало местное население – это наши знакомые, друзья на разных улицах города. Последнее поселение – кров, мы нашли на окраине райцентра, на улице Заря. Мы поселились у добрых стариков (фамилию я их не помню).

Фото дядя Захар Михайлович Петрусев и сестра Надя в дни войны 1944 год

Наши пришли

В начале марта 1943 года наши войска прорвали фронт обороны противника, устремившись в направлении городов Севск, Середина-Буда, Новгород-Северск и освободили эти города. Гарнизон Середина – Буды, который состоял из немецких войск, усиленный венгерскими частями, танками и артиллерией, был наголову разгромлен в коротком уличном сражении. Немецкие оккупанты, очевидно, ждали подхода наших частей со стороны Севска, однако части 2‐й танковой армии и конно-стрелковой группы 2 гвардейского Кавкорпуса, усиленного лыжниками 2‐х бригад, смелым и дерзким маневром вошли с тыла и, огибая город с северо-запада, атаковали его.

Мадьярский артиллерийский дивизион, развернутый фронтом на восток, вынужден был одной батареей оставить огневые позиции и выдвинуться для стрельбы прямой наводкой. Но уже первая упряжка с орудием при выезде на дорогу Середина-Буды – Чернецкое, попало под гусеницы нашего танка Т‐34. Прислуга остальных орудий в панике разбежалась по огородам и сараям горожан.

Спешившийся десант и лыжники, разгромив батарею противника, устремились на луг, где были развернуты остальные батареи и зенитная батарея немцев, сходу перебили всех: и мадьяр, и немцев, которые не успели даже разбежаться. Все поле было усеяно трупами оккупантов.

В это время разгорелись уличные бои в самом городе, где до смерти перепуганные захватчики, не ожидая такого внезапного удара, стали поспешно отходить по железной дороге на Хутор-Михайловский и село Каменку. Наши танки начали преследование, но на переезде железной дороги по дороге на Каменку у передового танка слетела гусеница, другие танки при объезде застряли в снежных заносах насыпи и преследование приостановилось.

Еще шли бои в городе, как местные жители с криками «Наши пришли» высыпали на улицы. Они радостно приветствовали своих освободителей, приглашая в свои дома, делились последним куском хлеба, старались приютить, обогреть, накормить солдат, ухаживали за лошадьми, добывая им корм и размещая в сараях.

На нашей улице «Заря» были размещены подразделения конников. В доме, где мы временно обосновались, остановились человек 12–14 кавалеристов во главе с молодым командиром (к сожалению, фамилию я не припомню). Они достали трофейный патефон, и дом наполнился музыкой и песнями конно-армейцев. Глядя на бойцов, нельзя было и подумать, что их ожидают новые бои и сражения, что кто‐то из них может погибнуть или быть раненым. Они защищали Родину и вели бои, не думая об этом, были в таком оптимистическом настроении – скорее разбить врага, выгнать его с пределов страны. Они рвались в бой не ради славы, а ради жизни на нашей земле.

Отдых солдат в теплых квартирах был весьма коротким. Перед рассветом начался сбор, построение в колонны.

Было до слез жаль расставаться с воинами-конниками, с которыми мы успели подружиться за это короткое время. Все взрослые и дети вышли на улицу, чтобы проводить в боевой путь наших солдат.

По обе стороны улицы собрались люди, женщины утирали слезы, отдавая нашим воинам теплые вещи – варежки, шарфы, какие‐нибудь продукты. Старушки крестились, моля Бога спасти и защитить жизнь нашим воинам – вернуться домой.

Моя младшая сестра Надя всю ночь вышивала платок, чтобы подарить его командиру солдат, которые ночевали в доме, где мы стояли на квартире. На прощание командир подарил Наде патефон и пластинки, а мне он подарил раненую лошадку, которая стояла в сарае. Пуля прошла в грудь лошади и вышла в левую лопатку, и она прыгала на трех ногах. Он сказал:

– Вот тебе лошадь, подлечи ее, скоро пахать и сеять огород будешь.

От радости я не знал, что мне делать и как отблагодарить командира, стоял смущенным, не зная, что сказать на прощание.

На выходе улицы к большаку на Чернацкое подъехали несколько конников в папахах, солдаты, с ними Знамя части и горнист с трубой, который протрубил «Сбор».

По команде «Рысью, вперед, марш» колонна вздрогнула, зашевелилась, раздался характерный цокот копыт лошадей, а в голове колонны заиграли, откуда ни возьмись, две гармошки. Конники подхватили песню, которая только что входила, приобретая жизнь, и ее пели с каким‐то особым настроем наши солдаты. Слова ее мне запомнились на всю жизнь, слова песни, могут быть не точными, так как написал их по памяти, подлинный текст мне найти не удалось:

 
Ты ждешь Лизавета
От друга привета,
Ты не спишь до рассвета,
Все грустишь обо мне
Одержим Победу,
К тебе я приеду,
На горячем боевом коне.
Приеду весною, ворота открою
Ты – со мной, я – с тобой,
Неразлучны на век.
Эх, как бы дожить бы,
До свадьбы, женитьбы
И обнять любимую свою…
 

Особенно, запомнились мне слова: «Эх, как бы дожить бы, до свадьбы, женитьбы и обнять любимую свою». В числе конников были те, кому исполнилось 17–18 лет – это молодые ребята, они мечтали после Победы вернуться домой, к своим любимым девушкам. Однако вернулись не все, многие погибли, так и не познав любви, чистой преданной любви и дружбы девушки с парнем. Война.

Стояла тихая морозная погода мартовского утра и песня, отдаваясь эхом, неслась над колонной, все дальше и дальше, удаляясь от нас и сейчас, уже будучи в преклонном возрасте, я беру баян и начинаю с мелодии этой песни.

За конниками из города потянулись санные упряжки, груженые тяжелым оружием, минометами и пулеметами, боезапасом. По обочине дороги двинулись лыжники.

Наши войска успешно форсировали по льду реку Десну и подошли к Новгород-Северску, что от Середина-Буды в 60–70 км. И здесь встретились с превосходящими силами противника, усиленных танками, артиллерией и авиацией. Завязались кровопролитные бои конницы с технически оснащенным противником, и наши вынуждены были отходить назад. Примерно через неделю упорных боев к нам заехал один из бойцов, из числа тех, что отдыхали ночью в нашем доме. Он сообщил, что их командир пал смертью храбрых при форсировании реки Десны, где и похоронен на крутом берегу этой реки.

После окончания войны, мне не раз приходилось приезжать по дороге от г. Новогород-Северска через р. Десна на Пироговку и далее в г. Шостка.

Действительно, на крутом берегу меловых гор, в пойме реки Десна, – на самом красивом месте, установлен памятник над братской могилой воинов Советской Армии, погибших в боях. Всякий раз я с замиранием сердца останавливаюсь у памятника, чтобы почтить память тех, кто отдал Родине самое дорогое – жизнь в боях с ненавистными ее врагами – фашистскими захватчиками.

Через Середина-Буду потянулись наши отходящие войска, часть из которых начала возводить оборонительные рубежи на ее окраинах. Солдатам помогало все население города. В глубоко промерзшем грунте рылись окопы с площадками для пулеметов и ячейками для стрелков. В каменных домах и домах деревянных с каменным фундаментом проделывались амбразуры, где устанавливались пулеметы, в огородах на окраине города развертывалась артиллерия. Город готовился к встрече врага, одновременно отводились по дороге на Севск тыловые подразделения и части нашей армии.

В середине марта 1943 года снова разгорелись бои за Середина-Буду. Под натиском многократно превосходящих сил противника наши войска начали отвод своих сил на Севск.

Все мужское население, в том числе подростки, с котомками за плечами, устремились вместе с армией, которая была вынуждена покинуть Середина-Буду.

Я и мой школьный друг, Дмитрий Михайлович Дубинин, прихватив кое‐какой провиант, ушли вместе с обозом, санными упряжками красноармейцев.

Между тем, бои за Середина-Буду приобретали все более ожесточенный характер. Противник, введя свежие танковые части, ведя непрерывный артиллерийский обстрел и бомбежки с воздуха, с ходу пытался захватить город. Наша артиллерия и танки, а также пехота, отбивали атаку за атакой, ведя огонь со всех видов оружия. Жаркий бой произошел на восточной окраине города и села Зерново, где передовым частям противника удалось захватить часть села и перерезать дорогу на Севск. Минутами раньше наш обоз проскочил через этот опасный участок, как раздались орудийные и пулеметные выстрелы и разгорелся бой с немецкими танками. Наши пехотинцы и конники встретили врага гранатами, и, до подхода наших танков Т‐34, отбивались до последнего солдата, удерживая единственную дорогу от наседавшего врага.

Мы продолжали шагать вслед за санями обоза. Дорога, к полудню пригреваемая весенним солнцем, подтаивала, а на отдельных участках чернозема превращалась в грязь, и лошади, что называется в мыле – еле тянули тяжелогруженные сани. На больших проталинах мы, взявшись за постромки, помогали лошадям вытянуть застрявшие в грязи сани и медленно, но настойчиво, двигались вперед вместе с отходящими войсками.

Уже начало смеркаться, быстро темнело в степи, когда наша колонна втянулась в одно из сел километров 10–15 левее Севска. Окончательно выбившиеся из сил лошади останавливались и, несмотря на любые понукания, отказывались дальше тянуть сани. Командиры решили сделать короткую остановку, чтобы покормить, напоить лошадей, и затем двигаться дальше.

Я со своим другом добыли немного сена, помогли распрячь лошадей и укрыть их попонами, занесли немного соломы в дом, чтобы по возможности и самим прилечь на часок-другой. Нам предстояло еще напоить лошадей, и мы вышли на улицу, чтобы это сделать.

Стояла тихая морозная ночь. Где‐то на окраине села слышны были крики солдат – погоняльщиков упряжек:

– Ну, еще, еще немного, вперед, мать ее…так!

Наполнив ведра холодной студеной водой из колодца с журавлем, мы вышли во двор, стали поить лошадей.

Лошади, фыркая, жадно опустошили брезентовые ведра и мы вышли, чтобы еще принести воды.

В это время справа от нас, на окраине села, раскатисто прогремели пушечные выстрелы, ударили пулеметы и пули огненными трассами полетели вдоль балки, по обе стороны которой раскинулось наше село. Завязался ночной бой, загорелись дома сельчан. Стало видно как бойцы спешно впрягают лошадей в сани, готовясь к отъезду. Еще минута-две и наши две упряжки галопом выезжают на дорогу, несутся по улице. Я и мой друг – за ними. Дмитрий на ходу прыгнул в сани, а я, споткнувшись, поскользнулся и, поднявшись с земли, увидел, как удаляются две упряжки и понял, что я их уже не смогу догнать, так как саднила боль в левой голени, которую повредил при падении.

Стало горько и обидно на душе. Я остановился в раздумье на обочине дороги, как увидел несколько санных упряжек, с привязанными к саням несколькими лошадьми. На санях, погоняя лошадей, сидели мужчины в гражданской форме. Один из них, увидев меня, грозно прокричал:

– Ну, чего рот разинул, скорей садись в последние сани, а там разберемся, кто ты таков!

Собравшись, я со всех сил прыгнул в сани, чуть не попав под лошадь, бегущую сзади на привязи. В санях сидели трое мужиков, на шапках которых я различил полоски материи красного цвета. Партизаны, подумал я, и стал устраиваться как лучше на санях. Холод проникал через мою одежонку и промокшую насквозь обувь старых изношенных сапог. Я старался как можно больше зарыться в солому, но ее сзади саней было очень мало. Вскоре я совсем продрог и решил слезть с саней, пробежаться за ними, чтобы немного согреться. Один из партизан приказал мне сесть на привязанную лошадь и следовать за ними. Окоченевшими от холода пальцами я отвязал лошадь и сел ей на спину (седла на лошади не было). Проехав километра два, я почувствовал, что еще больше замерзаю на лошади, поспешил слезть с нее и идти за санями пешком.

Выезжая из села мы свернули налево, в сторону леса, и я понял, что теперь я могу оказаться в партизанах и что пробраться теперь на освобожденную от захватчиков территорию пока что невозможно.

Ближе к полудню мы прибыли в село Герасимовка, которое было частично сожжено, разрушено, но часть домов еще оставались целыми. На окраине села нас встретили партизаны, среди них один в мадьярской форме. Как потом стало известно, некоторые солдаты и офицеры из Закарпатской Украины и Венгрии, их называли русинами, не хотели воевать против славян и перешли на сторону Красной Армии и вели бои с немецко-фашистскими захватчиками вместе со своими братьями-славянами.

Здесь в селе я встретился со своими земляками: Анатолием (1928 г. рождения) и дядей Трофимом – белобилетчиком, с одним глазом. Отогревшись в натопленной хате, и подкрепившись из домашнего «сидора» хлебом (больше в сумах ничего не было), мы стали решать, что же нам делать дальше. Мы стали помогать партизанам восстанавливать снежно-ледяные сооружения – окопы с установками на треногах крупнокалиберных пулеметов для стрельбы по воздушным целям. Снеговые сооружения изрядно прогревались весенним солнцем и требовали ремонта.

Вскоре из Середина-Буды появились и другие беглецы, мужчины и подростки, которых собралось человек 20–25. Вечером нас всех собрали в одной из хат, и один из партизанских командиров приказал нам с утра следующего дня собраться и одной группой следовать в распоряжение Середина-Будского партизанского отряда имени 24‐й годовщины РККА, где командиром был Федоров, а начальником штаба – наш земляк Маковоз.

Утром мы готовы были идти по проторенным партизанским дорогам и тропам. Построившись в колонну по два, мы двинулись вперед по маршруту, который был известен только нашему старшему команды и его заместителю. К вечеру мы находились в распоряжении отряда.

Отряд размещался среди густого спелого соснового леса. Высокие сосны с пышными зелеными кронами на вершинах закрывали отряд сверху, маскируя расположение от воздушного противника. В лесу, в добротных землянках, располагался личный состав отряда. Штаб отряда находился в рубленом доме из бревен и замаскирован еловыми ветками, засыпанных снегом. В небольшой лощине в один ряд разместились землянки, где жили некоторые семьи партизан и местные жители из разных сел, которые нашли укрытия от преследования карателей.

Вскоре нас ввели в штабное помещение и усадили вдоль стены на скамейки. Все мы были в приподнятом настроении – наконец мы пришли к какой‐то определенности, нас примут в отряд, и мы начнем боевую жизнь вместе с народными мстителями. А вот и наш земляк – начальник штаба Маковоз, тихо вошел в штаб, стал разглядывать каждого из нас, узнавая односельчан – здороваясь за руку. Подойдя ко мне и моему товарищ Толику, спросил:

– А вам по-моему еще рановато, надо бы повзрослеть, вы наверное ушли без спроса своих матерей.

Я сказал ему в ответ, что мы уже достаточно взрослые и можем драться с немцами на равных.

– Посмотрим, посмотрим, как вы удержите штаны уже в первом бою, – сказал Маковоз и вызвал через часового, дежурившего у дверей, повара Шуру, свою родную дочь. Вошла Шура, он спросил ее, что у нее осталось, чтобы накормить эту ораву. Шура ответила, что есть немного галушек, можно будет их отдать, так как несколько человек не вернулись с задания, и к их приходу она приготовит свежие.

– Да, продукты, вот проблема, – сказал Маковоз и сел за широкий стол.

Затем продолжил:

– К нам в последние два дня прибывают люди, вы очевидно, не последние. На этот счет мы совещались с командованием. К сожалению, из-за продовольствия, запасы которого на пределе, мы не можем вас принять в отряд. А поэтому мы решили собрать вас всех вместе, и направить через линию фронта в тыл, а там уже решат, что делать с вами.

Такого поворота мы не ожидали, приуныли, ждали, что скажет дальше Маковоз. Наступила тишина, изредка нарушаемая покашливанием нашего беглого брата. Маковоз продолжал, что линия фронта проходит отсюда в два – три дневных переходах пешком и пока она еще полностью не стабилизировалась, будет не трудно ее перейти через промежутки, не занятые немцами. Т. е. в настоящее время сплошной линии фронта нет и нужно как можно раньше проскочить ее, чем быстрее, тем лучше.

– Думаю, что вы переночуете здесь, в отряде в землянках, где живут семьи партизан, отоспитесь, обсушитесь, а с утра в путь дорогу.

Нас собралось человек тридцать, в основном из города Середина-Буды, и трое Винторовских – я, Толик и дядя Трофим. Вскоре после ужина, Шуриного угощения галушками (котелок на двоих), нас развели по землянкам. В землянках на нарах из круглого леса-подтоварника, покрытого сухой травой, ютились и взрослые и дети. Посреди землянки стояла большая печь – буржуйка из металлической бочки, которая служила очагом для обогрева и приготовления пищи. В примитивной двери землянки имелся небольшой квадратный лист стекла, который служил вместо окна, через которое еле проникал свет. Было сыро, стоял тяжелый воздух, тем не менее, землянка надежно укрывала людей от холода, непогоды, служила укрытием на случай бомбежки. Меня и Толика разместили в одной из землянок и выделили два крайних места на нарах. Утром нас построили в колонну по двое и мы двинулись в далекий и опасный путь, оборванные, в плохой, перевязанной веревками обуви, голодные.

В наших «сидорах» оставались жалкие крохи сухарей или хлеба. У некоторых вообще и этого не было, и они имели особенно жалкий вид.

В одном из лесных сел наша команда остановилась на ночлег. В селе находилась партизанская застава, и почти в каждом доме размещалось человек 5–6 партизан. В одной из крайних хат мы остановились втроем: я, Толик и дядя Трофим. В теплой натопленной избе, кроме хозяйки, находились 6 человек партизан, в том числе один из мадьярских перебежчиков – солдат русин. У избы был выставлен пулемет, днем стоял часовой, ночью выставлялся еще один часовой – 2 наблюдателя.

Дядя Трофим предложил хозяйке выполнить какую-нибудь работу в ее доме, и она дала нам задание выкопать картофель из ямы и перенести его в подвал, расположенный возле дома. Несмотря на усталость и мокрые ноги, мы дружно принялись за работу и уже через пару часов закончили все дела. Хозяйка в благодарность поставила на стол чугунок картошки «в мундирах» дышащей паром и мы принялись ее уплетать, хотя она была абсолютно не соленой (соли у хозяйки не было). Мы быстро разделались с вареной картошкой и улеглись спать на соломенную подстилку, так как с утра нам предстоял тяжелый путь в неведомое. Никто из нас не представлял, как мы будем без оружия переходить линию фронта, и на этот счет строили планы, вносили разные предложения, спорили. Окончательно сошлись на том, что при всех вариантах вначале надо устроить засаду, раздобыть трофейное оружие, а затем уже перебить немцев в их траншее и перейти линию фронта.

Группа в 25–30 человек по разным причинам растянулась на один – два километра, так как в нее входили разные по возрасту люди – и молодые, и старые. Наш маршрут пролегал по лесной зоне в основном вдоль реки Нерусса, которая служила как бы ориентиром слева, а справа опушка леса, растянувшаяся полосой вдоль этой реки (ширина полосы 4–10 км).

Ночь на втором переходе нас застала в пути, населенных пунктов мы не встретили, вынуждены заночевать в лесу. Выбрав место – густой лес, поросший сухой травой, в глубоком снегу мы вырыли небольшой снежный котлован, устлали ветками и травой дно – обнаженный грунт, а также боковые части «сооружения» и, прижавшись друг к другу спинами, улеглись спать. Однако, холод одолевал сон и приходилось не раз вылезать из этой норы, чтобы в движении прогреться. Ночью мороз достигал, видимо, 10–15 градусов ниже нуля, и слежавшийся снег от дневного прогревания весенним солнцем сверху покрывался коркой. Она удерживала, не проваливалась, вес человека, что давало возможность в зимнем лесу, и тем более в поле, быстрому передвижению лучше, чем по санной дороге и тропам.

– Ну вот и переночевали, – объявил дядя Трофим, – а сейчас надо подумать о завтраке.

Наши запасы, кроме отдельных крошек хлеба, кончились. Хотелось есть, а тут напоминание о завтраке еще больше будоражило сознание и невольно напоминало о завтраке, на который всегда что‐нибудь да подавала к столу мама. Дядя Трофим показал на большой ветвистый дуб, каких в этих местах не мало, и быстро направился к нему. Он разгреб снег возле дуба и достал оттуда несколько желудей с подгнившей оболочкой, снял ее и очищенную ледяную сердцевину попробовал на зуб.

– Да, – протянул он, – раз дикие кабаны могут полакомиться желудями, почему бы нам не испробовать этот деликатес коричневого цвета как шоколадка?

Мы принялись разгребать снег, быстро согрелись от работы и, добравшись до земли, собрали десятка 2–3 желудей и тут же их съели. Было горько и вязко во рту, но зато чувствовалось, что в наших желудках появилось что‐то, что вселяло надежду не умереть от голода. Дядя Трофим снял с молодых дубков несколько листков, свернул их трубочкой, откресал самодельным кресалом огонь и закурил, обдав нас приятным дымком.

– Вот, – говорит он, – И табачок, все в лесу имеется, главное не теряться.

На вторые сутки нашего похода через линию фронта вся наша колонна, состоящая из людей разного возраста – от 12 до 50 лет, растянулась на километры. Все шли группами по 3–4 человека. Многие, выбившись из сил, отставали, переходили в другие группы или просто возвращались обратно. Иногда, на санях или лыжах, встречались партизаны. Их не интересовало, кто идет, куда идут, они спешили куда‐то по своим делам и не останавливались, если кто‐нибудь из нас обращался к ним.

Никто не знал, где проходит линия фронта. Люди шли, толком не зная ничего, как они и где будут переходить эту линию. Мы придерживались реки Неруссы, где можно было найти кусты калины или рябины с ягодами на них, чтобы можно было мало-мальски подкрепиться, и продолжали свой путь в неизведанное. Наконец, лес становился все реже и мы стали различать в нем скопление машин, другой техники.

Мы вышли на опушку леса, и в одном-двух километрах увидели ту же картину. В оврагах, балках, перелесках – всюду техника. На огневых позициях развернуты артиллерийские батареи. Приблизившись по лесу к расположению техники, мы различили на бортах машин знаки фашистской армии. Впереди нас были немцы, их тылы, расположение артиллерии, солдаты в темно-зеленой форме. Значит, передний край проходит впереди, еще в нескольких километрах. Из нашей группы никого не обнаружили. Мы стали обдумывать план дальнейших наших действий и решили, что нам никак не пробиться в этом месте через линию фронта, так как ночь – светлая, освещаемая луной и отражением снежного покрова. Снежный покров с подмерзшей кромкой сверху очень скрипуч, далеко слышно ползущего или идущего человека. Взвесив все за и против, мы решили возвратиться обратно и еще раз попросить командование партизанского отряда принять нас в отряд.

В Брянских лесах действовал отряд партизан под командованием Купреева Петра Ивановича – мужа сестры моего отца Петрусева В. М. и мы решили разыскать этот отряд в надежде, что может там нам повезет.

Купреев П. И. работал до войны председателем исполкома Суземского района, а его жена, родная сестра моего отца, – Ганна Михайловна в настоящее время живет в Клинцах Брянской области. Ее муж Купреев П. И. ушел из жизни несколько лет назад.

В больших раздумьях мы возвращались назад, как бродяги, оборванные, голодные, не зная, что с нами будет сегодня, завтра, сейчас. Мы спешили, чтобы к вечеру, еще до темна, как можно дальше удалиться от линии фронта и устроить ночлег, чтобы с утра продолжить путь. Нам повезло. У берега реки Нерусса мы нашли впадину, окруженную с трех сторон густым кустарником, высокой травой, остатками старого фундамента здания. На середине впадины росли приземистые ели, нижние ветки которых свисали до самой земли. Здесь же мы обнаружили большой куст шиповника с красными ягодами, которые еще не тронули птицы. Чуть ниже, метрах в пятидесяти, несла свои воды река Нерусса. На ее ледяном покрове во многих местах виднелись проталины. Вода в реке кристальной чистоты, через ее слой виднелось дно реки, усеянное камушками и ракушками.

Мы решили развести костер под елями, для чего на концах нижних ветвей сделали подлом и приподняли их на рогатульках на 0,5–0,8 м от земли, обложив по бокам и сверху ветками. Получилось что‐то похожее на шалаш. Под елью убрали снег и разложили костер, просушили одежду и обувь. Огонь добыли с помощью крисала, которое не раз нас выручало, и дядя Трофим берег его как зеницу ока. Когда прогорел костер, образовав парящее кострище, мы наносили туда сухих веток, травы и улеглись на ночной отдых. Разогретый грунт согревал наши тела, и мне показалось, что я лежу на домашней печке, испытывая блаженство тепла.

Вставать с нагретого грунта явно не хотелось, но дядя Трофим уже настойчиво вел борьбу со мной и Толиком, чтобы мы вставали, так как солнце уже высоко стояло над горизонтом.

– Вот, пока вы спали, я нарвал ягод шиповника на завтрак, – сказал дядя, и стал высыпать со всех карманов на подстилку, его пустой «сидр», ярко красные ягоды.

Видимо, наши голодные желудки, сделали свое дело – мы быстро встали, умылись снежком и наперебой принялись расправляться с ягодами шиповника, этой птичьей едой. Я в шутку сказал, что дядя Трофим мог бы наловить рыбы и сделать праздничный стол, испек бы рыбу на костре. Дядя ответил:

– Снимай штаны, сделаем что‐то наподобие невода, в проруби, сколько хочешь карасей.

– Нет, дядя, – ответил я, – штаны совсем, прохудились, одни дыры, так что ничего не выйдет, рыба уйдет через двери.

– Тогда, сынок, закусывай шиповником и запивай водицей из реки Неруссы, а придет время, наловим и рыбки в другой речке.

После «завтрака» с новыми силами мы двинулись в путь. На дороге к нам навстречу приблизились две упряжки саней.

– Стой! Кто такие, куда идете? – скомандовал один из них, – Старший, ко мне!

– Да расстрелять их, Кузьма, что не видишь фашистскую агентуру! – сказал другой и, поправив автомат на груди, навел его на нас.

Мы стояли как вкопанные, грязные, оборванные, жалкие.

– Ишь, нарядились, бросай оружие!

Но вместо оружия мы протянули красные обмороженные руки, похожие на гусиные лапы. Дядя Трофим подошел вплотную и стал рассматривать своим единственным глазом (зрение не более 50 %), второй глаз затянут белой пленкой, через которую он ничего не видел.

Среди седоков в санях начался смех.

– Ну чего молчишь, кто таков, говори, кривой одноглазый черт.

– Мы ходили для того, чтобы перейти линию фронта, пробиться к своим.

В санях рассмеялись.

– А кто вас туда послал?

– Мы шли группой человек 25, а послали нас в штабе партизанского отряда.

– Какого отряда? – задавали вопрос за вопросом.

– Командир Середина-Будского отряда, где начальником Маковоз, – у же смело отвечал дядя Трофим.

– Ну, а почему не перешли через линию фронта?

– Мы отстали от основной группы, а вышли к фронту и увидели много немцев – тучами ходят, много техники, машин.

– И ты, кривой хрен, сумел рассмотреть одним своим глазом немцев, испугался, небось, мокрые штаны!

В санях снова поднялся смех.

– Нет, – дядя Трофим парировал, – у меня в запасе еще четыре глаза, вон стоят хлопцы молодые.

– Немецкие шпионы они! Что будем делать с ними?

– Хватит разговоров! Ну, и далеко фронт отсюда? – спросил главный.

– Километров 15–20, – ответили мы и наперебой стали рассказывать, что видели.

– Ну, а сами кто, откуда все‐таки?

– С Винторовки мы, – сказал я, – это 12 километров от Суземки.

– Что‐то я не слышал такого села.

– Деревня – 50 дворов.

– Так, говоришь, все сожгли. А кто сжег? – с просил меня один из партизан.

– Кто, кто? Как будто не знаешь? Мадьяры – вот кто! – с казал я.

– Ну, а зачем вы здесь в лесу? – с просили нас.

– Затем, что и вы! – ответил я, – мы разыскивали отряд, где командиром мой дядя, Купреев П. И.

– Вот этот кривой зачем, только кашу есть, – у казали на дядю Трофима.

– Кашу? Не кашу, а за лошадьми лучше меня никто не ходит так как я. Я ведь работал в колхозе конюхом.

– Ну, хватит, пострелять их, да и конец всему – крикнули сзади, сидящие на санях.

– Нет, хлопцы, так нельзя, брать грех на свою душу! – сказал старший, – вот у меня тоже такой вот молокосос сошел со двора, и ни слуху, ни духу, тоже может где‐то в лесу бродяжничает. Я вижу, что они честные, эти ребята. Ну, смотрите мне! Поехали!

Мы долго смотрели вслед за удаляющимися упряжками, затем зашагали по дороге, куда, зачем, сам Бог того не ведает. По пути мы вошли в село, состоящее из нескольких уцелевших дворов, большая часть села была сожжена. Зашли в первую хату, чтобы отдохнуть, погреться. Но в хате оказалось человек 15–20 партизан, а увидев нас, показали нам на дверь. Мы зашли во вторую избу и там полным полно партизан. Мы вышли на улицу и побрели по дороге.

Ночь застала нас снова в лесу, снова неимоверные усилия для выживания. Впервые я почувствовал, что силы мои подошли к концу, дальше обвал. Я кое‐как разгреб снег под деревом, уткнулся в снег и заснул. Проснулся до костей продрогший, встал, отряхнув снег, в движениях кое‐как согрелся. Сильно хотелось есть, хотя бы кусочек хлеба или сырую картошку, съел бы за милую душу, но тщетно – с идр был пуст.

Утром мы вышли снова на дорогу и продолжили наш путь. Впереди показался перекресток, откуда дорога разветвлялась в пяти направлениях. Мы пошли по дороге прямо, но через километра полтора-два дорога резко свернула вправо, затем почти назад. Словом, мы попали в какой‐то заколдованный круг и пошли еще по одной малотарной дороге. Пройдя с километр дядя Трофим остановился, сел на пенек и сказал:

– Дети, я больше никуда не пойду, все, больше сил нет.

Смеркалось в лесу быстро, надвигалась темень, а мы стояли перед дядей, уговаривая его отдохнуть и идти дальше. Но он был неумолим, сказал:

– Вам надо идти, будет же и конец, идите, я пойду по вашему следу.

Мы ушли, и больше я его уже не видел после окончания войны и о его судьбе ничего не знаю.

С Толиком вышли на поляну густо поросшую кустарником. На другой стороне поляны чернели какие‐то строения, из трубы валил дым, расстилаясь по земле, не давая различить, что это за строения. Когда мы приблизились метров на 100–150, по нам открыли огонь из автоматов. Пули осыпали нас ледяными и снежными комьями, рикошетили, ударяясь о ветки кустарников и с все уменьшающимся писком летели вдаль.

Я метнулся влево от дороги, Толик же, наоборот, вправо. Проваливаясь в глубоком снегу, я уходил от дороги и, пройдя метров 200–300, начал что есть сил звать Толика, но он не отвечал на мой голос. Зато в мою сторону полоснула очередь с автомата, и все стихло. Я пошел еще дальше в глубь леса, оказавшись один на один с ним. Один в зимнем лесу, впервые в жизни. Усиливался ветер, раскачивая стволы деревьев, и наплывали серые, свинцовые обрывки облаков, то закрывая, то открывая ущербную луну, от чего в лесу становилось все темнее и неуютнее. Наконец, небо закрыло сплошное марево туч, стало темно, ветки кустарника – подлесника цеплялись за одежду, разрывая ее в клочья, с болью хлестали в лицо.

Я вошел в массив редколесья, как услышал шум пролетающей птицы. Она издавала время от времени удаляющиеся и периодически приближающиеся звуки. «У-у-ух, у-у-ух» – кричала сова, словно ночной охотник набрел на хорошую добычу и свое восхищение выражал этими звуками, которые наводили на меня и без того грустное настроение. Дуновение ветра то усиливалось, то слабело, отчего отдельные деревья издавали скрип, словно на своем только известном им языке разговаривали между собой.

Я родился в лесной зоне Украины, а поэтому большая половина жизни связана с лесом, который полюбил всей душой, всем своим существом. И не только красота и богатство леса очаровывали меня, но и то, что он представляется мне как живое, вечно изменяющееся дитя природы и является самым близким другом человека, его защитником. Иногда говорят, что одному человеку в лесу становится страшно, особенно, когда он потерял ориентировку и заблудился – человек теряется и от этого может погибнуть. Я считаю наоборот, именно лес человеку, попавшему в экстремальные условия, может оказать помощь и спасти его от гибели.

В летнее время лес богат ягодами, которые вызревают в разное время, в определенной очередности. Самая первая ягода – земляника, через неделю – черника, далее малина, а за малиной пошли брусника, ежевика и самые поздние – клюква и другие ягоды, обильно насыщенные витаминами. Август и начало сентября – пора сбора орехов и грибов. И все отдается человеку бесплатно, бери, заготавливай на зиму, пользуйся. Даже зимой лес, если присмотреться, богат своими дарами: ягодами калины, рябины и другими, которыми подкармливаются птицы и звери, а подчас и человек не прочь отведать калину, шиповник.

Лес – это единственный источник древесины, которая не заменима ничем другим, дает нам самые чистые в санитарно-экологическом отношении блага – жилье и изделия для комфорта – различную мебель, а наличие множества смол, соков, являются незаменимым продуктом для изготовления лекарств, продовольствия и т. д.

В лесу самый чистый воздух, насыщенный кислородом и, если ты зашел в лес, то чувствуешь прилив сил, здоровья и доброго настроения в этом царстве, укрепляющем нервную систему человека. Стоит прилечь на прогретую солнцем землю и посмотреть вверх, в разводья голубой безбрежной дали вселенной, увидишь, как плывут вершины сосен и тобой овладевает неописуемое блаженство, чарующая красота, дающая повод на добрые размышления.

До Великой Отечественной войны Брянские леса, растянувшиеся на сотни километров широкой полосой между рекой-красулей Десной и лесостепью центра России, длиной вплоть до Подмосковья – это особый лес. Он славился мачтовой сосной, когда стройные высокие деревья с ярко выраженной позолотой на коре высоко уходят кронами в самое небо.

Нигде так красиво не бывает как в лесу, особенно в горном лесу.

В южной половине Брянских лесов еще до Великой Октябрьской революции были проложены две железные дороги, по которым вывозилась деловая древесина. В крыле леса, подпадающего к территории Украины, узкоколейная дорога проходила от ст. Зерново до села Старая Гута, к скипидарному заводу, что в шести-восьми километрах за станцией Гута.

Другая дорога, ветка ширококолейная, шла от райцентра России – Суземки до Трубчевска.

По этим дорогам отгружалась древесина от культурной вырубки делянок спелого леса и вывозилась на нужды страны. Часть леса перерабатывалась на месте, где работали лесопильные, скипидарные и другие заводы по изготовлению масел и т. д.

Лес напоминал огромный лесопарк, разбитый на квадраты с просеками, наличием питомников. Почти все население сел, расположенных в лесу, работало по заготовке и воспроизводству лесных богатств. Делянки-вырубки немедленно засевались саженцами и уже через пять-семь лет превращались в густую посадку, требующую ухода.

По железным дорогам шли и другие материалы и полуфабрикаты: кирпич, строительный песок, доски, балки и так далее.

После Великой Отечественной войны обе железнодорожные колеи, узкая и широкая, оказались разобранными и вывезенными в другие места, а насыпь распахана, где ничего, кроме бурьяна, не растет.

Брянский лес славился обилием ягод, грибов. В разгар сбора ягод, особенно черники, население – семьями на повозках, запряженных лошадьми, выезжали в лес за ягодами, жили в лесу два-три дня и привозили домой бочки черники, которую сушили, варили на варенье.

Все летние каникулы детвора жила в лесу, ходили за грибами, ягодами, которые по железной дороге вывозили в райцентр для продажи. Вырученные деньги шли на покупку одежды, обуви, для подготовки к новому учебному году, часть денег уходила на закупку продуктов – сахара, круп, хлеба, рыбы…

В 1981 году мне вместе с моей семьей пришлось на автомашине пересечь Брянский лес по железобетонной трассе от Севска до Брянска и далее до Москвы. Того леса, который был до Великой Отечественной войны – нет. Лишь отдельными островками можно встретить те величавые вековые сосны, видимо оставленные для семян. Основные же массивы леса заросли кустарником лозы, да изредка смешанными породами – осины и березы. В лесу много заболоченных мест, а просеки так заросли, что по ним пробраться человеку почти невозможно, да и не безопасно от множества змей.

Когда‐то «шумел сурово Брянский лес», теперь он тих и спокоен, словно обиженный жестокой эксплуатацией и уничтожением человеком. В лесу заметно уменьшилось количество обитателей: птиц, зверей, и рыбы в речках. И пройдут века, если когда‐нибудь наши потомки восстановят его красоту и былое значение, или наоборот превратят его в пустыню.

Оставшись в лесу один, я нашел одно из толстых деревьев, обросшее в корне высокой сухой травой, прислонился к нему спиной и сел, чтобы обдумать свое положение, что же делать дальше. Отдохнув и почувствовав, что мороз быстро пробирается через изорванную мокрую одежонку, я решил выйти на старую дорогу, по которой мы шли, найти дядю Трофима, и тогда уже вдвоем решить, что делать. Собравшись с мыслями, сделав небольшую разминку, и определив примерное направление маршрута выхода на дорогу, я пошел быстрым шагом, благо подмороженная за ночь верхняя корка снега не проваливалась. По моим расчетам дорога должна быть где‐то не более одного километра, а я прошел не менее двух-трех километров, а ее все нет. Я изменил направление и прошел почти столько же, дороги нет. Я понял, что дальше искать дорогу нецелесообразно и решил идти только в одном направлении. Мысль отыскать дядю Трофима меня оставила, так как я удалился уже далеко от места последних событий.

Я решил, что ночевать в лесу одному, как это мы делали раньше – невозможно, так как можно легко замерзнуть, поэтому решил идти и идти, куда‐нибудь да выйти. И действительно, когда уже светало, небо на востоке все больше и нагляднее окрашивалось в светло-розовые огненные цвета, я увидел, что впереди меня сквозь деревья просматривается широкая просека. Подойдя еще ближе, мне стали видны две нити рельсов, расположенных вдоль просеки и я понял, что вышел к железной дороге. Но какой? Их три: магистраль Москва-Киев, железнодорожная ветка Суземка – Трубчевск и узкая колея Средина-Буда – ст. Гута.

Все эти дороги мне хорошо известные с детства, по которым я проезжал десятки раз. По густому кустарнику, поросшему ельником, я приблизился метров на пятьдесят и стал всматриваться, нет ли охраны, и кто охраняет дорогу. Метров в 5–7 я увидел в придорожной канаве встроенную в насыпь землянку, из которой шел дымок. Из землянки вышли два солдата и направились вдоль железной дороги, очевидно, патрульные. Пройдя с полкилометра, они вернулись и столько же прошли в мою сторону. Я замаскировался в ельнике и стал наблюдать. Два немца, болтая между собой, осмотрели путь, долго о чем‐то спорили и вернулись к землянке.

Подумалось, был бы автомат или хотя бы карабин, уничтожить двух завоевателей и скрыться в лесу ничего не стоило.

По внешним признакам я стоял у железной дороги Суземка-Трубчевск. Я отошел от дороги метров 500–600 и пошел вдоль ее. Куда она приведет меня? К моему удивлению, через два-три километра, если не ближе, кончался лес и я поспешил на его опушку. Выйдя на опушку леса, я увидел примерно в 1–1,5 км крайние дома райцентра Суземка.

От опушки леса метрах в ста стояли в один ряд на интервалах примерно 150–200 метров ДЗОты с амбразурами и дверями, сооруженными в сторону леса. Я стал наблюдать, заняты они или нет солдатами, но никого не обнаружил. Одна из дверей была сорвана с верхних петель и со скрипом раскачивалась ветром. Это меня окончательно убедило, что в сооружениях нет никого.

Остаток дня я провел на опушке леса, размышляя и строя план моих действий. До райцентра Середина-Буда – 12 километров, столько же до моей деревни, но она полностью сожжена и в зимнее время встретить там кого‐нибудь невозможно. Можно конечно вернуться в лес, найти партизан и попросить командира, чтобы приняли в отряд. Но мои физические силы был окончательно истощены ночлежками в лесу на открытой местности и фактически без пищи уже несколько дней подряд.

Когда совсем стемнело я пошел к полевым сооружениям, надеясь хоть чуть-чуть согреться, найти в них какие‐нибудь остатки пищи. Подойдя к одной землянке, обнаружил, что дверь была открыта, а дверное пространство на половину занесено снегом. Потребовалось немало сил, чтобы разгрести снег и войти в землянку. В землянке были сооружены нары, амбразура, часть досок сломано и разбросано по сторонам, было очень холодно, и дрожь еще больше стала донимать мое тело. О намечаемом мною отдыхе не могло быть и речи, и я стал собираться в путь, привел в некоторый порядок одежду и обувь, вышел из землянки.

В райцентре Суземка жили многие знакомые люди моего отца, к ним мы заезжали на лошади, также некоторые родственники, но я не знал, где они теперь, что с ними, какова обстановка в этом поселке, а поэтому идти туда было крайне опасно, чтобы не попасть в руки карателей.

В райцентре Середина-Буда осталось мое семейство: четверо детей (братья, сестры), мать и бабушка. Самой старшей сестре, Наде, было двенадцать лет, младшему Михаилу – четыре года. Я решил идти через поле в Середина-Буду.

Слева и справа от моего маршрута стояли густые леса, посреди которых было открытое поле, кое-где пересекаемое кустарником вдоль небольших заболоченных речек. Мой путь лежал через небольшой хутор Брусна, сожженный немцами и безлюдный. Я наделся в этом хуторе найти какой‐нибудь уцелевший погреб, отдохнуть в нем часа два-три и с новыми силами преодолеть вторую половину пути. Далее по моему плану я должен был выйти на узкоколейную железную дорогу, минуя Хлебороб, а по ней до дороги Середина-Буда-Чернецкое не более четырех километров. Весь этот путь – 1 2 километров, предстояло пройти в ночное время и выйти к совхозу Еврейскому, окраине райцентра, где в некоторых хатах жили наши земляки-погорельцы.

Выйдя из землянки, где я еще больше замерз от промерзших стен и холодной земли, осмотревшись вокруг, двинулся по заранее продуманному курсу – на хутор Брусна. На улице заметно усилился ветерок, по замерзшему насту гуляла небольшая поземка. Ветер гнал низкие снеговые тучи, готовые вот-вот сбросить свой снеговой груз на землю. Было темно, видимость не более триста-четыреста метров. Северо-Западный ветер дул мне в спину и я, как на парусах, быстро зашагал вперед, иногда скользя как на лыжах на уклонах. Одежда моя превратилась в ледяной панцирь и издавала шум и неудобства, ограничивала движение. Тем не менее, я быстро приближался к половине пути и возможности отдохнуть где‐нибудь в погребе сгоревшего хутора.

Вот и хутор Брусна, куда я вошел как‐то сходу. Ни одного строения, запахло гарью, только кое-где оставшаяся изгородь из жердей, да фруктовые сады показывали на то, что здесь привольно жили люди, влюбленные в свой лесной край.

А вот и погреб, занесенный снегом, куда, чтобы зайти надо хорошо поработать, разгрести снег у входа. Не раздумывая, я с помощью обломков досок принялся за работу и вскоре открыл одну, а затем и вторую дверь убежища. Запахло застоялой сыростью, однако, в погребе было заметно теплее, чем в других сооружениях, где мне пришлось побывать. В углу погреба стояла большая рассохшаяся бочка, которую я разобрал, сделал себе наподобие настила и растянулся на этой моей лежке.

Постепенно моя одежда отогревалась, и я заснул крепким сном.

Не помню, сколько я спал, но у входной двери услышал какие‐то звуки и царапание. Прислушался и понял, что ко мне в компанию пришел такой же бедолага, как я, – кот. Я быстро встал, открыл дверь, и пришелец молнией юркнул в мое жилище, растянувшись где‐то рядом со мной. Его глаза светились в темноте зеленоватым отблеском, по-видимому, кот был недоволен мною, требовалось дать ему какой‐нибудь гостинец, но у меня просто его не было.

Трудно было определить, сколько времени прошло, как я находился в погребе, сколько ушло на сон. Я уже хотел остаться в этом укрытии на день, а в следующую ночь продолжить движение, однако сердце подсказывало, требовало – не раскисать, взять себя в руки, и в оставшееся до рассвета время закончить свое путешествие уже сегодня, завтра будет поздно.

Я кое‐как с трудом снял мокрые сапоги, выбросил из них потертые портянки, разорвал свой пустой «сидр» на части, обернул ноги – обулся. Полусухая холстина из домотканого полотна приятно пришлась к ногам, подняла настроение, и я решил идти незамедлительно дальше. Оставив справа поселок Хлебороб, вышел на узкоколейную железную дорогу, пошел по ее насыпи. Оставалось каких‐нибудь пять километров до цели, я шел ускоренным шагом. Сердце колотилось в груди. Дойду или не дойду? Дойду – утвердилось в моем сознании и я, перейдя большой мост у заболоченной части возле хутора Липовой Рог, уверенно подходил к санной дороге Чернецкое – Середина-Буда, развороченной танками и машинами от недавно прошедших боев.

Не доходя до дороги метров 50–100, я увидел разобранный бурт, где был закопан, очевидно, картофель и поспешил к нему, где в его обломках мог укрыться в случае необходимости. Подойдя к остаткам бурта, я услышал скрип саней, движущихся со стороны Чернецкое и разговор людей на немецком языке. Я лег среди развалин бурта и укрылся между глыбами земли и соломы, смерзшимся между собой. Когда санные упряжки, а их было три, удалились, я вылез из укрытия и пустился бегом по дороге к ближайшей хате бывшего пригородного еврейского совхоза, жители которого его полностью покинули перед приходом оккупантов.

Подойдя к хате, из трубы которой шел дым, я постучал. За дверью послышались шаги и, негромкое:

– Кто там?

Я ответил, что сын Александры Макарьевны Петрусевой, что живет на квартире здесь недалеко от вас на улице Заря. Щелкнул засов и дверь отварилась. На меня дунуло теплым воздухом, и я с трудом перешагнул через порог. Изумленная хозяйка – наша землячка, с ужасом смотрела на меня, как на лохматого, невесть откуда появившегося, пришельца. Изодранные грязные одежда и обувь, обмороженные щеки и руки привели ее в крайнее изумление. Не раздумывая, она схватила меня за руку и втолкнула в хату. Я стоял среди хаты и с меня ручьем стекала грязь прямо на пол. Ко мне подбежали две ее дочери – старшая – Настенька, и младшая – Маруся (они сейчас живут в моей деревне, а Настасья Марковна – жена моего друга Николая Вертолецкого) стали снимать остатки моей мокрой одежды и кидать ее куски в полыхающий огонь растопленной русской печи. Вскоре мне дали какую‐то теплую сухую одежонку – брюки и рубашку, и я почувствовал, неописуемую радость от тепла, человеческого уюта, от окончания всего пережитого мною в лесах Брянщины.

Еврейский совхоз был создан на окраине райцентра Середина-Буда еще в период НЭПА и представлял собой объединение в виде коммуны по обработке сельскохозяйственной продукции нового урожая. В коммуне имелась паровая мельница, крупорушки, маслобойни, некоторые ремонтные мастерские, кузня, цех по выделки шкур животных и др. механические установки. Коммуна, в основном, занималась обслуживанием населения. В период коллективизации и позднее, в худшие времена упадка сельского хозяйства, вызванного еще и голодом, это объединение стало разоряться. Многие жители поселка оставляли совхоз, переходили на другую работу в райцентре или выезжали в другие районы страны. На их место прибывали русские, украинцы. В совхозе оставались лишь отдельные машины-мельницы, которые работали и после войны.

Первым мероприятием немецко-фашистских захватчиков после захвата райцентра – была поимка и поголовный массовый расстрел еврейского населения и коммунистов.

Все евреи были согнаны в лагерь и расстреляны, коммунисты – повешены. Из еврейского населения осталась лишь одна девочка лет 14–15, очень красивая по внешности, ее укрыло население. Немцы охотились за ней, но ее передавали из дома в дом, с улицы на улицу, и таким образом, она была спасена от карателей.

Как я уже писал ранее, сюда, в бывший совхоз и прилегающую к нему улицу Заря, поселились в основном жители деревни Винторовки, после того, когда их жилища были сожжены мадьярскими захватчиками – головорезами.

Я спал крепким сном на русской печи целый день. Иногда от толчков моей матери просыпался, переворачивался на другой бок и тут же снова засыпал. Под вечер я услышал, как кто‐то гладит меня по голове, прислушался и словно сквозь пелену полусна уловил голос матери.

– Сыночек мой, родной – проснись, надо идти домой, уже скоро ночь, а ты никак не выспишься. Вставай, пойдем домой.

Я потянулся, хрустнули кости в суставах, собрался с силами и открыл глаза. Передо мной стояла моя мать, слезы текли по ее щекам, мы обнялись. На дворе уже начало смеркаться, и я поспешил одеться в единственный отцовский пиджак, обулся в валенки, надел шапку, и мы, не теряя времени, распрощавшись с хозяевами, отправились на квартиру, где нас давно поджидали.

Уже издалека в окнах нашего дома стояли мои сестры и братья вместе с бабушкой и махали руками, приветствуя мое возвращение. Хозяин дома – дед Иван и его жена Вера стояли на крыльце. Они также приветствовали возвращенца «с того света» – своего квартиранта.

Я вбежал в дом, когда навстречу мне кинулась вся ватага нашей семьи, окружив меня плотным кольцом, из которого выбраться было не так‐то просто, почти невозможно. Все ликовали, что я вернулся домой после скитаний по лесам Брянщины, а мать в это время накрывала стол. На столе появилась жареная картошка, квашенная капуста, соленые огурцы, хлеб. Бабушка Татьяна Яковлевна поставила на стол кринку молока, неизвестно где раздобытую специально для меня.

Дед Иван – хозяин дома, долго шарил на кухне, наконец, вышел, а в руках у него было половина бутылки домашней водки – самогона.

– Долго берег, – сказал он, – наконец пришла пора по такому случаю ее употребить.

Все плотно уселись за стол и начался пир на весь мир. По местному обычаю спиртное разлили на всех по норме прямо пропорционально возрасту. Самому маленькому – Михаилу смочили губы из ложки. Старший среди нас – дед Иван произнес тост в ознаменование моего возвращения, и мы принялись уплетать еду, как говорят, «за обе щеки».

Все происходящее мне казалось как во сне и просто не хотелось верить, что я нахожусь среди нашей семьи после всего случившегося. После ужина все собрались в большой комнате дома, а дед Иван полез под кровать, откуда в самодельном ящике достал мою гармошку.

Гармоника была куплена моей бабушкой Таней в обмен за корову, которую она продала за пять мешков зерна перед самым приходом фашистов. Она решила продать скотину, так как ее могли забрать немцы, что случилось у многих земляков.

Дед Иван, топнув что силы ногами о пол, так что с его валенок клубами пошла пыль, отдал гармошку его владельцу.

– Сыграй Ваня, что‐нибудь! – крикнул дед.

Его хозяйка – бабушка Вера начала ругать деда:

– Вот старый черт, разошелся, гляди развалятся валенки, в чем будешь ходить!

Но дед и слушать не хотел, в его глазах светились молодость и озорство.

Я растянул меха и на редкость звонкий мелодичный инструмент издал первые аккорды. Дед вихрем пошел по кругу, выделывая такие коленца, которые не под силу молодому. А далее пошло! В центре дед Иван, а вокруг него вся наша семейная мелюзга пустилась в пляс, да так, что в доме дрожали стекла. Чуть не задохнувшись от пляски, дед Иван, приложив руку к сердцу, вскоре отчалил на лавку, а детвора все кружилась и кружилась в танце, не желая расходиться.

Так было отмечено мое возвращение, не смотря на то, что в городе хозяйничали оккупанты, как говорится в народе – в сем чертям назло.

В дом постучали, вошла соседка. Она предупредила, что в доме слишком шумно и могут нагрянуть немцы. Пришлось с нею согласиться и разойтись по всему дому на отдых. Долго за полночь еще шли разговоры, наконец, воцарилась тишина, все уснули крепким сном.

Я расположился на теплой русской печке, все более и более впитывая в себя ее тепло, отдаваемое моему телу от хорошо прогретых кирпичей. Так окончилось мое «путешествие» в грозное огненное время – в марте 1943 года.

Жаркое лето 1943 года

Весна 1943 года была многоводной от таяния большого снега и тепла, внезапно пришедшего уже к концу марта.

Быстро приближалось лето 1943 года, а с ним и события большого исторического значения в ходе Великой Отечественной войны.

За поражения немецко-фашистских войск зимой 1942–1943 гг Гитлер готовил реванш в районе Курской Дуги.

Через Середина-Буду день и ночь стягивались, двигались колонны фашистских войск, направленные в сторону Севска. Шли танки, артиллерия, пехота, сплошным потоком двигались груженые военными и боеприпасами машины.

Участились бомбежки, на этот раз нашей авиацией.

Ударам с воздуха, днем и ночью, особенно подвергались как войска противника, так и его склады с боеприпасами, с горючим, другими материальным имуществом.

Станция Зерново была конечной железнодорожной станцией, куда эшелоны противника еще доходили, дальше все мосты и железнодорожная колея были разрушены партизанами.

Население райцентра строили на своих усадьбах укрытия-блиндажи, где и находились днем и ночью со своими семьями, опасаясь бомбежек.

Немецкие захватчики развернули зенитные батареи, но наши У‐2 подходили с выключенным мотором к намеченным целям ночью, внезапно бомбили их, и уходили на свои аэродромы невредимыми. Иногда вспыхивали лучи прожекторов противника, выхватив в ночном небе наш двукрылый небесный тихоход, который маячил как мотылек на небосводе, а к нему неслись огненные трассы от зениток. Кажется, вот-вот они попадут в маленький самолет, но тут происходит невероятное. Один или два таких самолетов с выключенными двигателями, черными тенями на малой высоте, появляются у прожекторов и зениток – сбрасывают свой смертоносный груз прямо на головы фашистов. В стане врага раздаются ругань, крики, паника, а уцелевшие фашисты разбегаются в разные стороны, несут потери.

Большую помощь для ночных бомбардировщиков, а также действиям нашей авиации, оказывала партизанская разведка, действующая в тылу у противника. Разведку объектов противника, как правило, вели девушки в крестьянской одежде. Они появлялись, в основном, со стороны села Чернецкое, где охрана подступов к городу производилась ночью путем патрулирования. На окраине города они встречались с разведчиками из числа местных жителей и ночью уходили, унося с собою информацию о противнике.

Необходимо отдать должное моему другу, Николаю Яковлевичу Вертолецкому, который много работал по добыче разведданных в райцентре и передаче их партизанской разведке. Весьма скромный, добрый человек и поныне живет на Винторовке, пожалуй, единственный, оставшийся в живых, активный участник Великой Отечественной войны – инвалид войны, тем не менее, работает в своем родном колхозе. Николай – мой верный друг и товарищ. Корни нашей дружбы идут с предвоенных лет и до настоящего времени.

Как я уже писал ранее, в Брянских лесах мне пришлось капитально проверить себя на прочность, однако, вскоре по возвращении домой я заболел. Появились острые боли в суставах ревматического характера от переохлаждения организма. Особенно болели в суставах ноги и руки, я лишился сна, а также занятия трудом. В семье возникли новые проблемы, требующие моего лечения. Чтобы поставить меня на ноги мама начала лечить меня методом домашнего врачевания, народными средствами. Она откуда‐то принесла большую посудину в виде деревянной полубочки, которую называют в народе «широтвой» и применяют для купания детей и взрослых там, где нет общей бани. Мама заливала горячую воду примерно на 1/3 вместимости и закладывала туда травы. Через несколько минут в посудине образовывался настой и я садился туда. Сверху «широтва» накрывалась мешковиной. Я парился до пота и через 10–15 таких процедур почувствовал, что мое здоровье начало улучшаться. Однако старая болезнь не ушла совсем, не покинула меня, а время от времени дает о себе знать и поныне.

Между тем все более и более назревало гигантское сражение на Курской Дуге, излучина которой проходила в 40–50 километрах от райцентра Середина-Буда и взволнованные люди, ведя неутешительные разговоры, по своему готовились к спасению населения, женщин, детей.

На семейном совете (я, мама, бабушка) было решено уйти снова в Брянские леса, использовав лошадку, которую подарил командир конников. Раненая лошадка вскоре выздоровела, так как за ней, словно за ребенком, ухаживали все, добывали травку, иногда очистки от картошки, кем‐то выброшенные. Лошадка стояла в сарае. При появлении детворы она выходила во двор и позволяла садиться на себя верхом. Наша детская мелюзга залезали к ней на спину по два-три человека, и она осторожно возила их по двору, словно в цирке.

Необходимо было соорудить повозку, хомут и другую сбрую для лошадки и использовать, как единственную тяговую силу, чтобы покинуть в нужный момент квартиру, уехать подальше от беды. Вскоре, из разбитых трофейных повозок я раздобыл четыре колеса и некоторые детали повозки (гайки, шкворень и т. п.). Дед Иван откуда‐то принес части сломанного хомута, который я отремонтировал в течение нескольких дней. Недостающие части сбруи постепенно собирались и вскоре все было готово к работе, как в поле, так и на извозе.

Лошадка охотно дала себя впрячь в воз и, прихрамывая на переднюю левую ногу, медленно пошла на пробный выезд. Так наша семья стала мобильной, мы готовы были выехать на собственной лошади подальше от лиха.

В качестве предварительного маршрута мы избрали так называемые «милютины кусты». Это большой массив заросшего густым кустарником поля, расположенного примерно в двух-трех километрах от райцентра, клином подступающего к дороге большаку Чернецкое – Середина Буда. Среди кустарников протекал небольшой ручей, впадающий в речку Знобовку. Кустарник плотно подступал к урочищу «Вольница», – а это уже начало Брянских лесов.

Фашисты боялись появляться в «милютиных кустах», где их могли проучить партизаны, поэтому эти места были самые безопасные для укрытия населения от врага.

Лето 1943 года было непредсказуемо жарким, что ни день, то события тревожные:

– то на дороге подорвались на минах танки или машины оккупантов;

– то партизаны обстреляли колонну немцев на подходе к райцентру, нанеся противнику ощутимый урон в живой силе и технике;

– то подрывы и поджоги складов оккупантов.

От этого немцы зверели, свою месть перенося на мирное население. Участились расстрелы, в том числе и невинных людей.

Так случилось и в нашей семье, которая была чуть не расстреляна неизвестно за что.

В нашей хате, где мы жили последнее время, на квартире поселились человек 8–10 фашистов во главе с офицером. Хозяина хаты и нас они выселили на улицу, куда хочешь, туда и иди. Во дворе фашисты разместили несколько своих лошадей, заставив местных носить воду и поить лошадей.

Когда стемнело, вся наша семья перешла в блиндаж, расположенный в огороде, а я залез на сеновал сарая и зарывшись в остатки сена уснул. Утром меня разбудили крики немецких захватчиков, ищущих что‐то пропавшее. Выбравшись из своей лежки, я увидел через щели в стенах, как из укрытия выводят мою мать, бабушку, сестер, братьев, – всю нашу семью. Все они плакали, шли во двор и выстраивались вдоль стены дома. Впереди них стояли фашисты с автоматами.

Немецкий офицер подошел к матери и, ударив плетью ее по спине, потребовал найти меня и привести сюда. Он считал, что именно я украл седло от офицерской лошади и скрылся. Он поставил вопрос – вернуть седло или они, фашисты, расстреляют не только нашу семью, но и все население улицы. На возвращение седла отводилось четыре минуты. Вокруг дома стали собираться люди и, возбужденно размахивая руками, требовали, чтобы немедленно вернули седло. Честно говорю, что я не брал седло, его не видел, тем не менее, испугался. Дрожь пронзила все мое тело, и не отдавая себе отчета, я скрытно продрал дыру в соломенной крыше, вылез на противоположную сторону от сарая, и по огороду пустился на утек – к уда глаза глядят.

Увидев меня, местные жители стали кричать:

– Вернись, иначе всех расстреляют!

Я оторопел, вспомнил выстроенную у стены нашу семью для расстрела и медленно побрел обратно. Я вошел во двор и увидел плачущую нашу семью, умоляющую меня отдать седло. Со всех сторон на меня кричали люди:

– Ваня, верни седло!

Но, где я его возьму, ведь я не брал его. Я прекрасно понимал, что за воровство немцы расстреливали русских на месте, без суда и, как правило, невинных людей, без разбора.

Фашистский офицер, посмотрев на часы, объявил, что осталось сорок секунд до расстрела, приказал мне встать на навозную кучу и начал стегать плеткой по лицу, по спине, приговаривал «руссиш швайн» (русская свинья). Я закрывал лицо от побоев и старался объяснить, что я ничего не знаю, кто взял седло, что сам я его даже не видел. Вся наша семья плакала, старалась, как только можно, объяснить, что мы не виноваты в этом деле. Фашист снова посмотрел на часы, покачав головой, что время на исходе, пора начинать.

В это время случилось невероятное, кто‐то из собравшейся толпы крикнул:

– Ищите седло на огороде, в картошке под грушей!

Единственная из фруктовых деревьев – груша росла в центре огорода и туда устремились, что есть силы бегом, мальчишки. И вдруг, громче обычного в толпе раздался тяжелый вздох, кто‐то из ребятни поднял над головой злополучное седло. Фашист уложил свой кольт в кобуру и приказал солдатам разойтись.

Двое фашистов, оставшиеся, оседлали офицерскую лошадь и вывели ее на улицу. Не помня себя, в каком‐то шоковом состоянии, мы стали расходиться кто куда. Кто же украл седло у немцев, подставив нашу семью к гибели? Лично я, да и другие, знают эту женщину, однако, сказать ей в лицо, сделать это я не в состоянии. Пусть ей остается эта трагедия на ее совести. Так решили мы всей семьей, пусть это жалкое существо всю жизнь терзает совесть за сделанное зло по отношению к честным людям.

Более полсотни лет прошло, отделяющих нас от этого трагического случая, но в памяти сохранились все подробности, даже облик разъяренного офицера с пистолетом в руках и плетью, жаждущего пролить кровь невинных людей.

Близился сентябрь 1943 года. Наши войска, разгромив и перемолов отборные фашистские дивизии на Курской Дуге, перешли в грандиозное наступление, успешно продвигались на Северо-Запад, освобождая из неволи народы городов и сел. И хотя изрядно потрепанный фашистский зверь еще огрызался, тем не менее, отходил под ударами нашей родной Армии – о свободительницы, оставляя кровоточащий след. Все ближе и ближе приближался огненный вал нашей армии, подминая под себя и уничтожая на своем пути «непобедимое», хваленое войско немецко-фашистских захватчиков, которые отступая, уничтожали все, превращая в пустыню наши города и села. В этих условиях население, спасаясь от фашистов, спешно покидало свои очаги. Люди уходили в леса, в основном, ночью, под покровом темноты. На своих плечах или самодельных колясках они брали с собой самое необходимое и скрывались в темноте в сторону «милютиных кустов» и далее в сторону Брянских лесов.

Еще с вечера мы уложили на самодельную повозку жалкие семейные пожитки, чтобы с рассвета выехать по заре по намеченному маршруту.

Утром, чуть забрезжил рассвет, мы благополучно миновали улицу и подъехали к шоссе, которое нужно было пересечь, чтобы двигаться к «милютиным кустам». В это время на большой скорости к месту пересечения шоссе подходила колонна танков захватчиков. Мы решили проскочить через шоссе еще до подхода колонны, но наша лошадка на самой середине шоссе вдруг встала на дыбы и отказалась спуститься под крутой уклон насыпи. Не смотря на все понукания, лошадь стояла на месте. А вот и головной фашистский танк подошел к телеге и начал раскачивать ее. В телеге сидели все мои сестры и братья – вся малолетняя семья, и бабушка. Создалась критическая ситуация, когда танк мог подмять всю нашу упряжку с детьми.

В колонне раздался смех фашистов, предвкушающих радость кровавой расправы над детьми. Взревел мотор танка, окутав дымом все вокруг, фашистский механикводитель сдал танк назад метров на 10–15, чтобы на скорости переехать через повозку с лошадью и резко начал движение на свою жертву, однако наша славная лошадка «Дашка» (так ее прозвали дети) вздыбилась и рванулась вперед под откос, а фашистский танк пролетел мимо, не задев даже повозку.

Повозка перевернулась вверх колесами и из нее высыпалась на землю вся наша детвора, рассыпавшись вокруг перевернутой упряжки. Лошадь свалилась на спину, и зажатая хомутом хрипела от удушья. Тогда я схватил выпавший из повозки топор, пересек супонь хомута и освободил ее. Увидев эту картину, фашисты подняли хохот и вскоре скрылись из виду. Мы подняли на колеса телегу, перепрягли лошадь и благополучно въехали в «милютины кусты», подальше от глаз оккупантов, откуда лесами могли уйти и далее – в спасительные Брянские леса.

С утра следующего дня начались бои с отступающими арьергардами противника. Начался артиллерийский обстрел нашей артиллерией дороги Середина-Буда – Чернецкое и дороги Гаврилова Слобода – Середина Буда. Разрывы снарядов все ближе и ближе приближались к «милютиным кустам».

«Милютины кусты» – это десять гектаров поля, покрытые орешником и другими породами кустов. Плодородный участок поля не раз раскорчевывался для того, чтобы засеять пропашными культурами, однако, проходит год-два, и на этом месте снова и снова вырастают новые, более густые ореховые рощи. Доброе дело сослужили кусты для укрытия местного населения. Здесь не раз сосредотачивались партизаны для боя с фашистами.

На этот же раз здесь произошли как хорошие, так и печальные события.

Наша разведка, семь человек с рацией, внезапно появилась здесь и их сразу же окружило население. Радостными объятиями люди встретили своих солдат, угощали всем, что кто имел, откуда‐то принесли кринку молока, и разведчики тут же ее распили. Мальчишки угощали солдат спелыми орехами, только что сорванными с кустов.

Разведчики по радиостанции доложили о противнике, который спешно старался оторваться от наседавших наших войск по дороге на Чернецкое, и разведчики удалились в глубину кустов. Но что это? Невдалеке от нас раздались автоматные очереди, и все вздрогнули в предчувствии чего‐то неотвратимого.

Мы побежали в направлении случившегося, и метрах в триста от нас увидели небольшую поляну, поросшую высокой травой. В траве, в разных позах, в еще не остывшей горячей крови, из которой струился пар, лежали наши разведчики, по-видимому, внезапно натолкнувшиеся на засаду немцев. Все мальчишки побежали на опушку кустарника, сняли с себя рубашки и стали кричать и размахивать рубашками – звали на помощь.

От колонны отделились две машины с бойцами и направились к нам. Мы показали только что убитых наших разведчиков и вероятный отход противника вниз по ручью.

Ломая и подминая кусты, наши машины устремились вперед и вскоре настигли фашистов. Завязался короткий бой, рвались гранаты, заработали пулеметы и автоматы. Фашисты укрылись в болоте, которое наши бойцы окружили и стали уничтожать оккупантов. Часть оккупантов была захвачено в плен, и мы кидали в них комья грязи, стараясь влепить в лицо. Другая часть противника была уничтожена. Командир поблагодарил всех нас и уехал, оставив охрану погибшим солдатам, которых накрыли простынями, а вечером их увезли куда‐то на похороны.

К вечеру наш лагерь в «милютиных кустах» опустел, все его обитатели разошлись кто куда.

Мы решили запрячь «Дашку» и вернуться в Середина-Буду на свою старую квартиру, к деду Ивану и бабе Вере. В их дом попала мина, разрушив чулан и крыльцо. Дед Иван сидел в задумчивости, как отремонтировать повреждения дома. Увидев нас, обрадовался, что мы все починим, что и было сделано. Однако дед был и не менее удивлен, что повозку мы привезли на себе.

Наша любимая «Дашка», видимо не совсем выздоровевшая после ранения и перенапряжения на дороге, где она спасла нас от фашистского танка, не дала быть раздавленными – поплатилась своей жизнью. Ее раны разошлись и она умерла в небольшом окопе-укрытии. Мы были потрясены и стояли перед окопом с поникшими головами, затем взяли лопаты и похоронили ее.

Фронтовики

Кое‐какие наши земляки начали получать письма. А некоторые фронтовики-земляки были отпущены на два-три дня для встречи с семьей. Приходили и похоронки, но о нашем отце было ничего неизвестно.

Мы с трепетом ждали известие об отце. Где он, наш кормилец! Ждали каждый день, с утра до вечера. Если кто приходил к нам в дом, то думали, что несет нам какую‐нибудь весточку – ведь отец уже третий год на войне. И вот, примерно, во 2‐й половине сентября 1943 года, все встали раньше обычного, навели порядок в хате. Кто‐то сказал, что сегодня к нам приедет папа.

– Дай‐то Бог! – ответила мама и добавила в варево на завтрак больше еды, достала лишнюю ложку и стала готовиться к завтраку.

Вдруг на улице поднялся шум, все приближающийся к нашему дому, кричали и плакали женщины, а дети орали во все горло:

– Пришел, пришел дядя Вася! – показывали на нашу хату.

По правде говоря, все мы растерялись и стояли на месте. Верить или нет, действительно пришел отец или нет, это кто-то другой. Первым на улицу выбежал Михаил (пять лет), толпа расступилась и отец высоко поднял над головой малыша. После чего мы все высыпали на улицу, окружив и ощупывая человека – нашего отца. Все кричали:

– Папа пришел!

А мама рыдала на всю улицу.

Так к нам пришел на побывку солдат Маршала Рокоссовского – чуткого, доброго человека и доблестного командира, за что его любили все солдаты Советской Армии, готовые отдать жизнь за Родину.

Дедушка Ваня на охоте – 24.Х.1953 г в Германии – справа первый

Прабабушка Александра Макарьевна Петрусева 9.05.1907–18.04.1992 г.

Александра Макарьевна была всеми уважаемый человек в деревне, передовая колхозница. После войны – доярка и сторож. Мать – героиня, воспитавшая семерых детей. Добрая, услужливая, внимательная к детям и ко всем окружающим. Не смотря на низкую грамотность (училась в школе один месяц), люди к ней шли за советом и помощью. До 80-летнего возраста держала вместе с 84-летним мужем Василием хозяйство, в том числе корову, теленка, 2-х свиней, кур, уток, индеек и так далее – все для детей и внуков.

Домашняя мастерица – швея, ткачиха на кустарном станке. Все это далеко не полный образ женщины-труженицы, матери. Смелая женщина, будучи сторожем, в сражении с волками в овчарнике, заколола одного из них вилами, остальные бежали без добычи в лес и больше не появлялись.

Вечная память о ней сохранится в наших сердцах, в сердцах ее потомков.

И опять про моего отца – вашего прадеда.

Три дня, отпущенные командиром части, пролетели как минуты, часы. Отец ложился поздно, к полуночи, вставал на заре. Он пилил, колол дрова, косил траву для козы, которую надо было еще купить, решал многие проблемы по хозяйству. Через три дня, к вечеру, за ним пришла машина, которая тут же загрузилась на железнодорожной станции, так чтобы утром выехать в часть.

Ранним утром, еще до рассвета, вся семья собралась, чтобы проводить отца на фронт, туда, где гремела война и лилась кровь. Подъехала машина, и настало время проводов. Все дети стояли вокруг отца, напряжение нарастало, на улице собрался народ. Завтрак на столе остался нетронутым, наступил час расставания и прощания. Отец поцеловал каждого из нас, последними мать и бабушку, и все сели по традиции, на счастье. В самый последний момент, перед выходом, я достал гармошку. Отец засмеялся, сказал:

– А что Ваня, никак решил сыграть походный марш? Вот молодец!

– Нет папа – ответил я, – берите гармошку, – это мой подарок, играйте бойцам, поднимайте их дух, настроение, чтоб крепче бить врага.

– Ладно, Ваня, спасибо за подарок, если вернусь живым, купим баян, – с казал отец.

Моя гармошка – подарок прошла еще большой фронтовой путь до Берлина и вернулась обратно. Уже будучи офицером Советской Армии я вспомнил слова отца: «Вернусь, купим баян». И я купил баян и подарил его отцу. Сколько, не перечесть, отец отыграл свадеб и вечеринок на баяне, и я решил его отдать внуку Ивану Скрипнику, как реликвию нашей родословной. Помни Ваня, каждый звук одной клавиши баяна – это голос твоих предков.

Второй, новенький баян, я намерен подарить самому младшему внуку Александру Коробову. Берегите эти вещи, мои внуки – о ни на счастье вам.

Итак, отец уехал и вернулся домой с Победой осенью 1945 года в свою родную деревню, где во времянке из жердей и веток лозняка разместилась наша семья.

Окончилась Великая Отечественная война, принесшая вместе с Победой над фашизмом, столько горя, страданий нашему народу. Все нужно было начинать сначала – строить с нуля дома, заводить хозяйство, восстанавливать колхоз на пустыре испепеленной деревни. В неимоверных трудностях многие семьи потерявшие кормильцев, жены и дети впрягались вместо лошадей в плуги, вспахивали огороды, заросшие бурьяном, шли на работу в колхоз, где строили заново фермы, распахивали поля.

Нехватка продуктов питания в 1946–1948‐ых годах, привели к такому же голоду, как и 1932–1933 годах. Однако, несмотря ни на что, страна расправляла плечи. Строились заводы и фабрики, укреплялись колхозы. Налаживалась жизнь, на небосводе мирно светилось солнце, согревая всех, кто остался в живых, и которые с оптимизмом смотрели на лучшую жизнь.

Дорогой внук, мой тезка, Ванечка!

Эту первую мою рукопись, написанную мною, я дарю тебе.

Пройдут годы, и может кто‐нибудь из нашей родословной прочтет ее. Я, может быть, написал бы лучше, но здоровье «на честном слове и на одном крыле», поэтому писал урывками, лежа, по 1–1.5 часа в сутки, в тяжелых условиях. Все что написано – чистейшая правда, увиденная мною, пережитая, выстраданная.

Я написал и II часть на черновике и, если позволит здоровье – может быть осилю и ее, однако не уверен (написано около 100 страниц). Но будем надеяться на лучшее. В конце книжки, Ваня, письма наших предков – прадедушки Василия Михайловича и прабабушки Александры Макарьевны и других.

Помни, за словами книги были наши живые родственники и тебе есть чем гордиться.

Твой дед Петрусев Иван Васильевич.

Письма некоторых родственников

1–4–5 письма прадеда Василия Михайловича Петрусева

2‐е письмо Хухарева Николая Алексеевича – брата вашей прабабушки Марии Алексеевны Деевой

3‐е письмо прабабушки Александры Макарьевны Петрусевой

Письмо 1‐ое

Письмо 2‐е:

Письмо 3‐е

Письмо 4‐е

Письмо 5‐е: