Kitabı oxu: «Правила хорошего тона для Медведя»
Глава 1
В школе большая перемена: шум стоит такой, что дрожат оконные стёкла. Кабинет психолога на первом этаже — бывшая кладовка, которую облагородили шторками цвета «унылый беж» и поставили кресло-грушу, чтобы дети расслаблялись. Расслабляться в этом кресле пока никто не научился, потому что оно скрипит так, будто в нём умирает мышь.
Егор сидит за столом, листает чей-то тест Люшера и думает о том, как хорошо, что сейчас не полнолуние. В свои тридцать с небольшим он выглядит на все сорок, но в этом есть своя нечеловеческая брутальность: тяжёлая, чуть скошенная линия челюсти, приплюснутый нос и глубоко посаженные глаза. Глаза — его главная загадка. Формой они человеческие, карего оттенка, близкого к янтарю, но в них горит зрачок вампира: крошечная угольно-чёрная точка, которая не расширяется на свету. Поэтому даже под летним солнцем его взгляд кажется ледяным, сканирующим. Вечно «навыкате» от природы медвежьей ипостаси, эти глаза смотрят с мудрой усталостью ночного хищника, запертого в теле человека. При этом Егор Павлович кажется образцовым занудой: мятый пиджак в шерстяную полоску (серый, «чтоб не драить постоянно»), потёртые локти, вечный галстук-«селёдка», завязанный кривым узлом. Под пиджаком — простая фланелевая рубашка в клетку, которая прячет неестественно широкую грудь и мощные ключицы.
В дверь стучат. Невежливо — ногой.
— Войдите, — вздыхает Егор.
Дверь открывается, и в кабинет влетает… нет, не влетает. Вкатывается. На энергичных, злых, пацанских ногах. Это Данил «Даман» Сучков, семь «Б», хулиган со стажем три года. Внешность у Дамана классическая: вихры торчат во все стороны, джинсы спущены до колен, футболка с черепом и надписью «Not today, мама». Ему двенадцать, но он уже пробовал курить, материться на завуча и один раз украл у физрука бутылку портвейна, чтобы эффектно вылить её в унитаз.
— Садитесь, Данил, — Егор кивает на стул.
Данил не садится. Он скрещивает руки на груди и смотрит волчонком — злым, но глупым.
— Я не буду с вами разговаривать, — заявляет он. — Вы псих. Меня мама заставила.
— Мама умная женщина, — кивает Егор. — Садись.
— Не сяду.
— Тогда стой. У меня перерыв через полчаса, и я хочу успеть доесть бутерброд.
Данил моргает. Такого ответа он не ожидал. Обычно учителя начинают давить, пугать директором, петь про светлое будущее. А этот просто хочет бутерброд.
— Ладно, — бурчит Данил и плюхается на стул. — Чего вам надо?
Егор откидывается на спинку кресла. Смотрит на пацана. Худой, злой, глаза горят. Классика.
— Мне надо, чтобы ты объяснил, зачем ты разбил нос Семену из седьмого «А». И не говори, что случайно.
Данил дергает плечом.
— Он бесил.
— Чем?
— Своим видом.
Егор медленно кивает.
— Понимаю. Бывает. Я, например, ненавижу вид завуча Веры Павловны, но я не бегаю за ней с кулаками. Потому что я воспитанный медведь.
— Какой медведь? — не понимает Данил.
— В переносном смысле. Так, Данил, давай по порядку. Ты ударил Семена. Семен заплакал. Кровь, слезы, мама Семена обратилась в школу. Теперь твоя мама злится на тебя. А могла бы купить тебе новый скейтборд или на экскурсию отпустить. Чувствуешь логику?
Данил хмурится. Логику он чувствует, но признавать не хочет.
— Он первый начал. Обозвал меня.
— Словом?
— Неважно.
— Важно, — Егор подается вперед. — Если он обозвал тебя словом, которое можно напечатать в газете, то ты должен был пойти к учителю. Если словом, которое нельзя напечатать — тем более пойти к учителю. Потому что твоя задача — выиграть войну, а не битву. Понял?
Данил молчит. Его глаз дергается. Егор видит, что мальчишка уже жалеет о содеянном, но гордость не пускает.
— Он сказал, что у меня папа сидит, — наконец выдавливает Данил. — А мой папа не сидит. Он просто ушел в запой в прошлом году и пока не вернулся. Это разные вещи.
У Егора что-то ёкает внутри. Вампирское, голодное — он его гасит. Медвежье, теплое — он его выпускает.
— Понятно, — Егор встает, подходит к окну. — Слушай, Даман. Я тебе сейчас скажу вещь, которую ты не забудешь. Ты готов?
Данил напрягается.
— Каждый раз, когда ты бьешь кого-то, ты проигрываешь. Даже если ты сильнее. Даже если он обозвал твою маму. Даже если он наступил на твои новые кроссовки. Потому что после удара ты из правого становишься виноватым. А виноватым быть выгодно только тем, кто хочет, чтобы их жалели. Ты хочешь, чтобы тебя жалели?
— Нет, — бурчит Данил.
— И я не хочу. Поэтому давай договоримся: в следующий раз, когда Семен скажет гадость, ты берешь телефон и записываешь его на видео. Спокойно, улыбаясь. И потом показываешь завучу Вере Павловне. Этой стерве.
Данил неожиданно хихикает.
— Вы сказали «стерва».
— А ты не повторяй, — строго говорит Егор. — Я психолог, мне можно. А теперь иди. И запомни: победитель — не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее. И кто не мажет кровью свой новый свитер.
Данил встает, уже не такой злой. На пороге он оборачивается.
— А вы правда медведь?
— В переносном смысле, — улыбается Егор. — Беги уже.
Данил вылетает в коридор и тут же налетает на Веру Павловну, завуча. Вера Павловна — женщина лет пятидесяти, сухая, как вобла, и с прической «я убью тебя взглядом». На ней костюм цвета запекшейся крови и очки в золотой оправе. Она смотрит на Данила, Данил смотрит на неё.
— Сучков, — ледяным тоном произносит Вера Павловна. — Надеюсь, психолог вбил в твою пустую голову хоть крупицу морали?
— Ага, — кивает Данил. — Сказал, что вы стерва.
Коридор замирает. Вера Павловна медленно поворачивает голову в сторону кабинета. Егор уже стоит в дверях с самым невинным лицом человека, который только что не рассыпал соль на рану, а высыпал целый пакет.
— Егор Павлович! — голос завуча режет слух. — Вы позволите?
— Вера Павловна, — Егор разводит руками, — я сказал: «Нервная система у вас тонкая, как струна, лучше не трогать». А он, видимо, услышал «стерва». Детская фантазия, что поделать.
Вера Павловна сверлит его взглядом. Егор улыбается той самой медвежьей улыбкой, от которой хочется или обнять его, или убежать. Завуч выбирает третье: она разворачивается и уходит, гремя каблуками.
Данил, уже из-за угла, показывает Егору большой палец.
Егор вздыхает, закрывает дверь и садится за стол. Бутерброд с колбасой лежит нетронутым. Кровь кролика в термосе давно остыла.
— Медведь, блин, — бормочет он себе под нос.
И тут в дверь снова стучат.
— Тополев! — орет физрук Сергей Сергеевич. — Открывай, лечилка хренова! У меня локоть болит!
Егор закрывает глаза и считает до десяти.
В коридоре грохот — физрук уронил штангу (или себя). Егор не открывает. У него перерыв. И бутерброд. И очень много мыслей о том, почему он, оборотень-вампир с дипломом МГУ, работает в школе, где даже стены пьют валерьянку.
Он откусывает бутерброд и смотрит в потолок.
«Дети, физруки-алкоголики, стервы-завучи, — думает Егор. — Я тут самый нормальный».
За стеной физрук начинает петь: «Ты неси меня, река…». Егор делает глоток из термоса.
Дверь распахивается с такой силой, что шторка на окне подпрыгивает и скручивается в узел.
На пороге стоит Сергей Сергеевич — физрук, легенда школы № 43, человек, чья педагогическая карьера держится на трёх китах: свистке, спортивных штанах с пузырями на коленях и хроническом алкоголизме, который администрация предпочитает не замечать, потому что Сергей Сергеич в прошлом известный спортсмен и каким-то чудом согласился вести физру в обычной школе.
На вид ему можно дать и пятьдесят пять, и семьдесят. Лицо красное, рыхлое, с синими прожилками на щеках. Нос похож на спелую сливу — с фиолетовым отливом и мелкой капиллярной сеткой. Лысину он маскирует козырьком от бейсболки с надписью «Olympic 1980», которая держится на единственной уцелевшей застёжке. Спортивный костюм серого цвета когда-то был синим. На груди — старый значок ГТО, которым он козыряет в женской раздевалке как доказательство былой удали.
— Тополев! — рявкает Сергей Сергеевич, и от его дыхания в кабинете моментально портится воздух. — Ты чего не открываешь? Я там в коридоре ногу приложил! Гематома! Это производственная травма, понял? Буду писать докладную!
— Сергей Сергеич, — устало говорит Егор, откладывая бутерброд. — У меня перерыв. Медицинскую помощь оказывает медсестра в кабинете на втором этаже.
— Медсестра! — физрук пренебрежительно машет рукой. — Эта мымра даже градусник поставить не может, у неё руки из одного места растут. А ты психолог. Психологи всё про людей знают. Скажи мне, почему у меня локоть болит?
— Может быть, потому что вы вчера, когда падали с турника, пытались удержаться этой рукой?
— Да не падал я! — возмущается Сергей Сергеевич, хотя по тому, как он держится за стену, ясно, что он падал сегодня минимум трижды. — Я вчера форму поддерживал!
Он делает шаг внутрь кабинета, спотыкается о кресло-грушу, та издаёт душераздирающий скрип, похожий на крик раненой чайки. Физрук не обращает внимания. Его мутные глаза блуждают по комнате и останавливаются на столе. На столе — термос. Тот самый.
— Что это у тебя? — Сергей Сергеевич щурится. — Кофеёк?
— Чай, — быстро говорит Егор, загораживая термос плечом. — Травяной. Вам не подойдёт.
— Всё мне подойдёт! — физрук обиженно надувает губы. — Я, между прочим, русский человек. Я из кружки пил то, что другие пить боялись. В армии…
— Сергей Сергеич, — Егор встаёт из-за стола, чтобы физически преградить путь. — Давайте я лучше посмотрю ваш локоть. Прямо сейчас, не отходя от кассы.
Он берёт физрука за плечо и разворачивает к свету. Рука у того трясётся. Локоть действительно красный и опухший — похоже, упал со всей дури. Егор щупает кость, прикидывая, не перелом ли. Сергей Сергеевич охает, но терпит. Медвежья хватка Егора не оставляет вариантов для манёвра.
— Перелома нет, — выносит вердикт Егор. — Сильный ушиб. Холод приложите и не пейте три дня. В смысле — не нагружайте руку.
— А я и не пью, — обиженно бурчит физрук. — Я вообще бросил. Вчера бросил. Сегодня… сегодня поддержу, и всё. Я на системе. Знаешь такую? Ай!
Егор слегка надавливает на больное место, чтобы отвлечь от темы алкоголя. Сергей Сергеевич отвлекается. Он отворачивается к столу, и в этот момент его рука сама собой, на чистом рефлексе двадцати лет армейской службы, совершает молниеносное движение.
Термос.
Егор понимает это слишком поздно.
— Ай да чаёк! — физрук уже отвинтил крышку и задирает голову. — Сейчас мы его…
— Не надо! — рявкает Егор, но голос вампира не успевает подействовать — Сергей Сергеевич делает огромный глоток.
Глоток.
Тишина.
Кровь кролика. Тёплая, густая, с характерным железным привкусом и той самой травяной отдушкой, которая не может обмануть ни одно живое существо, если оно старше пяти лет.
Глаза Сергея Сергеевича округляются. Сначала они просто становятся большими — как блюдца. Потом в них появляется осознание. Потом ужас. Чистый, первобытный ужас человека, который только что понял, что он выпил.
— Эт… это… — шепчет физрук.
Губы его синеют. Лицо из красного становится серым. Значок ГТО на груди подрагивает.
— Это…
Глаза закатываются.
Сергей Сергеевич валится на пол с глухим звуком, напоминающим падение мешка с мокрой глиной. Кресло-груша жалобно скрипит в последний раз. Физрук лежит носом в ковролин, его олимпийская бейсболка откатилась в угол, обнажив блестящую лысину.
Егор стоит над ним. В правой руке — термос, в левой — остатки бутерброда.
— Твою ж… — шепчет он.
Три секунды он смотрит на поверженное тело. Потом вампирские инстинкты берут верх над человеческой паникой.
Действовать.
Егор закрывает дверь на щеколду. Ставит термос в ящик стола. Быстро, но без суеты, он поднимает физрука — центнер с гаком — и укладывает на кушетку, ту самую, где дети описывают свои страхи. Поправляет спортивный костюм. Кладёт под голову свёрнутую куртку.
Потом садится напротив, на кресло-грушу, и ждёт.
Сергей Сергеевич приходит в себя с хрипом. Он садится, хватается за голову. Глаза у него мутные, блуждающие.
— Что… что это было?
— Потеря сознания, — спокойно отвечает Егор. — Алкогольная интоксикация плюс физическое истощение. Я вам говорил, Сергей Сергеич, надо меньше…
— Я не про это! — физрук хватает Егора за рукав, пальцы у него дрожат. — Я пил… из твоего термоса… Там была… там была…
Он не может выговорить слово: он боится, что если скажет, то сойдёт с ума.
— Что там было? — Егор приподнимает бровь, лицо его совершенно непроницаемо. Таким лицом он смотрит на детей, которые говорят, что домашку съела собака.
— Кровь, — шёпотом говорит физрук. — Там была кровь. Горячая. С запахом железа.
— Сергей Сергеич, — вздыхает Егор с такой искренней жалостью, что сам себе аплодирует мысленно. — Это был томатный сок. Острый. С хреном и чесноком. Я себе такой в термос наливаю, чтобы иммунитет поднимать. Вам просто показалось на фоне белой горячки.
— Какой ещё горячки?! — возмущается физрук, но голос его уже теряет уверенность.
— Белой. У вас же вчера был запой? А сегодня вы не пили. Классический абстинентный синдром. Зрительные и вкусовые галлюцинации. Кровь вам померещилась, Сергей Сергеич. Успокойтесь.
Физрук моргает. Смотрит на свои руки. На них нет крови. Смотрит на пол — чисто. Егор протягивает ему стакан воды (обычной, из-под крана).
— Выпейте. Успокойтесь. И запомните: вы упали в обморок, потому что у вас давление. А я вам дал воды. Всё.
Сергей Сергеевич пьёт, мелко трясясь. Он явно не до конца верит, но очень хочет поверить. Потому что альтернатива — признать, что школьный психолог пьёт кровь из термоса, а он, физрук с тридцатилетним стажем, только что стал соучастником.
— Томатный… — бормочет он, потирая лысину. — С хреном…
— Именно. — Егор встаёт, помогает физруку подняться. — Идите, Сергей Сергеич. Отлежитесь. И больше не трогайте чужой термос. А то в следующий раз там может быть свекольник. Упадёте в обморок от красоты вкуса.
Физрук, шатаясь, идёт к двери. На пороге он оборачивается. В его глазах — смесь благодарности, стыда и смутного, глубинного подозрения, которое он никогда не сможет доказать.
— Тополев, — хрипит он. — Ты… ты странный.
— Я психолог, — пожимает плечами Егор. — По-другому нельзя.
Сергей Сергеевич уходит, и его неровные шаги эхом гремят по коридору.
Егор закрывает дверь, прислоняется к косяку и выдыхает. Дрожащими руками достаёт термос, нюхает крышку. Пахнет чесноком — как хорошо, что он всегда готов к таким вот экстренным случаям.
— Томатный сок, — шепчет он, улыбаясь. — С хреном.
Он садится за стол, наливает себе остатки крови и делает маленький глоток.
«Всё хорошо, — думает Егор. — Физрук жив, тайна не раскрыта.»
В дверь снова стучат. Раздаётся голос завуча Веры Павловны:
— Егор Павлович! Почему от кабинета пахнет чесноком? У вас что, обеденный перерыв или химическая атака?
Егор закрывает глаза.
— Это… — он вздыхает. — Это ароматерапия, Вера Павловна. Успокаивает нервы.
— А мои нервы успокоятся, когда вы прекратите вести себя как школьник!
— Хорошо, — Егор откупоривает термос. — Как скажете.
Он пьёт кровь и смотрит на потолок. В соседнем классе кто-то играет на флейте. Где-то далеко Сергей Сергеевич убеждает сторожей, что томатный сок с хреном — это новая мода у психологов.
Глава 2
Егор паркует мотоцикл у старой девятиэтажки, снимает шлем и поправляет ворот кожаной куртки. Светятся окна на пятом этаже. Кристина.
Он глушит двигатель, и тишина двора накрывает его с головой. Егор на секунду зажмуривается — переключает обоняние с звериного на человеческое. Здесь, в спальном районе, воздух пахнет бензином, жареными семечками и чужими ужинами из открытых форточек. Он вешает шлем на руль, забирает рюкзак.
На пятом этаже за окном — женский силуэт. Кристина стоит у стекла, смотрит вниз, в темноту. Она всегда так делает. Как будто караулит. Егор поднимает голову, машет рукой. Силуэт дёргается, и через секунду окно распахивается:
— Егорка! Я сейчас! Я открываю
Он поднимается пешком — лифт сломался еще в прошлом году, и жильцы уже смирились, что умрут с ишемией, шагая на свой этаж. Егору не тяжело. Медвежьи лёгкие прокачают любую высоту.
Дверь уже открыта. На пороге стоит Кристина. Она красивая. Это даже не обсуждается. Русые волосы ниже плеч, уложенные в крупные локоны — видно, что пыхтела час перед зеркалом. Глаза голубые, большие, кукольные. Губы накрашены ярко-розовой помадой, которая, кажется, светится в темноте. На ней короткий халатик с леопардовым принтом и тапки-зайцы. Образ дополняет запах дешевой туалетной воды «Love Story» — она купила её на маркетплейсе, потому что в названии было слово «Love», и это казалось ей судьбой.
— Егорка! — Кристина бросается на шею. Надушено мягко, как-то по-девичьи. Он перехватывает её чуть выше локтей и аккуратно отстраняет. Дружески. Нежно, но как стекло, которое нельзя уронить.
— Привет, Крис. — Егор заходит в квартиру. В прихожей пахнет жареной картошкой и ещё чем-то сладким — пирогом, наверное. Она всегда печёт пирог, когда кто-то приходит в гости. Крис добрая и считает, что всех надо кормить.
Кристина за ним, семенит тапками-зайцами, хлопает ресницами. Она выше его на полголовы в этих зайцах, но ведёт себя как маленькая девочка.
— Ты по делу? — спрашивает она, заламывая руки. У неё манера — заламывать руки, когда она нервничает. Выглядит так, будто она собирается молиться или ловить бабочек сачком.
— По делу, — кивает Егор, проходя на кухню. Кухня крошечная, вся в магнитах из разных городов и стран: «Санкт-Петербург», «Париж», «Мальдивы», «Байкал», «Нью-Йорк». Она нигде не была, магниты дарили подруги.
— Я принесла, — шёпотом говорит Кристина. Она лезет в холодильник, достаёт увесистый пакет, а внутри — медицинский пакет-контейнер, на котором неровным врачебным почерком выведено: группа А (II) Rh+, дата забора, и жирный красный штамп: «УТИЛИЗИРОВАТЬ».
Егор берёт контейнер. Вес знакомый. Два литра. Небольшой, но такой нужный запас. Он смотрит на просвет — цвет нормальный, тёмно-вишнёвый. Значит, не испортилась. Формально эту кровь нужно утилизировать, но Кристина работает медсестрой на областной станции переливания, и у неё есть некоторый талант. Талант делать вид, что она ничего не замечает.
— Ты не передумал? — она смотрит на него снизу вверх. В её голосе тревога и обожание. Она готова ради него на всё. Даже на мелкое хищение медицинских отходов.
— Я же сказал, — спокойно отвечает Егор. — У меня редкое заболевание.
Он говорит это с таким лицом, будто рассказывает про погоду. Заболевание. Редкое. Он придумал его два года назад, когда впервые попросил помочь. И Кристина… поверила.
Она не спросила, какое именно. Не полезла в интернет. Не загуглила симптомы. Просто кивнула своей красивой головой и сказала: «Бедненький, конечно, я достану». Потому что она глупая. Не в оскорбительном смысле — она может пересчитать капельницы быстрее любого врача и знает три способа поставить укол в вену-ниточку. Но когда дело касается живых людей, её мозг отключается. Если человек ей нравится, он автоматически становится святым, а его слова — истиной в последней инстанции.
— Тебе не вредно? — Кристина хлопает ресницами. — Твоя болезнь… она не заразная? Я хочу сказать… — она краснеет, поправляет халатик на груди. — Мы же общаемся.
— Не заразная, — Егор прячет контейнер в рюкзак. — Аутоиммунная. Иммунитет атакует свои эритроциты. Приходится регулярно переливать.
Он несёт полную чушь, и каждая фраза из этого абзаца — медицинский абсурд. Но Кристина кивает так серьёзно, будто он цитирует учебник Пирогова.
— Бедный, — она гладит его по плечу. Ладошка тёплая, маленькая. — Ты такой сильный снаружи, а внутри… — она всхлипывает. — Ты настоящий боец.
Егор чувствует себя моральным уродом. Он перехватывает её руку, сжимает легонько.
— Спасибо, Крис. Ты меня спасаешь.
Она расцветает. Вся — от розовых ушей до розовых пальцев на ногах в тапках-зайцах. Она так счастлива, что он сказал «спасаешь», что готова украсть для него весь банк крови Москвы.
— Пирог будешь? — спрашивает она, уже подпрыгивая к плите. — С яблоками. Я по твоему рецепту сделала.
Егор не любит пироги с детства. Но он садится за стол, берёт вилку и ковыряет кусочек, делая вид, что жуёт. Кристина смотрит на него влюблёнными глазами и подпирает щёку кулачком.
— Егор, а ты почему никогда не остаёшься на ночь?
— Болезнь, — коротко отвечает он. — Ночью обострение. Мне нужно быть дома.
Это ложь. Ночью он выезжает на охоту в образе медведя или пьёт ту самую кровь, которую она только что продала. Но Кристина и здесь кивает. Она пододвигает к нему салфетку с нарисованными сердечками.
— Понимаю, — вздыхает она. — Ты такой загадочный. Как вампир из того сериала. — Она хихикает, не подозревая, что сказала чистую правду. — Только ты добрее. И бородатый.
Егор давится воображаемым пирогом.
— Слушай, Крис, — говорит он, откашлявшись, чтобы сменить тему. — У нас сегодня такой забавный случай с физруком произошел. Он в обморок упал прямо у меня в кабинете. А в прошлом месяце упал в столовой, когда увидел, что котлеты — из сои. Еле откачали. Нервный такой стал.
— Эх, — Кристина краснеет и прячет лицо в ладошки, щекоча себя же. — Я бы пришла к вам в школу. Детям нужен нормальный взрослый. Я бы им сказки рассказывала. У меня их сто штук в телефоне записано. Но мама меня не пускает. Сказала, что я «вызову культурный диссонанс» и что «в больнице можно хоть какие-то деньги заработать».
— Твоя мама от части права, — отмахивается Егор. Он встаёт, поправляет рюкзак, на минуту задерживает взгляд на контейнере и машинально нюхает воздух — всё чисто. Не прокисло. — Спасибо, Крис. Ты настоящий друг.
Друг. Он специально сказал это слово. Чтобы она не наделала глупостей. Чтобы между ними оставалась та самая безопасная, стерильная стеклянная стена, которую он научился возводить за годы работы с детьми.
Кристина грустно улыбается, но тут же берёт себя в руки, подхватывает с плиты ещё один пирог, завёрнутый в фольгу, и суёт ему в руки:
— Возьми с собой. Там с мясом. Я знаю, ты не любишь мясо, но я положила туда… эээ… что-то вегетарианское. Тофу, кажется. Или соя. Я не помню. Но вкусно!
Егор принимает пирог, как принимают мину замедленного действия — с уважением и лёгким ужасом. Он уже знает, что завтра на школьном столе этот пирог будет лежать нетронутым до обеда, пока кто-нибудь из учителей не спросит: «А это чего?» — и не откусит кусок, чтобы тут же закашляться от перца, которого Крис положила в два раза больше, чем надо.
— Спасибо, — говорит он и в этот раз почти искренне. — Ты — сокровище.
Кристина сияет, подпрыгивает на месте, и её тапки-зайцы издают жалобный писк.
На пороге Егор оборачивается. Рядом с вешалкой висит её толстовка и рядом — новый шарф, который она, видимо, связала ему к зиме. Шарф — розовый, с оленями.
— Крис, — говорит он мягко, кивая на шарф. — А это чего?
— Это тебе! — она выбегает в коридор, на цыпочках протягивает ему шарф, и её руки дрожат. — Я сама связала. Ну… не совсем сама. Подруга помогала. Но узор — мой! Ты же любишь оленей?
Егор не любит оленей. Он охотится на них по ночам, но в данный момент он чувствует, что если откажется — Кристина разрыдается так, что затопит всех соседей снизу.
— Люблю, — говорит он с каменным лицом и прячет шарф в рюкзак, поверх контейнера с кровью.
Через десять минут он уже на улице, открывает кофр Ямахи, аккуратно ставит контейнер внутрь. Сверху кладёт пирог с тофу, сбоку — шарф с оленями. Всё это выглядит как десантный набор сумасшедшего.
В окне пятого этажа горит свет. Кристина стоит у стекла, машет ему рукой и, кажется, плачет от умиления. Она точно видит, как он прячет её подарки в мотоцикл, как запахивает куртку, и, кажется, уже придумывает, какой пирог испечёт в следующий раз.
— Глупая, — тихо говорит Егор сам себе, надевая шлем. — Красивая, добрая, глупая девочка.
Он заводит мотоцикл. Кровь мерно покачивается, и шарф с оленями приятно пахнет дешёвой синтетикой и женским теплом.
«Надо будет привезти ей магнитов. Из следующей поездки. Штук пять. Чтобы не влюблялась в каждого вампира с медвежьей мордой».
И Ямаха уносит его в ночь, оставляя за спиной тёплое окно и тапки-зайцы, которые будут стоять у порога до утра в надежде, что он вернётся.
Через квартал Егор останавливается на светофоре. Рядом с ним тормозит патрульная машина. Из опущенного стекла выглядывает капитан полиции. Они знакомы еще с той безбашенной юности, когда вместе отрывались на мотофестивалях, пили неразбавленный спирт и на спор прыгали с тарзанки.
— Тополев! — кричит капитан. — Ты чего это за линию вылез? Права купил, а ездить не купил?
— Это не я, он сам — отвечает Егор, постукивая по баку мотоцикла. — Он сегодня меня не слушается.
Капитан смотрит на него с таким же выражением: что еще ждать от идиота.
— Спасибо, товарищ капитан! — Егор хитро прищуривается и поправляет зеркало заднего вида. — Просто у него сегодня фаза Луны такая, не совпадает с моей кармой.
— У тебя карма — как у бензопилы, — качает головой полицейский, пряча улыбку в усы. — И фаза у тебя вечно штрафная, — капитан вздыхает, поднимает стекло и жестом показывает: «вали уже, пока я не передумал». Егор срывается с места, на прощание поднимая два пальца в кожаной перчатке.
И Ямаха, взревев, уносит Егора в ночь. За спиной остаются пироги, шарфы, зайцы и восемь миллионов вопросов, на которые у него никогда не будет нормальных ответов.
Глава 3
Егор выруливает с подмосковной грунтовки на едва заметную колею, которая через полкилометра упирается в стену ольшаника. Дальше — только пешком. Или на четырёх лапах. Он глушит двигатель, и тишина падает на плечи, как тяжёлое одеяло. Никаких фар, никаких «Яндекс.Навигаторов» — здесь даже сотовая связь ловит только через раз, да и то с намёком на «может, повезёт».
Он снимает шлем. Вдыхает. Лес пахнет так, как должен пахнуть настоящий лес: прелыми листьями, сырой землёй, грибами и далёкой, едва уловимой сладостью разлагающейся плоти — где-то пару километров к северу подох лось. Для обычного человека этот запах был бы тошнотворным. Для Егора — привычным, почти уютным. Как запах кофе для офисного планктона.
— Ну что, — бормочет он, ставя мотоцикл на подножку. — Поработаем?
Он раздевается методично, без лишней суеты. Кожаная куртка — на сиденье. Фланелевая рубашка — сверху. Джинсы, берцы, носки. Всё аккуратно складывается в кофр, рядом с контейнером, который ещё не остыл до конца. Шарф с оленями Егор специально оставляет на видном месте — чтобы, если кто-то случайно наткнётся на мотоцикл, подумал, что владелец просто отошёл по нужде и скоро вернётся. Розовые олени — лучшее алиби.
Он выпрямляется во весь рост, чувствуя, как ночной воздух охватывает кожу. Медвежья кровь в нём уже гудит — тёплая, тягучая, она просыпается вместе с луной, которая сегодня тонким серпом висит над верхушками сосен. Не полнолуние. Слава богам, не полнолуние. Иначе пришлось бы контролировать себя слишком сильно.
Егор закрывает глаза, делает глубокий вдох и — отпускает.
Тело ломается. Не в том смысле, как у человека с переломом, а как у реки, которая в один миг решает сменить русло. Кости перестраиваются, мышцы наливаются новой силой, кожа покрывается густым тёмно-бурым мехом — с проседью на груди, как у старого, мудрого зверя. Челюсть вытягивается, клыки становятся опасным оружием. Глаза — те самые, вампирские, с угольно-чёрной точкой — остаются человеческими, но теперь они смотрят из звериной морды. Это всегда немного жутко: зверь с глазами разумного существа.
Он встаёт на четыре лапы. Рост в холке — под два метра. Вес — центнеров шесть, не меньше. Это не тот безобидный мишка с открыток. Это бурый медведь-самец, который вышел на охоту. И который, если честно, предпочёл бы сейчас просто поесть малины и почесать спину о сосну, но судьба распорядилась иначе.
Егор трусцой бежит по лесу. Мощные лапы беззвучно ступают по мху. Он лавирует между деревьями, перепрыгивает упавшие стволы, обходит болотца. Медвежье тело двигается легко и грациозно — вопреки распространённому мнению, медведи не неповоротливые. Они быстрые. Очень быстрые. Егор может разогнаться до шестидесяти километров в час на короткой дистанции, и это при его массе. В темноте он видит так же чётко, как днём — вампирская часть добавляет ночное зрение, медвежья — чуткий нюх.
Он выбегает на поляну. Свою поляну. Ту, где никто не ходит, потому что дорога к ней заросла так, что даже трактор не проберётся. Здесь высокий папоротник, почти по грудь, и старая берёза, расщеплённая молнией, — отличный ориентир. Чуть дальше — пруд. Небольшой, но глубокий, с чистой водой, которая даже летом остаётся холодной.
Егор подходит к воде, фыркает, принюхивается. Вокруг тихо, только лягушки стрекочут да где-то вдалеке ухает сова. Он заходит в пруд с пологого берега, покрытого мхом и осокой. Вода холодная, но медвежья шерсть почти не пропускает влагу, и он быстро привыкает. Егор плывёт на середину, мощные лапы разрезают гладкую поверхность. Луна отражается в воде, и он на мгновение замирает, глядя на звериную морду в тёмном зеркале — острые клыки, умные человеческие глаза.
Он ныряет, полностью уходит под воду, потом выныривает, фыркая, трясёт головой. Смывает с себя школьный день, запах кабинета, тяжёлый взгляд Веры Павловны, пьяный физруковский дух. Здесь, в лесу, он просто зверь. Без диплома, без мятых пиджаков и легенд про томатный сок.
Он плывёт к противоположному берегу — там берег выше, круче, заросший ивняком. Хочется вылезти, встряхнуться и просто посидеть на коряге, глядя на водную гладь. Медвежье одиночество — это когда никто не задаёт вопросов.
Егор цепляется лапами за край берега, выбирается на сушу и замирает.
На противоположном берегу, там, где он только что был, никого нет. Но здесь, у самого обрыва, в высокой траве, он видит его.
Человек.
Парень лежит на спине, раскинув руки, словно обнимает небо. Одна нога почти в воде, кроссовок наполовину мокрый. Голова свешена вниз, и на виске — тёмное, страшное пятно. Кровь уже запеклась, но Егор чувствует запах свежего железа — убили сегодня, несколько часов назад.
Он подходит ближе, осторожно, обходя труп по дуге. Медвежье чутьё насторожено: вокруг никого, но воздух всё ещё хранит следы чужого присутствия. Запах — смесь дорогого парфюма, мужского пота, сигарет с тонким фильтром, а поверх всего этого — женский. Тягучий, медово-цветочный, родной до оскомины.
Егор замирает. Внутри медвежьего тела что-то сжимается — холодное, вампирское, узнающее. Этот запах он знает слишком хорошо. Потому что это запах его матери.
Он подходит к телу, переворачивает парня мордой, чтобы видеть лицо. Высокие скулы, волевой подбородок, правильные черты. Парень красивый — из тех, кто точно знает, что он красивый, и пользуется этим. Студент. Лет двадцать. Может, чуть больше.
Егор его видел. Один раз. Полгода назад он забежал к матери на пять минут — срочно, без предупреждения, отдавал какую-то ерунду. Он уже не помнит, что именно. То ли старый документ, который она просила найти, то ли ключи от её гаража, которые он случайно забрал. Он влетел в прихожую, крикнул «Привет, я на минуту!» — и увидел его. Парень сидел на кухне, пил чай, улыбался спокойно и нагловато, с видом человека, который здесь не гость. Егор тогда просто кивнул, сунул матери в руки какой-то свёрток и уехал. Он знал, что мать — взрослая женщина, умная, сильная, своенравная, и имеет право на личную жизнь. Но это знание не отменяло того, что внутри медведя что-то скрежетало.
А теперь этот парень лежит здесь с пробитой головой.
Егор садится на задние лапы, смотрит на труп и думает. Холодно. Расчётливо. Как психолог, как медведь, как вампир — тремя слоями сознания, которые редко совпадают.
Парень не утонул. Удар по голове — тяжёлым тупым предметом. Камнем, бревном, монтировкой. Рана глубокая, кость проломлена. Брызг крови мало — убили не здесь, а где-то рядом, сюда приволокли уже мёртвого. Рюкзак рядом, расстёгнутый, но дорогие вещи не пропали: на руке часы «Tissot», телефон последней модели торчит из кармана джинсов. Не грабёж. Похоже, искали что-то конкретное. Нашли ли?
Егор медленно обходит тело, принюхиваясь к земле. Вокруг следы — человеческие, мужские, 42-43 размер, кроссовки с рифлёной подошвой. И ещё — волочащийся след. Труп тащили с севера, откуда-то с лесной дороги. Запах убийцы — чужой, с нотками металла, масла, и едва уловимый, почти стёртый мускус. Оборотень. Но не медведь. И не его мать.
— Куда же ты влипла? — рычит Егор в пустоту. Голос — низкий, звериный, с хрипом.
Он поднимает голову, смотрит на луну. Сердце колотится тяжело. Он психолог. Он умеет разбирать детские конфликты, успокаивать истеричных физруков и придумывать легенды про томатный сок. Но когда перед тобой труп парня, который спал с твоей матерью-медведицей, а рядом — следы другого оборотня, — тут даже докторская диссертация не поможет.
Егор медленно обходит труп ещё раз, запоминая детали. Место. Поза. Рана. Следы. Всё, что может пригодиться, если кто-то спросит. Если самому придётся выяснять.
Он принимает решение за несколько минут. Не трогать. Ни тело, ни вещи. Ничего. Он здесь случайно, он ничего не видел, он просто медведь, который купался в пруду и пошёл дальше. Если он начнёт прятать тело, то сам станет подозреваемым. А если оставить всё как есть — рано или поздно кто-то найдёт. Или не найдёт. Но это уже не его проблема.
Но проблема в другом. Кто-то из своих — из оборотней — сделал это. И этот кто-то был рядом с его матерью. Или хотел быть рядом.
Егор поднимается на задние лапы, смотрит на север. Там, в десятке километров, стоит избушка лесничего. Валерий Петрович. Немолодой уже волк, хромой на одну лапу, но с нюхом острым, как бритва. Они с ним в нейтральных отношениях — не враги, не друзья. Просто два оборотня, которые живут в одном лесу и иногда пересекаются у общего водопоя. Медведи и волки не дерутся без причины, но и чай пить не ходят.
Егор знает, что Валерий Петрович иногда патрулирует лесную дорогу ночью. Он может что-то видеть. Может, слышал шум. Может, знает, кто ходит здесь по ночам.
Он решает, что поговорит с лесничим. Не сегодня, не сейчас — слишком Егор взвинчен и может быть неосторожен. Да и кто знает, на сколько можно доверять лесничему. Все завтра. Или послезавтра. Когда все хорошо обдумает и сможет задать вопросы, не сверкая клыками.
Егор разворачивается, спускается в воду и плывёт обратно на свой берег. Тело остаётся лежать на противоположной стороне — скрытое высокой травой, почти невидимое, если не знать, где искать. Он вылезает, трясётся, разбрызгивая воду. Шерсть на спине дыбом. Взгляд — острый, звериный.
— Всё хорошо, — рычит он в ночь. — Завтра разберёмся.
Он идёт обратно к поляне, к мотоциклу, к реальности. Ему нужно вернуться — к термосу, к шарфу с оленями, к утру, где ничто не напоминает о трупе на противоположном берегу.
Через час Егор сидит на мотоцикле, уже в одежде. В кофре — контейнер с кровью.
«Завтра, — думает он, заводя Ямаху. — Я позвоню Валерию Петровичу. И спрошу, кто здесь охотится по ночам. И скажу матери, чтобы она была осторожнее».
Дома он не спит. Сидит на кухне, пьёт остывшую кровь из термоса, смотрит на розовый шарф с оленями и думает о том, что утром нужно будет надеть маску нормальности и идти в школу. И никому не рассказывать, что сегодня ночью он нашёл труп на другом берегу.
— Всё хорошо, — говорит он своему отражению в тёмном окне. — Ты просто медведь с дипломом. Ты справишься.
Отражение молчит. Но в его глазах — угольно-чёрных, вампирских — мелькает что-то тревожное, голодное и очень, очень опасное.
Глава 4
Егор паркует мотоцикл у покосившегося забора за полкилометра до избушки лесничего. Дальше идёт пешком — чтобы не шуметь двигателем. Хотя, если честно, Валерий Петрович наверняка уже учуял его запах за километр. Волки в этом гораздо сильнее медведей.
Тропинка петляет между сосен, выводит к небольшой поляне, где стоит дом. Не дом даже — барак, обшитый тёмным горбылём, с крышей, поросшей мхом, и крыльцом, которое помнит ещё советскую власть. Из трубы идёт дым — Валерий Петрович уже встал, греет чайник и злится на мир, как любой уважающий себя лесник.
Егор подходит к калитке. Она закрыта на крючок. Чисто символически — оборотню такую преграду перемахнуть, что комару через паутину. Но Егор не перемахивает. Он останавливается, поднимает руку и ждёт.
Дверь открывается почти сразу. На пороге стоит Валерий Петрович.
Выглядит он так, будто его выкопали из земли, отряхнули и забыли погладить. Рост — под метр восемьдесят, но сутулость добавляет ещё сантиметров десять вниз. Сухой, жилистый, с морщинистым лицом цвета коры старой сосны. Волосы — седые, редкие, торчат как придётся. Глаза — светлые, почти белые, с вертикальным зрачком, который не скрыть даже в человеческом облике. На нём телогрейка с чужого плеча, валенки и шапка-ушанка, сдвинутая на затылок.
Он смотрит на Егора с легким отвращением - как на объедок, который кошка принесла на ковёр.
— Ну, — говорит лесничий. Голос низкий, хриплый, с волчьей хрипотцой. — Пришёл. Я думал, ты умнее.
Егор молчит. Потом говорит:
— Здравствуй, Валерий Петрович.
— Здравствуй, порченый, — отвечает лесничий без всякого дружелюбия.
Слово «порченый» звучит как приговор. Не ругательство, нет. Диагноз. Так оборотни старой школы называют тех, кто несёт в себе больше одной ипостаси. Полукровок, уродов, нарушителей правил. Егор слышал это слово от Валерия Петровича и раньше, но сейчас оно колет сильнее.
— Я по делу, — говорит Егор, не делая шага вперёд. — Можно войти?
— Нельзя, — отрезает лесничий. — У меня чай стынет. И нет желания с тобой чай пить.
— Я не чай пить пришёл.
— А что тогда? — Валерий Петрович прищуривается. — Признаться, что вчера ночью ты сделал глупость и теперь хочешь, чтобы старый волк прикрыл твою задницу?
Егор вздыхает. Внутри него медленно закипает холодная, вампирская злость. Он её гасит. Пока. Медвежье терпение — тоже часть его.
— Я нашёл труп, — говорит он прямо. — На том берегу. У моего пруда. Парень лет двадцати, пробита голова.
Лицо лесничего не меняется. Ни один мускул не дрогает. Но глаза — эти бледные волчьи глаза — становятся чуть уже.
— И ты решил, что я должен его убрать? — медленно говорит Валерий Петрович. — Нет уж, порченый. Я в чужие игры не играю.
— Я не играю, — Егор делает шаг вперёд, но не переступает калитку. — Я пришёл спросить: ты видел вчера кого-то на дороге? Чужого. Оборотня. Мужчина, след сорок второго — сорок третьего размера, кроссовки с рифлёной подошвой. Запах — металл, масло. И он нёс тело.
Лесничий молчит. Потом фыркает. Громко, по-звериному.
— А ты, значит, просто так купался в пруду в полночь, наткнулся на труп, понюхал и пришёл ко мне. — Он криво усмехается. — Ну-ну. Сказки рассказывай своим детям. Я старый волк, меня не проведёшь. Ты сам его убил. А теперь хочешь навести тень на чужой след.
Егор замирает.
— Я не убивал.
— А кто? — Валерий Петрович выходит на крыльцо, спускается по ступеням. Он идёт к калитке, и каждый его шаг звучит тяжело, хотя он невесомый, как тень. — Ты, порченый, пришёл сюда ночью. Я тебя чуял. Ты ушёл, а через пару часов по лесу прошёл кто-то с запахом металла. А потом вернулся ты — с запахом свежей крови и чужого тела. И теперь говоришь, что это не ты?
— Это был другой, — Егор смотрит на лесничего в упор. — У меня нет запаха масла. Ты же знаешь. Я пахну школой, чесноком и собственным термосом.
— Запахи можно смешать, — отмахивается лесничий. — Вам, порченым, это не трудно.
— Можно, — соглашается Егор. — Но зачем мне тогда сюда идти? Я мог бы просто свалить тело в болото. Ты бы никогда его не нашёл. Или мог бы уехать в другой район, жить дальше. Я пришёл к тебе не потому что тупой. А потому что это кто-то из наших, и мне нужно знать, кто.
Валерий Петрович смотрит на него так, будто пытается прочитать мысли. Секунд тридцать. Сорок. Потом он вздыхает, снимает шапку, трет лысеющую макушку.
— Покажи, — бросает он коротко. — Веди.
Они идут по лесу молча. Лесничий не отстаёт, хоть и хромает — когда-то давно он попал в капкан, и правая лапа срослась криво. Он идёт быстрым, жёстким шагом, как волк, который выходит на охоту. Егору приходится ускоряться — его медвежья походка шире и тяжелее.
— Ты знаешь, кто у нас в лесу ходит? — спрашивает он по дороге.
— Все ходят, — бурчит лесничий. — У меня тут не частная собственность. Волки, медведи, рыси. Даже один барсук-оборотень есть, но он только по грибы.
— А оборотни?
— Бывают. — Валерий Петрович сплёвывает на землю. — Ты вот есть. Я есть. Больше никого.
— А запах металла?
— Не знаю. Может, с трассы кто зашёл. По ночам здесь много шляется.
Егор хочет спросить про мать, про запах медово-цветочный, который он учуял на месте преступления, но придерживает язык. Не время. Сначала нужно, чтобы старый волк убедился: труп есть, и Егор тут ни при чём.
Они выходят на поляну за полчаса. Валерий Петрович идёт сразу к берегу — он чует воздух. Останавливается на краю обрыва, смотрит вниз.
Тело лежит там же. Егор оставлял его нетронутым. Теперь труп выглядит иначе.
За ночь природа сделала своё дело. Лицо парня уже не кажется красивым — оно бледное, с синеватым оттенком, черты заострились. На виске рана почернела. Труп слегка вздут — прошли сутки, и никуда не деться от естественных процессов. Запах стал сильнее: к крови примешались нотки разложения, хотя до полной картины ещё далеко. Егор принюхивается и отводит нос. Валерий Петрович, наоборот, приседает на корточки и тянет носом, как собака.
— Сутки, — говорит он. — Может, чуть больше. Убили вчера вечером, когда начало темнеть.
— Я нашёл его ночью, — уточняет Егор. — Около часа ночи. Он был ещё тёплым. Только начал остывать.
Лесничий не отвечает. Он спускается вниз, прямо в траву, обходит тело по дуге. Останавливается, смотрит на рану. Потом на руки и ноги. Поднимает голову, принюхивается к воздуху вокруг.
— Волокли, — говорит он. — Труп тащили с севера. Там, за той сосной, след. — Он указывает на едва заметную колею в траве. — Нёс за ноги, головой волочил.
Он обходит тело ещё раз, задерживается на правой руке парня. Та сжата в кулак, неестественно плотно, будто что-то зажал перед смертью.
— Смотри, — лесничий присаживается, пытается разжать пальцы. Трупное окоченение уже прошло первую стадию, но пальцы поддаются с трудом. — Здесь что-то есть.
Он осторожно, почти хирургически, разжимает кулак парня. Внутри — мелкий предмет. Металлический.
Валерий Петрович подносит его к свету. Это значок. Маленький, круглый, с изображением буквы «М» в центре и какими-то цифрами по ободку. Он немного погнут и испачкан кровью, но хорошо сохранился.
Егор наклоняется, разглядывает.
— Это не его, — говорит он. — На нём нет куртки. Откуда у него это?
— Он вырвал его у убийцы, — тихо произносит лесничий. — Когда его били. Парень защищался, зацепил цепочку или одежду и оторвал. А потом сжал в кулаке, чтобы оставить улику. — Он поворачивает значок к Егору. — Ты знаешь этот символ?
Егор вглядывается. Буква «М» в центре. Вокруг — цифры. Он их не понимает.
— Нет, — честно признаётся он. — Что это?
— Это клуб, — говорит лесничий, и его голос становится суше и холоднее. — «Мотобродяги». Байкерский клуб. Они летом катаются по трассе, ночью иногда заезжают в лес, пьют, громят всё. Два года назад устроили пожар на соседней делянке. Сгорело пять гектаров.
— Ты знаешь кого-то из них?
— Знаю, — лесничий поднимается, поправляет шапку. — Их главарь — Сергей Иванов. Кличка «Металл». Так его зовут потому, что он работает на металлобазе. И запах у него — он вдыхает, — металл и масло. Тот самый.
Егор застывает.
— Ты хочешь сказать, что это
— Я хочу сказать, что мы не справимся, — лесничий кладёт значок на камень, чтобы его не потерять. — Это не наш лес, не наш суд. Это люди. Мы должны вызвать полицию. Настоящую. И отдать им труп и улику.
Егор смотрит на значок. На букву «М». На засохшую кровь.
— Я думал, ты будешь скрывать, — говорит он. — Ты же не любишь, когда в лесу шум.
— А ты думал, я ублюдок? — лесничий усмехается, но усмешка выходит горькой. — Я старый волк. Я знаю закон. Труп надо сдать. Следствие пусть разбирается. А мы будем делать вид, что ничего не знаем. Если кто спросит — мы нашли его случайно. Вместе. Ты звонил мне, мы пошли проверить и нашли.
Егор кивает. Смотрит на небо — серое, зимнее, совсем не весеннее. Потом переводит взгляд на труп.
— Согласен.
Глава 5
Сегодня Егор зашёл в здание школы 43 с чувством человека, который только что вернулся с войны, а его встречают бумажками и расписаниями. Вчерашний день выпал из жизни — полицейский участок, допрос, формальности, подписи. Он вернулся домой за полночь, выпил кровь, посмотрел в потолок и решил, что завтра будет новый день. И он настал.
В коридоре первого этажа его перехватывает Вера Павловна. Она стоит как памятник бюрократии — прямая, сухая, с папкой в руках и очками, которые блестят так, будто их натирают ненавистью каждое утро.
— Егор Павлович! — голос завуча звенит, как натянутая струна, которую вот-вот порвут. — Вы осознаёте, что вчера вас не было на работе? Ни одного отчета, ни одной консультации! Я весь день латала ваши дыры!
Егор останавливается, поправляет галстук-«селёдку» и смотрит на завуча с выражением человека, который только что жевал бутерброд и не хочет портить аппетит.
— Вера Павловна, здравствуйте. Я вас тоже рад видеть.
— Не паясничайте! — она тычет в него папкой. — Я звонила Вам на мобильный, я звонила директору, я звонила в полицию! Мне сообщили, что Вы проходили по делу об убийстве! Убийстве, Егор Павлович! В нашей школе психолог на допросе! Это репутационный удар!
— Это не я убивал, — спокойно отвечает Егор. — Я нашёл тело. Совершенно случайно. В лесу.
— В лесу! — Вера Павловна закатывает глаза. — А что вы делали в лесу, позвольте спросить? В рабочий день?
— Вера Павловна, — вздыхает Егор, — я был в лесу в нерабочее время. Ночью. Я отдыхал. Дышать воздухом.
— На мотоцикле?! — завуч буквально визжит последнее слово. — Я видела ваш транспорт! Это безобразие! Сотрудник школы приезжает на работу на мотоцикле! Что подумают дети? Что вы байкер? Гопник?
— Дети подумают, что у меня есть свой транспорт, — парирует Егор. — И что я не трачу время в пробках. А гопники, Вера Павловна, обычно ездят на «девятках» с тонировкой. Я, если заметили, на «Ямахе».
Завуч краснеет. Это видно даже под слоем пудры, которой она, видимо, замазывает седину и плохие мысли.
— Значит так, — она открывает папку и достаёт приказ. — Я подготовила документы. Вы, Егор Павлович, с понедельника назначаетесь ответственным за продлёнку. Группа продлённого дня 3-х классов. С 14:00 до 19:00. Принудительно.
— Нет, — коротко отвечает Егор.
— Что значит «нет»?
— Я не подпишу. Во-первых, моя трудовая функция — психолог, а не воспитатель продлёнки. Во-вторых, у меня в эти часы запланированы индивидуальные консультации. В-третьих, я не обязан брать на себя дополнительную нагрузку без моего согласия. Трудовой кодекс, статья 60.2. — Он смотрит на завуча с той же медвежьей улыбкой, от которой у неё дёргается глаз. — Можете проверить.
Вера Павловна открывает рот, закрывает, снова открывает. Она привыкла, что учителя молчат, кивают и подписывают. А тут — цитата из кодекса. И лицо, на котором написано: «Я не отступлю».
— Но дети! — выдавливает она. — Они же остаются! С ними нужно заниматься!
— Пусть рисуют, — пожимает плечами Егор. — Учитель ИЗО, кажется, любит продлёнку. Или физрук. Сергей Сергеич, вон, всегда рад поговорить с детьми о спорте.
— Физрук — алкоголик! — шипит завуч.
— А продлёнка — не мой профиль, — улыбается Егор. — Я психолог. Я лечу головы, а не сижу с детьми, пока они делают домашку. Это разные вещи. И, кстати, мотоцикл — это тоже часть моей методики. Если я буду каждую пятницу уезжать на нём в лес — я буду меньше раздражаться. А если я меньше раздражаюсь — я меньше говорю вам гадостей. Чувствуете логику?
Вера Павловна смотрит на него так, будто он только что пересадил ей кактус под кожу. Папка в её руках дрожит. Егор знает, что она сейчас кинет в него чем-нибудь, но сдерживается — рядом дети.
— Вы, Егор Павлович, — цедит она, — ещё пожалеете об этом дне!
— Обязательно, — кивает Егор. — Но не сегодня. У меня консультации.
Он разворачивается и уходит. За спиной слышится дробный стук каблуков — завуч уносится в сторону учительской, громко материться шепотом. Егор ухмыляется. Иногда маленькая победа над бюрократией греет лучше крови.
— Вы крутой, — раздаётся слева.
Егор поворачивает голову. В дверях кабинета биологии торчит голова Данила Сучкова. Глаза горят, как у щенка, который увидел кость.
— Даман, ты чего не на уроке? — строго спрашивает Егор.
— Я отпросился. У меня живот болит. Учительница отпустила. — Данил вылезает из кабинета, подходит ближе. — Вы реально на мотоцикле ездите? «Ямаха»? А какая модель?
— Не твоего ума дело, — говорит Егор, но в голосе проскальзывает тёплая нотка. — Иди, живо. А то я скажу завучу, что ты симулируешь.
— Не скажете, — уверенно заявляет Данил. — Вы же норм мужик. Все говорят. Вы даже Веру Павловну уделали! Она аж покраснела!
— Она всегда краснеет, когда обсуждают её бедную нервную систему, — Егор поправляет очки, которых у него нет, просто по привычке. — Иди, Даман. Без обид.
Данил исчезает в коридоре, но через секунду из-за угла доносится шёпот: «Пацаны! Психолог — байкер! Он сказал «Ямаха»!».
Егор вздыхает. Теперь весь седьмой «Б» будет ходить к нему не с проблемами, а с вопросами про мотоциклы.
Он заходит в кабинет, закрывает дверь. Садится за стол. Пьёт воду из бутылки. Смотрит на телефон, лежащий на краю стола.
На экране — список контактов. Мама.
Он не звонил ей еще. Не потому что не хотел. А потому что боялся. Боялся услышать в её голосе подтверждение того, что она знала. Знала про убитого. Знала, что он был с ней. И молчала.
Но сейчас, после разговора с завучем, после всей этой школьной суеты, ему нужно услышать её голос. Пусть даже в нём будет ложь.
Егор нажимает вызов. Длинные гудки. Потом — щелчок, и знакомый, низкий, чуть прокуренный голос:
— Егорка? Ты?
— Привет, мам. — Он старается говорить спокойно. Без металла в голосе. — Как ты?
— Жива, — коротко отвечает она. — Слышала, ты у нас герой. В лесу труп нашёл, полиция допрашивала.
— Откуда знаешь?
— У меня тоже есть уши, — она усмехается. — В лесу все всё знают. Валерий Петрович звонил. Сказал, что ты молодец, не струсил.
— Он так и сказал? — удивляется Егор. — «Молодец»?
— Ну, он сказал, что ты «менее порченый, чем он думал». Для него это высшая похвала.
Егор молчит. Потом решается.
— Мам, — говорит он тихо. — Полиция тебе звонила?
Пауза. Слишком длинная.
— Звонили, — наконец отвечает она. Голос стал суше. — Сказали, что нашли парня. Молодого. Сказали, что он мой знакомый.
— Твой знакомый?
— Он был у меня пару раз. Мы пили чай. Разговаривали. — Она замолкает. Потом её голос становится твёрже. — Егор, я знаю, что ты сейчас думаешь. Что я что-то скрываю. Что я знаю, кто его убил. Я не знаю. Клянусь.
Егор прикрывает глаза. Медвежье нутро хочет верить. Вампирское — нет.
— Ты встречалась с ним той ночью? — спрашивает он прямо.
— Нет, не встречалась, — отвечает она. — Я была дома одна. Всю ночь. С восьми вечера до утра.
— А твой запах был на парне.
Тишина. Долгая. Такая, что слышно, как в трубке гудит ветер.
— Не знаю, — наконец говорит она. — Может, он сохранился как-то. Мы виделись. На днях.
Егор сжимает челюсть. Он знает, что встреча была в тот же день или максимум предыдущий, если парень не принимал душ. Но он не давит. Пока что.
— Ладно, — говорит он. — Я верю тебе.
— Врёшь, — усмехается мать. — Я тебя знаю. Но спасибо, что пытаешься.
— Может, встретимся? — предлагает Егор, меняя тему. — В субботу. Пообедаем вместе. Поговорим.
— Суббота, — повторяет она. — Да, я свободна. Приезжай в обед. Я приготовлю мясо. Ты ведь мясо не ешь, да?
— Я ем, — говорит Егор. — Просто не сейчас. Приеду. Что-нибудь привезу.
— Привези торт. Или чай. Ты умеешь выбирать, — и она смеётся — тепло, как когда-то в детстве, когда он был маленьким медвежонком.
Они прощаются. Егор кладёт трубку и смотрит в потолок. Где-то за стеной физрук орёт на детей, завуч грозно стучит каблуками, а школьники уже, наверное, обсуждают, как психолог на мотоцикле послал завуча в трудовой кодекс. Где-то в коридоре слышен крик Веры Павловны: «Петров! Стой! Куда бежишь?!». Всё как обычно. Но внутри — холод. Там, где вампирское, голодное, — оно не верит. Оно ждёт субботы, чтобы посмотреть матери в глаза. И понять: говорит она правду или нет.
Глава 6
Егор только что разложил на диване мотоэкипировку. В воздухе пахнет машинным маслом, пылью и старыми книгами. Его квартира похожа на берлогу маньяка-интеллектуала: стены заставлены стеллажами с психологической литературой (Выготский, Юнг, труды по игровой терапии), а в холодильнике стоят стерильные пакеты с донорской кровью и настоящий мед в сотах. Единственное зеркало в прихожей завешено плотной тряпкой — потому что в «вампирском» отражении он видит лишь размытую тень на фоне пустой комнаты. У зеркала стоит его шлем-интеграл с наклейкой: «Улыбнись, за тобой наблюдает Медведь».
Он сидит в растянутой футболке с надписью «I'm not sleeping, I'm hibernating», наливает очередной термос — на этот раз с пучком сушеной мяты.
В дверь звонят. И не просто звонят — давят на кнопку с такой настойчивостью, будто кто-то умирает на лестничной клетке.
— Иду-иду, — бормочет Егор, натягивает штаны и шлёпает к двери босыми пятками.
Открывает.
На пороге стоит Кристина.
Она пьяна. Не в стельку, нет — это та самая профессиональная, девичья, рассчитанная стадия: «под мухой, но на ногах, и кажется, что я готова на всё». Глаза блестят маслянисто, щёки пылают румянцем, который не имеет ничего общего с морозом. От неё разит шампанским и той самой туалетной водой «Love Story» — сегодня её в три раза больше обычного, будто она вылила на себя полфлакона.
Она одета выразительно.
Короткое чёрное платье, которое она, кажется, одолжила у подруги, потому что оно мало ей на два размера. Декольте такое глубокое, что Егор невольно проверяет взглядом, не выпадет ли оттуда что-нибудь жизненно важное в ближайшую секунду. Волосы распущены, но растрёпаны — видимо, дул ветер. На ногах туфли на шпильках, в которых она стоит, слегка подрагивая, как осиновый лист на ветру.
— Егорка, — выдыхает она, и её голос — это смесь сиропа и ацетона. — Я приехала. К тебе.
— Вижу, — медленно говорит Егор, опираясь плечом о косяк. — Ты как?
— Отлично. Просто отлично. — Она делает шаг вперёд, заходит в прихожую, и её шпилька с глухим стуком втыкается в Егоровы мотоберцы, оставленные у порога. — Ой.
— Осторожнее, там минное поле.
Кристина делает второй шаг, наступает на кошачью миску, забытую то ли прошлыми жильцами, то ли еще хозяевами квартиры, и почти падает. Егор подхватывает её за локоть. Рука тонкая, горячая, пульс — как у колибри.
— Спасибо, — шепчет она, прижимаясь к нему. Пахнет от неё перегаром и отчаянием. — Ты такой сильный.
— Крис, — Егор мягко отстраняет её. — Что случилось? Ты на такси?
— На такси. — Она поднимает на него глаза. Глаза огромные, голубые, с поволокой. — Я хотела тебя увидеть. Понимаешь? Просто увидеть. И — она мнётся, теребит край платья. — Поговорить.
«Поговорить» в таком платье и в таком состоянии означает ровно одно, и Егор, имеющий диплом психолога МГУ, расшифровывает этот код быстрее, чем Крис успевает договорить.
— Давай пройдём на кухню, — говорит он, уже выстраивая в голове план эвакуации.
Кухня маленькая, заставленная книгами и пустыми пакетами из-под крови. Егор быстро скидывает всё лишнее в ящик, швыряет сверху кухонное полотенце. Кристина садится на табурет, закидывает ногу на ногу, и платье задирается так, что Егор видит край кружевных трусиков.
— Ты сегодня очень красивая, — осторожно говорит он. Не потому что врёт — она правда красивая. Глупая, пьяная, отчаянно красивая.
— Правда? — она светится. — Это Ленка с Маринкой меня нарядили. Мы сегодня на девичнике были. Ну как на девичнике. Сидели у Ленки дома, пили шампанское, говорили про мужиков. — Она смотрит на него многозначительно. — Про тебя говорили.
— Лестное, надеюсь?
— Очень. Маринка сказала, что ты ну — она краснеет, отводит взгляд. — Что ты, наверное, страстный. Как медведь в берлоге.
Егор мысленно закатывает глаза. «Маринка, спасибо за пиар. Если я когда-нибудь тебя встречу, я сделаю так, чтобы твоя берлога рухнула».
— А Ленка сказала, — продолжает Кристина, набираясь храбрости и делая глубокий вдох, который выталкивает декольте на новые сантиметры, — что если девушка не берёт инициативу в свои руки, то мужик ну не догадается. И что я должна прийти к тебе и
Она замолкает, смотрит на него снизу вверх. Ей кажется, что это сексуально. На самом деле это похоже на щенка, который хочет кусочек колбасы, но боится, что его пнут.
— И что? — мягко переспрашивает Егор, наливая в стакан что-то из холодильника.
— И сделать тебе приятно, — выпаливает она.
Тишина. Где-то за стеной сосед сверлит стену — видимо, решил, что одиннадцать вечера лучшее время для ремонта.
— Крис, — Егор ставит перед ней стакан. — Выпей сначала воды.
— Это не вода.
Это белое вино. Дешёвое, полусладкое, купленное в магазине у дома. Он его держит для гостей, которые не пьют кровь. Сейчас оно сыграет свою роль — усыпит бдительность, расслабит мышцы, отправит девушку в страну снов быстрее, чем она успеет расстегнуть молнию на его джинсах.
Кристина послушно пьёт. И ещё. И ещё.
— Хорошее вино, — мурлычет она, облизывая губы. Язык у неё розовый, быстрый. — Ты такой заботливый.
— Я такой, какой есть, — Егор садится напротив, держа дистанцию. — Расскажи лучше, как там на работе?
— Ах работа — она машет рукой. — Надоела. Все эти анализы, пробирки. Я хочу любви, Егор. Простой женской любви. — Она наклоняется вперёд, платье сползает ещё ниже. — Ты не представляешь, как я хочу быть с тобой.
Она тянется к нему через стол. Егор не отодвигается, но и не двигается навстречу. Она гладит его по руке — волосатой, твёрдой. Её пальцы скользят по его предплечью.
— У тебя кожа такая странная, — шепчет она. — Холодная.
— Болезнь, — напоминает Егор. — Аутоиммунная.
— Ах да, — она кивает, совершенно не вникая. Ей плевать на болезнь. Ей плевать на всё, кроме его губ. Она смотрит на его губы. И тянется поцеловать.
Егор в последний момент уворачивается, подхватывает её и усаживает обратно на табурет.
— Кристина. Послушай меня.
Она смотрит на него преданными, пьяными, масляными глазами.
— Ты очень красивая. — Он говорит это медленно, чеканно, как диктор в программе новостей. — И я тебя очень ценю. Но ты сейчас пьяна. И если мы сделаем то, что ты предлагаешь, ты завтра проснёшься и возненавидишь себя. А я не хочу, чтобы ты себя ненавидела. Потому что ты хороший человек. Поняла?
Она моргает. Её губы дрожат.
— Ты меня отвергаешь?
— Я тебя спасаю. От тебя самой. — Он пододвигает к ней ещё один стакан вина. — Пей давай.
Она пьёт. Всё. Без остатка. Потом начинает клевать носом.
— Егорка, а у тебя постель мягкая? — бормочет она, сползая с табурета. — Я так устала
Она встаёт, пошатывается, снова наступает на мотоберцы, скидывает туфли и идёт, босиком, по коридору. Сама. Находит спальню. Падает на его кровать — широкую, мягкую, с серым постельным бельём.
— Как у облачка, — мычит она, зарываясь лицом в подушку. Подол платья задирается почти до поясницы. Кружевные трусики — бирюзовые, с бантиком. — Иди ко мне
— Иду, — врет Егор, накрывая её пледом. — Сейчас, только зубы почищу.
Она уже не слышит. Она спит. Сопит. Иногда бормочет: «Егорка медведь мой» и обнимает подушку, как плюшевого мишку.
Егор стоит в дверях, смотрит на неё. Красивая. Глупая. Добрая. В бирюзовых трусиках с бантиком.
Он вздыхает, достаёт из шкафа второй плед — про запас — и накрывает её ещё раз. Ставит на тумбочку стакан воды. Рядом кладёт записку:
«Крис, доброе утро. Я уехал по делам. Завтрак в холодильнике. Звони, если что. Медведь».
Потом быстро собирается: косуха, шлем, перчатки. Термос с кроличьей кровью для себя и мятным чаем для отвода глаз — в рюкзак. Ещё раз проверяет, закрыта ли дверь спальни.
Связи мотобратьев не подвели. Пара звонков знакомым и приглашение на мотопробег в кругу старых друзей и новых лиц получено. До точки сбора — двадцать минут. Борода обещал быть с большим термосом кофе, а Лева – с бутербродами на всех. В общем, ночь обещает быть нормальной.
Егор выезжает из двора, поднимает забрало шлема и глубоко вдыхает ночной воздух. Кровь кролика в термосе тёплая, вибрация мотора успокаивает, впереди — трасса, братва, свобода.
А где-то на пятом этаже, в его кровати, спит Кристина в бирюзовых трусиках, обнимает его подушку и видит сон, в котором Егор — принц на белом мотоцикле.
«В следующий раз, — думает Егор, вписываясь в поворот. — В следующий раз я куплю ей нормальное платье. Которое не трещит по швам, когда она дышит. И скажу спасибо. Но не сегодня».
Он жмёт на газ, и Ямаха ревёт так, что в соседних дворах завывают сигнализации. А Кристина пусть спит. Утро вечера мудренее. Особенно когда утро наступает в постели одинокого медведя-вампира, который уехал среди ночи, оставив вместо себя записку и бутылку минералки.
Глава 7
Трасса Р-132 за Кимрами. Почти час ночи. Накрапывает мелкий, противный дождь — не моет, а только размазывает грязь по харлей-кожуху. Мотоколонна встала на обочине: у Ямахи Егора заморгал датчик давления в шинах, у старого «Судзуки» Бороды слетела цепь.
Егор глушит мотор, снимает шлем и выдыхает облако пара. Вампирский холод поднялся от почек — верный признак, что пора подкрепиться. Он открывает бак для инструментов, достает старый, облезлый термос и отвинчивает крышку. Изнутри пахнет теплом и железом.
— Медведь, а Медведь, — раздается сбоку вкрадчивый басок.
Егор не оборачивается. Клоп. Кто ж еще.
Клоп подкатывается бесшумно, хотя весит под центнер и обут в тяжелые мотоберцы Forma с металлическими вставками. На нем добротная черная кожаная куртка с плечевыми протекторами — явно дорогая, итальянская, но на пузе трещит по швам. На лысой башке — половинка шлема-каски, застегнутая на один ремешок, вторая половинка болтается сзади, как хвост. Лысина сияет в свете фар, отражая пролетающих комаров.
Сам Клоп — низкий, квадратный, похожий на бильярдный шар, которому приделали ноги. Росту в нем метр пятьдесят с кепкой, а в ширину — метр пятьдесят без кепки. Его маленькие умные глазки щурятся, толстые губы растянуты в нагловатой улыбке. Татуировки выглядывают из-под ворота куртки: череп с розами на шее, паук в паутине за ухом, а на тыльной стороне коротких пальцев выбиты буквы: «РОК» на левой руке и «ЖИВ» — на правой. Он может в уме посчитать прогиб рамы мотоцикла под любой нагрузкой, но прикидывается простачком, потому что так к нему меньше вопросов.
— Дай глотнуть, — Клоп кивает на термос. — А то Борода свое пойло в луже сварил. Я отхлебнул — и у меня глаз задергался. Там, кажется, незамерзайка вместо воды.
— Не, это не кофе, — улыбается уголком рта Егор. Он убирает термос за спину. Движение быстрое, почти медвежье — косолапо, но с неожиданной ловкостью.
— А что? — Клоп приподнимает куцую бровь. — Чай? Китайский? С пандой на коробке?
— Хуже, — Егор вздыхает, делая серьезное лицо. — Это сбор трав. Лечебный.
Клоп замирает. Его лысина медленно поворачивается, как радар.
— Чего? — переспрашивает он, не веря ушам. — Ты, дубина стоеросовая, на ночную покатушку взял с собой травяной чай?
— Лучший друг печени, — невозмутимо отвечает Егор. — Там зверобой, ромашка, тысячелистник. И секретный ингредиент.
— Какой, мать его, секретный ингредиент?
— Терпение. И любовь. Врач прописал.
Клоп моргает. Раз. Два. Его маленькие глазки бегают по лицу Егора, пытаясь считать подвох. Но Егор — кремень. Психологи умеют держать покерфейс.
— Ты меня разыгрываешь, — наконец выдавливает Клоп. — Ты пьешь на ночь травяной сбор. Ты, блин, Медведь. Ты должен пить чифирь с папиросой «Казбек» в зубах.
— Время меняется, Клоп, — философски замечает Егор, отхлебывая из термоса. Кровь кролика теплая, с легкой кислинкой, но пахнет действительно травой — Егор заранее бросил в термос пучок сушеной мяты для запаха. — Печень у меня одна. А покатушки будут и завтра.
Клоп смотрит на термос с таким выражением, будто ему только что сказали, что Дед Мороз не существует.
— Дай хоть глоток, — уже без наглости, почти жалобно просит он. — У меня изжога с похмелья. Твой этот… как его… зверобой — он же от изжоги помогает?
— Еще как, — серьезно кивает Егор. — Но я тебе не дам.
— Это почему?!
— Потому что ты, Клоп, если отхлебнешь, то потом всю дорогу будешь орать: «Медведь, какой у тебя чай вкусный, дай рецепт», а я рецепт не скажу. Секрет фирмы.
Клоп открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Со стороны он сейчас напоминает рыбу, которую выбросило на берег и которая пытается вспомнить, зачем ей жабры.
— Ты придурок, Медведь, — наконец выносит вердикт Клоп.
— Я-то да, — соглашается Егор, завинчивая термос. — А ты на своей башке шлем застегни. А то упадешь — лысина искрить будет, мы тебя за НЛО примем.
Клоп хватается рукой за макушку, понимает, что вторая половина шлема действительно болтается сзади, и на его круглой морде расцветает широкая, щербатая улыбка.
— Ах ты, медвежья душа, — ржет он, хлопая Егор по плечу так, что тот слегка оседает. — Ладно, храни свой секретный чай. Пей на здоровье. И пусть твоя печень тебя поцелует в ответ.
Клоп разворачивается, тяжело ковыляя к остальным, и уже на ходу кричит, не оборачиваясь:
— Борода! У тебя есть нормальный кофе?! А то наш Медведь перешел на ромашку и теперь воняет бабушкиным аптечным шкафом!
Из темноты доносится хриплый хохот. Егор остается один у своей Ямахи. Он смотрит в спину Клопу — широкая, лысая, в дорогой итальянской куртке, которая трещит по швам, но владельцу плевать. Он хороший мужик, этот Клоп. Умный, наглый, но хороший.
Егор делает еще один глоток из термоса и прячет его в кофр.
«Кролик, — думает он. — Тебя не зря уважали в стаде. Ты был вкусным».
Борода возится у своего «Судзуки» — цепь он уже натянул, но теперь придирчиво проверял натяжение, подсвечивая себе фонариком, зажатым в зубах. Егор подошёл не сразу. Сначала постоял у своей Ямахи, будто собираясь с духом, потом медленно, косолапо двинулся вдоль обочины.
— Борода, — позвал он, останавливаясь в двух шагах.
Тот вынул фонарик изо рта, обернулся. Борода был высокий, сухой, с длинной седой бородой, заплетённой в две косицы, и глазами человека, который повидал больше, чем хотел бы помнить.
— Чего тебе?
Егор сунул руки в карманы куртки, потом вынул. Потом снова сунул. Со стороны это выглядело так, будто он пытается найти там что-то важное, но забыл, что именно.
— Слушай, — начал он, глядя куда-то в район фары «Судзуки». — Тут такое дело. Я давно хотел спросить. Ты же с «Мотобродягами» знаешься?
Борода медленно выпрямился. В его взгляде появилось что-то новое — не настороженность даже, а внимательность.
— Знаюсь, — ответил он ровно. — А тебе зачем?
Егор открыл рот. Закрыл. В голове у него в этот момент было пусто, как в баке после зимовки. Он зачем-то посмотрел на небо — там морось, ни звёзд, ни луны, ничего, что могло бы подсказать ответ.
— Ну... — выдавил он наконец, — у них же там... атмосфера. Клубная. Как бы... семья. Дороги, костры, песни под гитару. Я подумал — может, мне тоже... вписаться куда-нибудь. А то что я, как медведь в берлоге, всё один да один.
Борода молчал. Егор чувствовал, как под этим взглядом его лицо начинает гореть, и от этого злился на себя ещё больше.
— И потом, — зачем-то добавил он, — у них там, говорят, шашлыки по четвергам. А я как раз по четвергам свободен. Ну, то есть не то чтобы свободен, но...
Он осёкся. Борода смотрел на него с выражением человека, который пытается понять, шутка это или диагноз.
— По четвергам, значит, — повторил Борода. — Шашлыки.
— Ага, — кивнул Егор, чувствуя, что тонет. — Ну и вообще. Мне нравится... эстетика. Кожа, металл, свобода. Я это... я к этому близок. Духовно.
Он сам услышал, как это прозвучало, и мысленно дал себе подзатыльник. «Духовно». Кролик бы сейчас посмотрел на него с укоризной. Кролик бы сказал: «Ты, Медведь, психолог, а разговариваешь как первокурсник на первой в жизни вечеринке».
Борода почесал бороду. Долго. Медленно. Он явно не спешил ни с ответом, ни с выводами.
— Слушай, Егор, — сказал он наконец, и голос у него был не злой, а какой-то устало-нейтральный. — «Мотобродяги» — не кружок по интересам. Там люди с историей. Просто так, с улицы, туда не заходят. И уж точно не заходят с формулировкой «по четвергам свободен».
Егор дёрнул плечом, будто от холода.
— Я понимаю. Я просто...
— Ты сам-то понимаешь, зачем тебе туда? — перебил Борода, и это было хуже любого крика, потому что звучало как вопрос, на который Егор не мог ответить.
Он снова открыл рот. И снова не нашёл слов. Правду говорить нельзя было, а ложь что-то не складывалась.
— Ну... — сказал он вслух. — У них же там... девчонки в коже. Я подумал, это... мотивация. Для саморазвития.
Он тут же захотел провалиться под асфальт. Борода прикрыл глаза, будто у него внезапно разболелась голова.
— Посмотрим, что можно придумать, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни обещания, ни отказа — ровная, непроницаемая поверхность. — Но не сейчас. И не так.
Он отвернулся к мотоциклу, давая понять, что разговор закончен.
Егор постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл обратно к своей Ямахе. Руки сами снова залезли в карманы. В голове крутилось одно и то же: «Девчонки в коже. Господи, девчонки в коже. Что я, шестнадцатилетний, что ли?»
Он сел на мотоцикл, не заводя. Посмотрел на свои руки в перчатках.
«Растерялся, — думал он. — Как пацан. Как будто первый раз с человеком разговариваю. Ты же психолог, Медведь. Ты же людей насквозь видишь. А как до тебя самого касается — так всё, пустота в черепной коробке, одни шуточки про шашлыки».
Он вздохнул, выдохнул облако пара в темноту.
«Ладно. Посмотрим, что можно придумать. Хоть что-то. Хоть не послал».
Но легче от этого не было. Он снова прокрутил в голове весь разговор — и снова скривился. «Духовно». «Мотивация». Он бы сам себя не взял в клуб после такого.
Где-то впереди гоготал Клоп, и его лысина подрагивала в свете фар, как маленькая луна на ножках. Егор смотрел на него и думал: вот Клоп бы сейчас не растерялся. Клоп бы на любую тему нашёл что сказать, хоть про травяной чай, хоть про смерть, хоть про смысл бытия. А он, Егор, — Медведь, мать его, — стоит и мычит.
— Терпение и любовь, — пробормотал он себе под нос, передразнивая самого себя. — Врач прописал.
И завёл Ямаху.
Глава 8
Егор поднимается по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Лифт в этом доме работает, но он не доверяет лифтам. Слишком много замкнутого пространства, слишком мало путей отхода. Привычка.
Звонок дребезжит старомодно — «динь-дон», как в прошлом веке. Дверь открывается почти сразу. Светлана стоит на пороге, и Егор в который раз поражается: шестьдесят лет, а выглядит на тридцать пять. Максимум. Высокая, с идеальной осанкой, в чёрных брюках и белой шёлковой блузке. Волосы — тёмно-каштановые, без единой седины (это не краска, он чувствует), уложены в элегантную ракушку. Глаза — его глаза. Карие, с янтарным отливом.
— Егорка, — она улыбается уголком губ, но улыбка не доходит до глаз. — Заходи. Ты принёс торт?
— Принёс, — он протягивает коробку. — «Медовик». Из той кондитерской на Покровке, которую ты любишь.
— Умница. — Она берёт коробку, разворачивается и идёт вглубь квартиры. — Раздевайся. Я заварю чай.
Небольшая, но уютная квартира пахнет не так, как помнит Егор. Раньше — скипидаром, льняным маслом и крепким чаем. Теперь к этим запахам примешивается что-то новое: дорогой парфюм, цветы, которые давно завяли, и едва уловимый, почти стёртый мужской запах. Не один. Несколько. Мать всегда была коллекционером — и мужчин, и запахов. Стены увешаны картинами — её работы и то, что она собирала годами. Портреты маслом: незнакомые лица, полузнакомые, пара автопортретов. На одном — молодая Светлана с обнажённым плечом, на другом — она же, но старше, с кистью в руке. Егор знает: мать пишет себя каждые пять лет. Чтобы видеть, как меняется. Или, наоборот, не меняется.
— Как дела на работе? — спрашивает она из кухни, пока он разувается.
— Нормально. Завуч хочет нагрузить меня продлёнкой. Я отказался.
— Умно. — Звон чашек. — Ты всегда умел отстаивать границы. Это от меня.
Егор проходит в гостиную. Садится на диван — старый, кожаный, который помнит ещё его детство. На журнальном столике — свежий номер «Арт-хроники». Рядом — бокал с остатками красного вина. Один бокал. Значит, пила одна. Или гость ушёл.
Светлана возвращается с подносом. Чайник, две чашки, торт, разрезанный на аккуратные куски. Она ставит поднос на стол, садится в кресло напротив. Нога на ногу. Спина прямая. Королева.
— Ну, — говорит она, разливая чай. — Рассказывай. Ты ведь не просто так приехал.
Егор берёт чашку. Горячо. Но он не чувствует — медвежья кровь.
— Ты знаешь, зачем я приехал.
Светлана отпивает чай. Медленно. С достоинством.
— Знаю. Ты хочешь спросить про мальчика. Про того, которого нашли.
— Его зовут Дима. — Егор смотрит на неё в упор. — Дмитрий Кораблёв. Двадцать два года. Студент журфака. Работал в «Московском комсомольце» внештатно.
— Ты навёл справки, — она не спрашивает. Утверждает.
— Навёл. И полиция навела. Мне сказали, к тебе приходил следователь.
Светлана ставит чашку. Её пальцы — длинные, тонкие, с идеальным маникюром — на секунду задерживаются на фарфоре.
— Приходил. Молодой, кстати. Симпатичный. Но женатый, судя по кольцу. — Она усмехается. — Спрашивал, знала ли я Диму. Я сказала — да, знала. Мы встречались. Периодически. Спали.
— И всё?
— А что ещё? — Она поднимает бровь. — Ты хочешь знать, любовь ли это была? Нет, Егор. Это был секс. Хороший секс. Он был молодой, страстный, неглупый. Я — взрослая женщина, которая знает, чего хочет. Мы встречались раз в неделю. Иногда реже. Пили вино, разговаривали об искусстве, спали. Он уходил. Я не держала.
Егор молчит. Смотрит на неё. Вампирское чутьё ищет ложь. Медвежье — хочет верить.
— Ты знала, что у него была девушка?
— Знала. — Светлана пожимает плечами. — Мне это не мешало. Ему, судя по всему, тоже. Она училась с ним на одном курсе. Хорошенькая, глупенькая. Он жаловался, что она его не понимает. Я понимала. Вот и вся разница.
— Следователь спрашивал про алиби?
— Спрашивал. — Она берёт кусок торта, откусывает маленький кусочек. — Я была здесь. Одна. Всю ночь. С восьми до утра. Смотрела телевизор, читала, рисовала. Соседка напротив видела мой свет в окне до полуночи. Потом я, видимо, уснула.
— «Видимо»?
— Я не помню, как уснула. Вино было хорошее. — Она улыбается. — Но я точно не выходила. Утром я была в этой же пижаме, с этим же бокалом на столике. Если бы я куда-то ушла, я бы переоделась. Ты же знаешь меня, Егор. Я не выхожу из дома в шёлке.
Он знает. Светлана никогда не выходит из дома в чём-то, кроме идеального наряда. Даже в магазин за хлебом.
— Следователь что-то спрашивал про твою работу? Про галерею?
— Спрашивал. — Она допивает чай. — Ему было интересно, с кем я общаюсь, кто бывает в галерее, не замечала ли я чего-то странного. Я сказала, что в галерее бывают сотни людей. Художники, коллекционеры, студенты, туристы. Я не запоминаю всех.
— А он запоминал?
— Что ты имеешь в виду?
— Дима. Он запоминал людей? Мог он с кем-то поговорить, что-то увидеть?
Светлана задумывается. На секунду её лицо становится старше — не морщинами, а тенью. Тенью мысли.
— Он был журналистом, — говорит она наконец. — Любопытным. Иногда слишком. — Она отставляет чашку. — В последний раз, когда мы виделись, он сказал, что работает над материалом. Каким-то расследованием. Я не вникала. Мне казалось, что это мальчишество. Он хотел быть как те ребята с «Дождя», которые копают под всех.
— Он говорил, под кого копает?
— Нет. — Она качает головой. — Но он был взволнован. Говорил, что нашёл что-то. Что-то серьёзное. Я спросила — что именно. Он сказал, что пока не может говорить. Что это может быть опасно.
Егор замирает. Внутри — холод.
— И ты не спросила?
— Спросила. Он отшутился. Сказал, что если всё подтвердится, он станет знаменитым. А если нет — то хотя бы получит премию. Я не стала давить. — Она смотрит на него. — Ты же знаешь, Егор. Я не давлю. Никогда. Ни на кого.
Это правда. Светлана не давит. Она отпускает. Всегда отпускала. Даже когда он был маленьким. Даже когда уходил отец. Даже когда сам Егор съехал в свою квартиру и не звонил месяцами. Она просто ждала. Или не ждала.
— Ты сказала следователю про это? Про материал?
— Сказала. Он записал. Сказал, что проверит.
— И что?
— И ничего. — Она разводит руками. — Меня больше не вызывали. Я не знаю, нашли они что-то или нет. Я не в курсе. Я — просто женщина, которая спала с убитым. Не более.
Егор откидывается на спинку дивана. Смотрит в потолок. Где-то наверху соседи двигают мебель. Скребут. Как будто пилят.
— Ты не боишься? — спрашивает он тихо. — Того, что убийца может вернуться? Что он знал, что вы встречаетесь?
Светлана смеётся. Коротко, сухо.
— Егор. Мне шестьдесят лет. Я пережила двух мужей, трех любовников, одного маньяка, который хотел меня изнасиловать, и одного, который хотел меня ограбить и убить. Я не боюсь. Я слишком стара для страха. И слишком жива.
Она встаёт. Подходит к окну. За стеклом — Садовое кольцо. Пробки, огни, спешащие люди.
— Но я волнуюсь за тебя, — говорит она, не оборачиваясь. — Ты влез в это. Я знаю тебя. Ты не оставишь. Ты будешь копать. Ты всегда копаешь, когда видишь несправедливость.
— Кто-то убил человека, мам. И этот кто-то — из наших. Оборотень.
— Я знаю. — Она поворачивается. Лицо спокойное. — Поэтому будь осторожен. Ты не просто медведь. Ты медведь с вампирской кровью. Это делает тебя сильным. И уязвимым. Не лезь в одиночку.
— Я и не собирался.
— Собирался. — Она улыбается. — Ты весь в меня. Упрямый. Самодостаточный. И одинокий.
Егор не отвечает. Потому что она права. Он всегда один. Даже когда рядом люди. Даже когда Кристина обнимает его. Даже когда дети в школе смеются над его шутками. Он один. Потому что он — «порченый». Потому что он не вписывается ни в мир людей, ни в мир оборотней. Ни в мир вампиров.
— Слушай, — Светлана возвращается в кресло. — У меня в четверг открытие выставки. В галерее на Винзаводе. Молодой художник, очень талантливый. Пишет портреты в стиле старых мастеров, но с современным подтекстом. Тебе понравится.
— Мам, я не очень люблю светские мероприятия.
— Знаю. Но там будет полезно. — Она смотрит на него с намёком. — Там будут люди. Разные. В том числе те, кто знал Диму. Он ходил на такие открытия. Искал темы для статей. Может, кто-то из них знает больше, чем говорит.
Егор задумывается. Мать всегда умела видеть скрытые ходы. Она не просто светская львица. Она игрок. И всегда играла на несколько шагов вперёд.
— Хорошо. Я приду.
— Вот и умница. — Она встаёт, подходит к нему, целует в макушку. Как в детстве. — А теперь иди. Мне нужно готовиться к лекции. У меня завтра студенты, которые никогда в жизни не писали обнаженную натуру.
Егор встаёт. Идёт в прихожую. Обувается. Уже у двери оборачивается.
— Мам.
— Да?
— Ты правда его не убивала?
Пауза. Долгая. Светлана смотрит на него. В её глазах — что-то древнее. Что-то, что не имеет возраста.
— Егор, — говорит она мягко. — Если бы я его убила, ты бы не нашёл тело. Я бы растворила его в кислоте. Или скормила бы его рыбам в Москве-реке. Я не оставляю следов. Ты же меня знаешь.
Она улыбается. И закрывает дверь.
Егор стоит на лестничной клетке. Слышит, как за дверью щёлкает замок. И думает о том, что не знает, успокоила его мать или напугала. Потому что она права. Если бы она убила — тела бы не было. Значит, убил кто-то другой.
Кто-то, кто хотел, чтобы тело нашли.
Кто-то, кто знал, что Егор ходит к пруду.
Кто-то, кто играет в свою игру.
Он спускается по лестнице. Садится на мотоцикл. Надевает шлем. И прежде чем завести двигатель, смотрит на окна пятого этажа. Свет уже горит. Светлана стоит у стекла. Смотрит вниз. Как всегда.
Он машет рукой. Она не отвечает. Просто отходит.
Егор заводит Ямаху. И уезжает в ночь. С мыслью о том, что в четверг он пойдёт на выставку. И, возможно, найдёт там ответы. Или новые вопросы.
