Kitabı oxu: «Мы еще победим»

Редактор Berg

Корректор Анастасия Алферова

© Игорь Алферов, 2018

ISBN 978-5-4485-4269-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ящерица

Байрон резал хлеб, но тот постоянно разваливался. После нескольких минут мучений половина булки превратилась в два пригодных для намазывания куска и горку хлебных ошметков. Байрон стряхнул с ножа крошки. Выбирать, что готовить, не пришлось: в холодильнике кроме полупустой банки лечо и куска пластмассы, отвалившегося от лампы, ничего не было.

– Даже не знаю, что делать дальше, – сказал Байрон, – понимаешь, я совершенно отвык от какого-либо режима. В центре занятости сказали, что мне можно рассчитывать только на низкооплачиваемую работу, что-то типа дворника или пастуха. Но ты же знаешь, я не могу опуститься до такого.

Последним местом работы Байрона была мельница, там он заработал бронхит. Врач сказал, в его легких столько мучной пыли, что из нее можно приготовить колобка. Шутка так понравилась больному, что с этого момента он стал называть свои легкие сусеками.

– Что-то мои сусеки совсем подустали, – любил говорить он в незнакомой компании, а когда его переспрашивали, с удовольствием рассказывал о своей болезни, неизменно завершая монолог шуткой про колобка.

Год назад на день рождения старший брат Леха подарил Байрону три лотерейных билета.

– За каждые десять лет по билету, – торжественно произнес Леха и вынул из пакета разноцветные бумажки.

Байрон быстро посчитал в уме стоимость подарка и пожал руку брата. С тех пор братья виделись лишь один раз, когда Леха узнал, что один из билетов оказался выигрышным.

– Он ждал, что я отдам ему половину денег. Представляешь? – возмущался Байрон, – Когда ты даришь кому-то сервиз, ты же не делишь его на части?

Я подумал, что никогда не дарил сервизы, но если бы пришлось, наверняка оставил бы у себя пару чашек.

Байрон посчитал, что выигранного миллиона рублей будет достаточно, чтобы не ходить на работу почти три года.

– Зачем мне работа? – говорил он, – те же деньги я могу выплачивать себе сам.

Расчеты дали сбой. Через месяц после выигрыша количество денег уменьшилось на треть.

– Ничего страшного, – оправдывался он, – первый месяц можно позволить себе немного лишнего. Все-таки я заслужил.

Однако во второй и в последующие месяцы со счета улетали суммы намного больше запланированных. Собственно благодаря постоянному кутежу Байрон и получил свое прозвище.

– Ебать ты Байрон! – сказал дядя Гриша, увидев на соседнем балконе новоиспеченного миллионера с бутылкой шампанского и тарелкой клубники.

Деньги ушли быстро, а прозвище осталось.

– Чтобы заполучить хорошую работу тебе надо будет постараться. Выглядишь паршиво, – заметил я.

Байрон послушно кивнул и ткнул пальцем в наклейку на футболке. На белом круге красовался уродливый крот с лопатой в одной руке и с молодым деревом в другой.

– Я там уже почти свой. Тетка, которая носит кофе их главному, наградила меня этой штуковиной. Это типа их символ труда.

– Слепые крысы, – сказал я, – тебе когда-нибудь помогал крот?

– Нет, – замотал головой Байрон.

– В этот круг куда логичнее было бы поместить пчелу или коня.

– А тебе помогал конь?

– Мне нет, – честно ответил я, – но дед рассказывал, как их однажды спасла лошадь.

– Спасла?

– Да. Им было нечего есть, и они сожрали целую лошадь.

– Я бы не отказался от конины, – мечтательно сказал Байрон и попытался вытряхнуть в рот остатки лечо.

– Это финиш, – подытожил ужин я и добавил, – тебе необходимо пошариться в одном доме. Хозяина не могут найти уже сутки, а там, по всей видимости, осталась куча металла.

– Что за дом? – спросил Байрон, вытирая лицо футболкой.

– Огромный, двухэтажный. Сгорел сегодня утром. Кто-то палил траву рядом, и пламя как-то перекинулось на дом.

– Тогда мне понадобится тачка, – уверенно сказал мой друг.

– Возьми для начала сумку или ведро, – покачал головой я, – бери только цветные металлы.

***

Я стоял на табуретке с листом газеты и куском скотча. Нужно было спасти комнату от солнечных лучей. Мне представились ящерицы на подоконнике с транспарантами «руки прочь от солнца», но время, когда к подобным видениям можно было относиться серьезно, давно прошло. Я приложил лист к окну и кое-как налепил скотч. Вышло криво, но переделывать было лень. Спрыгнув с табурета, я еще раз посмотрел, что получилось. Солнце просвечивало газету так, что фотография пенсионера на одной стороне листа смешивалась с изображением какого-то райского острова с другой. Издевательство, не иначе, – подумалось мне.

В дверь позвонили.

На пороге стоял Байрон, потный, перепачканный сажей, но довольный.

– Один? – спросил он.

Я опустил голову и представил, как колонна обиженных ящериц с чемоданами и транспарантами покидает квартиру.

– Один, – ответил я.

Байрон быстро вошел, закрыл за собой дверь и сразу же полез в карман. По квартире начал расползаться запах гари.

– Смотри, че нашел.

На грязной ладони лежало несколько золотых колец, сережки и брошь в виде пера павлина.

– Как думаешь, сколько стоит?

– Понятия не имею, – сказал я, – все зависит от камней в кольцах.

– Думал разобрать стиралку, чтобы выпотрошить немного меди, – пояснил Байрон, – но сначала решил проверить шкафы, вернее то, что от них осталось.

– Повезло, – констатировал я, – тебя никто не видел?

– Думаю, нет, – мой друг почесал затылок, – я старался быть осторожным, но кто знает.

– Скоро узнаем.

– Половина твоя, – сказал он.

Байрону деньги были нужнее, но и мне бы не помешали.

– У меня есть знакомый ювелир, – продолжил новоиспеченный воришка, – надежный человек. Когда я был богат, он делал для меня спецзаказ – колобка на цепочке, все, разумеется, из золота. Я думал, это станет началом чего-то нового, но в итоге пришлось заложить все.

Доверить краденное малознакомому ювелиру я считал плохой идеей, но Байрон настаивал, что все пройдет как по нотам. На удивление так и вышло.

– Слушай, а еще есть? – спросил бывший миллионер, в который раз пересчитывая деньги.

– Что есть?

– Дома еще есть?

– Дома? – удивился я, – Не знаю. Я же не на смене. Если будут, я тебе напишу.

Так я стал сообщать Байрону о каждом пожаре, который происходил в городе. За месяц набралось всего два дома, в которых можно было хоть чем-то поживиться, но затем поперло. Байрон избавил меня от походов к ювелиру и просто приносил часть вырученных денег.

***

Телефон молчал. Несмотря на засуху, в этот день гореть отказывалась даже трава. Только один раз позвонила сумасшедшая и заявила, что в ее душе пожар, потушить который мы, к сожалению, не в силе. Потом она повесила трубку, а я продолжил заполнять сканворд.

В районе обеда в комнату вошел новичок. Он упал на диван и сразу начал говорить, будто до этого мы с ним беседовали целый час:

– Да уж… как же все-таки здесь сложно.

Я не обратил внимания, но он сделал вторую попытку.

– Представляете, нас собираются проверить на полиграфе.

Что-то было тревожное в этой фразе. Я отложил ручку и журнал.

– На полиграфе?

– Да, – кивнул новичок, – так они называют детектор лжи.

– Я знаю, что такое полиграф. Для чего это?

– Нас опять обвинили в краже драгоценностей. Сказали, что пропали кольца и еще какие-то украшения. Это уже третья заява, так что…

Парень попытался произнести это как можно жизнерадостней, но было видно, его что-то беспокоит. Пожарных обвиняли в воровстве и раньше, не исключено, что кто-то действительно мог оставить себе на память понравившуюся вещь, но три случая подряд…

– Они хотят убедиться, что это не мы. Говорят, если вам нечего скрывать, то почему бы не развлечься.

Новичок ждал, что я дам ему какой-то совет, но в это время в моей голове проносились картины допроса. Закованный в наручники тридцатилетний диспетчер, решивший, что он умнее всех. Я мотаю головой, уверяя, что ничего не крал, но машина нависает надо мной, сверкает лампочками и тычет проводами в лицо.

– Пиздееееж!!! – верещит полиграф.

– Накидай в ботинок стекол, – наконец, сказал я, – каждый раз, когда надо будет говорить правду, вдавливай ногу в пол. Так ты проведешь их вокруг пальца.

– Вы что действительно думаете, будто это я обчищаю дома?

– Нет, – опустил глаза я, – но секреты есть у каждого из нас.

Мои слова, очевидно, его смутили.

– Они же не будут задавать вопросы, которые не касаются дела? – испуганно произнес он.

– Не знаю, – пожал плечами я, – все зависит от того, как сильно они тебя подозревают. Молодой человек, расхаживая по золе в благородном костюме пожарного, видит бесхозное золото и думает, что огонь все спишет…

Новичок побледнел. Очевидно, мои слова его напугали, что было очень кстати. Возможно, когда полиграф будет выдавать ахинею, следователи найдут в ботинке стекло и зададут пареньку вопрос:

«Кого ты пытаешься наебать?»

– Я ничего не крал! – закричал новичок и выбежал из диспетчерской.

***

– Игра окончена, – сказал я и кинул на стол ботинок, – нужно начинить подошву гвоздями или даже лучше чем-нибудь посерьезней.

– Ты спятил, – сказал Байрон.

– Тебе легко говорить, – возразил я, – это ведь не к твоим яйцам приставили раскаленную кочергу.

– И как ты будешь ходить?

– Буду делать вид, что хромаю. Растяжение или еще чего.

– Придется опять наведаться в центр занятости, – печально произнес Байрон.

Мой друг подпер голову кулаками, сдвинув щеки к подбородку. В этот момент он стал похожим на Друпи – пса из забугорного мультфильма или Олега Борисова в старости.

– Ничего страшного в этом нет, – я постарался его утешить, – по крайней мере, это лучше, чем наблюдать за жизнью из-за решетки.

Гвоздей не было, и я достал из загашника старые канцелярские кнопки. Многие из них покрылись ржавчиной. Я выбрал самые нетронутые, облил их водкой и высыпал в ботинок.

– Хочешь опробовать? – спросил я.

Байрон отрешенно покачал головой.

– Ну, как знаешь.

Сначала я влез в обычный башмак, затем в усовершенствованный и прошелся по комнате.

Кнопки покалывали стопу, но особого дискомфорта не причиняли. Может нужно больше кнопок, – подумал я.

– Если у этого пацана прокатит трюк со стеклом, возможно, и у меня получится.

– Тебя тоже будут проверять? – спросил Байрон.

– Пока нет, – я снял ботинки и поставил их возле шкафчика в прихожей, – но кто знает, что будет завтра. Нужно быть готовым.

В этот день мы официально свернули свою деятельность. Люди перестали жаловаться на пожарных, но число пожаров стало расти.

***

Я смотрел на заклеенное окно, которое слегка подкрашивал закат. Теперь была видна лишь одна сторона газеты, та, что с островом. Мне подумалось вдруг, что мое солнце тоже завешено какой-то скучной макулатурой, и если бы я был нормальной ящерицей, то уже давно бы собрал чемоданы и покинул это место. Глядя на остров, я мысленно пообещал себе когда-нибудь выбраться из этой дыры: нужно только научиться откладывать деньги. От размышлений отвлек странный звук, будто кто-то царапал дверь.

Несмотря на то, что моим местом работы была пожарная часть, входная дверь в квартиру вопреки правилам безопасности открывалась внутрь, а не наружу. Я надавил на ручку и потянул на себя. Мои ожидания увидеть бродячего кота не оправдались. В квартиру буквально ввалился Серега Пирогов – наш дознаватель и по совместительству человек-усы. В усах у Сереги были капельки пота, а в руке брелок в виде Эйфелевой башни с одиноким желтым ключом.

– Ты дома? – удивленно спросил Серега.

Я подумал, что отвечать на этот вопрос не имеет смысла, но зачем-то кивнул.

– А я вот… – замялся Пирогов, – шел мимо, дай, думаю, зайду…

– А в дверь зачем скребся? – спросил я. Серега жутко покраснел и зачем-то спрятал Эйфелеву башню в карман, впрочем, через несколько секунд он снова достал ее и протянул мне.

– Нашел на пожаре, думал, ты обронил. Решил отдать. Вот, – сказал дознаватель и принялся чесать правый ус.

Я помнил эту безделушку. Год назад Серега отдыхал во Франции с женой и набрал там гору дешевого барахла, специально для коллег. Наверное, он думал, что это будет напоминать нам о его щедрости и возможностях.

Он кинул пакет и сказал: «Разбирайте!». Я вышел из сценки «дед мороз и его волшебный мешок» первым и вытянул наугад Эйфелеву башню. Все зачем-то начали хлопать, а Серега сказал, что это самый дорогой подарок. Как раз на следующий день у Байрона был день рождения, и я подумал, раз вещица дорогая, то почему бы не осчастливить ею друга.

– С самой Франции, – значительно сказал я.

Эйфелевой башне Байрон обрадовался не больше чем лотерейным билетам брата, но на следующий день, когда ведущий объявил по телевизору сумму выигрыша, моя жадность естественно была позабыта.

– Не, – фальшиво улыбнулся я, – тот брелок я подарил маме. Она у меня просто помешана на Франции. Даже как-то пыталась научиться играть на аккордеоне, пока отец не разорвал его на части. Наверное, кто-нибудь, как и ты, ездил в Париж и купил себе такой же брелок.

Мысль о том, что кто-то еще в городе посещал Францию, очевидно, задевала самолюбие Пирогова. Он зачем-то начал мотать головой, словно не принимая сказанного мной, но аргументов возразить не нашел.

– Ну, не знаю… – выдохнул он.

– Тем более, что бы я делал на пожаре? У меня же сегодня выходной.

– Действительно, – дознаватель задумчиво подергивал усы, – я уже не знаю, что думать…

– Что-то случилось? – спросил я.

– Да руководство дрючит, – нехотя признался он, – эти пожары. Их уже столько, что волей-неволей задумаешься о поджигателе.

– Да… действительно странно.

В этот момент в дверь позвонили.

На пороге стоял Байрон и улыбался. Я уставился на его руку, а точнее на кулак. Я уже знал, что там находится.

Они воняли как два трубочиста, но если Байрону было плевать на то, чем пахнет Пирогов, то дознаватель стал принюхиваться.

– Здорова, – сказал Байрон, подозрительно посмотрев на моего гостя, – ты занят?

– Здравствуйте, – протянул руку Пирогов.

Байрон увидел свой брелок в руке дознавателя и попытался что-то сказать, но я его перебил.

– Это Сергей Александрович – наш эксперт, он устанавливает причины пожаров.

– А… понятно, – промычал Байрон и стал нервно ощупывать правый карман джинсов, в котором, по всей видимости, несколько часов назад лежал ключ.

– Ладно, я пойду, пожалуй, – сказал дознаватель.

Я не стал возражать. Пирогов потянулся к дверной ручке, но тут его внимание привлекли мои ботинки.

– А это зачем? – спросил он и указал на башмак, в котором были рассыпаны кнопки.

В голове пронеслось множество вариантов ответа, но из башки, словно из лототрона, выпал один.

– Для улучшения кровообращения, – выпалил я, – немеет нога.

– А, – почесал затылок дознаватель, – а я думал, тоже собрался обмануть полиграф.

Сердце заколотилось так, что заложило уши. Серега что-то сказал, махнул рукой и скрылся за дверью. Когда индикатор опасности опустился до желтой отметки, Байрон разжал кулак. На его ладони лежала очередная золотая хреновина, причем без каких-либо следов пожара.

– Мы же вроде договорились, – сказал я.

– Не мог удержаться, – ухмыльнулся он, но затем сделался серьезным и перекрестился, – но это было последнее. Обещаю.

– Как ты узнал о пожаре? – спросил я.

– Случайно, – ответил Байрон, – шел по улице и увидел проезжающую мимо машину.

***

Мое затворничество в диспетчерской вызвался скрасить дядя Боря, пятидесятилетний водила, а также потомственный маг, обладающий способностью превращать обычный день в унылый. А еще дядя Боря постоянно портил воздух. Из-за неумения удерживать газы в заднице поговаривали о его нетрадиционных взглядах на половое сношение, но всякий раз, когда в компании начинались шуточки на эту тему, дядя Боря рассказывал о своей традиционной семье.

Несмотря на все недостатки общения, водителем он был надежным. При необходимости его ЗИЛ мог протаранить даже скорую помощь, лишь бы машина добралась к месту пожара первой.

– Я прирожденный победитель, – говорил он, сбивая чужую белую краску с красного крыла.

Из-за жары дядя Боря отдыхал под сплитом в диспетчерской. Если будет пожар, водитель узнает об этом первым и успеет завести машину.

– Представляешь, Гришунь, че себе на звонок поставил. Вот позвони мне.

Противиться не имело смысла, пришлось искать его номер в справочнике и посылать вызов. Через несколько секунд из штанов дяди Бори раздались гудки домофона.

– Когда мне кто-то звонит, я думаю, что сижу дома у себя на диване, – безумно улыбнулся водитель, – правда здорово?

– Да, очень, – подтвердил я.

В этот момент моя голова была занята другими мыслями. Я думал, знает ли Серега правду, подозревает ли нас.

– Жалко Сашку. Вроде хороший парень был, – ни с того ни с сего сказал водитель.

– Сашку? Какого Сашку?

– Ну паренька того помнишь? Пришел к нам работать недавно?

– А… этого что ли.

Я вспомнил нашу последнюю беседу с новичком, его растерянное лицо и на душе стало веселее.

– Ты в курсе, что это он оказался тем воришкой, которого все искали? – сказал дядя Боря. Он пристально смотрел на меня, будто поедал мою растерянность.

– Каким воришкой?

– Ты совсем смотрю не в теме, – разочарованно вздохнул водитель.

– Это про золото что ли? – спросил я с видом, будто не очень заинтересован в разговоре.

– Ну, да. Он же во всем сознался. Завалился на допрос к следователю, обожравшись каких-то таблеток, что-то твердил про полиграф, зачем-то запихнул в ботинок стекла, разворотил себя всю ногу…

– Что, серьезно? – удивился я.

– Ну, да.

– Он сознался в том, что грабил дома?

– Ну, да, – заморгал дядя Боря, – говорят, у него при обыске нашли одну из украденных вещей.

– А остальные?

– Остальные? Не знаю. Наверное, уже продал. Молодой, – подытожил дядя Боря и наигранно покачал головой, – испортил себе жизнь.

Дальше пошли какие-то рассуждения о том, что в тюрьме человек становится только хуже, затем последовали классические шутки о мыле, за которым не стоит наклоняться, но я уже не слушал. Я размышлял о новичке, который, вероятно, не справился с нервами, и которого теперь посадят из-за нас с Байроном. Вовремя мы прекратили, подумал я.

Через пару часов раздался звонок. Горел очередной дом.

***

– Я расспросил Серегу. Он сказал, хозяева приехали сразу же и весь день разбирали завалы.

– Да? – удивился Байрон.

– Да, – ответил я. – как же ты тогда смог почистить дом?

– Действительно как, – загадочно улыбнулся Байрон.

Его распирало от гордости, он, очевидно, хотел, рассказать что-то еще, но ждал подходящего момента, чтобы с эффектом вскрыть карты и забрать весь куш.

Возможно, я знал ответ на свой вопрос всегда, просто не хотел думать об этом. За прошедшие несколько месяцев мне удалось насобирать больше денег, чем за несколько лет постоянного вкалывания на работе.

– Ты чистил дома еще до пожара? – спросил я.

Улыбка Байрона сделалась совсем безумной. Он светился так, словно был не поджигателем, а супергероем, которого, наконец, раскусили, и он теперь вместе со всеми может в полной мере оценить масштаб своей личности.

Выяснилось, что каждый второй пожар в городе – дело рук Байрона.

– Я старался быть очень аккуратным. Тем более, если забирать только деньги, то после пожара уже никто не сможет заявить о том, что их украли.

Сначала он поджигал богатых, но, оказалось, поджигать бедных было выгодней и безопасней.

– Если пенсионер ходит по развалинам и уверяет, что выключил утюг, или всегда тушил бычки, кто ему поверит?

И все бы ничего, если бы не тяга Байрона к украшениям.

– Зачем ты крадешь золото? Полицейские уже нашли поджигателя! Если ты не закончишь воровать, они поймут, что взяли не того. Понимаешь?

– Посмотри, какой он красивый, – все это время Байрон разглядывал золотой кулон с фотографией старой женщины, естественно не тронутой огнем.

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Он совершенно выжил из ума. Я схватил кулон и швырнул его в угол.

– Все! Никаких больше кулонов, колец! Никаких денег, поджогов!

– Расслабься, – как ни в чем не бывало сказал Байрон, – я изучил статистику. Процент раскрытия поджогов почти нулевой. Чтобы поймать нас, понадобится пригласить комиссара Мегрэ.

– В жопу статистику! Они подобрались слишком близко.

– Окей шеф, – нехотя согласился Байрон, – и не зачем так орать. Я не тупой.

Я сел на пол и почувствовал себя победителем, но это чувство быстро прошло. За мной никто не гнался с собаками, мои портреты не были развешаны по всему городу и я понял, что правосудию до меня нет никакого дела.

– Выглядишь неважно, – сказал Байрон, – отдохни немного. Думаю, мы достаточно заработали, чтобы некоторое время не думать о деньгах.

***

Я заехал в ближайшую турфирму и попросил оформить путевку.

– Мне на какой-нибудь райский остров, – сказал я и кинул на стойку документы.

– Канары? Мальдивы? Бали? Кипр? Может быть Крым? Он сейчас тоже в какой-то степени райский, только полуостров, – попыталась пошутить менеджер.

– Мне нужно, что-нибудь вроде этого, – я достал из кармана выгоревшую на солнце вырезку из газеты с изображением острова.

– Вам на когда? – спросила сотрудница турфирмы так, будто поняла по пальме, какой именно остров изображен на фотографии.

– На сейчас, – ответил я.

Девушка кивнула и принялась щелкать клавиатурой. Она была полностью поглощена процессом и, конечно, не могла видеть, как за моей спиной отрастает новый хвост.

***

Байрон лежал на диване и смотрел телевизор. На шее вновь болтался золотой колобок. По ящику шли новости, рассказывали о каком-то российском туристе, сгоревшем в бунгало на Мальдивах. В кадре появились остатки хижины, а в углу экрана промелькнула ящерица с коротким хвостом.

– Вот уроды, – сказал Байрон, – нажрутся, а потом горят.

Прозрачная

Фиолетовые борода и усы превратили Божью матерь в пухлого трансвестита. Перекрестившись на всякий случай, я плюнул на икону и попытался оттереть инородную растительность пальцем, но вышло только хуже. Мой малолетний племянник стоял с фломастером напротив меня и улыбался. Он ждал, что я оценю его творческие способности. Хоть борода и усы получились и вправду хорошо, мне пришлось отвесить говнюку подзатыльник.

– Чтобы взять чужую вещь, нужно для начала спросить. Отец тебя не учил? – грозно произнес я и вновь принялся оттирать фломастер, на этот раз футболкой.

Малой заныл и спрятался в прихожей.

Попытки вернуть лицу Богоматери божеский вид ни к чему не привели. Желтоватая кожа благодаря моим стараниям приобрела фиолетовый оттенок, но борода и усы никуда не делись. Икона пришла в негодность. Это было очевидно. Впрочем, проку от этой штуковины я не видел и раньше, чего нельзя сказать о жене, которая питала к святой необъяснимую любовь.

Завернув икону в пакет, я вышел в прихожую. Племяш услужливо подал мне шлепки и переместился на безопасное, по его мнению, расстояние.

– Никаких карандашей, ручек, фломастеров и красок. Понял? – спросил я.

Пацан стал быстро кивать, отступая в комнату.

***

Я стоял возле мусорного контейнера и вспоминал наставления матери о разбитых градусниках.

– Никогда не выбрасывай градусники в мусорку, – говорила она, смывая крохотные металлические шарики в унитаз, – в них содержится ртуть. Это может навредить экологии.

Что делать с испорченными иконами мать не говорила. Могут ли они нанести ущерб экологии? От греха подальше пакет с оскверненным изображением богородицы я опустил на землю рядом с грудой журналов о здоровье.

– Здравствуйте, – раздался дребезжащий голос тети Клавы, постоянной гостьи помоек.

– Здравствуйте, – ответил я, не оборачиваясь, и быстро зашагал в сторону от дома. Будь у меня счетчик Гейгера в кармане, он бы наверняка предупредил о надвигающейся опасности.

– Доброго дня вам, – послышалось уже чуть тише.

– Да-да, и вам, – почти неслышно отозвался я.

Надеяться, что жена не заметит исчезновения иконы, было бы слишком самонадеянно, но и ничего не делать я не мог. В нескольких кварталах от меня находился храм. Рядом с ним наверняка есть церковная лавка, в которой, по моим представлениям, должен иметься отдельный склад с портретами божьих мам.

Как только я прошел под коваными чугунными воротами, украшенными фигурой распятого Иисуса, в кармане завибрировал телефон. Мне удалось прочитать «…ат Антон».

– Ты ударил Павлика? – заверещал в динамике голос брата.

– Успокойся, – озираясь, ответил я, – пришлось дать ему подзатыльник. Если бы ты знал, что он сделал…

– Какая разница! – перебил Антон, – Детей бить нельзя!

– Он испортил икону моей жены…

– И что? Это не повод распускать руки! Я забираю его! И в наказание оставляю открытой квартиру! Пусть ее украдут!

Я хотел поправить брата, сказать, что квартиру можно обокрасть, но никак не украсть, однако истерика уже прекратилась. Разговор был окончен. С экрана на меня смотрели два рисованных кошачьих глаза, зрачок одного из которых заменяла иконка браузера.

Незапертая квартира могла навести ужас только на такого придурка, как мой брат. Я представил Антона, усаживающего молодого Пикассо в детское кресло, и усмехнулся. Что за нелепая угроза? Наверное, он думал, стоит ему тронуться с места, как люк возле моего дома отъедет в сторону, а из черной дыры канализации, позвякивая отмычками, вылезет тип в черной одежде.

Как ни странно внутри церковной лавки пахло не ладаном, а свежей краской. Перед тем как подойти к прилавку, я прислонил ладонь к стене, потрогал дверную коробку и саму дверь. Источник запаха находился не здесь, возможно, красили в соседней комнате, из которой вышла старушка в цветастом халате.

– Доброго дня, – сказала бабуля и от этих слов меня передернуло. Я тут же вспомнил тетю Клаву, волочащую в свою нору полиэтиленовые пакеты. Из пакетов постоянно что-то капало. То, что недавно по подъезду прошлась тетя Клава, можно было определить по ведущей к ее квартире мокрой дорожке.

– И вам, – как можно более добродушно ответил я и стал рассматривать иконы.

Церковная лавка была похожа на комнату моего деда. Старик до чертиков боялся страшного суда и потому половину пенсии спускал на всякие религиозные побрякушки. Год назад я наведался к нему, чтобы одолжить немного денег. Дед лежал на диване и смотрел «Адвоката дьявола», а точнее подсматривал сквозь пальцы, поскольку на экране шла эротическая сцена.

Я поспешил поздороваться, но запнулся о телевизионный кабель, который в свою очередь потянул полку, заставленную иконами и книгами. В самом центре полки стояла гигантская позолоченная лампада, наполнявшая комнату ароматом елея. Раздался шлепок, затем протяжное «Аааа…», которое превратилось в частое шипение. Лысая голова, шея, а также подушка и простыня были залиты маслом. Рядом с красным ухом лежала опустошенная лампада. Я приготовился бежать, но дед не торопился пускать в ход кулаки, вместо этого он скатился на пол, подобрал одну из упавших икон и стал ее целовать.

– Спасибо Господи! – закричал безумный старик, – Теперь я как преподобный Кукша!

Клянчить пятьсот рублей в такой торжественный момент мне показалось кощунством, тем более что к дедуле мог вернуться рассудок. Прихватив на память упаковку импортных благовоний, я спешно удалился.

В следующий раз мне довелось навестить старика уже на похоронах. Произошло это спустя месяц после инцидента с лампадой, которая, как оказалось, при падении рассекла старческий лоб. В образовавшуюся рану проникла инфекция, а так как дед наотрез отказывался смывать Божью благодать, случился сепсис. Упрямого старца пытались образумить, предлагали отвезти в больницу и даже приводили врача на дом, но тот был непреклонен. Он объяснял, что лечить распухшую голову не нужно, и всех, кто был с этим не согласен, старался огреть палкой. Кроме того, каждому приличному посетителю, не занудствующему о пользе современной медицины, старик предлагал прикоснуться к ужасной лысине, которая, по его уразумению, сама обладала способностью исцелять различные недуги. В итоге все закончилось экстренной госпитализацией, а потом и скоропостижной смертью.

– Что-нибудь подсказать? – спросила продавщица. Все то время, пока я расхаживал от витрины к витрине, старушка разглядывала гадальные карты.

– Да, пожалуй, – ответил я, так и не сумев определиться, какая из икон похожа на утраченную.

– Свечи? Иконы? Книги? Кресты? Украшения? – спросила бабуля и стала пихать в большой нагрудный карман колоду. Одна из карт вывалилась и, проехавшись по стеклу, упала возле моих ног. Внизу прямоугольника была надпись «Death», сложенная из костей, остальное пространство занимал оседлавший коня скелет. Я поднял оброненную вещь и протянул продавщице, но увиденное так взволновало женщину, что она не могла пошевелиться.

– Я бы хотел приобрести Божью матерь где-то сантиметров тридцать высотой.

– Божью матерь, – задумчиво повторила старуха и, наконец, взяла у меня карту.

– Мне бы посмотреть все, что есть, – пояснил я.

– Да, конечно, – скорбным голосом произнесла продавщица и принялась ходить по лавке, собирая с полок подходящего размера иконы. Спустя несколько минут передо мной лежала целая гора деревяшек. Я стал внимательно изучать каждую.

– Вы ищите что-то конкретное? – окликнула меня старуха.

– Да, но, к сожалению, я не захватил с собой фотографию. Приходится полагаться на память.

То, что в памяти отпечатался именно последний вариант иконы, серьезно осложняло дело. Меня подмывало взять фломастер и пририсовать каждой даме усы и бороду, но такое художество нанесло бы серьезный удар по семейному бюджету. Пришлось напрячься. В итоге я остановился на трех Богородицах, однако уверенности в том, что мне удалось сделать правильный выбор, не было.

– Пожалуй, возьму эту, – наконец, сказал я и ткнул пальцем в одну из икон.

– Хорошо, – кивнула старуха, – тысяча рублей.

– Сколько?

– Тысяча, – повторила она.

– А эта? – я указал на самую неказистую, на мой взгляд, икону. На ней Богородица вышла какой-то сутулой и почти не походила на женщину.

– Две с половиной, – с недовольным видом ответила продавщица.

Логика человека, придумывающего цены религиозным товарам, просто обескураживала, но выхода не было. Я достал последнюю тысячу и положил ее возле калькулятора.

– Пакет в подарок, – сказала старуха и вновь вытащила колоду гадальных карт.

Выходя из церковной лавки, я услышал:

– Не спасет тебя Богородица, милый. Сатана выехал за тобой.

Мне захотелось вернуться и уточнить, едет ли Сатана за мной на том самом коне, что был изображен на карте, или он использует для своих перемещений какой-то другой вид транспорта, но время поджимало.

***

Первым делом, вернувшись домой, я поставил икону на шкаф, после чего проверил квартиру на предмет появления новых рисунков. К счастью моя короткая педагогическая беседа удержала пацана от повторения ошибки.

Я лег на кровать и стал ждать. Мне представилось, что как только жена перешагнет порог, то сразу заявит нечто вроде «Я знаю, что ты сделал!», но ничего такого не случилось, вечер вышел довольно обыденным: мы сыграли партию в сёги и доклеили модель мусоровоза. Казалось, что обман уже не будет раскрыт, но когда я вышел из ванной, мне в живот ткнули иконой.

– Что это? – спросила жена.

– Икона, – виновато пробурчал я.

– Я вижу, но это не наша.

Отпираться было бессмысленно. Пришлось рассказать правду. Особенно красочно я постарался описать ужасные фиолетовые усы и бороду.

– Верни нашу икону, – заплакала супруга.

– Это икона ничуть не хуже той, – улыбнулся я и приобнял жену за талию, – видела бы ты, какую дешевую уродину мне предлагали купить. Но ты же знаешь, я не люблю жадничать, поэтому выбрал ту, что получше.

– Ты выкинул двенадцать тысяч, – процедила она.

– Что? Какие двенадцать тысяч? Нет. Всего тысячу.

– В иконе были деньги, – продолжила выть жена, – я откладывала их на Ейск.

Известие о том, что я собственными руками отправил двенадцать тысяч на помойку, заставило меня присесть.

– Но я не видел никаких денег!

– Они были спрятаны за картинкой, – промычала супруга и стала вытирать рукой сопли.

Смешанные чувства посетили меня в этот момент. Во-первых, было жаль потраченную тысячу, во-вторых, хотелось отвесить сопляку еще один подзатыльник и заодно дать поджопник брату, в-третьих, я убедился, что религиозность жены была сильно мною преувеличена, а стало быть, теперь в адрес попов можно отпускать различные шутки.

– Сейчас, – я погладил жену по голове, быстро надел шлепки и выбежал на улицу. Трактор с прицепом приедет только утром, а значит, икона должна быть на месте.

Мусорные контейнеры оказались переполнены, часть пакетов, а также плюшевый слон, залитый белой краской, лежали рядом. Я принялся откидывать все это в сторону, но как ни старался, отыскать разрисованную фломастером Божью матерь мне не удалось.

– Добрый вечер, сосед.

Рядом с ухом пролетел белый пакет и приземлился на самой вершине мусорной горы.

– Ловко, – сказал я и обернулся. В метрах десяти от меня, в застегнутом на одну пуговицу трофейном китайском мундире стоял Николай Семеныч – по слухам, бывший сотрудник госбезопасности, а ныне пенсионер, вот уже который год безуспешно пытающийся продать свою коллекцию засушенных кузнечиков.

– А то, – не без удовольствия ответил бывший кагэбэшник и подошел поближе, – что это ты тут рыщешь впотьмах? Неужто у Клавдии Степановны появился конкурент?

– Да нет, – замялся я, – просто оставил здесь икону, а ее кто-то забрал.

– Забрал, говоришь, – оживился Семеныч, – это не удивительно. Хорошая икона сейчас на вес золота.

– Это точно, – вспомнив свой поход в церковную лавку, согласился я.

– А у Клавдии спрашивал?

– Еще нет.

– Зря, – неодобрительно покачал головой пенсионер, – у этой женщины нюх на такие вещи. На прошлой неделе мне пришлось выкинуть чудесный цветочный горшок, и что ты думаешь? Точно такой же горшок я потом увидел у нее дома.

– Вы были у нее дома? – удивился я.

– Ну да, – невозмутимо ответил Семеныч, – она прекрасно готовит. Особенно хорошо ей удается пражский салат.

Представив, из каких продуктов готовит тетя Клава, меня едва не вывернуло.

– Пойдем, – пенсионер взял меня за руку и как ребенка повел за собой, – найдем твою икону. Кстати, а зачем ты ее выбросил?

– Случайно, – соврал я, – перепутал пакеты.

О том, что в иконе были спрятаны деньги, я на всякий случай умолчал.

Семеныч довел меня до квартиры тети Клавы и стал напутствовать:

– Ничего без разрешения не трогать, а если все-таки взял какую-то вещь, сразу же клади на место. Понял?

– Понял, – ответил я, натянув на нос футболку. Мерзкий запах хорошо ощущался даже через закрытую дверь.

– Ты когда-нибудь имел дело с Плюшкиными? – спросил Семеныч.

– Нет, – признался я.

– Это удивительные люди, – пенсионер стянул с моего носа футболку и аккуратно разгладил воротник, – например, за украденную книгу или какую-нибудь сущую мелочь они могут тебя убить.

– Меня?

– Почему нет? Или ты особенный?

– Не особенный.

– Не дрейфь. Что мы со старушкой не справимся? – Семеныч хлопнул меня по плечу, несколько раз постучал по заляпанной двери ногой и после небольшой паузы добавил:

– Если что, беги.

Дверь нам открыли спустя минуты две. Из квартиры пахнуло так, что мне вдруг резко перехотелось искать икону. Черт с ним с Ейском, лишь бы убежать от этого запаха. Я попытался шагнуть назад, но уперся о руку коллекционера кузнечиков. Видимо, «если что» еще не наступило.

– Добрый вечер, подруга, – поприветствовал Семеныч два тусклых глаза, выглядывающих из темноты, – Не спишь?

– А чего мне спать? – спросила тетя Клава и распахнула дверь. Теперь хозяйку квартиры стало полностью видно. На ней была надета пестрая вязаная кофта, увешанная советскими значками, черная в белый горох юбка до колен и смешные тапки с загнутыми кверху носками.

– Вот с товарищем решили заглянуть к тебе в гости. Я рассказал ему, как ты чудесно готовишь пражский салат. И знаешь, что он мне сказал? Он сказал, Николай Семенович, я просто обязан взять рецепт.

Бледное старушечье лицо залило краской.

– Скажешь тоже, – смущенно возразила тетя Клава, – порезал, перемешал, вот тебе и весь рецепт.

– Нет, ну вы только посмотрите на эту скромницу, – Семеныч схватил хозяйку квартиры за манжеты и стал напирать, – где сейчас увидишь такие манеры?

Старушка отступила и даже не попыталась снять с себя руки кавалера. Вероятно, заигрывания старого альфонса были для нее привычным делом.

Я пересилил себя и вошел следом. Прихожая, как и коридор, были загромождены поставленными друг на друга коробками, в которых лежали какие-то бумаги, старые облезлые маски животных, зонты без ручек, сломанные детские игрушки и много подобного барахла. Стены тоже использовались для хранения вещей. Отовсюду торчали кривые гвозди, на которых висели пакеты с таким же бессмысленным мусором. Какое-то время я просто стоял, не решаясь закрыть за собой дверь.

– Не напусти комаров, – сказал Семеныч и показал кулак.

Я потянул за ручку. Щелкнул английский замок, и в прихожей стало темно.

Сладкая парочка уже ворковала на кухне. Семеныч нес очередную чепуху о кулинарных талантах Клавдии Степановны, а та в свою очередь застенчиво хихикала. Я стал пробираться через завалы хлама навстречу единственному источнику света. Ходить по квартире можно было лишь по узким тропинкам, настолько узким, что в некоторых местах приходилось протискиваться боком. О чем меньше всего думала хозяйка мусорной горы, так это о комфорте.

На кухне меня вновь едва не стошнило. Дышать носом здесь было решительно невозможно. Пенсионеры же, напротив, находились в приподнятом настроении, и будто не замечали зловоний: ухажер что-то высматривал в шкафчике, а его барышня копошилась в черном пакете, от которого в сторону батареи прокладывал себе дорогу бурый ручеек. Как оказалось, в пакете было мясо. Старушка вытащила несколько кусков, поднесла их почти вплотную к глазам, затем один вернула обратно в пакет, а остальные выложила на разделочную доску.

– Николай Семенович, что насчет иконы? – напомнил я старику цель нашего визита.

Семеныч с некоторым недовольством посмотрел в мою сторону, поставил на захламленный стол три разномастных бокала и, прокашлявшись, произнес:

– Знаешь, Клавдия. Сегодня на мусорке этим молодым человеком была по ошибке оставлена икона. Ты случаем не находила?

Тетя Клава, увлеченная приготовлением какого-то блюда, пропустила вопрос своего ухажера мимо ушей. Похоже, старуха всерьез возомнила себя знаменитым поваром и намеревалась поскорее продемонстрировать кулинарные способности гостям.

– Наберись терпения, – шепнул мне на ухо Семеныч, – пока она готовит, лучше ее не трогать.

Я убрал с табурета коробку с пластинками и присел. Коллекционер кузнечиков стоял у открытого шкафа, полки которого были заставлены бутылками. Жидкость в бутылках не соответствовала этикеткам. Так в литровую водочную было налито что-то желтое, а в коньячную нечто белое. После долгих раздумий Семеныч сделал выбор в пользу темно-коричневой жидкости. Он ее так и назвал:

– Попробуем темно-коричневую.

Кагэбэшник наполнил бокалы доверху и поочередно секунд за двадцать опустошил каждый.

– Неплохо, – сощурился Семеныч и вновь налил темно-коричневую в бокалы. На этот раз выпивать все он не стал. Я вдруг подумал, что старикан ходит сюда вовсе не из-за пражского салата.

– Пей, – сказал пенсионер и пододвинул ко мне загадочное пойло, – продезинфицировано, продегустировано.

– Что это? – спросил я.

– Не знаю, – равнодушно ответил он, – но в магазине такое точно не купишь.

Я взял бокал и поднес к носу. Воняло спиртом и мятой. Больше сказать о субстанции я ничего не мог.

– Ну же, – улыбнулся Семеныч и ударил своим бокалом о мой, – смелее. Полегчает.

Пить неопознанную жидкость не хотелось, но слова о том, что мне полегчает, добавили решимости. Я сделал несколько глотков и с удовольствием отметил, что все не так уж и плохо. Темно-коричневая оказалась смесью крепких напитков, но определить каких конкретно не представлялось возможным.

Повеселевший Семеныч, пританцовывая, подошел к тете Клаве, нежно обнял старушку и словно кот стал тереться ухом о ее кофту.

– Клавдия Степановна, – промурчал коллекционер кузнечиков, – не проходите мимо.

Старушка, смахнув с редких черных усов капельки пота, быстро опустошила бокал с мятным напитком и вновь принялась что-то нарезать.

Темно-коричневая вскоре закончилась, ей на смену пришла просто коричневая, а затем и светло-желтая. В отличие от своих предшественников светло-желтая томилась в двухлитровой пластиковой бутылке, горлышко которой было залеплено пластилином. На этот раз я не стал принюхиваться, а просто выпил содержимое бокала. Мне показалось, что в животе что-то затрещало. Из глаз неожиданно покатились слезы, и кухня превратилась в размытые пятна. Захотелось присесть. Через некоторое время до меня дошло, что я уже сижу.

– Хороша, – раздался искаженный каким-то треском голос Семеныча, – надо повторить.

Я протер глаза футболкой и обнаружил, что на месте пенсионера сидит человекоподобный кузнечик. Тонкие волосатые лапки, торчащие из рукавов китайского мундира, сжимали два стакана, наполненные доверху светло-желтой.

– Такое только из настоящих кубков. Пей!

Отказывать насекомому было страшно. Тем более что за его спиной стояла гигантская крыса, вооруженная ножом и ржавым трезубцем.

– Спасибо – пикнул я и влил в себя половину стакана.

Эффект от второго пришествия светло-желтой был иным. Я словно опустился в подземелье, где почему-то стали ярче цвета. Кузнечик и крыса больше не казались страшными, а горы хлама перестали быть чем-то единым. Сломанные игрушки, зонты, потрепанные книги превратились в артефакты. Сожаление вызывало то, что все они должны были ютиться в тесных коробках, когда душа требовала представить каждому сокровищу отдельную полку.

– Улицы хорошо родят, – пропищала крыса и кинула на стол тарелки с дымящейся снедью.

Еда выглядела прекрасно. Зарычал желудок. Брызнули слюни. Хотелось аплодировать, но в руке уже была вилка, хотелось свистеть, кричать браво, но рот был забит божественным салатом.

– Вы превзошли себя, – заклокотал кузнечик и принялся стучать по столу бутылкой светло-желтой, – это немыслимо. Рецепт! Рецепт! Рецепт!

Я прожевал последнюю порцию салата и присоединился к Семенычу; облизал вилку и начал лупить ею по пустой тарелке. Вакханалия была остановлена отлетевшим куском керамики.

Тетя Крыса держалась за локоть и жалостливо попискивала. Кузнечик вскочил со стула, небрежно осмотрел рану и без особых раздумий залил ее светло-желтой. Крыса отдернула руку. Доктор, пожав плечами, отхлебнул из горла и передал бутылку мне.

Очередная порция солнечной жидкости неожиданно пробудила ярость. Со всех сторон на меня смотрели замученные вещи, выброшенные нерадивыми хозяевами и заботливо подобранные матерью Терезой в крысином обличье.

Я вытряхнул из ящика подгнивший картофель и стал отдирать гнилые доски.

– Спятил! – заверещала крыса.

Сзади на мои плечи навалился человек-кузнечик. Он потащил меня на балкон, расталкивая ногами коробки.

– Я всего лишь хотел сделать им полки! – заорал я, но рот мне заткнула волосатая рука.

Балкон был также завален вещами, но в отличие от остальной квартиры, запах здесь не казался таким сильным. Кузнечик поставил меня на ноги. Одной рукой он по-прежнему держал пластиковую бутылку, а другой открывал окно. Свежий ветер с улицы ударил в лицо, напомнив о том, как пахнет реальный мир. Желание делать полки угасло само собой.

– О-о-о-о! – затрещал кузнечик, – Эт-то-не-тво-й-йа-и-ко-ко-на?

Я опустил голову и увидел фиолетовое художество Павлика. Божья матерь покорно лежала рядом с видеокассетой, на обложке которой разрисованный зеленой ручкой Кашпировский давал залу какую-то установку.

– Да. Это она, – подтвердил я и приложился к бутылке.

Сознание укутал мягкий светло-желтый туман.

***

Я лежал на своей кровати и смотрел, как ветер из форточки подергивает бумажную модель американского истребителя.

– Доброе утро.

Я медленно повернул голову. За столом, подложив руки под подбородок, сидела грустная жена.

– Доброе, – ответил я.

Лежать было неудобно. Возможно, из-за того, что вместо привычной одежды на мне было надето жесткое разноцветное пончо, похожее на вязаный половик. Впрочем, я не исключал возможности, что это и был половик.

– Заходил твой друг, – сказала супруга, – справлялся о твоем здоровье.

– Какой друг? – напрягся я.

– Тот, с которым вы учили пожарных.

– Учили пожарных?

– Ага, – жена встала из-за стола и подошла к окну, – ты пытался вырвать шланг у одного из них. Николай Семенович скакал рядом и кричал, что нужно лить на потолок. Жаль, конечно, старушку.

– Какую старушку? – спросил я, вспомнив накрытые простыней носилки.

– Тетю Клаву. Она пыталась спасти свои вещи, но успела вынести лишь несколько коробок, – супруга вытянула руку и отвесила щелбан самолету. Картонный Боинг слетел с крючка и приземлился где-то за столом.

Я присел на край кровати. Из-под пончо на пол выпал прозрачный пакет, на четверть заполненный чем-то похожим на пепел.

– А это что? – испуганно спросил я.

– Это… – супруга закусила верхнюю губу и стала разглядывать пакет, – …полагаю то, что осталось от иконы.

– От иконы… – повторил я шепотом.

Я вновь вспомнил фиолетовые усы и бороду, вспомнил, как на Богородицу, жалобно смотревшую на меня из металлического ведра, полились остатки светло-желтой, и как пламя за несколько минут уничтожило все краски, превратив их в один черный цвет.

– Вы позвонили батюшке, – сказала жена, – и спросили у него, что делать с испорченными иконами…

– А он сказал, что их нужно сжечь, – продолжил я, – и что пепел затем необходимо спустить в реку.

Я смотрел на пакет и пытался понять, успел ли я вытащить из иконы деньги или все они сейчас лежат прямо здесь у моих ног. А если все-таки успел, то где они?

– Ничего страшного, съездим в Ейск в следующем году, – попыталась утешить жена, – кстати, ты обещал научить меня готовить какой-то салат…

– Пражский, – тихо ответил я и поплелся в ванную. Едва я скинул с себя дурацкий половик, как в дверь позвонили.

– Это к тебе, – окликнула супруга.

Я вышел в прихожую, обмотавшись полотенцем. На пороге стоял Семеныч. Вместо приветствия он протянул мне перевязанную красной атласной лентой стопку рамок.

– Вот сосед, – сказал пенсионер, абсолютно не смущенный моим видом, – как и обещал. Отличное приобретение!

Я положил рамки на трельяж. Мне не нужно было в них заглядывать. Я прекрасно знал, что там находится. Десятки высушенных кузнечиков.

– Ну, что? – шмыгнул носом Семеныч и достал из-за спины бутылку с прозрачной жидкостью, – помянем Клавку?