Kitabı oxu: «Поселок Просцово. Одна измена, две любви»

ЧАСТЬ 1

Глава 1. Измена.

«Коварно сердце человека, крайне испорчено оно. Кто может постичь его?» (Иеремия 17:9, Заокский перевод).

С Просцово вышло всё как-то резко. Как бы несколько судьбоносных линий перекрестились в незначительном по протяжённости отрезке времени. Не помню точно, но мне кажется, в одну-две недели всё это на меня обрушилось. Глобально, это было три пункта: в трёх семьях почти одновременно стало известно о моей измене, я получил сертификат врача-терапевта, в К… не было работы, и я устроился в поселковую больницу, в Т-м районе, в глушь. Это случилось в конце августа – начале сентября 1997 года: весёленькое время, за год до дефолта.

С чего начать? Да пожалуй с измены – с главного, ибо в этом завязка истории; посёлок Просцово – просто средство, фон, чтобы яснее и ярче увидеть главную мораль, а заодно на одном моём неказистом примере попытаться представить механизм формирования веры в человеке.

Христос не зря учил, что измена (прелюбодеяние) начинается в сердце. И, надо думать, измена произошла не в момент нашего с Алиной соития в весеннем лесу, там, за онкодиспансером, в 97-м; и не осенью 96-го, когда я подошёл к ней в ординаторской кардиоотделения областной больницы и под предлогом займа тонометра завёл с ней первую приватную беседу; а даже весной 96-го, когда я впервые её увидел. Мы тогда курили с Толей Пешинковым в подвале пятой городской больницы (у нас был цикл неврологии); в конце коридора, шагах в 17 от нас прошла стайкой 17-я группа в халатах, и Алина среди них. Я кивнул на неё головой Толику:

– Знаешь её?

– Да, – ответил Толя, – это Алина Домбровская, мы в травмпункте вместе работаем.

– Ну и как она? – вот уж вопрос так вопрос.

И не менее гениальный ответ:

– Нормальная. – (Это точка, не многоточие.)

Я попытался задать некий уточняющий вопрос. Но Толя был слишком прост. Он слабо разбирался в нюансах, романтике, символизме и медицине (хотя я склонен думать, что он был неплох в оценке женской фигуры и в знании дискографии Depeche Mode). Мне не удалось от него ничего добиться. Почему я стал пытать Толю, задавать ему эти глупые вопросы?.. Это надо понять. Понять и сформулировать.

Когда я впервые увидел Полину, свою тогдашнюю жену (где-то за три года до этого, в столовке 2-й общаги), я почувствовал почти то же самое. Я посмотрел, присмотрелся и сказал себе: «это необычная девушка; таких, как она, больше нет». Оттенки, наполненность этих ощущений, конечно, были разными (лицо и манера держаться Полины были для меня исполнены загадкой, некоей неземной притягательностью, в лице же Алины была уверенная красота и сдержанное воодушевление), но смысл был один: «вот, я вижу девушку себе по сердцу; мне следовало бы завоевать её». Этот анализ длился от силы две-три секунды, и я сразу задал вопрос Толе (Якова в столовке тогда я не стал ни о чём спрашивать, так как Яков, в отличие от Толи, был умён и едко-циничен, а прикосновение цинизма не должно запятнать «девушку-мечту» – так я окрестил для себя тогда Полину). Почему это уже тогда была измена? Потому что мои глаза уже искали чего-то… Искали. И найдя, сказали мозгу: «мы нашли», а мозг сказал сердцу: «они и правда нашли», а сердце задумалось и произнесло внятно, на весь мой организм, в слух всей моей души: «Полина ведь уже не «девушка-мечта», я больше не люблю её; вот, только что мои глаза увидели девушку, которая лучше её, когда-то я найду её и буду любить её, а не Полину». Вот такая романтическая пошлая банальщина. Для меня, 48-летнего, с утрамбованным опытом, пропитанным десятилетиями веры, – да, это по́шло. Но это объективная реальность мысли, объективная реальность чувств для меня 23-летнего. Я тогда не устремился и не собирался устремляться догонять, знакомиться, как-то иначе действовать. Но я уже изменил. Просто подумав: вот, есть человек, которого мне следовало бы любить, а моя жена уже не достойна меня; к сожалению, я перерос её, перерос мои чувства к ней». Дальше всё уже просто было делом времени. И даже если бы Алина Домбровская тем же летом вышла замуж за кого-то, принципиально это уже ничего бы не поменяло. Я увидел и осознал, что есть кто-то (не важно, кто), – какие-то люди, более достойные в моих глазах быть претендентами на роль моей жены. А такие мысли – уже измена, то, о чём говорил Христос.

Глава 2. «Девушка-мечта».

«Как лилия среди терновника, так любимая моя среди девушек» (Песнь Соломона 2:2, Заокский перевод).

Что же было не так с Полиной?.. Да с ней всё «так» было, в целом. «Не так» было как раз вот в этой глупой идее: заключать брак (и даже поддерживать отношения) на том основании, что ты когда-то вдруг решил, что Полина Витальевна Петрова родом из городка В…, штат В…, – это «девушка-мечта», в то время, как очень скоро после начала знакомства ты вполне-себе внутренне прочувствовал, что нет там ожидаемой «мечты», Игорем-глупым-романтиком ожидаемой. А что есть? Обычная девушка. Добрая. Спокойная. Узкий интеллектуал. Мои романтические всполохи встречались ею со спокойным равнодушием, ибо романтики она чужда. В свою очередь, её куцые попытки мыслить и даже поступать романтически (чтобы меня потешить, вероятно) просто-напросто уродливы. Девчонка-мальчик, по большому счёту (моему возлюбленному деду Семёну жутко не по нутру пришлась, между прочим, эта её мальчишечность). Романтика рождается из книг, витиеватого синематографа, детской мечтательности и склонности к творчеству. С чего ты взял, что это непременно должно быть присуще любой девушке, выглядящей не совсем обычно?

Но брак, в целом, был чудный, почти что «чудо-брак», «брак-мечта». Два лентяя, два умеренных эгоиста, взаимная любовь к интеллектуальным играм; даже любимый жест одинаковый: сесть на диван, согнуть и привести к груди одно колено, зарыть в волосы со лба растопыренную пятерню, шевелить ею в волосах, и минут 5-10 так сидеть, как бы о чём-то задумавшись. А любовь к телевизору и спокойный, миролюбивый нрав спаял её с моей мамой. В целом, не чужда юмора, но скорее подстраивающаяся в этом смысле.

Помню, привели нас восторженные родители на религиозную встречу bf (первую в моей жизни), в 15-й гап. (Помню, совсем юный Васька Павлов глухим переводил как-то уж слишком рьяно; ещё помню, поразило то, что так много народу, битком, и все знают, что делают, песню вместе поют.) Мы речь отсидели, а с обсуждения tw ушли. Идём. Молча. Минут пять. Я о чём-то думаю тупо. Поли спрашивает: «Ну и как тебе?», – я только плечами пожал.

С Поли связано одно дивное воспоминание. Одно из немногих, подобных инеллектуально-эмоциональному оргазму, озарений на тему как же всё-таки прекрасна жизнь. Пришли как-то летом на «берёзу» – место на запруде Дивны, километров 8 вглубину по правому берегу; там обрывчик песчаный, волнистой высоты, сосны; и в одном месте некоторое время из этого обрыва параллельно воде берёза торчала, задумавшаяся на несколько лет в своём плавном падении, а на ней – тарзанка, в воду прыгать (поэтому «берёза»). А Мишка Государев с Колей Насреддином ещё в тот раз байду пригнали. Водки у костра хлопнули, Цоевское весёлое попурри проорали, всё как обычно… И мы тогда с Поли сели костристо-звёздной, тихо-тёплой ночью в эту самую байдарку… И медленно так поскользили. А темно. Рядом в бездне невесомо звёзды отражаются, мимо на волнистом обрыве медленно костры проплывают, осторожный, неторопливый задумчивый далёкий говор возле костров. Наше молчание в байдарке. И тихая бесконечная жизнь. А байдарки под нами как будто и нет. Продлить бы это как-то. Да как?.. И помню, мы почему-то сразу после этого в палатку с ней залезли и почему-то сразу громко поссорились, – какая глупость, – надо же так смазать момент такой!.. И не помню – почему. От пьянки всё. Наверное, в голову мою жадную пришла недальновидная обиженно-насупленная идея к эстетическому оргазму банальный физический присовокупить, а Поли не согласилась, и я чего-то взбрыкнул; какая же глупость! Помню ещё, Шуга от костра нам весело-утихомиривающе прорёк: «ээй, Разумовы!». И мы утихомирились.

Вообще, мы редко с Полиной ругались, – может быть, всего раза два или три ещё. Поли как-то слишком флегматично относилась к жизни вообще и к разным ее проявлениям, чтобы качать какие-то права и лезть на что-то там грудью, что тоже немаловажно для успешного брака.

Проблема была в сексе, конечно. У неё аноргазмия, у меня – ранняя эякуляция… Ну и правда, какой-там оргазм, если эякуляция ранняя? И откуда возьмётся не ранняя эякуляция, если влагалище узкое, и почти ничего кроме фрикций ума не хватает придумать?.. Но и вот, с другой стороны, проблема-то чётко обозначилась задолго до официального супружества. Так с чего вы взяли, что проблема эта со временем решится? Дина, девушка, которая была у меня до Поли, наплела мне, что я сексуальный. Но с Диной-то у нас проблем с ранней эякуляцией не было, ибо петтингом мы с ней бесконечно друг друга радовали. А тут как бы выходило – так себе я любовничек. Всё это тоже как-то не влезало подсознательно в концепцию «мечты», вызывало дискомфорт, неудовлетворённость на уровне какого-то противно-инфантильного самомнения.

Глава 3. Та неделя.

«Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы» (Луки 8:17, Синодальный перевод).

Я помню, у нас с Алиной однажды была затяжная, тягостная прогулка, всё там же, за онкодиспансером, пожалуй, в мае-июне, с солнцем, каким-то неблизким, отстранённым солнцем. Мы ушли из нашего леска по опушке далеко, перпендикулярно М…скому шоссе, зашли в большой лес, прилегли. Алина в тот тяжкий день была твердая, негативно-вдумчивая и отказала мне. Всегда до этого она как-то легко, даже легковесно подхватывала эту мою злосчастную беспомощную романтику, а тут нет. Серьезный разговор. Ну вот. Куда же мы влипли, и как, и что теперь? И как бы наметилась даже нагнетающая с Алининой стороны тенденция завязать со всем этим (и плевать на нее, на зря потерянную девственность). Я не помню деталей разговора, помню только безумно, почти невыносимо тяжёлое впечатление. До этого как бы была одна игра, игра в жизнь, игра в любовь, с записочками в серебряном шарике; а тут вдруг обрушилась какая-то блевотно-горькая совесть, что-то об ответственности, какая-то стреляющая в голову из беспощадного пистолета необходимость. И я что-то там, кажется, бурчал-умолял. Но всё как-то невнятно. А Алина собиралась назавтра в водный поход с одногруппниками. Так ни о чём и не столковались. И что-то такое досадное впервые про контрацепцию в конце.

Летом мы с ней два раза уходили вдвоем в тайный поход (один раз на Галку, в другой раз – на «второе озеро»). Дома я говорил, что иду в поход один. На «втором озере» была гроза, а светлой ночью, под утро – странные уродливые сизые облака в небе. После одного из этих походов мы вернулись в Алинину пустую квартиру, пока её родители огородничали, и впервые спали в обычной квадратной обстановке. Следующим днём она провожала меня на остановку, и тоже было тяжело.

Кажется, в июле я посвятил в свою тайну Государева и познакомил их с Алиной. Мы собрались втроём в нашем диспансерном лесу. Алина, ожидая нас, наблюдала за белками, а Государев вместо найс ту мит ю брякнул-объявил, что белки вкусные. Зная Алинину плавность натуры, можно предположить, что подобная скабрезность не вызвала бы в душе её благожелательного отклика. Но Государев оказался другом в беде, и ему можно было многое простить. Мы смешали водку с колой. Так сильно пьян я был, пожалуй, только ещё раза три в жизни. Почти потерял ориентацию в пространстве и где-то среди леса выронил навсегда недешевый Государевский кассетный плеер.

В августе планировался большой двухнедельный поход в Крым с Вестницкими. Я подарил Алине кассету с битловской сборкой и оставил девушку на крыше её многоэтажки смотреть в сторону ЖД вокзала.

А потом случилась та неделя.

Я вернулся из Крыма как раз примерно к сдаче экзамена на сертификат терапевта. Поли уехала побывать в В…, на родину. Я сдал экзамен и сделал под Алининым руководством (видимо, к тому времени она сама себя назначила «любимой женой») две попытки найти работу в окрестностях К…

Прохладным тёмным вечером мы ехали с Алиной в троллейбусе, я обнимал её. В троллейбусе кроме нас было немного пассажиров. Одной из них оказалась Катя, соседка Поли по 2-й общаге. Когда я увидел её, в меня выстрелила мысль: «Так вот оно как это бывает!..». Мы как раз выходили, надо было пересесть, чтобы добраться до Алининого дома.

Я вдруг почувствовал невыразимое облегчение. Но и ошарашенность. Как будто реальность стала сомнительной, как будто жизнь вдруг стала не жизнью, а стала чем-то книжно-фантастическим, чем-то несуразным; не я перешёл, а меня как будто бы перевели в игре Жизнь на некий новый, странный уровень.

– Что-то случилось?

– В троллейбусе была По́лина знакомая. Видела, как мы обнимались.

– Что же теперь?

– Завтра всё расскажу Поли, видно время пришло.

И мы замолчали. И августовский прохладно-электрический к-й вечер надавил на нас, и подал нам надежду, и окутывал, окутывал нас, куда-то нес. А нам даже пошевелиться трудно было. Онемевшие преступники, отхватившие-таки куш, с трудом спасающиеся, но чувствующие, что так и не смогут спастись от погони; только неясно, в какой момент она их настигнет. Как бы вот оно, счастье, но счастье ли это? Победа как бы любви над как бы нелюбовью. Любовь, облачённая в чёрный плащ с двумя-тремя звёздами на левом плече.

Утром я сначала поехал к огородничающим по лету родителям и поведал им страшную историю. Это было более-менее легко. Они сделались конструктивно-немногословно-молчаливо огорчёнными. Так их и оставил. Вернулся домой где-то за час до возвращения Поли с родины. Вывел из коридора, усадил на диван. Сидели на диване с дистанцией.

– Я полюбил девушку, сильно; уже полгода с ней. Хочу быть с ней. Тебе тяжело, прости меня, – относительно спокойным тихим нейтральным голосом, с выжатыми, но нерасправленными и не повешенными сушиться легкими и испинанным, брыкающимся, колючим сердцем, с жгучим комком под горлом.

– (после паузы, нейтрально) У вас получилось, чтобы она кончала?

– Да.

– Значит, всё-таки дело во мне было.

Я промолчал. Хотя мне было очевидно, что то, что она сказала, объективно – не правда. Она выдержала длинную паузу. Потом сказала так же нейтрально:

– Хорошо, я дам тебе развод.

Я больше ничего не говорил. А она сказала только одно, минуты через три, уже с некими грустно сдавленными эмоциями:

– Почему ты не сказал мне, когда мы делали этот аборт? У меня хотя бы остался ребёнок…

Я промолчал. Про себя глупо подумал, полуоправдываясь: «У нас с ней тогда ещё не было секса».

Следующий день был пасмурный, ветрено-холодный. Всё было неопределённо, стыдно, уродливо-неподконтрольно и тягостно. Мы с Алиной влеклись от третьей больницы вдоль Ветки к НИА, уткнутые в землю, слабо понимающие, как всё это можно выдерживать.

Удивительно то, что именно в тот день Алинина мама по каким-то своим каналам прознала, что этот замечательный ухажёр её дочери оказывается женат. Она неожиданно ворвалась к нам в комнату и сделала микровселенский плач, на самом деле довольно безобразный, хотя и объяснимый. Потом пришёл ещё и папа и присоединился к плачу молчаливо-нахмуренно-суетливо, борясь с кротостью, но не побеждая в борьбе. К великому счастью. А то я даже вслух выразил сомнение, не случилось бы потасовки впридачу. Мой будущий новый тесть проводил меня до остановки. Иногда он задавал внезапные вопросы, но больше отмалчивался в раздражённом напряжении.

Что ж, холодный рассудок подсказывал, что нерастянутое во времени вскрытие ещё одного гнойника могло скорее повести к некоему итоговому благу. И это также вбулькивало в котёл холодный стакан облегчения, хотя и сомнительного.

На другой день я твёрдым шагом подошёл к столу работницы биржи труда. Она перепутала мой сертификат с дипломом и проговорила в слух сотрудницы за соседним столиком (при этом, очевидно, направляя волны искреннего бюрократического сочувствия в мою сторону): «Ты посмотри, надо же, до чего докатились. Люди с красным дипломом устроиться на работу не могут!..»

Пришёл в департамент. Там градус бюрократического сочувствия был несколько ниже, больше деловитости.

– В К… вакансий нет. Вот, если желаете, в Просцово есть ставка терапевта.

– Просцово? Это где? – меня даже как-то сморщило всего от звука этого слова.

– Посёлок Просцово, Т…й район. Две тысячи населения. Поселковая больница на 25 коек и амбулатория. Пожалуйста, если хотите, могу дать телефон главного врача.

– Да, давайте, я, наверное, позвоню.

Я пришёл домой и позвонил. Междугородний звонок (придёт счёт по почте). Богомолова Татьяна Мирославовна. Официально-дискантовый голос. Моё почти не волнение.

– Здравствуйте, меня зовут Разумов Игорь Петрович. Звоню из К.... Я закончил интернатуру по терапии. В департаменте мне сказали, что у вас есть вакантная ставка терапевта…

– Очень хорошо. Пожалуйста, приезжайте с документами, поговорим, – радушно-вежливо.

– А как к вам добраться?

– Доедете до Т… Там, в 9 утра, к нам отходит автобус.

– Хорошо, я подъеду.

«Надо же, какой поворот. Ну, видимо, так и должно быть». Мне тогда жутко захотелось, чтобы с этим Просцовым всё срослось. Это выход. Полину нельзя было выгонять из квартиры моих родителей. Выгонять надо меня. Но куда? А вон – в Просцово. На вечное поселение. Хоть какое-то подобие возмездия.

Глава 4. Любовь?

«Приобрёл я… много наложниц – отраду сердца мужчин» (Екклесиаст 2:8, Новый русский перевод).

Любовь. Странная штука. Особенно в сравнении. Чувства – вообще нечто трудноописуемое. Со слов долговязой, тихо плачущей девушки в парке под снегопадом, везёт тем, кто влюбились однажды и на всю жизнь. Да, не поспоришь, везёт.

Если говорить о силе чувств, то Дину, наверное, я любил сильнее всего. Потому что эти чувства возникли не только одновременно с разгаром пубертата, но и одновременно с новизной восприятия мира вообще, когда всё ярко, когда расстояние от земли до неба очень мало́ и категории мышления слишком глобальны. При этом же, на поверку, в той же Дине не было вообще ничего, кроме этой её небоязни продвигаться и экспериментировать в сексе (впрочем, не без меркантильной и банальной цели – женить меня таки на себе).

Я думаю, потребность в любви возникает от дефицита любви, что логично. История с Поли действительно была чрезмерно надуманной. Абсолютно безумный каприз моей романтической фантазии, ничего больше. Я видел, с самого начала, что Поли в целом как-то скучно смотреть на меня, на моё вычурное ухаживание, на моё писательство; и даже на мои попытки хоть что-то сделать в сексе, чтобы это не было так кисло. И кроме ровного, незлобивого отношения друг к другу, у нас в семье ведь и не водилось ничего. Да и семьи-то не было, по большому счёту, так, паразитизм какой-то. Однажды моя маман профилактически вспылила на то, что мы вообще-то «неплохо устроились», и чтоб, мол, к их (родителей) возвращению с огорода было нынче же что-то съедобное хоть раз в столетие нами приготовлено, а не ею. Мы с Поли не обиделись, а что?, ну правда… Сели в нашу любимую позу праздного мыслителя, посидели так минут 15 и поплелись угрюмо на кухню. Однако торт-муравейник, который мы тогда заделали вышел необычайно вкусным. Что говорит о том, что при желании Поли могла быть неплохим кулинаром. Если бы ей (как и всем прочим, впрочем) вход не мамину кухню не был заказан. Ну а на нет – и суда нет. Будем тихонько дальше паразитировать: весело телевизор с благодушной свекровью смотреть, ну и иногда Игорёчка в постельке ублажим, раз он так хочет (хотя лучше бы в уголки или преферанс под бутылочку пивка с арахисом перекинуться).

Я отказался жениться на Дине, потому что подспудно соглашался с родительским советом: ну не пара она, дура в общем-то, мне, растущему интеллектуалу. И я никогда не сказал бы Поли, что хотел бы от неё ребёнка, ибо какая из Поли мать и семьянинша? – смешно же. А вот Алине я это сказал. Когда мы лежали в своём диспансерном лесу под пасмурным небом. Свежая трава толком ещё не проросла, и мимо нас невдалеке, помню, ёжик пробежал. А почему сказал? Видимо, исходили от неё эти волны… добротной семейственности, что ли. А ещё – преданности, чистоты (хоть мы и непонятно что творим тут, в лесу) и даже праведности (я, правда, не орудовал тогда такими понятиями, только чувствовал что-то такое); стабильности (не такой ленивой, как у Поли, а уверенной, жёсткой, до гробовой доски). Но это не был и голый, холодный расчет, конечно. Был же яркий, сильный ответ на мою романтику; существовало и единодушие в восприятии красоты и во вкушении радости от красоты. И от этого воспалялись и пылали чувства. И вышел запал для всей этой просцовской самоотверженности.

Помню, как-то всё в том же онколесу тёплая летняя гроза нас застала. Ливень был несильный. А мы сидели тихонько как совята под кустами. И слушали, как шарик грома по небу над нами катается: но слева направо, то справа налево. А у нас пиво Балтика №4 было, в бутылках, хорошее такое, тёмно-сладкое.

А ещё раньше бегали по лесу и рисовали синими ручками на берёзах, то я, то она: «я тебя люблю»; и Алина отрывала эти кусочки бересты и складывала в карман (до сих пор где-то хранятся). А потом я обнимал её за ноги под попой, поднимал вверх и кружил, а она смеялась заливисто и чисто.

С Поли же все подобные попытки романтического единодушия выглядели убогими и нестройными. И это остужало, ввергало в пасмурность равнодушия, да так и катило.

Взять хоть эту историю с обменом записками (вроде тогдашнего прототипа нынешних чатов). Меня, к слову, сейчас даже коробит при воспоминаниях о тех диких проявлениях моей отвязной романтичности. Я раздобыл где-то фигурную коробочку, припрятал её в общественном месте прямо перед институтом, неподалеку от студенческих троп, где Поли должна была ходить, и предложил Поли взаимно складывать и извлекать оттуда записочки. И с Поли вся эта чепуха не прокатила. А вот с Алиной прошла на ура. Я тогда вместо коробочки взял серебряный ёлочный шарик с впуклостью на боку, пробил то ли карандашом, то ли отвёрткой дно у этой впуклости, одуплив таким образом эту промессенджерную приспособуху и сделав нечто, удобно воспринимающее бумажные микросвитки. Я повесил это чудо романтико-технической мысли на маленькую ёлочку, уютно спрятавшуюся среди больших елей, усаженных рядами вдоль длинного перехода областной клинической больницы и поместил туда записку. Приходила Алина, извлекала моё письмо и помещала своё. Кто-то нас вычислил и зачем-то грубою рукою перевесил шарик на другую ель. Тогда мы переместили наш чат на шариковом носителе в лес.

Ещё мы залезали на крыши. На крышу Алининого дома мы как-то затащили её младшую сестру, – ели рыбные консервы и запивали водкой. Там была эта расплавленная солнцем чёрная смола; мы испачкали ею руки и отмывали тоже водкой. На крышу областной больницы мы проникли через гематологическое отделение и там тоже пили, на сей раз пиво. После того возлияния со мной случилась почечная колика, и я загремел в ту же больницу, в урологическое отделение.

Художник, сосед по палате, наблюдая моих жён, приходящих навестить меня, чудом не сталкивающихся при этом в дверях, сказал, что одна из них любит меня (подразумевая Алину).

Он похвалил меня за светящийся интеллект во взгляде, и напророчил, что женщины за этот мой ум в глазах будут льнуть ко мне. Я дал ему прочитать мою третью книгу (про весну и одиночество). Прочитав, он устремил неподвижный взор в пространство и сказал с расстановкой: "Тебе в этой жизни ещё много придётся пострадать".

Было ли всё это любовью? Не знаю. Я всегда в каком-то смысле мыслил себя одиноким волком. В то время я игрался с жизнью, совершал какие-то нелепые поступки, как бы чуть-чуть проверяя жизнь на прочность. И, наверное, все эти женщины оказывались просто тем, что я хотел. Я мало думал об их чувствах. Мне больше был интересен я сам и моё взаимодействие с жизнью. И это было страшно.

Глава 5. Просцово.

«Кто дал бы мне крылья, как у голубя? Я улетел бы и успокоился бы; далеко удалился бы я, и оставался бы в пустыне» (Псалом 54:7, 8, Синодальный перевод).

Я думаю, это случилось в пятницу. Было всё так же пасмурно и промозгло.

Прибыв на Т…ю автостанцию, я узнал, что автобус на Просцово только что отошёл. Но мне подсказали, что он стоит на железнодорожном переезде. Я бросился вдогонку и, что удивительно, догнал.

Народу в автобусе оказалось немного. Я сел на переднее сидение справа. Над лобовым стеклом, сбоку от кабины водителя висела внушительных размеров яркая пляжная фотография: пять голых дам демонстрировали пассажирам свои задницы. И все пятеро испытующе и весело наблюдали реакцию пассажиров через плечо. В 90-х это считалось модным. Порнуха была везде. Как минимум – в виде приклеивающихся вкладышей из упаковок жевательных резинок. Такие стикеры можно было видеть, я думаю, в 90% лифтов и в 90% единиц общественного транспорта. Интересная вещь: совместимость лица и задницы на таких изображениях. Задница неизменяемая. Лицо может выражать много чего. Если лицо выражает похоть или шаловливость, как на том фото, то изображение можно было бы воспринимать как гармоничное. Но если что-то другое… Выходит абсурд, гадость. Впрочем, интеллект на таких лицах редко угадывается. Тем страшнее вся эта порнозависимость. Призыв расслабиться и хотя бы ненадолго стать животным. Причём далее следует торжествующая усмешка, типа: «ну что, смотришь, не отрываясь?.. а мнишь себя интеллектуалом!.. наш ты, братец, наш, и не надо лицемерить; мы с тобой одной крови». Причем эта зависимость никогда не статична: больше пяти минут смотреть на эти задницы неинтересно, нужно, чтобы они хотя бы чуть-чуть поменяли ракурс. И я уставился в окно.

У меня сохранялось ощущение нереальности происходящего. Я понимал: в любом случае, процесс поиска работы, устройство на работу и первые дни работы не могут не быть волнительными. Но я и представить не мог, что это будет как-то вот так… Дорога пролетела удивительно быстро. Впечатление произвёл на каком-то отрезке очень близкий густой лес. Как будто дальше он неминуемо должен стать ещё гуще, а Просцово – это что-то о первобытных людях, круглый год в валенках и ушанках. С другой стороны, тревожные думы о работе в селе не очень напрягали. Почему-то казалось, что люди в деревне должны быть как-то мягче, душевнее среднестатистических, и молодого доктора должны встретить если не хлебом-солью, то хотя бы приветливым словом.

Упершись в одноэтажно-деревянный, в окружении «родных просторов» сельский массив, автобус повернул влево и стал медленно выворачивать круг, огибать домишки. По левую руку, за рядом высоких елей, я увидел здания, ни могущие быть ничем иным, как только зданием средней школы. И это зрелище было довольно основательным. Видимо, посёлок не из совсем захудалых.

Завершив полукруг, автобус остановился на как бы площади: продуктовый магазин, церковка, ряд умерших хозяйственных магазинов с крупной надписью белой краской на каждом: ВЫПУСК 1996. Я вышел. Мне указали дорогу. Миновав двухэтажное, скромное и довольно аккуратное на вид здание администрации из простого белого кирпича и с колышущимся (но побуждающим вытянуться смирно) флагом, я очень быстро оказался перед постройкой, несомненно долженствующей быть больницей. Тоже неплохо. За маленьким деревянным неброским забором. В окружении гигантских, плотно заселённых и основательно обжитых грачами тополей. Двухэтажная и довольно уютная, тихонькая. Покрашенная белой краской, не совсем ещё выцветшей; с двух концов встроены круглые, двухэтажные же башни с конусообразными маковками, крыша розовая. (Как выяснилось позже, жилище-замок некоего местного досоветского барина; хотя информацию я не проверял.) Слева что-то вроде гаража, серый УАЗик-буханка и пара каких-то мужичков.

Внутри по больничному меланхолично-тихо. Взойдя по лестнице на 2-й этаж, опытным нюхом нашёл ординаторскую. Там располагались две негромкие дамы средних лет, в халатах (фельдшер и медсестра). Видимо, предвкушавшие моё появление, посмотрели с любопытствующим радушием. Перенаправили в кабинет на втором этаже одной из круглых башен. Главный врач, Татьяна Мирославовна, оказалась женщиной лет сорока пяти, очень высокой, конусообразной, как её башня, с деревенским о́кающим выговором; некрасивая, с орлиным носом и ястребиными глазами, чуть менее официальная, чем по телефону. Не очень было понятно, рада она мне или не очень. Как кто-то из персонала позже шепнул мне, по пьяни, Татьяна Мирославовна побаивалась, что я высижу её из этой её башни. Я до сих пор серьёзно сомневаюсь в достоверности этого шёпота. По крайней мере, в ту нашу первую встречу, рассмотрев мой сертификат (в те времена штука необычная), она, как-то немножко по-детски, что ли, поделилась, что у неё – такой же; недавно получила; только не «терапевта», а «врача общей практики». Мне этот странный комментарий действительно тогда показался каким-то наделанным, вроде даже с интонациями в пользу упрочнения позиций каких-то. Как бы то ни было, очевидно, мой незатейливый, далёкий от тщеславия хабитус расслабил её.

Собеседования как такового практически и не было. В основном – ознакомление с документами. Я понял, что, похоже, обречён на работу здесь. Татьяна Мирославовна просто сообщила мне, что я могу приступить к работе с понедельника. Две ставки: стационар и амбулаторный участок (приём и обслуживание вызовов), работы много. (А она будет вести педиатрический приём, детскую палату и главноврачествовать.) По четвергам мне следует ездить на врачебную конференцию в Т-ю ЦРБ. Кстати, сегодня надо там показаться главному врачу. Часть документов о приёме на работу можно будет оформить в поселковой администрации. Мне будет предоставлено бесплатное жильё, квартира, принадлежащая посёлку, по такому-то адресу. Всё это звучало значимо, необычно и в то же время как-то мелко, по-деревенски. В целом, я был рад. Хоть тягость всего, что оставалось за спиной, в то время ни на минуту не оставляла меня.

К счастью, я успел на тот же автобус (из Т… в Просцово в день было всего три рейса).

В Т… я отыскал больницу тоже довольно быстро (помню, в момент поисков в небе проклюнулось плавно устремляющееся к осени солнце). Главный врач ЦРБ встретил меня спокойно, слегка задумчиво. Это был мужчина лет 55, невластный с виду, невысокий. Выслушав мою незатейливую историю, повернул лицо к окну и этак полумечтательно, скорее окну, чем мне, поведал о том, что некогда Просцово славилось фабрикой «Красный Просцовец», довольно приличной, ну а сейчас… Я не совсем понял, зачем вообще потребовалась эта аудиенция. Видимо, Просцовская поселковая больница не являлась изолированным учреждением, а была подотчётна Т…, вот и следовало мне тут поклониться. Поклонившись, я протопал километра два до автостанции и отбыл обратно в К…

Глава 6. Суббота. Проводы.

«Любовь друга – на все времена, и брат рожден, чтобы с братом беду разделить» (Притчи 17:17, перевод Российского библейского общества).

Родители восприняли новость, в целом, благосклонно-деловито. Ободряли, поддерживали, давали советы. Поли я не помню в тот период. Кажется, она жила у кого-то из подруг.

Нужно было что-то подкупить, собраться. Вадим (мой старший брат) обещал назавтра помочь с перевозом мебели. Я отправился в город, то ли за покупкой, то ли что-то с документами. И вызвонил Тимофея Вестницкого (это мой школьно-походно-институтский друг). Он был востёр на всякие там вещизмнутые штуки и всегда мог дать толковую рекомендацию в этом смысле. Но и, наверное, я ждал некоей эмоциональной поддержки. И тут вышла сверх всего ещё одна неприятность. По тону и зажатому немногословию Вестницкого я понял, что он не может предоставить мне такую поддержку. Тут, конечно, явно чувствовалась рука Ирины Ярославовны (нашей школьной пионервожатой, приучившей нас к походам и бардовской песне, лет на 10 нас старше; Тимофей уже жил с ней, но, кажется, тогда они ещё не расписались). У Ярославовны всегда была проблема: она как-то не умела по жизни сохранять нейтралитет; ей обязательно надо было в чьём-либо противостоянии обозначить, кто гад, а кто нет. Видимо, в этот раз, в истории с Поли, я вышел гадом. «Ну что ж», – смиренно подумал я, косясь на Вестницкого, – «и Ярославовну не осудишь, раз у неё характер такой, да и Вестницкого, раз уж он так ей предан. Видно, придется Просцово одному штурмовать, без лучшего друга. Да и правы они, тем более: гад он и есть гад». Но над последней мыслью я в данной ситуации скорее полуиронично-полуустало вздохнул, чем реально захотел залиться слезами и на плечо к Вестницкому упасть. Кроме того, мы с ним года два назад крепко поссорились, потом помирились, но с тех пор я как-то не спешил сам перед собой ему статус лучшего друга возвращать без оглядки. (Хотя и не было другого. Берман как-то почти на нет сошел, вон, –  разве что Государев…) Так мы и побродили недолго (кажется, мы всё-таки обувь выбирали). Тимофей по-быстрому свою роль консультанта исполнил и без лишних тирад и даже без какой бы то ни было внятности ретировался. Я, почувствовав его настроение, тоже сделался холоден. И так же быстро и холодно мы, прощаясь, пожали руки друг другу.

Вечером зашёл Государев. Мишка Государев (я зову его Майкл), пришел к нам в 9-ю группу на 2-м курсе, после академа. Такой маленький, шустрый, кривоногий хоккеист, с энергичной цитатизированной речью. Прикольно и довольно весело смотрящий на жизнь, если только совсем кто-нибудь не достанет. Он знал Колька Насреддина (Крабина), а тот обрушился на Маришку Постнову, и в результате Маришка привела Государева в нашу группу. При вводе ему подшептнули (видимо Колька с Маришкой), чтоб он на меня сильно внимания не обращал, что, мол, странный я. Однако Майкл позже признался мне, что взглянув на 9-ю группу, он пришёл к выводу, что я как раз из всей группы самый «нормальный». Майкл ушёл из меда курсе на четвертом, уехал в Москву зарабатывать деньги (видимо, крайне шальные на тот момент) и потом бывал в К… наклевками.

Родители, помню, налили водки мне и Майклу. И мы разговорились о жизни и работе в деревне. Я внимательно слушал. Говорили они, конечно, бодро и, по всему видно, хотели меня как-то морально подкрепить; но конкретики не было, картина расплывалась, и кроме радостной перспективы моего, теперь, кажется, возможного, официального соединения с Алиной, других поводов для благодушия я не находил.

Кажется, именно тогда, клюкнув водки и выйдя покурить на кухню (родители даже в подъезд меня не сослали в тот раз, как-то усиленно щадя меня), я спросил папу: «Будет ли когда-нибудь всё хорошо?». И он ответил: «А вот ты почитывай понемногу Библию каждый день, и всё будет хорошо». Так он сказал. А я сидел на полу, под газовой колонкой, и курил. И родители дали мне Библию в переводе Макария, и я убрал её в рюкзак.

Потом я ушёл провожать Майкла, – он отбывал в Москву. Я заметил, что ему вдруг стало скучно вести разговор на темы деревни и непростых обстоятельств, связанных с моей новой возлюбленной. Он почему-то переключился на тему отличия серьёзных походов от того, что наша (Ириноярославовновская) компания привыкла считать походами. В серьезные походы (восхождение, например) гитарку не берут. Поговорили о снаряге.

Ещё он в этот вечер передал мне от себя записку и велел её вскрыть при получении мною первой зарплаты. Я эту записку благополучно затерял и года через два спросил, что же там было. Майкл махнул рукой: не важно; вот, мол, и хорошо, что потерял. Хотя я более чем уверен, что речь шла о компенсации за утерянный (мною, как-никак, утерянный) навороченный кассетный Государевский плеер, тогда, в лесу, по пьяни. Что ж, денежные дела. Всё-таки Государев бизнесмен, а им положено деньги считать и трепетно к деньгам относится. Они же не романтики какие-нибудь…

Глава 7. Крымский дневник.

«Не спрашивай: «Почему раньше жизнь была лучше?» Мудрость не задаёт такой вопрос» (Екклесиаст 7:10, перевод Международной Библейской лиги).

Вот ведь серьёзный литератор, он как?.. Вначале в библиотеке посидит, с датами сверится; с документами, относящимися к делу, ознакомится, а потом уж роман строчить начнёт. Ну а у меня по-простому, по Игорьковскому: вначале настрочить полромана, а потом случайно на какой-нибудь документ наткнуться, в котором всё в лицо высказано памяти моей. Одно радует: читатель у меня, я от души надеюсь, непритязательный вовсе. Ну и радует, что с датами не особо наврал.

Не сильно приятно быть просто тупым переписчиком собственного дневника 23-летней давности. Но пусть будет так. Оставлю как есть, вплоть до игнорирования абзацев и пьяной невразумительности. И сохраню в этой главе статус таки-писателя, вставляя в квадратные скобки хотя бы некоторые комментарии о лицах, местностях и обстоятельствах. Итак, дневник…

«7/VIII-97г.

Не знаю точно, как должен выглядеть «куриный бог» [пляжный камень с дырочкой, – Алина попросила привезти ей его из Крыма]. Вика Прострелова [в этот поход с нами отправилось семейство Простреловых: Матвей и Карина, товарищи Ирины Ярославовны по институту, раньше были походными руководителями, а сейчас остались в роли скромных отдыхающих, предоставив Ярославовне драгоценное руководство; Вика и Никита – их дети, лет 9 и 6 соответственно] нашла мне камень типа пористого шоколада [видимо, нечто древне-вулканическое] с одной маленькой сквозной дырочкой с краю. Таких камней здесь много. По-моему, всё-таки, это что-то не то. Меня не хотели пропускать через границу. Я – гражданин несуществующей страны [видимо, забыл СНГ-шный паспорт на российский поменять; ну, правильно: чокнутому на всю голову романтику разве есть до этого дело какое-нибудь?] Я не очень-то понимал, что мне говорил служащий таможни в купе проводников. Я был пьян. Позже мне объяснили, что он, скорее всего, хотел, чтобы я дал ему some money, но я не умею давать деньги. Я был пьян, а тут ещё – этот стресс, и МШ как всегда наорал [Михаил Шигарёв, Шуга, ещё один мой школьно-институтский товарищ, друг детства Вестницкого; Вестницкий его и в детстве опекал, и до сей поры опекает, ибо характер у Мишки сложный, а институт он закончил с неимоверным трудом]. Я думал только об одном: Что-то всё время, до последнего, сопротивляется тому, чтобы я уехал. Почему-то сменили время отправления поезда. Потом в поезде не оказалось нашего вагона. Зачем-то именно я повздорил с начальником поезда, когда нас гоняли с места на место. Смотрел в окно и видел высокие дома с горящими окнами. Открыли бутылку водки. Никогда раньше не пил, когда ехал в Москву. Очень плохо спал.

Сейчас ЛС позвал меня купаться [Лёха Смирнов, простой парень, младше нас года на три]. Мы заплыли довольно далеко и встали на подводный камень. ЛС отдал мне маску и, возвращаясь на берег, я смотрел вниз, на дно. Кругом – видимо-невидимо маленьких медуз, и рыбы по дну убегают от меня, прячутся в свои водорослевые норы в камнях. Долго играл в воде с розовой медузой. Она такая маленькая и изящная, а мои руки сквозь маску – огромные и как будто не мои. На берегу В[ика] П[рострелова] порадовала меня: она нашла (мне кажется) настоящего «куриного бога».

Пока не забыл: сегодня злой ТВ [Тимофей Вестницкий] расстрелял меня в воде медузами, а вчера я впервые в жизни плавал в море ночью: мои руки рождали в воде светлячков, – вначале я даже испугался. У М[атвея] П[рострелова] в карманах и в рюкзаке огромное количество щелбанов, подзатыльников и затрещин для Н[икиты] П[рострелова].

Эту тетрадь я купил на вокзале в Курске. В Москве не продаются тетради. Становится прохладно.

9/VIII

Четвёртый день на море. Сегодня я один спал на пляже. Утром самая большая скала в воде напомнила мне лицо местного егеря. Я почувствовал себя как-то странно. Почему так трудно абстрагироваться от неприятных вещей? [В дневнике не уточняется: этот егерь был очень груб с нами, запретил жечь костры и велел днём класть палатки на землю; следовало, видимо, ему дать взятку, но мы не решились.] Я смотрел на звёзды, пока засыпал. Чтобы не забыть: в долине Привидений мы попали в страшную грозу. Я вышел из палатки помочиться, и М[атвей]П сказал мне, что был камнепад. Я услышал, как катятся камни, когда засыпал снова. Не могу определить, что я чувствовал, но сделалось вдруг как бы уютно. Вечером, когда сверкали молнии, небо из дымчато-серого становилось серебристо-розовым, а горы из промозгло-синих – могильно-зелёными. Нелегко сейчас вспоминать, что было в горах. Персики ещё не совсем поспели. В первый вечер в «привидениях» едва успели сготовить ужин. Я устал, как собака. Песни, по-моему, не пели. А утром приехали Простреловы. Сразу стало значительно веселее. Вечером дежурили М[ихаил] Ш[игарёв] и Л[ёха] С[мирнов]. Мы прятались от грозы под орехом (дождь сквозь его листву вначале совсем не проникал), а эти клоуны, мокрые как мыши, прыгали у костра. Совсем немножко их было жалко. За ужином под орехом выпили на всех две бутылки разного вина. М[ихаил] Ш[игарёв] периодически ходил через грозу к палатке И[рины] Я[рославовны] и Т[имофея] В[естницкого] с бутылкой, чтобы угостить их вином. Мы с М[атвеем]П воздавали ему хвалу. Третью бутылку не откупорили, потому что начался сильный ливень, и все разбежались по домам как тараканы. Когда дождь на время прекратился, Л[ёха] С[мирнов] зачем-то разжёг большой костёр, и мы немножко постояли рядом. Утром было солнце, и мы ушли в облака.

Мы прибыли на эту (надеюсь) нашу последнюю стоянку вчера утром. На море улеглась широкая солнечная дорожка на юго-востоке. Многие уже искупались, когда я спустился на пляж, и В[ика] П[рострелова] сказала мне, что медузы радужные. Я видел это. Я плыл вокруг скалы-егеря с маской. И решил, что медузы такие от утреннего солнца.

Второй день с трудом отделываюсь от эротических фантазий. У М[ихаила] Ш[игарёва] и Л[ёхи] С[мирнова] тоже плохи дела. М[ихаил] Ш[игарёв] считает, что это от долгого воздержания и обнажённых девушек у моря. А я думаю, что ещё от солнца и праздности, и вина. Но сегодня лучше.

Пока не забыл: я первый искупался в море. Меня удивляло, что другие так не торопятся. Играла музыка.

10/VIII

Снова спал у моря. Сон был нехороший. И очень реальный. Я проснулся, когда во сне понял, что это сон. У меня затекла рука. Начинало светать. Я выглянул из-за камня и увидел, что на востоке небо розовеет. Из мазохистских (по всей видимости) соображений пытался вспомнить каждую деталь сна. Вечером один ушёл от костра, искупался [голый; мы вообще с Шугой и Смирновым почти всё это время по пляжу голыми ходили], а когда выходил на берег, меня осветили фонариками от костра. В общем-то я был рад, что явился причиной общего веселья. В этот раз я не испытал особого удовольствия от купания. Не только потому, что было прохладно. Слишком долгий заход в воду, кругом камни и видно только поверхность воды. Мы были чужими: я и море. Я уже не боялся светлячков, но только смотрел вокруг: на таинственные водорослевые камни, на берег (огонь чуть мерцает, и то, что поют, еле слышно), на серебристо-чёрную, морщинистую поверхность вокруг меня. мне не удавалось уловить ни одной зацепки к единству. Я плыл обратно.

Пока не забыл: дорожки бывают не только солнечные и лунные, но и корабельные и даже звёздные.

Пришёл Т[имофей]В в мою тень и лёг спать на мой коврик. Он не выспался. Я переместился на напопник.

С каждым днём всё труднее вспоминать, что происходило в горах, свои ощущения. Мне было хорошо в облаках. Когда они накрыли нас, камни действительно стали похожи на привидения. Мне очень хотелось, чтобы нам удалось подняться над облаками. И так случилось. Наверху я много фотографировал. Несколько раз на ходу снимал рюкзак. Точнее, мы оказались между облаков: они были вверху, совсем рядом, и под нами. Там, внизу, они иногда разрывались и было видно далеко-далеко холмы побережья и море. Потом дыры затягивало. Когда мы шли в облаках, Л[ёха] С[мирнов] и М[атвей] П[рострелов] видели колибри, а ещё МП сказал, что хорошо так идти, понятия не имея, куда идёшь. У меня по этому поводу родился сюжет, и какое-то время я его обмозговывал. А сегодня МП, не зная того, угадал мой сюжет «сон-реальность». Меня спросили: как мне спалось сегодня у моря?, и я сказал: хорошо, только сон был нехороший, такой чересчур реальный. На это М[атвей] П[рострелов] в своей неизменной спокойно-шутливой манере с государевскими (московскими?) интонациями выдал следующее: «Так и должно быть. Откуда нам знать: может быть, сны – это и есть реальность, а то, что происходит, когда мы просыпаемся – это сон?» И[рина] Я[рославовна] вставила, а МП подтвердил, что, возможно, те, кто не видят снов, не живут. Всё-таки ужасно, когда сон настолько реален: практически – моё повседневное в подсознании и в сознании, лишь слегка вычурное и раскрашенное.

По дороге на Джурлу-1 сфотографировался рядом с высоким жёлтым цветком. По-моему, отличный снимок. С видом на яйлу и близкие облака [в то время нельзя было сразу увидеть, какой вышел снимок; всё оставалось на плёнке, которую потом надо было проявить; Яйла – в Крыму так называется холмистое плоскогорье]. Вечером ходил смотреть на море (Джурла-1 низко в уютной долине). Облака над побережьем были как дымки или испарения. Хотелось увидеть больше моря, и я ушёл далеко по холмам на юг. Спустившись в расщелину между холмами, очутился в мрачном, зловещем, диком сказочном лесу. За новым холмом оказался следующий. Я решил возвращаться: с севера мне в спину летел холодный ветер, я видел – он нёс новый дождь. Стыдно признаться: мне не хотелось промокнуть. Снова спускаясь к лесу, я услышал голос большой птицы и подумал, что должен увидеть орла на земле, раздирающего какую-нибудь косулю. Но в лесу – только дикая тишина и крапива. Ночью дождь был несмелый, но снова нас накрыли облака, и ветер всю ночь рвал тент на палатке. Утром – ещё пасмурно. М[атвей] П[рострелов] и К[арина] П[рострелова] готовили завтрак. Я сидел с ними у костра. Мы смотрели, как облака струями текут по зелёным склонам ущелья к нам.

Вчера вечером видел в небе летящего волшебника, и ещё что-то крылатое летело ему навстречу. А потом, когда сидел над морем на высокой скале с расщелиной, между нашей и соседней бухтами, увидел что-то очень странное. Солнце спряталось за высокую гору справа, и был сильный ветер с гряды. Ветер не давал волн, только морщил воду причудливыми веерами, разбегающимися от берега, тающими и возникающими вновь. Сначала я вспомнил вторую ночь на море, когда не спали со всего пляжа только я и пара из (Челябинска?). Со стороны Нового Света [посёлок недалеко от Судака; между двумя этими пунктами мы и стояли] заиграла дискотека: «Агата…» «Как на войне». Их концерт в К…; они где-то есть, живут, существуют сейчас; я вижу море; сейчас я, пьяный, пойду купаться, рождать руками светлячков в воде; дискотека в Новом Свете… Не хочу идти в Новый Свет. Я заметил, что море на востоке – насыщенно-голубое, а на западе, под тучей – чёрно-зелёное. Если вдуматься, как звучит: «Чёрное Море», – так ужасно. Что я делаю на этой скале? Мне почудилось, что меня магнитит пропасть; море гипнотизирует, заставляет меня что-нибудь сделать. Например, прыгнуть вниз. Я прислонился спиной к камню. На западе – синее море и розовые горы. Я решил: это следует сфотографировать, хотя есть аналогичный дневной кадр. И я ушёл со скалы. Я сфотографировал весь взрослый народ на фоне розовых гор. Сегодня я снова пойду на ту скалу. Прямо сейчас. Я на скале. К краю подходить не хочется. Забыл напопник. Внизу проплыла красная лодка с одиноким гребцом. Сейчас она справа, вместе с двумя другими, в блике солнечных туч, не так красиво. Цвет моря сейчас везде разный и всё время меняется. Оказывается, есть ещё облачные дорожки. Лучше всего: на горизонте справа и у подножия гор, которые через (час?) станут розовыми: нежно-голубая полоска за свинцовым пятном. Она не исчезает, хотя мне кажется, я ужасно медленно пишу. Две лодки возвращаются. Вот это да! Свинцовое пятно вдруг стало полосами: красная – зелёная – красная. Всё за считанные секунды. Зелёная полоса расширяется. Сзади, в горах, гром (ворчание). Выглянуло солнце. Третья лодка возвращается. Она зелёная, четыре человека. Под скалой вода – зелёная. Невозможно описать. Просто не успеваю. Красные и зелёные полосы меняются местами. Опять гремит. Солнце снова – за тучами. Пробиваются лучи. Лодки уже далеко. Виден Судак. Опять – много свинца. Поли сказали, что я стал большим эгоистом. Я изменился. У меня отобрали зажигалку. Я иду дежурить. Снова выглянуло солнце. Тень от пальцев на строчках. В горах – гремит. Задержался. Так интересно: уже нет никаких полос и пятен, – теперь наоборот: слева море зелёное, справа – синее.

11/VIII

Когда остаюсь один, всё время слышу чьи-то шаги.

12/VIII

Очень хорошая волна. Меня несколько раз бросало на камни. Но остался жив. Сейчас лежу в тени, но качка в голове продолжается. Позавчера была сильная гроза. Мы дежурили. Примус стоял в центре ручья, и М[атвей] П[рострелов] сделал вокруг него плотину. Половина вещей в палатке промокла. Из Судака вернулись сильно пьяные Л[ёха] С[мирнов] и М[ихаил] Ш[игарёв] и были со скандалом изгнаны из палатки спать на пляж на одном коврике. Я принёс им свой коврик, полбутылки вина и остался с ними. Тоже со скандалом. Шуга познакомился с девушкой на дороге. Они с Л[ёхой] С[мирновым] растранжирили половину выданных им общественных денег, разбили бутылку водки, одно яйцо и забыли в такси пять пачек «бонда». На пляже снова был ливень, мы прятались под ковриком и орали песни [помню, что-то похабное, Лаэртского какого-нибудь]. Рано утром я всё же ушёл в палатку, потому что замёрз и боялся заболеть. (Может быть, я бы и не проснулся, но меня разбудил Л[ёха] С[мирнов], который дрожал как эпилептик). Вчера было солнечно только днём. Вечером немного помочило, а после дождя я ходил купаться пьяный. Лежал на волнах и орал песни. Вечером ходил на скалу. Луна стала побольше. Дорожка уходила к западу. Сначала она была только на пляже. Не могу сейчас представить и описать цвет (какая-то мёртво-ало-жёлтая). Небольшой участок у подножия камня. Потом она вытянулась конусом к горизонту, бледно-жёлто-серебристая. А справа из-за гор часто-часто бесшумно выстреливали отсветы грозы, вспыхивали облака-«телефонные трубки». На скале мне стало одиноко. Я был пьян, но не знал, что мне делать с этим опьянением. Я ушёл один спать на пляж. Накатывали волны, луна разлила по пляжу своё тихое серебро. Я лежал на боку и смотрел на отчётливые камни, белое море. Утром я часто просыпался и снова засыпал минут на десять. Просыпаясь, смотрел на красно-жёлтый облачный рассвет.

На меня продолжают накатывать волны, хотя я лежу в тени дерева на коврике. Растерял всех «куриных богов»; сегодня опять искал их на пляже. М[ихаил] Ш[игарёв] вчера ходил на свидание в Судак [помню, хвастался позже, что имел секс с некоей дамой чуть ли не на дороге над нашим лагерем, – врал, небось].

Больше не снятся нехорошие сны. Пьём портвейн каждый дьявольский день. Дни похожи один на другой.

Джурла тогда, в марте, была лучше. Или, может быть, я чувствовал острее?

На Джурле-2 поднимался в гору. Видел привидение Аюдага. Сомневаюсь, что его будет видно на фото. По дороге на Генеральское нарвали прорву грибов. Перепутали тропинки и свалились в Генеральское, не зацепив водопада. Я не ходил смотреть на водопад. Из Генеральского в Солнечногорск (на море) нас отвезла машина. Это было около 7 вечера 6/VIII. В Генеральском долго смотрел на один дом. Там крыша на уровне тропинки, что уводит от «центральной улицы». Очень тихо. В садике кипарис, всякие фрукты, виноград, родник и вид на горы в облаках. Лесенка к двери. Номер дома почему-то 17 [намёк на любимое Алинино число].

Мы вышли к морю с рюкзаками. Всё побережье было заставлено машинами, людьми и палатками. Мы шли по пляжу с рюкзаками. Во мне росло едва сдерживаемое счастливое буйство; я понимал (мне кажется) почему его следовало сдерживать, и меня бил нервный смех. В первую очередь нужно было найти место, где встать на одну ночь. Мы бросили рюкзаки, М[ихаил] Ш[игарёв] и М[атвей] П[рострелов] отправились на разведку, Т[имофей] В[имофей] злился (он так и не искупался ни в этот, ни, по-моему, на следующий день; хотя нет, – на следующий день он расстрелял меня медузами), И[рина] Я[рославовна] нервничала; кто-то говорил, что надо встать прямо здесь, кто-то – на пляже, кто-то – наверху; где вода?; сколько надо платить?; можно ли костёр? Девятилетняя В[ика] П[рострелова] оценила обстановку, на мой взгляд, максимально правильно. Она сказала с грустной и чуть-чуть недоумевающей ноткой: «Пришли к морю, а купаться в нём нельзя». Меня так и колотило от нервного смеха. В конце концов, мы встали под маленькими деревцами, и я, спросив три разрешения, полетел вниз. Купался ночью. Сидели на нашем обрыве, пели песни и смотрели-смотрели на море, цветные огни корабликов. Когда я остался один на обрыве, мне сделалось невыносимо грустно. В[ика]П и Н[икита]П нашли рисующие камни. Утром я написал какие-то слова на боку камня. Потом машина увезла нас в Судак, а оттуда – автобус в Новый Свет. Здесь природо-охранная зона. Нельзя ничего…

13/VIII [судя по сильно неровному почерку, выпито в этот день было больше обычного]

Ужасный день. Я несносен. Со мной опасно быть рядом. Сразу портится настроение. Сейчас сумерки, все рано улеглись спать. Сегодня весь день штормит и дождь лишь изредка прекращается. Фонарик в зубах.

Хронология дня.

Вчера ходил на западные камни смотреть на лунную дорожку. Возвращаясь, встретил голого человека. У костра Поли меня угостила двумя мидиями. Я пел для детей «Клубнику со льдом» и «Хвостами киты». Потом лёг спать. Я не хотел прислушиваться и участвовать в разговорах у костра.

Прервусь. Объясню, почему «ужасный день»: я не могу один (с недавних пор) смотреть на лунную дорожку, сидеть днём на скале, ходить вдоль берега и смотреть на безумствующее море, не могу быть ОДИН среди этой, пусть мрачной, красоты. Думаю, 17-го я вспомню, что написал на камне в Солнечногорске.

Ночью я проснулся. Надо мной были звёзды в облаках, над морем – мрачная синева, отсветы грозы, и… где-то рядом гром (днём я выяснил, что это – удары волн о большие камни). Я ушёл досыпать в палатку. Проснулся вместе с дежурными. О «егеря» бились волны и брызги взметались высоко-высоко. После завтрака проглянуло солнце, и мы с Л[ёхой] С[мирновым]и М[ихаилом] Ш[игаревым] пошли купаться. Л[ёха] С[мирнов] рискнул уплыть за «егеря» и вернулся с огромным трудом: там волны уносят в море. Мы избили себе все ноги. (Фонарик гаснет). Сменил фонарик. Волны метали меня туда-сюда. От сил и воли мало что зависело. Мы вышли на берег, и солнце скрылось на весь день. Бесконечный преферанс. Я выигрываю более 30 тысяч. Мне везёт. Днём отказался играть. Пошёл с В[икой] П[простреловой] на пляж и сплёл ожерелье из псевдо-«куриных богов». За этим занятием одна из волн промочила мне кроссовки и немного выше напопника. Но я не сошёл с места. Я плёл ожерелье под зонтиком (ручка кончилась. Справа лежит Саша П. Он снабжает меня фонариками и ручками), а В[ика]П приносила мне камни [довольно смутно помню этого Сашу П; худенький старшеклассник; странного в нём было то, что он уверенно исполнял под гитару песни, абсолютно не имея при этом слуха; когда я, уходя ночью спать на пляж, оставлял их в палатке вдвоём с Поли, я почему-то был уверен, что никто из них даже и не подумает попытаться пристать друг к другу]. Всех позвали обедать, но Н[икита]П остался на пляже помочь мне завязать ожерелье. Н[икита]П и В[ика]П называют меня «дядя Игорь». Смешно. Н[икита]П спрятал моё ожерелье в свой тайник на пляже. К вечеру шторм усилился. Боюсь, ожерелье унесло в море. После обеда разговаривал с Н[икитой]П и М[атвеем]П. МП порекомендовал мне массу литературы, а с НП мы говорили о самоубийстве. Он рассказал мне историю (НП, по-моему, 6 лет) об одном студенте, который был влюблён в девушку, а она его не любила, и он повесился («за шею, а не за ноги головой вниз»). Я спросил: «До смерти?» НП ответил: «Да». Разговор начался с того, что НП спросил: «Дядя Игорь, правда на эту скалу приходят умирать?» Я спросил: «Как же на этой скале можно умереть?» НП сказал: «Да прыгнуть вниз, и всё!» Я сказал: «Это называется – самоубийство».

МП мне посоветовал Кобо Абэ, Джозефа Хеллера «Уловка 22», Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки» и Габриэля Маркеса «Сто лет одиночества», а ещё «Степного волка» Гессе.

Ещё говорил с Поли о рационализме, эстетизме и онанизме в любви и сексе. Море безумствует. И идёт дождь. Впервые здесь на море всю ночь буду спать в палатке. М[ихаил] Ш[игарёв] и Л[ёха] С[мирнов] зовут меня гулять. Они выспались днём. Завтра последний день. Не знаю, как к этому относиться. Хочется спрыгнуть со скалы. Не могу быть ОДИН среди этой красоты. Каждый своего рода Айвазовский, но никто ничего не видит. Я тоже ничего не вижу ОДИН. Шторм образовал пену за пределами прибрежных камней. Вода мутная.

На первой стоянке вечером 7/VIII ЛС разбил мне одно стекло в очках, когда мы ночью украдкой ходили за дровами. Теперь я вижу всё не очень отчётливо. Завтра напишу, что было вечером 7/VIII. Я мешаю всем спать со своим фонариком. Хотелось сегодня напиться. Мне не позволили. Я не волен напиться. Даже когда я пьян.

14/VIII

Солнце. Шторм стих. Зато ночью творилось чёрт знает что. Сквозь забытьё мне даже казалось, что волны переваливают через обрыв к палаткам. Я был в этом уверен. Только утром с досадой осознал, что это невозможно. Обрыв к пляжу высотой метров 10. Шторм звучит как огромная механическая машина. Странно засыпать под этот звук. Утром ещё какое-то время было пасмурно. Но сильный ветер с гор прогнал тучи за горизонт. Я искупался уже два раза. Сегодня мне снился экзамен. В поезде, наверное, буду учить шпоры.

Теперь у меня есть «куриный бог» (его нашла В[ика]П), а утром а сплёл второе ожерелье из пористых камней. (Первое унёс шторм).

7/VIII мы стояли ближе к Новому Свету на переполненном пляже. Там сломался примус. Мы пели песни с И[риной] Я[рославовной]. 8/VIII мы перешли на это место. Я так ни разу и не сходил ни в Судак, ни в Новый Свет. Девять дней не отхожу от моря. Завтра днём мы уезжаем в Судак, а затем – в Симферополь.

17/VIII

Только что катался на велосипеде к серебристому шарику. Когда ехал обратно, мне показалось, что меня нет. Я весь в тебе, там, где ты, с тобой. Я живу тобой.

На камне в Солнечногорске я написал: «Алина, я люблю тебя». Там, наверное, тоже был шторм. Слова смыло в море. Как тогда, помнишь? – растаял снег рядом с рельсами. Наша любовь впиталась в землю и растворилась в бесконечных волнах.

Завтра я увижу тебя. Я прикоснусь к тебе.

Завтра утром я увижу тебя».

[Здесь, пожалуй, следует добавить более подробный заключительный комментарий. Я не посвящал Алину в подробности наших отношений с Поли в этот период. Наверное, не хотел её травмировать; или, может быть, не хотел выставиться перед ней полным подлецом (ибо продолжал иметь половые сношения с женой). Да она, собственно, особо и не интересовалась (даже до сего дня), и, кажется, не ревновала. Единственное, однажды она сказала, как красиво я называю жену – Поли. Это было тогда, в апреле, на проталинке в онкколесу, после той урологической истории, когда я после выписки ждал её на бревне, раздетый по пояс под жарким солнцем, ждал, и она пришла.

Наверное, именно тогда, в том походе, для меня почему-то очень болезненно обозначилась эта неспособность Поли поддерживать меня в моей тяге ко всему прекрасному и всякой-прочей романтике. Алина же, напротив, выступала здесь ярким контрастом. Когда я ушёл ночевать на пляж, я звал Поли с собой. Но она не шла. Предпочитала оставаться дрыхнуть в палатке с этим нелепым старшеклассником. Только один раз она спустилась ко мне, в начале одной из ночей. Села рядом со мной на коврик. Мы смотрели на звёзды, и она предложила выбрать какое-нибудь «наше» созвездие и дать ему название наподобие «Полиг», совокупность Полины и Игоря (меня тогда, помню, всего аж внутренне перекривило, и я просто промолчал). Потом я позвал её на скалу. Она пошла с неохотой. На скале было довольно темно, без всех этих лунных дорог, кажется. Все давно спали, только море слегка шуршало, и я, пьяный, предложил ей заняться сексом прямо здесь. Она решительно отказала и ушла спать в палатку, а я – на свой коврик, на пляже. Эх, испоганил всю романтику комментарием своим].

Глава 8. Воскресенье. Переезд.

«В полдень ты будешь бродить на ощупь, как слепец во тьме» (Второзаконие 28:29, Новый русский перевод).

В воскресенье снова – пасмурно и мелкий дождь. Грузовая машина была только у Вадимова тестя. Дядя Вова, – однажды я его так назвал на каком-то общесемейном торжестве, но он отверг подобное обращение. Я ехал с ним, а позади нас – на легковушке родители с Вадимом. Мне было неуютно. Казалось, дядя Вова думает потихоньку обо мне: если этот настолько шалый, то небось и от зятька моего стоит чего-то такого же ожидать.

Почти всю дорогу промолчали. По приезду мы выгрузили моё видавшее виды зелёное кресло-кровать, прочий немногочисленный скарб, и дядя Вова умчался.

С Татьяной Мирославовной мы, как было уговорено, встретились рядом с больницей. Она была безэмоциональна и немногословна. Шла неторопливо под зонтиком, и с ней – её сын, длинный, как она, с виду немного помоложе меня. Татьяна Мирославовна передала мне ключ от квартиры, сообщила адрес моих здешних аппартаментов и прошествовала куда-то мимо, в нужном ей направлении.

Фасад двухэтажного деревянного дома, в который вселяла администрация посёлка Просцово нового молодого доктора, по виду напоминал не прямоугольник, а слегка скошенный параллелограмм. Архитектура дома была чрезвычайно сомнительна: в мире домов он выглядел раритетно, как бы уподобленный выжившему, но уже впавшему в глубокую спячку динозавру. Цвет досок, покрывавших его, был чёрно-чёрно-коричневым, не уверен покрывала ли его когда-либо краска с самого момента воздвижения. Мой папа, увидев его, почесал в затылке и протянул как бы задумчиво: «А домик-то аварийный».

Маман, тем не менее, брызгала суетливо-прикладным оптимизмом. Вадимка молчал. Вчетвером мы довольно быстро перенесли мои пожитки в квартиру – продолговатое помещение, где-то 3 на 6, перегороженное небольшой печурой. То, что являлось как бы кухней, было слепо. Хотя там существовало окно, но оно выходило в коридор, ведущий к туалету, и было снаружи заколочено наглухо досками и фанерой. Кухня освещалась лампой Ильича. Пространство по ту сторону печки выглядело более ухоженно и в чём-то казалось даже уютным. И там наличествовало окно, правда, с несколькими сквозными дефектами. Меня приковал вид из окна. Пока маман шустрила по еде, Вадим колдовал над печкой, а папа, как мог, закрывал дыры в стекле, я неподвижно, где-то около часа, стоял, загипнотизированный этой картинкой. Нет, я, конечно, отрывался, участвовал в общей суете, помогал то одному, то другому, поддерживал скупые разговоры, но этот вид из окна то и дело возвращал меня, лунатика, к окну, и я пялился, не переставая.

Эта картинка называлась: «Вот она, наконец, пресловутая взрослая жизнь! Долго она тебя ждала, грозила, что дождётся, и вот, дождалась, в конце концов!» Так, конечно, я думаю, лучше, чем в армии; но уж больно сверхнеобычно как-то. Кончилось баловство с женитьбами-переженитьбами (хотя оно и в процессе), с медицинской наукой общажнутой, с этим кричанием пьяных песен на поверхности моря между Судаком и Новым Светом, с этими играми в писателя и прочей романтикой. Теперь, вот оно! – покоцанное окно с видом на край света…

А между тем, картина была неожиданно довольно-таки идилличная. Вид на одну сторону (один ряд) деревенской улицы в некотором отдалении, за некрутым зелёным овражиком, с аккуратно подкошенной травой, и с недалёкой перспективой других подобных улиц на холмиках и в оврагах. Одинокая фигура женщины в платочке с козой, очевидно мало интересующейся тем, что за ней кто-то может наблюдать из окна второго этажа аварийного дома за оврагом. Больше никого, тихо. Мне вспомнилось: когда мы выгружались, невдалеке от нас покуривали два праздных мужичка. И один сказал другому: «Вон, приехал. Пацан городской!» – интонация желчно-горького злого презрения, причину которого я никак не мог уразуметь. Это было страшно. Вот тебе и приветливое слово добродушной деревенщины, предвкушением которого я себя успокаивал, когда ехал сюда в автобусе. Хотя это так.., мало ли злых дураков? Но осадок уже не денешь никуда. Что армия, что Просцово, – и то, и другое такое-себе удовольствие. Что тут скажешь? – взрослая жизнь.

За благоустройством моего нового скорбного обиталища день промчался быстро. Мама раздала внятные положительно-заряженные инструкции по хозяйству. Перекусили. Папа решил остаться на пару дней, чтобы дорешать отопительно-антисквознячные проблемы, а также по мере сил поддержать меня морально, по крайней мере, своим присутствием. Ближе к ночи Вадим с мамой уехали.

Я подошёл к окну. Чтобы снова лицезреть неумолимо-нереальный, чеканно-молчаливый, уродливо-жесткий Просцовский пейзаж. Завтра впервые в жизни на работу. А жизнь может оказаться долгой.

ЧАСТЬ 2

Глава 1. Работа.

«Доколе ты, ленивец, будешь спать? Когда ты встанешь от сна твоего?» (Притчи 6:9, Синодальный перевод).

Моё новое жилище находилось в каких-то ста метрах от больницы. Я явился к восьми, и Татьяна Мирославовна повела меня на экскурсию. На первом этаже больницы находились кухня, прачечная, не функционирующая в настоящий момент лаборатория и пара-тройка каких-то подсобок. На втором этаже была уже знакомая мне ординаторская, вход в которую пролегал через сестринский пост (в ординаторской располагалась также кушетка с портативным аппаратом ЭКГ и шкафчик с наборами для оказания неотложной помощи), процедурный кабинет, столовая и 7 палат, одна из которых была двухместная и нарекалась изолятором. Самое яркое впечатление на меня произвела палата номер 4, на четыре койки, как раз напротив ординаторской. Заведя меня туда, Татьяна Мирославовна провозгласила: «А здесь находятся наши старожилы!» Я обнаружил, что на каждой койке располагалось по старушке, каждой с виду за 90; и очевидно было почему-то, что они здесь давно, чуть ли не со времён основания больницы. Выходило, что палата как бы выполняла функции дома престарелых. Иногда её обитательниц выписывали на пару дней, для порядка, после чего они возвращались снова. Остальные палаты мало чем отличались по виду от палат городских стационаров. Я заметил, что койки были заняты пациентами где-то на три четверти. В 5-й Татьяна Мирославовна обратила моё внимание на обилие грибка на стенах и вскользь посетовала, что власти не торопятся осуществлять в больнице ремонт.

Закончив экскурсию, мы вернулись в кабинет главного врача. Мы подписали некоторые документы, связанные с приемом меня на работу, после чего мне были даны более подробные инструкции о том, что от меня ожидалось и в каком порядке и как всё это выполнять. Также прозвучало, что после обеда в здании администрации меня ожидает мэр посёлка, Варфоломеев Станислав Николаевич, для знакомства и короткой беседы. Там же, в администрации, мне необходимо будет отметиться в бухгалтерии.

Татьяна Мирославовна закончила инструктаж. Пока я пытался вникнуть в дивные формулировки трудового договора, она встала и подошла к окну с видом на гараж. «Ну вот», – сказала Татьяна Мирославовна вполголоса после небольшой паузы, – «опять шо́феры что-то хитрят». Из само́й этой фразы и тех простодушных интонаций, с которыми она была произнесена, я извлек довольно много неожиданной для себя информации. Я понял, прежде всего, довольно отчётливо, что Татьяна Мирославовна отнюдь не была клиницистом, но до мозга костей администратором, и администратором въедливым, вредным, чуть-чуть напуганным, но никогда и ни за что не сдающим своих позиций. И эта её смешная война с пронырливыми шо́ферами была если не главной, то уж точно одной из главных её забот, как это ни казалось комично. Наверное, я уже тогда понял, что помощи и толкового руководства в лечебном деле от Татьяны Мирославовны мне ждать было бы наивно. Также мне вдруг стало отчётливо ясно, что заведение, в котором я оказался, не работает уверенно и слаженно; детали механизма не притёрты, заедают и прокручивают. И от этого как-то сразу делалось слегка не по себе.

А между тем, работа на две ставки, очевидно, была делом непростым. Как объяснила Татьяна Мирославовна, распорядок моего рабочего дня выглядел примерно так: с 8 до 9 оценка имеющихся проблем и задач и, по возможности, их быстрое решение (как выяснилось, во многом это было связано с формированием и отправкой машины по лечебным и хозяйственным делам в Т…), с 9 до 12 прием больных в амбулатории (в том числе отбор больных для стационарного лечения); с 12 до, приблизительно, 16 – обход, выписка, оформление историй болезни, коррекция назначений; после 16 обслуживание вызовов на дом (к счастью, часть из последнего часто передавали фельдшерам). От такого объема работы делалось страшновато. В интернатуре я обычно обслуживал одну – две палаты (по 6 человек) и то едва всё успевал за рабочую смену; а тут 25 коек да ещё вся амбулатория! Конечно, 2 ставки – это что-то значительно приятнее, чем одна в смысле зарплаты, но смогу ли я вообще сдюжить такую нагрузку?.. Кроме того, я имел довольно слабое представление об амбулаторной работе. В интернатуре на цикле поликлиники я предпочитал бегать к серебряному шарику или сочинять романы. Молодую женщину, которую мне на 6-м курсе пришлось навещать на дому в эпидемию гриппа, приревновал муж; когда я пришел к ней с активным посещением, помимо катаральных явлений теперь у неё был синяк во весь глаз, а муж сидел рядом; этот муж скрестил руки на груди и очень внимательно и серьезно наблюдал за моими действиями (особенно за процессом аускультации грудной клетки), а пациентка сияла на меня неотразимой улыбкой сквозь фингал. Другой памятный визит был к пожилой даме, которая на мой обычный врачебный вопрос о том, что её беспокоит, усадила меня за стол и рассказала всю свою жизнь, а я целых полтора часа не знал, как от этого отделаться. Отделавшись-таки и выйдя на воздух, я подумал, что так-себе я, наверно, участковый терапевт; и побрел к серебряному шарику. А ещё, в конце 6-го курса, мы, вдвоем Толей Пешинковым, однажды пришли на вызов и сделали терапевтические назначения женщине, предъявляющей жалобы, похожие то ли на гастрит, то ли на ВСД, то ли на ОРВИ. Уже по дороге с вызова обратно в поликлинику мы всё же решили вернуться и поменять назначения; придя же на кафедру, мы узнали от негодующего преподавателя, что оба варианта назначений были неверными, и нам пришлось возвращаться к той женщине в третий раз. Подобные воспоминания не придавали мне уверенности в том, что на поприще просцовского участкового терапевта я буду гордо нести свою айболитскую голову.

Между тем, дело бодро двигалось к девяти, и мне пора было отправляться в амбулаторию. Но прежде я завернул в аптечный пункт. Я сильно переживал, что лекарства, которые сейчас придётся назначить, не окажутся в наличии в аптеке и пациенты начнут на меня роптать. Аптечный пункт (равно, как и амбулатория) располагался в обычной деревенской одноэтажной домушке в нескольких десятках метров от здания больницы. Хозяйкой аптеки оказалась миловидная женщина лет 30, с почти городской внешностью, но всё же деревенским выговором. Она общалась со мной учтиво и даже, мне показалось, несколько робко, особенно когда я начал свой напор насчёт наличия медикаментов. Она быстро заверила меня, что без особых задержек привезёт из Т… всё, что будет назначено. Но всё же не помешал бы список того, что я предпочитаю назначать часто. Я обещал его сегодня же составить.

Амбулатория представляла собой микрополиклинику. Зубной кабинет, процедурный, женский смотровой, кабинеты терапевтического и педиатрического приёмов и закуток регистратуры. Перед регистратурой – пространство для ожидающих пациентов. Проходя в свой кабинет, провожаемый регистратором, молодой женщиной с вглядчивыми, серьёзными и как бы вечно грустными глазами, травленными волосами и отчётливым деревенским выговором, боковым зрением я заметил двоих-троих человек, очевидно, ожидающих меня.

В терапевтическом кабинете, за столом, спиной к входу, сидела участковая медсестра. Она обернулась ко мне, когда я зашёл, и, увидев её лицо, я как-то сразу потеплел и расслабился. Если в человеке есть доброта, приветливость и открытость, это сразу заметно по его лицу. Мы познакомились. Вероника Александровна Варенцова. Кроме доброты и участия, в выражении её лица чувствовалось спокойствие, уверенность и при этом какое-то как бы слегка ироничное, задорное отношение к жизни. Ей было лет 40, говорила она почти без деревенского «акцента», голос негромкий, мягкий и мелодичный. Мы обменялись всего несколькими фразами, после чего регистратор Валя, войдя, положила передо мной первую амбулаторную карту и, не дав опомниться, пригласила первого пациента.

Амбулаторные карты в Просцово содержали довольно куцую информацию. Несколько записей предыдущих осмотров, часть из которых проводились фельдшером, да несколько позапрошлогодних простых общих анализов. Впрочем, и жалобы пациентов пока не были замысловатыми. По крайней мере, мне казалось, я неплохо справляюсь с элементарным лечебно-диагностическим процессом на некоем чеховском уровне. Мне даже удавалось делать назначения из того, что я успел разглядеть на прилавке местной аптеки.

После ухода первого пациента Вероника Александровна обратила моё внимание на небольшое полотенчико, висящее на спинке стула. Оно было смочено каким-то вонючим антисептиком и предназначалось, видимо, для обработки рук после каждого пациента. Не привычный к таким манипуляциям (очевидно, необходимым из-за отсутствия водопровода в амбулатории; руки мылись из рукомойника) и отвлечённый на волнение, я методично (хоть и не злонамеренно) пренебрегал этим руководством, и примерно день на третий полотенчико незаметно исчезло.

Вслед за третьим пациентом в кабинет неожиданно для меня проникла Татьяна Мирославовна и, сидя на кушетке, пронаблюдала, как я веду приём. Когда я перешёл к моменту назначений, незаметно вышла, очевидно, удовлетворенная. Всё же этот акт личного контроля чем-то слегка покоробил меня.

Когда в череде пациентов сделалась пауза, мы с Вероникой Александровной разговорились. Выяснилось, что её сын учится на 2-м курсе меда и, возможно, приедет летом проходить сюда практику под моим началом. Я рассказал кое-что о себе в общих чертах. После чего Вероника Александровна очень плавно перешла к рабочим вопросам. Кого и как направлять в стационар, как и какое в таких условиях проводить обследование, кого и как направлять в Т…, а кого – в К… И, наконец, о целях: наладить закинутую после отъезда моих предшественников диспансеризацию (она, моя медсестра, будет постепенно приглашать на прием тех, кого встретит), а также следить за количеством сдаваемых статталонов, дабы никого не сократили. Также Вероника Александровна не против, если я кому-то назначу курс инъекций на дому, – если необходимо, она походит. (В последующем я убедился, что Вероника Александровна во всех этих вопросах надёжна, ответственна и отзывчива.)

Наша беседа где-то в районе 11 часов была прервана появлением в нашем кабинете трёх сотрудниц амбулатории. Они прошли внутрь по-заговорщически, гуськом, сели в рядок на кушетку и, не говоря ни слова, уставились на меня. Выглядело это чрезвычайно комично. Это были: уже известная мне регистратор Валя, зубной доктор Нина Ивановна Морозова и её дочка, работающая здесь её ассистенткой, а также санитаркой. Нина Ивановна, очевидно, была по-своему весёлым и довольно прямым человеком. Её же дочь (кажется, Света, не помню точно), напротив, была какой-то сверхнемногословной и амимичной, и нездорово-толстой.

«Ну что», – сказала, наконец, Нина Ивановна, – «выпись-день, пропись-день?»

Я не понял и переспросил.

Нина Ивановна повторила, потом повторила ещё, поменяв эти странные матюгальные конструкции местами. Видя на моём лице упорное непонимание, развела руками перед публикой. И жест её значил: не пойму, то ли лох, то ли олух! Все засмеялись, а Вероника Александровна махнула на неё руками сквозь смех: «Ой, Нина Ивановна, отстань, не смущай доктора!» Но Нина Ивановна не унималась, и продолжала активно жестикулировать и применять, очевидно, синонимы, всё столь же неясные для меня. И вся эта сцена длилась не менее 10 минут.

В конце концов разъяснилось, что от меня ожидалось проставиться, дабы я был «прописан». Однако, законы и нюансы законов всех этих «проставлений» были для меня закрытой книгой; я привык пить по студенческо-общажному, а там закон простой: просто неси сколько можешь, если можешь, и пей, сколько можешь, даже если не хочешь; а все эти могарычи, да пропись-дни… я не знал, что это такое. Когда компания поняла, что я всё-таки скорее олух, чем лох, меня слегка оставили в покое и стали обсуждать, когда всем удобнее, и кто что из еды принесет. Кажется, мне просто сказали, что с меня столько-то…

Из амбулатории я направился в администрацию. Мне было волнительно-тягостно. За последние три дня я переобщался с бо́льшим количеством всяких глав, чем за всю предыдущую жизнь.

Глава 2. Пополудни.

«Видел я рабов на конях, а князей ходящих, подобно рабам, пешком» (Екклесиаст 10:7, Толковая Библия Лопухина).

Мэр. В то время это было чудно́е, модное слово. Станислав Николаевич принял меня в своем просторном кабинете просто, лишь с маленькой, ущербной толикой официальности. Не помню толком, о чём мы говорили. Как-то в целом о Просцово, о просцовской больнице (кажется, Станиславу Николаевичу была не сильно приятна эта тема). Зато, каким-то образом, ещё о художественной литературе… У меня сложилось первое впечатление о Станиславе Николаевиче примерно такое же, как о Татьяне Мирославовне: ему как-то было неуютно на своем месте, как с канцелярской кнопкой в заднице, но он как бы держался за него, как за спасательный круг, хотя не хотел показать этого. С виду ему казалось где-то 40, нетолстый, молодой для большого начальника, и видимо нервничающий из-за всего этого (может быть, своей нетолстоты; мелочности и при этом глобальности просцовских проблем и, возможно, где-то своей некомпетентности). Мне не стало тяжелее в душе после встречи с ним. Скорее наоборот. Мне просто было неуютно: как я, такой худенький студентописательчик, вдруг имею входо-выходы в какие-то вообще, пусть и незначительные, как бы большие кабинеты.

Закончив беседу, Станислав Николаевич направил меня в бухгалтерию, которая располагалась параллельно его кабинету. Там заседали за четырьмя столами четыре женщины, и это смотрелось сурово, уместно; гораздо суровее и уместнее, чем сам Станислав Николаевич и его кабинет. Главный бухгалтер, невысокая, броско-неброская женщина, защёлкопечатав посредством молчаливо-спокойных сотрудниц мои документы, немногословно и стройно впечатала мне в душу, что я буду, несмотря на две моих ставки, получать в целом не так много, и это есть справедливо. И я сказал «спасибо» и благоговейно вышел. И направился в больницу.

Там я приступил к самому, на мой тогдашний взгляд, ответственному делу дня: обходу палат. Близко познакомиться с (близко, потому что они больны, и доверяют свою боль) примерно двадцатью дотоле незнакомыми людьми, дело непростое. Где-то в полвторого Татьяна Мирославовна пригласила меня на снятие пробы на кухню (это так называлось, хотя, по сути, так кормили докторов). Радушная Альбина Николаевна, работник кухни, никак не показывала своим внешним видом, что то, что доктора едят, имеет какое-либо отношение к лицемерию. Более того, я чувствовал себя где-то в полукружии её рук, несущих извергающие аппетитно-таракановый пар тарелки, почти господином, кем-то повелевающим.

Татьяна Мирославовна, при этом, была привычно-спокойна. Мы бесстрастно прихлёбывали суп и смотрели в окно.

Вдруг она неожиданно попросила меня произнести на днях перед просцовскими старшеклассниками лекцию на тему полового воспитания. Она посетовала, что об этом регулярно, из года в год, просят её ответственные лица школы, но она считает себя в этих вопросах не то, что некомпетентной, но как бы невнятной, не являющей собою примера для молодёжи. Я изъявил всяческую готовность.

Вообще, я думал, хорошо, что меня кормят. Во всяком случае, это компенсирует отчасти незначительность зарплаты, а также значительно экономит время.

Отобедав, я умчался наверх продолжать обход. Когда дело дошло до оформления историй болезни, я почувствовал растерянность. Мне стало очевидно ясно, что работы очень много. Я уже за этот день изрядно перенервничал, внимание было рассеяно, и, сидя над грудой историй, я почувствовал что-то близкое к отчаянию. Всё же Татьяна Мирославовна немного успокоила меня, сказав, что дневники можно оформлять через день.

Вызовов на дом было два или три. Но один из них стоил десяти. Вызывала Валаамова Юлия Фёдоровна. Водитель «буханки», высаживая меня к ней, скорбно мне посочувствовал и пожелал удачи. Это, по-видимому, была глава, на сей раз, от народа. Вроде не то чтобы заслуженный пациент, а как бы инерционная активистка. Она жила в чём-то таком, похожем на моё жильё, только одноэтажном: комната с печкой в бараке. На печке – бессловесный, навеки загнанный на печку муж. Зато вот Юлия Фёдоровна отнюдь не была бессловесной. Она имела телефон. И каждый день начинала с прозвона всех остальных просцовских глав, а потом – по убывающей, всех более или менее заместителей. Ну и естественно я, как новое значимое лицо, был приглашён на аудиенцию. Пробыл я у неё не менее получаса. Она не торопилась рассказать мне всю свою жизнь за один раз, собиралась, очевидно, растянуть удовольствие. Внимание было сосредоточено на весьма запутанных в плане патогенеза желудочно-кишечно-сердечно-суставных проблемах. Но меня предуведомили, да и сама Юлия Фёдоровна заверила, что будет вызывать меня минимум раз в неделю, пока я или она не умрём.

Домой я вернулся, пожалуй, к шести, а то и к семи. К закату немного рассолнечилось, по-сентябрьскому рассветлелось и даже чуть-чуть растеплилось. Но было тяжело, и всё-всё-всё неопределённо. Вадим поутру завёз папе необходимых материалов для утепления моего жилья, и папа что-то утеплял весь день. Собирался и завтра утеплять, а потом отбыть. Завидев меня измождённого, папа повёл меня вместе с собой в магазин. Там мы увидели колбасу и какое-то как бы бренди в маленькой бутылочке с дивным названием «Слынчев Бряг». Мы их приобрели и вернулись в нашу келью. Папа налил и нарезал, в электрическо-келейном свете. Стало легче и проще. Папа не был многословен, но как бы твёрд. Как бы уверен и спокоен, и становилось спокойно. Мы выпили это странное бренди, заели его колбасой и легли спать.

Глава 3. Кладбище.

«Стрелы Твои пронзили меня, и рука Твоя на мне тяжела» (Псалом 37:3, Новый русский перевод»).

С появлением тепла в моей лачуге, в ней вдруг обнаружились полчища мух. Причём непонятно, где они были до этого. Никогда раньше не видел столько мух в одном месте. Папа сказал, что купит Дихлофос в магазине, и дал мне инструкции, как завтра утром, по уходу на работу, обработать этой страшной штукой квартирку.

В больнице творилось оживление. Ставшая для меня в дальнейшем обычной суета по снаряжению машины в Т… . Главным пунктом сегодняшней поездки была переброска из Просцова в некий официальный Т-й приют, вроде дома для престарелых, знатного, всем чрезмерно глаза намозолившего местного бомжа. Татьяна Мирославовна почему-то именно меня попросила вчера подписать направление, хотя я этого бомжа и в глаза до этого не видел. Помню, как он сидел в кузове «буханки» и, щурясь от утреннего ласкового сентябрьского солнца, премило улыбался каждому из персонала больницы, суетящемуся рядом. Поехали также кровь с мочой пациентов, куча какого-то бюрократического барахла, пара вновь поступивших больных с целью прохождения флюорографии и гордо руководившая всем этим сестра-хозяйка, комично-кинематографичная баба с какими-то слишком мультяшными чертами лица, навроде то ли фрекен Бок, то ли госпожи Беладонны, только похудее, с каким-то невозможным макияжем и цветом волос.

Завтракать меня тоже пригласили на кухню. Овсяная каша, конечно же. С детства мною ненавидимая. Но в этот раз я не мог ею пренебречь.

На амбулаторном приеме в тот день случилась пара диких экстравагантностей.

Первая же пациентка, женщина лет 50-55, на мой вопрос, что беспокоит, сначала проговорила коротко и прерывисто что-то невнятное, потом оборвала сама себя фразой «доктор, да вы лучше сами посмотрите…», резко встала, повернулась, наклонилась, спустила, раздвинула. И вот, непосредственно перед юным лицом обалдевшего от неожиданности новоиспечённого сельского врача – женское, так сказать, естество во всей своей банальной непосредственности. Я вначале рефлекторно отшатнулся. А потом как-то, помню, вывернулся. Мгновенно справился с испугом, изобразил компетентность и неторопливо приступил к сбору анамнеза. Там было что-то насчёт геморроя, кажется, и закончилась тема обычным перенаправлением к Т-м хирургам. Хотя и тогда, и всё это время я приписывал поведение той пациентки просцовской простоте, до сих пор меня не оставляет ощущение, что всё это было розыгрышем, непонятно кем и с какой целью устроенным.

Второй сюжет оказался гораздо более зловещим. Ближе к концу приёма вошла женщина невысокого роста, худенькая, с неимоверно пронзительными глазами, сквозь пелену слёз неподвижно и неотрывно, с каким-то сокровенным внутренним надрывом глядящими на меня. Мне как-то сразу сделалось не по себе. Села. И продолжила смотреть. Пауза секунд пять. «Это не он… Простите», – и разрыдалась, легла на стол. Подскочила сразу Вероника Александровна, начала её гладить, успокаивать, даже как бы прибаюкивать, но при этом как-то очень всерьёз. Женщина подняла на меня глаза. Не сумасшедшие, просто замученные тягостным отчаянием. «Простите, мне сказали, что вы очень похожи на моего сына, и я подумала, что он вернулся», – снова разрыдалась. Вероника Александровна, убаюкивая и поглаживая, потихоньку увела её в коридор. Вернувшись, рассказала, что у этой женщины несколько лет назад пропал сын, его не нашли, а тут по Просцову пролетел слух, что я ужасно похож на него. Я расспросил подробнее. Ничего такого. Хороший, добрый парень. Канул просто, вдруг, как не было. Искали. А где ещё искать?.. И так – много лет…

Сегодня в амбулатории работала акушерка (она бывала два или три дня в неделю, приезжала из Т…, и в эти дни ещё оставалась на ночь дежурной медсестрой в стационаре), Света, молодая женщина, лет 28, или, может быть, меньше, с закруглённым, как бы скошенным подбородком, что-то упитанно-бледно-аденоидное, вечно улыбающаяся, – казалось, если она перестанет улыбаться, вот именно она, весь мир вдруг как-то резко потемнеет. Хотя, конечно, по мне – ничего особенного; но бойкая и, видимо, грамотная, умелая и исполнительная. К концу смены собрался вновь всё тот же консилиум, что и вчера, теперь вместе со Светой, с той же повесткой о «пропись-дне». Порешили на четверг, когда я вернусь из Т… с конференции. Татьяну Мирославовну этот заговорщический консилиум не особо жаловал: очевидно, считали бюрократкой, жадиной, задирающей нос и вообще «не своей». Обычно Татьяна Мирославовна заходила на педиатрический приём где-то с 10 до 11, после чего важно удалялась. Я про себя отметил, что, должно быть, неплохо, что меня здесь почитают «своим».

В стационаре продолжились беготня по палатам, попытки ознакомиться с картами и правильно оформить их. Было несколько вызовов на дом, я обслужил их и снова вернулся в стационар, за ту же работу. Я понимал, что истории оформляются не так, как в областной больнице, в К…, – всё проще, потому что практически нет никаких обследований, но я никак не мог взять в толк, как же их оформлять, чтобы это выглядело более или менее адекватно. Опять же, адекватно чему? Т-м проверкам? Будут ли они? Как часто? Сурово ли они будут карать?.. Лекарственным обеспечением стационара, в целом, я был доволен: было из чего выбрать, чтобы сделать неплохие назначения тем, в общем непритязательным, пациентам, что лежали в этих семи палатах.

В этот день я специально задержался подольше, чтобы детально ознакомиться с историями всех наличествующих пациентов и написать дневники, но вдруг поступил вызов в Степановское к женщине с сильной болью в груди. Это было уже в глубоких сумерках, и мы со Светой поехали. Село Степановское – это последний пункт маршрута рейсового Т-кого автобуса. Вообще, Просцово – довольно большой посёлок, – если не на семи холмах, то на двух-трёх точно. Он даже условно поделён на районы. Собственно Просцово – это то, что при въезде, окружённое кольцом дороги, с главным магазином, церковью, больницей, школой и Администрацией. Лесничество, Совхоз, Нагорные улицы, Волынка – другие, довольно обширные районы, о географическом распределении которых излагать читателю неблагоразумно, ибо читатель соскучится. За Совхозом был лес, за лесом – село Степановское. Я прошёл в указанный дом сквозь неуютность темноты и липкую неприветливость собачьего лая-завывания. Там лежала на утлой кроватке довольно худенькая женщина, около 65-70 лет на вид, с довольно отчётливым затяжным приступом ангинальной боли. Я сунул ей нитроглицерин и велел водружать на носилки. То ли соседи, то ли родственники помогли. Мы поехали.

Ни Татьяна Мирославовна, ни кто-то другой не предуведомляли меня, что пациентов с ургентными состояниями мы мчим в ночь в Т…, и я каким-то образом решил-рассудил, что всё это на мне. Я понимал, что неотложка, по учёбе, – это моё слабое место. Мне как-то всегда были чужды резкие отточенные движения, хотя в баскетболе я любил их и восхищался ими (при том понимая, что другие в этом гораздо проворнее меня). Проблему усугубило вдруг то, что по возвращении из Степановского, на уровне Совхоза, машина заглохла. Водитель что-то долго урчал-дёргал-предпринимал (всё под стоны пациентки, которой нитроглицерин явно не помог), но непродуктивно. Мне и Свете он сказал, что пойдёт в совхозные дома к кому-то за недостающей деталью. И так мы бурчали-рычали-стонали в холодной просцовской ночи на тускло-освещённой дороге минут 15, не меньше. Мне было даже трудно проверить давление и пульс пациентки в этой глупой застрявше-машинной темноте, я чувствовал себя уже эмоционально вымотанным, но я шёл и проверял. Света иногда что-то бодро говорила мне и водителю, но я воспринимал слабо. Наконец тронулись.

Подъехали к больнице. Мы с водителем подняли пациентку на носилках в ординаторскую, переложили на кушетку с портативным аппаратом ЭКГ. Я снял ЭКГ. Плёнка показалась мне странной. Ожидаемые «кошачьи спины» смотрели почему-то вниз, а не вверх (гораздо позднее, на другой только день, я понял, что перепутал во всей этой суете красный и жёлтый ножные электроды). Впрочем, то, что на плёнке – крупноочаговый инфаркт миокарда, было очевидно. Пациентка стонала, но гемодинамика была устойчивой.

Я попросил Свету сделать внутривенно куб морфина на десяти кубах физраствора – именно такое руководство, мне кажется, давалось в методичке по неотложной помощи. Женщина мгновенно перестала стонать, но дыхание её вдруг сделалось медленным, потом вдруг стало Чейн-Стоксовым. Она смотрела вверх, на вопросы отвечала, но как-то тихо и отрешённо. Я схватил ту методичку (принёс её в ординаторскую ещё вчера, в первый день). И выполнил всё, что там было написано. Я перемерил снова давление и пульс: всё, казалось, было стабильно, но я не понимал, что делать с этим Чейн-Стоксом и загруженностью. Заново переснял ЭКГ: там теперь скакали желудочковые экстрасистолы по типу бигеминии на фоне брадикардии. Я понял, что влип, но не знал, что делать. Попросил Свету проконтролироваль пациентке пульс и давление и рванул домой за «Справочником терапевта», серой, толстой книгой, которую приобрёл как-то на третьем курсе: она была мне дорога, и я всегда мечтал осилить её всю. Папа готовился укладываться и молча проследил за мной взглядом. Я извлёк справочник из недр рюкзака и рванул обратно в больницу. В ординаторской ничего не поменялось. Света излучала образцовую бестрепетную, ровную готовность. Пациентка чейн-стоксила. Я ещё раз пересмотрел ЭКГ-эшки. Брадикардия 35. Бигеминия. Звонить-спрашивать некуда. Никто не давал мне на такой случай телефонов. Больничка спала, пациентка то дышала, то не дышала, Света ждала. Я открыл справочник. Брадикардия. Атропин. Нет. Эуфиллин. «Свет, набери эуфиллин 10 кубов в вену». – «Хорошо», – ответила покорная Света.

На игле пациентка перестала дышать. Я начал непрямой массаж сердца, Света делала искусственное дыхание. Минут 10. Я попросил Свету набрать два куба адреналина в большой шприц. Сделал инъекцию в сердце, нисколько не сомневаясь, что это уже всё. И это было всё. Оля смотрела на меня вопросительно, но молчала. В этой тишине, над телом убитой мной женщины, я наклонил голову и молчал. Я не знал, что думать. Это не то что было нереально. Скорее обречённо и бесконечно глупо. Вот: ординаторская. За окном – Просцово, погружённое во тьму (край мира), я и тоскливо-молчащая, обычно такая весёлая, Света, и мёртвая женщина, и всё. Потом (не знаю, через сколько таких бесконечно глупых минут) Света сказала, что надо бы отнести труп вниз. Она позвала водилу. И мы как-то суетливо, молча унесли, накрыли. Никто ничего не сказал. Я выкурил сигарету и, кажется, подумал, что, если меня накажут за преступную халатность, то, наверное, это будет правильно, и мне было неимоверно тоскливо.

Уходя, я пожелал Свете спокойной ночи. Она держалась нейтрально. Трудно сказать, что она думала. Я не сомневался, что она заклеймила меня как некомпетентного врача, но при этом сохраняла видимость ровно-почтительного отношения.

Я пришёл домой. Папа спал; он примостился на полу, оставив мне раскладное старое кресло-кровать. Я сел на постель и смотрел в темноту. Папа сопел. Минут через 15 я позвал его:

– Пап…

– Что? – повернулся полунедовольный спросонья.

– Я сейчас человека убил.

Присел. Зачесал, по привычке, волосатую грудь, молча, сонно-вопросительно.

Я вкратце пересказал.

Мне казалось, он взбодрится, начнёт утешать, решать, объяснять, переживать, увещевать… Но он только вздохнул:

– Ох, Игорь, ложись спать!..

И – бух обратно, и засопел. И я почему-то успокоился. Разделся. Лёг. И сразу уснул.

…Позднее, месяца через два, Колёк Насреддин по поводу всей этой истории сказал мне (с этой своей патетично-глумливо-полурадостной интонацией, с которой мог говорить о запахе женских гениталий, моей крышесдвинутости и содержании какого-нибудь проходного, но ныне популярного боевика): «Игорёк, пора бы тебе знать, что у каждого доктора есть своё маленькое кладбище». Почему-то меня это успокоило даже больше, чем то, что на мой рассказ папа просто повернулся на другой бок. (Хотя это, конечно, были разные по насыщенности смыслом реакции.)

Глава 4. Будни. Алина.

«– Куда же ушел возлюбленный твой, прекраснейшая из женщин? В какую сторону отправился он? Мы поищем его с тобой» (Песнь Соломона 6:1, Новый русский перевод).

Утром папа отбыл в К… Перед отъездом всё-таки что-то проговорил о моих ночных приключениях. Основной смысл, что «это бывает» и «в жизни это нормально». Открыл Библию. Порассуждал почему-то со мной на основании пятой главы письма Галатам о «делах плоти и плоде духа». Он, когда что-то говорил на духовные темы, всегда делался ещё менее многословным, более степенным, солидным что ли; Библия в его руке лежала основательно, твёрдо, благоговейно. Хотя я смутно понимал, какое отношение выбранная им тема имела ко мне и моей ситуации, его слова как-то очень комфортно легли мне на душу. Скорее всего, он просто поделился тем, что его самого в данный момент затрагивало из Библии, и всё. И он ушёл на автобус.

Я продихлофосил, как было поручено, всю свою чумную каморку и отправился на работу. От Татьяны Мирославовны как раз выходил кто-то из родственников умершей, со справкой о смерти. Проходя мимо, я сочувственно кивнул, молча. В спину услышал что-то чуть слышное, не возмущённое, а как бы ворчливое: «Почему же умерла-то так быстро? Ничего разве сделать нельзя было?» Я промолчал. Татьяна Мирославовна расспросила меня о событиях ночи. В лицах и интонациях как Татьяны Мирославовны, так и родственника было что-то похожее на то, что я вчера почувствовал в лице и интонациях Светы. Это было какое-то: «м-да, доктор, конечно, молодой; да и инфаркт не ОРЗ, конечно, штука непростая; но, всё-таки, побольше бы ему компетентности не мешало бы; ну ладно, не будем его сильно наказывать: глядишь, принесёт ещё пользу какую-нибудь». Я ожидал худшего, поэтому воспринял такую реакцию, скорее как облегчение для своей души. Тем не менее, Татьяна Мирославовна попросила, чтобы история болезни была оформлена очень хорошо, поскольку труп будет отправлен на вскрытие в Т…, и оттуда могут затребовать историю. И тут я вспомнил о моей «странной» ЭКГ, и понял, что этот мой ляп точно уже никак не исправишь, стыдобуха. Но на данный момент инцидент был, казалось, исчерпан, и я с разбегу бросился в обыденную больничную суету.

Больничный персонал, я видел, относился ко мне неплохо. Хотя все, понятно, уже знали о ночном эпизоде, никто не смотрел на меня с неким отрицательным акцентиком. Наоборот, было очевидно, что большинство рассматривало эту ситуацию, как вполне «рабочую». На посту ежедневно сменялись три-четыре медсестры, в основном женщины среднего возраста. Все они говорили со мной почтительно, беспрекословно исполняли то, что я просил. Одна из них, как я позже узнал, испытывала ко мне романтические чувства, но явно этого никогда не демонстрировала, и я ничего не замечал.

После обеда в ординаторской появлялась одна из двух фельдшеров. Галина Семёновна из Т… . Именно она находилась здесь, когда я впервые явился в Просцово. Ей было, думаю, уже к 50; очень красивая, даже сейчас; с мягкой, но при этом и звучной речью; красивые, внимательные, умные глаза. Я был страшно удивлен, когда, года через два, узнал, что она алкоголичка и примерно раз в два или три года по неделе откапывается прямо здесь, в Просцово. Лариса Кронидовна (в Просцово проживало ещё несколько лиц с таким отчеством) была местная. Какая-то чрезмерно простая, но и странная женщина, резкая, но не грубая, малоэмоциональная. Помню, когда я начал бурно проповедовать, она «на полном серьёзе» и как бы с полной ответственностью решительно выразила сомнение (с некоторым вызовом даже) в том, что Земля может быть круглой.

С этими фельдшерами была связана одна неожиданная для меня рабочая неувязочка. Их основной обязанностью являлось обслуживание вызовов на дом после обеда, в том случае, если пациент не требовал визита именно врача – а поскольку врача-терапевта в Просцово не было довольно давно, эта дифференциация со временем как бы и стёрлась. И эти вот замечательные Галина Семёновна с Ларисой Кронидовной, годами промышляя таким образом, приучили население к внутримышечным и внутривенным инъекциям, по сути, при любом поводе к вызову. Когда, уже на второй день работы, я явился на вызов, сделал назначения и собрался уже уходить, пациентка вдруг округлила глаза и, чуть ли не выпятив на манер Карлсона нижнюю губу, заявила обиженно: «а укол?.. вы что, так и уйдете?» Я сказал, что у меня нет с собой инъекций, чем вызвал в пациентке очевидное неудовольствие.

Сегодня, в среду, когда пришла Галина Семёновна, я-было попытался по этому поводу топнуть ножкой, но неожиданно встретил решительный отпор, как будто я покушался на святыню. Мне было объяснено, что я должен немедленно пойти к старшей медсестре и истребовать у неё для себя несессер с шприцово-ампульной укладкой, и что негоже врачу ходить по Просцово, будучи неспособным кольнуть кого попало чем попало. И я подчинился такому решительному напору. Отправился к Альбине Александровне, милой худенькой старушке, бывшей здесь старшей медсестрой видимо ещё до революции, и она собрала мне такой несессер. И после этого мне стало даже как-то гордо. Я вдруг почувствовал себя каким-то опросцовленным, то есть таким доктором, которого здесь с радостью ожидают.

Также меня постоянно напрягала ситуация с 4-й палатой. Истории болезни всех четырех старух были неимоверно пухлыми. Каждая бабушка лежала здесь не меньше 3-х месяцев. Зная из интернатуры, что такое койко-день, и как это серьезно и непросто, я был не на шутку встревожен. Здесь со всей очевидностью наличествовало нарушение, чреватое, возможно, финансовой ответственностью и прочими бюрократическими взысканиями, но спокойный вид Татьяны Мирославовны подсказывал, что видимо вся Т-я администрация в курсе, закрывает глаза и благодетельно и небрежно машет рукой.

За обедом Татьяна Мирославовна радостно объявила мне, что лекция о половом воспитании для просцовских старшеклассников назначена на следующую среду. Что ж, воспитывать, так воспитывать, бодро отозвался я, небоязненный ритор.

Помимо медсестер, конечно же, существовал младший медперсонал. Одна из санитарок, Валентина Павловна, спокойная, но как бы и непростая с виду женщина около 50, когда я зашёл в столовую в вечерний час – пациенты в это время скапливались у телевизора, где крутили сериал «Одиссей» с приятными спецэффектами, – посетовала, что я живу в страшном доме, и вот она предлагает мне недорогой съем одной из двух комнат в двухэтажке, в самом элитном просцовском доме. При этом Валентина Павловна, серьезно нахмурив брови, заверила, что с её стороны никаких приставаний, естественно, не последует. Как раз в это время на телеэкране Одиссей голоручечно взбирался на отвесную скалу, а крылатый Дионис порхал рядом и чего-то там искушал его. Собрав всю свою одиссейнутую непосредственность, я взглянул в дионисовые очи Валентины Павловны, и где-то глубоко внутри души своей почуял некий настороженный холодок. Но, конечно, поблагодарил и заверил, что подумаю. Через полчаса, по дороге на вызов, я поведал об этом разговоре водителю «буханки», Славке Сизову. Спросил совета. Славка Сизов тяжело взглянул на меня (настолько тяжело, что мне стало прослабленно-неуютно) и не менее тяжело изрёк: «Ты в коммуналке когда-нибудь жил?..» От этих бетховенских ноток его уничтожающе-безапелляционного вопроса мне стало отчётливо ясно: «коммуналка» – если не последний круг ада, то уж третий или четвертый – это точно. Я кивнул, и мы продолжили наш путь на вызов.

Вечером приехала Алина.

К её приезду я сгрёб всех мертвых мух (они покрыли пол толстым слоем) и выбросил вон.

Алина бодрилась. Мы оба пребывали в эйфории.

От того нашего свидания (первого в Просцове) я впитал в память четыре ярких впечатления.

Пока Алина осматривалась, в дверь лачуги громко постучались. Я открыл. Вошёл сосед, жилец этого ущербного, кривого домишки, такой же ущербный и такой же кривой, и сказал: «Петрович, слушай, дай тридцать копеек, зарплату задерживают. А надо же…» (не помню, чего надо, выпить надо было, скорее всего). Я отбухтелся с врачебно-интеллигентно-вежливым достоинством. Закрыл дверь. Вдруг Алина кинулась и по-юморному задорно обвила руками шею мою: «Петрович!!.» Здесь есть нужда в ремарке. Несмотря на завораживающую и окрыляющую меня Алинину романтичность, иногда (как и в тот раз) я отчётливо видел в ней то, что вдруг неожиданно расхолаживало. Впервые меня покоробило слово «шикарный» (даже с чувством) о кабинете в клинике КГМА, где ей как ординатору-терапевту предложили некоторое время работать. Она произнесла это, когда мы прогуливались в нашем зимнем онколесу. Если Полина спокойно и нефорсированно относилась к возможности вообще работать и зарабатывать, для Алины это было как-то очень серьезно (что, конечно же, нельзя ставить ей в вину, а скорее в заслугу). Она с третьего курса работала в травмпункте и, ещё не будучи в определённых отношениях со мной, усиленно хлопотала, чтобы я зацепился за работу и устроился. И этот «Петрович!» был о том же. Я обрёл статус. Стал значимым. Пусть и для соседа-пропойцы. Моя книжно-романтично-общесмысловая настроенность ставила здесь маленькую внутреннюю стену, шарахалась мещанственности, бунтовала, хоть внешне я и радовался её искренним и понятным объятиям.

Она стала облагораживать помещение, готовить. Я любовался. В этой просцовской халупе даже просто благодаря её присутствию вдруг делалось уютно, весело, даже красиво. Но я привёз гигантский ворох моих черно-белых фотографий. Она стала рассматривать их и загрустила. Там много где была Полина, а она уже решилась на новую жизнь, – обстоятельства решили. И она хотела, чтобы и я отсёк прошлую жизнь. Я очень легко согласился, без сожаления. Это, и правда, было так для меня. Новая жизнь. Теперь всё очевидно. Я искренне и даже пылко уважал её право вычеркнуть следы Полины из нашей новой жизни. Хотя, наверное, был небольшой осадок. Вряд ли мы спалили в печи все эти фотографии в этот вечер, но они точно очень скоро куда-то ушли.

Мы слушали тогда на каком-то убитом кассетнике главный альбом Eurythmics и «Белую гвардию» под какую-то приготовленную нами незатейливую еду. И это сочетание было приятным, въедливым, пряным, любовным.

Мы спали вдвоём на моем раскладном зелёном кресле-кровати, видавшем виды. Не помню секса. Помню только, я удивился: она обняла-обвила ногами мои ноги, когда мы (она на боку, спиной ко мне) после секса укладывались спать. Это было непривычно-близко, как-то семейно, что ли. Поли и Дина так не делали.

Мы проснулись в темноте, к автобусу. Ей надо было возвращаться в К…, к своей ординатуре и травмпункту, а мне – ехать в Т…, на врачебную конференцию. Автобус почему-то был битком. Отъезжая от Просцова, мы увидели краски восхода: над полосой леса, яркие, кричащие, грустно-зловещие, не дающие никакой гарантии, жёстко-красивые. Алина сказала мне, что до́ма нарисует это. Я вышел там, где было ближе идти до больницы. Алина поехала дальше, на автостанцию, потом – в К…

Глава 5. Конец первой недели.

«Нет силы у меня себе помочь – опору у меня совсем отняли» (Иов 6:13, Современный перевод).

Я прибыл на врачебную конференцию в Т-ю ЦРБ. Скромно уселся среди прочих докторов. После лекции заместителя главного врача по экспертизе, то ли Лебедевой, то ли Соколовой, на тему эндокринологии (она только что прошла курс усовершенствования и торопилась объяснить коллегам все тайны и глубины сей дивной медицинской науки), последовало обсуждение рабочих моментов. Одна из докторов встала и громко объявила о безобразии, творящемся в Просцово: тамошний новый молодой доктор направил в интернат (не помню дословно, как именовалось учреждение) мужчину, наполненного и кишащего сыпными вшами! После этого чрезвычайно-серьёзного заявления более половины присутствовавших (а их было не меньше 20) повернули головы в мою сторону и все, как один, мне показалось, посмотрели строго. Была выдержана солидная пауза, во время которой я склонил голову, как бы делая вид, что это не про меня. Отвлеклись. На другие моменты. Я поднял взгляд, но очень осторожно. Мне казалось, происходящее было даже страшнее, чем наказание за халатность в связи с неправильным ведением пациентки с инфарктом.

Когда конференция закончилась, я смешался с толпой и выскользнул на отчуждённый т-ский воздух, презрительно пренебрегаемый всею врачебной цээрбэшной братией. С толикой облегчения, но и с неподъёмным грузом малозаслуженного унижения. До автобуса было часа 2. Я заглянул в аптеку, поинтересовался наличием необходимых мне лекарств. Узнав, кто́ я, фармацевт оживлённо и с участием протянула мне листок для образца моей подписи и печати. В свою очередь я попросил инструкцию к препарату, наличествующему в Просцовской больнице, но совершенно мне незнакомому (скорее всего, я просто не нашёл время испросить её у Альбины Александровны); это оказался аналог адельфана, и я был потрясён, как много у этого препарата побочных эффектов.

Я медленно шёл по Т…, рассматривая его маловдохновляющую архитектуру и незатейливые, скучноватые пейзажи. Возможно, если бы меня так не унизили в этой надменной ЦРБ, ну или, хотя бы, унизив, после слегка ободрили, т-кие пейзажи не казались бы такими мрачными. Я зашёл в кафе, взял кофе и бутерброды; долго сидел там. Публика на улицах и в кафе была редкая, пасмурная и как бы от всего отрешённая. Это были 90-е. Кажется, именно тогда, в кафе, на меня накатило этакое тягостное, холодное чувство, как бы квинтэссенция всех тревог и потрясений последних дней, как бы ощущение уверенного давления равнодушия, неумолимой и непробиваемой чёрствости мира. Мне казалось, что даже я и Алина, наша любовь, – мы немы и бессильны перед этим давлением равнодушного мира.

В автобусе ко мне подсела Альбина Николаевна (в Просцово, кажется, почти половину женского населения почему-то звали Альбинами), радушная работница просцовской больничной кухни, с виду очень добрый и простой человек. Простоты и доброты ей добавлял тик: она часто подёргивала головой влево, сопровождая это всхлипыванием, но всхлипыванием добрым и простым. Мне было почти приятно её соседство, по крайней мере, в ракурсе контраста с воспоминанием о цээрбэшных снобах. Мы как-то на всю дорогу растянули разговор о приобретённой ею в Т… палке колбасы-салями, очень ею, Альбиною Николаевною, ценимой.

В амбулатории меня ожидал «пропись-день». Я захватил из дома гитару, надеясь потешить милых сотрудников амбулатории своим бардово-цоево-битловским искусством. Но здесь меня тоже ждало разочарование. Народ предпочитал после четвёртой стопки местного самогону (страшно-неприятный на вкус напиток) не слушать мои мелодичные басаевско-окуджавские завывания, а сплясать залихватски что-то вроде популярного на тот момент танца под броским названием «А два кусочика колбаски». Нина Ивановна разошлась. После шестой стопки (к тому моменту самогон кончился и пришлось «поскрести по сусекам», в смысле отлить из казённых бутылей казённого же спирту) она взгромоздилась всей своей 55-летней концентрированной задорной тяжестью мне на колени. Я был улыбчив, но рук, протянутых к полу, предпочитал не поднимать. К счастью, в своём залихватском, отчаянном веселье, Нина Ивановна не была настойчива. Мелодия «Чашки кофею» выбросила её с моих коленей с той же скоростью, с какой мелодия «Кусочиков» забросила. И это было, в целом, приятно; довольно весело, по крайней мере.

Никто особо не интересовался ни моей ночной историей, ни моим путешествием в Т… (видимо, всё это считалось мелочами), да и я не особо торопился поделиться своей болью. Разговор во время вступительных тостов шёл о моих предшественниках: это была относительно молодая супружеская пара, проработавшая здесь около года и научившая амбулаторию готовить «бишбармак», – именно этим блюдом мы закусывали тогда тот страшный самогон; бишбармак этот представлял собой не менее грустную на вкус штуковину – этакое варёное оливье, завернутое в баранью брюшину.

К концу недели, мне показалось, я немножко вошёл в ритм работы. Персонал больницы был где-то послушен, где-то просто ровен. Пациенты, как в стационаре, так и на дому, в целом – радушны, иногда даже игривы. Одна дама, лет 60-ти, из третьей палаты, однажды заявила мне при соседках, эдак почти нараспев: «Игорь Петрович, когда вы кладёте мою руку к себе на коленку, чтобы померить моё давление, моё сердце начинает ломить сильнее обычного». Я был смущён. Попадались, однако, и другие «кадры». Кажется в пятницу, минуя амбулаторию, заявился пациент с неординарной внешностью (чем-то похожий на актёра, игравшего Ляписа Трубецкого в «12 стульев»), но весь в одышке и отёках, с отвислой отёчной же губой и тяжёлым взглядом на амимичном лице. Всверлившись в меня этим своим тяжёлым взглядом, он, сквозь одышку, звучным басом прогремел: «Я Батонов из Солдатово!» И к этому, очевидно, ничего не следовало добавлять. Я даже не стал особо собирать анамнеза. Диагноз был налицо.

В субботу приехала Алина. Сказала, постарается к следующей неделе перенести кое-какие дежурства в травмпункте и что-то скорректировать в графике ординатуры, чтобы чаще бывать у меня. Мы продолжили благоустраиваться, на сей раз при свете дня. В воскресенье приехали Вадим с папой. Привезли что-то из бытовых приборов, и папа должен был остаться на пару дней. Вышло неловко. Нас с Алиной их стук выкинул из постели, и мы были в смущении. Вадим с папой, кажется, тоже. Алина планировала уехать на вечернем автобусе, но решили, что она вернётся вместе с Вадимом на машине. Они отправились почти сразу. Почему-то после той поездки они держались на дистации с Вадимом. Характеры у них, конечно, очень разные.

Глава 6. Новое жильё.

«Старик сказал ему: будь спокоен! Весь недостаток твой на мне; только не ночуй на улице. И ввел его в дом свой» (Судей 19:20,21, Перевод Макария).

В понедельник меня вызвала на дом Серафима Ефимовна Пугачёва (никогда не мог с ходу быстро выговорить ее имя-отчество: фим-фим). Фельдшер на пенсии. Женщина лет 70, с одутловатым серьёзным, основательным лицом и обстоятельной, неторопливо-отчётливой манерой общения. Выяснилось, что повод к вызову на сей раз состоял не в состоянии здоровья Серафимы Ефимовны, а в её искренней заботе о новом молодом докторе.

«Сразу к делу», – сказала она, усаживая меня подле себя у кровати. – «Вы заметили, у меня есть приделок. Он пустует. Я знаю, что вас поселили в невозможных условиях. Вы можете жить в моём приделке. Там есть печка-шведка, тепло».

Я сердечно поблагодарил, но выразил сомнение, что смогу оплатить это жильё.

Серафима Ефимовна объяснила, что мне не нужно будет ничего платить. Достаточно сходить в поссовет (так просцовцы называли Администрацию) и изъявить свою готовность на съем этой площади вместо того, что мне вначале предложили. А уж поссовет проплатит Серафиме Ефимовне, что ей причитается. Также и дрова поссовет мне обязан предоставить. Было также упомянуто, что во всей этой авантюре была замешана активная до сердобольности Валаамова Юлия Фёдоровна, чей телефон, как видно, неизбежно служил на благо всему Просцову. После упоминания имени Валаамовой я понял, что здесь всё серьёзно и максимально, по просцовским масштабам, надёжно.

Папа воспринял эту новость более чем благосклонно, и я в этот же день поспешил в Администрацию. Станислав Николаевич, по всей очевидности, был в курсе происходящего (видимо, звонки Валаамовой многократно и беспрепятственно достигали и сюда); однако он сказал, что дрова будут представлять «усечку», ибо хорошая часть дров уже Администрацией была распределена на иные нужды. Я не обиделся.

На следующий день нам была предоставлена больничная машина с водителем Сашкой («весёлым» сыном Альбины Николаевны, кухарки), и мы втроём с папой перевезли в обеденный перерыв мои пожитки на новое место. Аварийный дом был нами покинут вместе с его удручающим видом на овраг моей внезапно нагрянувшей взрослой жизни.

Серафима Ефимовна проживала практически на въезде в Просцово. Дом щитовой, обложенный белым кирпичом. Он сагиттально был разделен на две равные, полностью изолированные половины, с разными входами. Шагов двадцать до колонки с водой. «Удобства» в прохладном приделочке, сразу за входом. Плюс небольшой участок земли за забором, который по весне Серафима Ефимовна была готова завещать мне для благодатного посева. В этом доме я прожил до весны 1998 года. От моего предыдущего обиталища, в сущности, он отличался немногим: был лишён всяких сомнительных соседей, выпрашивающих у меня рубли и называющих «Петровичем»; имел несколько более цивилизованные печко-туалеты, и окно кухни не было заколочено и из него виден был просцовский грустный закат над кривоватым забором Серафимы Ефимовны.

На следующий день привезли машину «усечки» – сырых дров, представлявших собой поверхностные продольные спилы преимущественно коры с малым количеством древесины. Папа, пока я был на работе, начал раскалывать эти странные дрова напополам. Он показал мне, когда я вернулся, как это лучше делать и на вечернем автобусе отбыл в К… Серафима Ефимовна, через забор произнесла хвалебные слова в адрес моего отца, мол, видно, мужик деревенский, со знанием всё делает. Я был польщён.

В среду приехала Алина. Она каким-то образом сумела отодвинуть учебу и работу на пару дней, чтобы побыть здесь, со мной. Вечером мы пекли в печке овсяное печенье, пели на кухне под гитару песни «Белой гвардии», ночью занимались любовью. Её стоматолог, подруга её матери, сказала ей, что в сексе с любимым человеком главное – не стесняться. И я видел, что она не стесняется и доверяет мне, хотя и тоже видел, что её собственная активность в сексе (если сравнивать, например, с Диной), мала. Но я не расстраивался из-за этого. Мне было гораздо более приятно это наше задушевное пение под гитару с овсяным печеньем на кухне. Или то, что, провожая меня на работу на другой день, она поцеловала меня в дверях и помахала рукой: в этих жестах было что-то тёплое, глубоко-семейное (от Поли я бы вряд ли когда-нибудь дождался чего бы то ни было подобного).

В четверг, пока я был на работе, она навела порядок в доме, украсила. Ещё нашла где-то, за какой-то мебелью порнографический журнал, видимо от предыдущих квартирантов, выразила своё фи, но почему-то не выбросила (возможно, решив, что он мой). Вернувшись с работы, я принялся колоть эту дрянную «усечку», а Алина, продолжая наводить порядок в доме, слушала, по моей рекомендации, Revolver битлов. Я хотел, чтобы она прониклась моей музыкой, хотя чувствовал, что рок – это не её. Она была более близка к инструментальной незатейливо-мелодичной музыке, либо к слащаво-бардовской. В Ярославновских походах я постепенно переключился с «Кино», «Алисы», «Наутилуса», роллингов и битлов на Митяева, Басаева и Визбора, а с подачи сентиментальной ипостаси Якова Бермана выплыл на «Белую гвардию», но при этом сохранял надежду, что Алина, моя любовь, каким-то образом приобщится и к року. Но, наколовшись вдоволь дров и вернувшись в дом, я понял, что на уровне уже 12-й композиции Revolverа Алина уже была пресыщена роком если не до отвращения, то уж до изнеможения точно. Тогда я пропел заслуженные дифирамбы нашему самодельному овсяному печенью, поставил кассету «Радио Африка» «Аквариума» (Паша Зноев, Алинин одногруппник, проповедовал ей «Аквариум», так что я был спокоен), а потом от души спел под гитару «Скоро будем дома» Мищуков. Алина с кухни пришла ко мне на диван, обняла, поцеловала и сказала, шаловливо-труня, повторяя и обращая ко мне заключительные слова песни: «милый друг». Это был какой-то странный уровень нашей любви. Мы ещё толком не знали друг друга, только прищупывались, ведь то, что давно было для меня родным и значимым, а что-то относительно новым, но как бы уже где-то и родным, для неё могло оказаться чуждым, странным и даже нехорошим, и это создавало неприятный внутренний настороженный, полуосознаваемый холодок, и как-то морщило. Но однако этот её «милый друг» был и домашним, и стабильным, без надрыва, подобный естественному, ожидаемому, хоть и негромкому оргазму.

Потом она уехала, и я заглянул в тот журнал. Он оказался каким-то российско-палёным, неплэйбойный, с неясной эротической идеей, с необихоженными актерами. Меня поразила одна картинка, где пара лежала с противоположно-направленными головами, женщина – на спине с максимально-согнутыми ногами, а мужчина сверху, совокупляющийся не с женщиной, а только с её гениталиями. Мне показалось это очень странным, показалось, я сам никогда не додумался бы до такого.

В тот день я отправился читать лекцию. Я почти не переживал. Школа, как и классы в школе, были одновременно и монументальными и немонументальными. Преподавательница – невысокая, с восточной внешностью, уверенная не только в себе, но как бы, непонятно почему, и во мне. Старшеклассники (8 девочек, да 9 мальчиков), ожидаемо, смотрели кривогубо, но и сдержанно. Я уверенно начертил на доске мелом 28-дневную линию и, после короткого вступления, резко перешёл к биологическому способу контрацепции. Лекция продолжалась не более 15 минут. Благодаря моему задорному университетскому напору, я чувствовал, сообщение не вызывает сколь-нибудь внятных возражений, помимо того, что преподаватель, видимо, рассчитывала на чуть большее количество лирики в подрбном докладе. В конце она действительно задала какой-то вопрос, свидетельствующий о том, что от меня, кажется, ожидалось больше психологии, чем технологии. Я что-то пробуровил в ответ, после чего был отпущен. Я спешил сделать в больнице обход и оформить истории.

Последствиями этой лекции оказались, кажется, всего лишь полтора обстоятельства. Под Новый год, за пару часов до курантов, пока мы с Алиной в этой нашей пугачёвской резиденции что-то придумывали с прятанием бутылки шампанского, к нам неожиданно завалилась толпа этих старшеклассников, чуть ли не половина от той моей аудитории, видимо испытывавших ко мне некую симпатию. Они дышали обычным декабрьским морозом, просцовской деревенской, но почему-то какой-то зазнайской кровью и вселенскими гормонами. Мы рассадили их по диванам и стульям, и я под гитару исполнил для них «У хороших людей зажигаются яркие ёлки» Басаева, которую они встретили с таким же загадочно-инфантильным молчанием, как и мою лекцию, после чего удалились.

Другое полуобстоятельство было скорее комично-умозрительное. Дело в том, что Серафима Ефимовна по неизвестным мне причинам периодически на сутки покидала дом, и за стенкой в это время неизменно обосновывалась пара из тех старшеклассников (юноша был внуком Серафимы Ефимовны), и звуки за стеной свидетельствовали о том, что хотя моя лекция, возможно, и не была впрок, но её тема для просцовской молодежи являлась очевидно злободневной. В то время как лектор, обычно пребывающий в одиночестве, прислушиваясь к этим звукам, испытывал нечто среднее между завистью и раздражением.

Работа в те дни входила для меня в некий галопирующий ритм. Больные прибывали и разнообразились. Разнообразились и проблемы, связанные с их обслуживанием. Я очень уставал.

Глава 7. Без хронологии.

«Они утратили чувство стыда и предались сладострастию до такой степени, что занимаются всяким непотребством без стеснения» (Ефесянам 4:19, Современный перевод).

Дальше начинаются определенные проблемы с хронологической последовательностью эпизодов. Память обрывиста и комканна. Всплывают даже не эпизоды, а их обломки; картины сохраняют определенную яркость, но лишены целостности.

Помню, в тот период я чаще бывал один. Связь с родителями и Алиной поддерживалась с величайшим трудом. По межгороду из ординаторской звонить не разрешалось, на почте тоже складывалось как-то всё непросто. Кажется, у родителей Алины в то время телефон в квартире отсутствовал; однажды Алина, правда, умудрилась дозвониться ко мне в ординаторскую из травмпункта. Когда циклы в ординатуре случались несложные, и была возможность поменяться с кем-то дежурствами, она приезжала ко мне на несколько дней.

Иногда я брал на дом писанину, садился за стол в закатной кухне и строчил в историях болезней однотипные дневники и эпикризы. Иногда что-то уточнял в медицинской литературе. Например, из своего любимого серого справочника, в котором имелся и раздел «Психиатрия», выяснил, что Мариана страдает возбудимой психопатией. Эта Мариана (прозвище просцовцы вручили ей по имени героини одного из культовых тогдашних латиноамериканских сериалов) была женщиной неординарной и чрезвычайно эксцентрической. Худая, выше среднего роста. Ходила она по посёлку с высоко поднятой головой, и презрительно-гордым выражением лица. Иногда вставала на «площади» и истошно и громогласно декламировала собственные стихи вслух мимоходящих граждан (впрочем, сам я её стихов ни разу не слышал). Проживала она в доме, именуемом «ковчег». Этот дом располагался на берегу фабричного пруда; по виду и форме он напоминал моё первое жилище, но только по степени аварийности раз в пять его превосходящий; кроме Марианы в «ковчеге» никто не проживал. Возражать Мариане, даже самым наимягчайшим тоном, было нельзя, иначе она мгновенно и безо всякого разгона просто-напросто разражалась наизлобнейшей, до сиплоты, руганью; причём инерция этой ругани была настолько сильна и неутомима, что долго ещё звучала по всем улицам, пока пациентка Гаврищева (это её фамилия) не возвращалась к себе обратно в «ковчег». Коллеги по амбулатории мне поведали (как выяснилось позже, слухи были достоверными), что за этой Гаврищевой водилась одна самая чрезвычайная её странность: она имела обыкновение периодически где-то в просцовских недрах изыскивать для себя какого-нибудь не особо брезгливого мужчинку, приводить к себе в «ковчег», беременеть от него и мгновенно после этого выгонять. В беременном состоянии она выбивала из всех доступных Администраций денег на содержание имеющего место быть в её утробе ребёнка. Рожала в «ковчеге». Потом месяц лежала в просцовской больнице и кормила там его своей скудной грудью (ко мне она попала году этак в 1999-м, по весне, с четвёртым или пятым таким проектом). Детей она называла вычурно, вроде Богуслава, Мирослава и Евлампия. После выписки Мариана, не медля ни дня, сносила ребёнка в Т-й детдом, откуда каким-то необъяснимым образом получала для себя ещё какую-то порцию денег, на которую существовала до начала следующего детопроизводительного проекта.

Одиночество накатывало порой на меня как-то особенно тягостно. Помню, вернулся однажды после какого-то напряга на работе уже в темноте. На половине соседки было тихо, телевизорчик её обычный не бухтел. Тишина установилась какая-то вообще всеобъемлющая и недобрая. Со стороны Т…, как обычно, в небо косо шёл узкий, тусклый луч. В моём логове горела в потолке такая же тусклая лампочка. Я взял гитару и проорал в эту тишину Цоевскую «Дождь идёт с утра…». Тишина никак не отреагировала, и легче не стало. Тогда я отодвинул гитару и долго-долго смотрел в стену.

Дружить в Просцово как-то особо было не с кем. Попойки в амбулатории случались нечасто, да и характер они имели какой-то банально-бахвально-бабьий, что меня, начитавшегося Фриша и привыкшего к интеллектуально-лирическому времяпрепровождению, мало вдохновляло. Бишбармак с самогоном были вонючи, Нина Ивановна развязна, и лишь хиты как-то резко менялись с «Чашки Кофею» на «Какао-КакаО». Вообще, посёлок Просцово тихонько тосковал, молчал и пил, начиная с мэра Варфоломеева Станислава Николаевича и кончая бомжом, вернувшимся из Т… восвояси и так санобработку от сыпных вшей нигде и не прошедший. Почему-то немножко веселее оказалось с водителями. Они все, и правда, были хитро-пронырливыми, чего-то, конечно же, химичили с километражом и бензином, и всё во имя всё той же лишней бутылки вонючего самогону. Ко мне они относились более панибратски, нежели женский персонал больнички, но и с некоторой долей уважения тоже; порой давали полезные житейские советы, сыпали в мои девственные ушки всякого рода народной мудростью, навроде «не пей, там, где живёшь – не живи, там, где е….» или «пиво пить – х.. гноить» (последняя, видимо, о неоспоримых преимуществах самогона).

Однажды, возвращаясь с вызовов на «буханке» всё с тем же Сашкой (сыном одной из больничных поварих, побывавшим, кстати, некогда на «химии»), я пригласил его и подсевшего к нам Константина, ещё одного водилу, недавно уволившегося из больницы, к себе выпить и закусить. Впрочем, это не было моей прямой инициативой. Как-то так вышло, что они намекнули, что им негде распить бутылку более или менее цивилизованно, надавили где-то на жалость, где-то на мужскую солидарность, ну и я не столько проявил гостеприимство, сколько мягкотелость. Возможно, ими просто двигал праздный интерес покороче пообщаться со мной как с новым человеком на деревне. Ну а я был прост и в то время не чурался практически никакого общения.

Мы расположились на тесной моей кухонке. Мужички быстро сжарили глазунью, нарезали хлеба и ро́злили. Разговор сразу же зашёл «о бабах». Я скромно отмалчивался. Вначале были бурно обсуждаемы две персоны, очевидно труднодоступные, что вызывало почему-то одновременно и веселье, и раздражение, но при этом каким-то непонятным образом не менее однозначно доступные, что вызывало просто веселье. Потом разговор переключился на Свету-акушерку, у которой была всем известная связь с Константином (я даже помню, как он однажды лихо подкатил к закрытию амбулатории на своём не самом плохом по просцовским меркам автомобиле, был допущен благодушно настроенным персоналом в смотровой кабинет, после чего Свете отдали ключи, и персонал едва ли не благоговейно удалился, оставив страстную пару одних в смотровом). Константин пояснил причину своей любви к Свете: её волосатые ноги; он почему-то не мог пройти мимо женщины с волосатыми ногами. При всём этом, я знал, что оба моих собеседника женаты. Правда, Сашка жил у мамы, отдельно от жены и двоих дочек-дошкольниц. Жена же Константина самоотверженно всё сносила, чем почему-то навлекала на себя общественное презрение. Я тактично помалкивал, хотя и испытывал про себя немалую брезгливость к подобного рода излияниям простой просцовской мужицкой души.

В конце концов, внимание переключилось на меня. Мне было просто, без обиняков и условностей, предложено решить мою проблему затяжного «безбабьего» проживания. Я коротко пояснил, что у меня есть жена, и я не собираюсь ей изменять (про себя я коротко подумал, насколько же зло-иронично для меня самого прозвучали эти мои слова). Мужички выдержали паузу и многозначительно переглянулись. Константин, выглядевший и держащий себя более солидно, в конце концов, изрёк этак задумчиво и чуть ли не лирично, задушевно: «М-даа, или у Петровича и правда там как-то очень крепко, или… что-то тут не то-о-о…» Сашка солидарно подкивнул. Я коротко пожал плечами. После этого бутылка была очень быстро допита, причём хлеб и яичница остались почти нетронутыми. Мужички удалились без лишних жестов, слов и прочих каких бы то ни было намёков на сентиментальность. Я посмотрел на эти безобразные остатки еды. Кухня провоняла мужичьём. Я взял сковороду и выскоблил её в мусорное ведро. И вымыл посуду.

Глава 8. Сломанное перо.

«Твори́ти кни҄ги мнѡ́ги нѣ́сть конца̀» (Екклесиаст 12:12, Елизаветинская Библия).

Было, пожалуй, всего-то ещё только два ярких эпизода, связанных с Пугачёвской кухней. Муравьи и попытка писать. Но муравьи пришли ближе к весне, поэтому про них – потом.

Был, видимо, выходной, а Алина почему-то не приехала (возможно, не удалось поменять дежурство). И кухня была не закатная. И был ранний снег. Натопленная печка и как бы уютно. И я взял тетрадь и уселся за стол. Во мне поселилась уверенность, что должно накатить вдохновение. Столько всего случилось. Гора нового опыта; ощущения живой новой жизни, которые раньше никак не могли быть доступны. Странная, необычная обстановка, в которой я оказался. Даже этот стол с монотонно-красной, какой-то слишком толстой клеёнкой-скатертью, запах первого снега в оконных щелях, тепло печки на спине.

Я раскрыл тетрадь, вцепился в ручку и… задумался. Зачем и для кого я пишу?..

Раньше писал, скорее, для самореализации и самоосознания. Для друзей, конечно, ну тут – тоже больше для самореализации. На уровне первого и второго романчиков была даже мыслишка куда-то это по-серьёзному двинуть. И я даже что-то неуверенно делал (Мартин Иден просто убил бы меня за такую неуверенность). Сначала зашёл в какую-то странную контору на проспекте Революции, где принимали рукописи. Я осмотрелся. Было малолюдно, как-то несолидно и, главное, равнодушно. Как в церкви, куда меня однажды Поли направила, по какой-то своей причудливой атеистической традиции, куда-то там свечку поставить (она, видимо, приболела, а дата, «Николин день» или что-то такое, как раз подоспела). Вроде того что не просто даже «чего припёрся?!», а как бы «припёрся, да? ну, ладно-ладно, потусуйся тут, вот где-нибудь здесь, а потом сразу вали откуда пришёл; впрочем, можешь не валить, нам всё равно». И я, как в тот раз, немного потусовался, а потом свалил, так и в этот. Тогда просто купил свечку, нужную икону не нашел и воткнул абы куда. А в этот раз – нашел на стене какие-то правила, от которых разило тухлым бюрократизмом и чёрно-белым регламентом, прочитал, взгрустнул и удалился.

Вторая «попытка» что-то с этим своим творчеством сделать была связана с Государевым. Он, как-то глухой зимой, наверное, 1995-го, позвонил из своей Москвы, плеская мне в ухо оптимистичную интригу про то, что некая его знакомая дама ознакомилась с моими первым романом, оказалась в восторге и желает видеть вживую «живого классика», а посему мне следует чуть ли не мгновенно прибыть в Москву, дабы роман мой имел ход. По Государеву выходило, что дама эта имеет некие связи и некие даже возможности. Я послушно выехал на автобусе на другой день утром. В дороге, помню, читал повесть Кинга «Долорес Клейнборн», о том, как жена убила мужа, с подробным рассказом, что же её к этому сподвигло; там было что-то про пивной алкоголизм и мужнину «макаронину». В Москве, при личной встрече, Государев не был уже так возбуждён. Дама оказалось довольно обычной с виду девчонкой, кажется, нашей ровесницей. Мы посидели с полчаса у неё на кухне. «Живого классика» она, конечно, окинула благосклонным взором, но остальные 95% её внимания были прикованы исключительно к Государеву. О моей книге речь если и зашла, то совершенно вскользь. (Вообще, Государев любил приводить меня к своим дамам; до сих пор не возьму в толк, почему, – как некий катализатор что ли? – я всегда чувствовал себя на таких посиделках как Киса Воробьянинов рядом с Остапом Бендером.)

Третий эпизод был, в определенной мере, гораздо более значимым. На маминой работе, какой-то странной рогокопытной конторе, организованной в 90-х, где я на компьютере перепечатывал свои труды и иногда что-то делал по учёбе, однажды со мной заговорил один из маминых сотрудников по фамилии, кажется, Григер, мужчина лет сорока, худощавый и этакий вострый. Выяснилось, что его жена – детский писатель, да и сам он как бы знает в литературе толк. Я дал ему почитать вторую книгу (мне, видимо, тогда казалось, что она гораздо добротнее и продуманнее, чем первая). Через неделю он мне её вернул, констатирующе-нахмуренный, и немногословно дал мне понять, что произведение, конечно, незрелое и далёкое от серьёзной литературы. Я слегка расстроился, но лишь слегка (за что Мартин Иден, должно быть, одобрительно потрепал бы меня по плечу).

Ещё я как-то чуть позже снова поднял эту тему с Государевым. Мы сидели в пивнухе на Революции. Вначале Государев отметил, что у девушки, подававшей нам пиво, «аккуратная» попка. Потом зачем-то начал с ней спорить, что она нам не долила. Девушка взбрыкнула, сказала, что работает барменом не помню сколько лет, наливает точно и не надо оскорблять её подобным недоверием. Государев ворчливо назвал её «барвумэн» и отстал. На мой вопрос, как бы вот так сейчас напечататься, Майкл нахмурился как Григер, хоть и менее жёстко. «Сейчас читают Александру Маринину, Игорёк», – сказал Государев. «Понятно», – сказал я.

Ну и наконец, тот самый урологический художник, одолевший моего «Бога этой весны», на вопрос «как стать писателем?», вместо ожидаемых мной практических рекомендаций включил философско-задушевную интонацию с наморщенным подбородком: мол, ну как тебе ответить? – вначале поступить в мединститут, потом в девушку влюбиться, жизнь понаблюдать… Я понял, что он понял, что я имел в виду практичность, и он специально проигнорировал это, чтобы я проникся главным; в конце концов, он был же художником, разговаривающим с молодым начинающим писателем, а не редактором там каким-то.

Из суммы всех этих эпизодов я вывел для себя в какой-то момент неизбежную констатацию, что мой талант, а главное, – моя целеустремлённость, не настолько велики, чтобы всерьёз помышлять о литераторской карьере.

Тогда для кого и зачем писать?.. Опять самоосознание?..

Алина, я чувствовал, не настолько уж восторгалась моим творчеством. Её больше радовали не сами книги, а, пожалуй, моя увлечённость, приближенность к прекрасному, возможно, где-то (хотя не уверен) моя неординарность.

«Стало быть, – просто для себя, неважно, с какой целью», – подумал я, всё так же неподвижно глядя на первородный просцовский снег и всё так же неподвижно вцепившись в парализованную ручку, занесённую над зевающей от скуки девственницей-тетрадкой. Мысль была весьма побуждающа в своей мирной простоте. Но ничего не поменялось, и это вдруг начало беспокоить. Отчего же, всё-таки, паралич-то такой?..

Истинная причина томилась где-то рядом, ластилась, даже как бы толкала в бок, но я почему-то боялся не только сформулировать, но даже тронуть её краешком мозга.

Испугавшись этого страха, я решил отвлечься и подумать: о чём же можно бы было сейчас написать?

Сначала подумал о форме. Все мои пять книг жили в фантастическом пространстве и, как хотели, игрались временем; все имена всегда вымышлены и причудливы; краски калейдоскопичны; сцены и диалоги сказочны и принуждённы. Попытка поиграть со стилем присутствовала, но в основном эта игра была или робка, или её лихорадило, как на второй фазе малярии. Придание реалистичности повествованию отчётливо намечалось только в «Боге…». Но «Бог…» был третьей книгой, потом это сдулось. И сейчас как-то очень въедливо ощущалось, что этот избранный некогда мною стиль я исчерпал. «Хорошо», – подумал я, – «я сделаю что-нибудь совсем реалистичное. Например, опишу без прикрас историю моих отношений с Вестницкими и компанией; все эти походы, вперемежку с институтством (да и школой), с этими схождениями-расхождениями, всем этим. Отлично!». И у меня даже мгновенно возникли в голове первые два предложения. И я сразу же высек их в тетради. («Попортил тетрадочку!») Но ручка снова сделалась глупо немощной. Я бросил её поверх листов, над которыми я только что неумело надругался; листы смотрели на меня с досадой, но в то же время как бы и надменно.

Я сделал из рук подставку для подбородка и уставился на снег. Что же было не так? что мешало?

Я задумался о главных мыслях моих произведений. Первая книга была про контраст хорошего и плохого в мире; злого и доброго; мерзкого и прекрасного; книга про невидимую черту, разделяющую всё это (хотя Государев, когда мы года два назад шли по шпалам железной дороги на Галку, сказал, что книга – про друзей и дружбу; мне было странно, но я не стал его переубеждать). Вторая – про мечту о том, как случайные люди, почти случайно собравшиеся в некотором неслучайном месте испытают небывалую гармонию и единство и так и останутся в этом (кажется, никто эту книгу не понял, ни Григер, ни Яков, ни Государев, вообще никто, – всем она, казалось, чужда; хотя, я уверен – там встречались очень красивые места, и Яков сказал: «чувствуется, ты всё это пережил»; ещё там было красиво-больно про разрыв с Диной). Третья – про весеннее одиночество, про страх и ужас одиночества. Четвёртая – про границу смерти и жизни (там очевидно-коряво была выражена эта идея непознаваемости и непостижимости смерти; ненамеренная издёвка над возможностью жизни за гранью смерти; и всё это пересыпано, как блёстками, всеразличными дивными образами, связанными с мягкими и при этом чрезвычайно сильными восторгами моей тайной любви к Алине). Пятая – про художественное раздвоение личности, попытка представить возможность проживания одним индивидуумом параллельно двух различных жизней (чем это было навеяно – нетрудно догадаться, тем более, что я закончил книгу буквально недавно, как раз перед всей этой просцовской заварухой). И тут я всё понял; даже не столько понял, сколько прочувствовал.

Концовка пятой книги была очевидно смазана; и даже, казалось, неприкрыто-надумана. Меня это раздражало в момент написания, и не менее сильно раздражало до сих пор. Я действительно не представлял, как можно было бы закончить книгу. Это даже хуже, чем глупая концовка какого-нибудь «Мастера и Маргариты». Герой как бы находит мир в сердце, но уходит при этом как бы в никуда, в некий фантастический мир (которого и краски-то красивые, но холодные), в мир, перспектива которого напрочь лишена смысла, даже намёка на смысл. Я просто тупо завербалил, затуманил и набрызгал краски на это всё. Но страшнее всего (и страшно вдруг стало сейчас!, в тот момент, когда я с этой своей тёплой печной спиной смотрел на пахучий просцовский снег), что я знал почему это так! У меня вся эта концовка пятой книги жёстко ассоциировалась с одним нашим с Алиной разговором. Однажды, наверное, уже весной, но в некий её холодный вечерний момент, мы как обычно бродили по весеннему лесочку и мечтали о нашем будущем. Мы дошли до нашего общего дома, до его уюта, приделали внутри и снаружи него что-то сказочное, и, как всегда, возвышенно-красивое. И тут вдруг я сказал (а может быть не сказал, а подумал): «А потом??». И… Алина не ответила. Хотя я был уверен, что она услышала мой вопрос (даже если я его не произносил). Она просто внимательно, но при этом как-то и легкомысленно, посмотрела на меня, и просто молча отвела взгляд… Я смутился. И… замял это в себе. И так же было с концовкой книги: я замял её.

Книги кончились. Теперь я находился в жизни, в реальности. И эта реальность, как я видел, как мне было очевидно, неминуемо кончалась тем, о чём мы мечтали: нашим единым красивым домом, таким красивым и таким бессмысленным, дальше которого не было ничего.

И я захлопнул тетрадку. Я знал: больше я ничего не смогу написать.

ЧАСТЬ 3

Глава 1. Лицом к вере.

«Прежде я слышал о Тебе ухом, и ныне око мое созерцает тебя» (Иов 42:5, Перевод Макария).

Не исключаю, именно это осознание невозможности сейчас заниматься, как раньше, литературным творчеством, было одним из тех ключевых моментов, совокупность которых развернули меня лицом к вере. Созрело понимание, что жизнь гораздо сложнее и беспощаднее любого моего праздного размышления, любого моего вымысла и фантазии. Вот она, жизнь, держит меня за горло! Какие уж тут «боги весны», «облачные онейроиды» и «вестницкие летописи»?!.

Совокупность моментов? Да, совокупность. Всё не так просто. Родители хитроумно навязали мне веру? Что ж, кто-то, конечно же, имеет право так думать. Но всё идёт от жизни, а не от чьей-то хитроумности. Не было б уверовавших родителей, я бы плюнул в лицо любому подошедшему ко мне навязчивому проповеднику? Очень может быть. Но, повторяю, всё не так просто. Приобретение веры (как и картина жизни) складывается из некоторых эпизодов разной степени яркости и контрастности, которые неизменно воздействуют на того, кто внутри меня, кто никому кроме меня и Бога не виден. В Просцово просто всё реализовалось, а основание было положено давно, задолго до веры родителей и появления каких бы то ни было проповедников. Что за эпизоды? Да хоть бы вот эти.

Во-первых, я помню дорожку на огород в Оголино, летне-вечернюю. Дорожка такая серая, пыльная, а пыль утоптанная, и торчат из этой пыли камни, и некоторые из них – чёрно-угольные, полированные, и закатное тихое солнце отсвечивает от них, сле́пит; и пахнет тоже углём. Садовые участки. Та́к эти огороды правильно назывались (познее их «фазендами» окрестили благодаря сериалу «Рабыня Изаура», будь он неладен). Не любил я огород. Там надо было чего-то копать, чего-то полоть. А я всю свою жизнь предпочитал труд умственный труду физическому. Так вот, дорожка эта, неширокая, метров пять, идёт прямо, между двух длинных, высоких деревянных заборов, с редкими дверями, прямо на закатное солнце; а за заборами – квадраты вот этих-самых садовых участков. Ещё маячит справа от солнца горизонтальная подвесная гигантская, хранящая воду цистерна. И идём мы с папой по этой дорожке. А мне – от силы лет 8. Мы вдвоём; эти светящиеся камни, теплота и тишина заката. И папа говорит мне: «А в чём, ты думаешь, смысл жизни?» Вот так. И я молчу. Потому что это важно. И не я должен сказать, а он. А он тоже молчит. «Пока я склоняюсь только к одному – продолжение рода». Конец разговора. Больше никто ничего не сказал. Были только длинные солнечно-закатные паузы. Вот тебе и первый эпизод.

Во-вторых, Библия на его тумбочке, в их с мамой комнате, с православным крестом, зелёная. Была ещё другая: Новый Завет с православными же комментариями, тоже зелёная. Ещё до папиной депрессии (я был курсе на втором). Прочитал Евангелие от Матфея (не очень понятно было, почему «ф», а не «в», и почему «ф» лежит на боку: буква «о» с поперечной чертой внутри). Марка не стал читать, потому что стало всё повторяться. Впечатление было неопределённое: как бы легенда (чудеса), но и реалистично (история); притчи, – истории с загадочным значением, завораживающие своей необъяснимой притягательной значимостью; но как-то мало.., – должно же быть что-то больше, раз уж про Бога…

В-третьих (гораздо раньше, в детстве), в деревне откопал странную иллюстрированную книгу, что-то вроде путеводителя по Золотому Кольцу. Там было много изображений, относящихся к чему-то религиозному, но не иконы. Были непонятны эти круги (нимбы) за головами персонажей. И как-то странно, вид сбоку: голый ребёнок, погружённый в воду, но почему-то живой.

В-четвё… (впрочем, наплевать на эту нумерацию). Мы с Поли в деревне, перед возвращением в К…, сидим на диване, скоро автобус. Бабушка Маша приносит бронзовую ковано-дырявую икону, Георгия Победоносца, кажется, и велит нам её целовать. Со смущённой улыбкой, но напористо (бабушка всю жизнь только работала; она не читала книг и не смотрела телевизор). Поли уворачивается, я чмокаю икону, чтобы бабушка отстала. Победоносец имел некий вкус… Может быть, вкус бабушкиного сундука?

В 1993-м летом, после свадьбы Насреддина с Маришкой, рванули в пеший поход на Северские озёра. Кроме молодожёнов, в тот поход отправились ещё Государев и Пашка Ястребов, кажется. Мы пришли на Хвару. И там было тепло, сосново-травянисто-зе́лено и – мы, развалившиеся у нашего праздного костерка. И я спросил: «а существует, вообще, классификация грехов?» Больше для смеха, но мне, и правда, было интересно: как-то хотелось совместить легковесные мыслишки о религии с навязыванием институтом мозгу всеразличных классификаций (интересно, что из двух предлагаемых на выбор курсов в институте: «Логика» и «История религии», я выбрал логику). Насреддин рассмеялся: «И-игорь!», – он всегда всерьёз считал меня немного чокнутым, и если бы не Маришка и другие, пожалуй бы, открыто презирал. Прочие хмыкнули. Конец интеллектуальной беседы.

Когда завод встал, папа ушёл в большую депрессию и его госпитализировали. Мы с Поли однажды навестили его. Он был накачан медикаментами до полной апатии. В основном, смотрел прямо перед собой, стеклянно, Поли не узнал, и видимо не хотел узнавать. Потом, уже дома, долго выходил из амитриптилина. Однажды зимой он пришёл на кухню, пока я что-то там перекусывал, встал рядом и стал смотреть в окно (а смотреть в окно – его любимое занятие). «Тут ко мне bf заходили», – голос его прозвучал живо, интонационно, я это услышал, – «интересные вещи говорят; оказывается миром Дьявол управляет, а не Бог». Кажется, тогда он больше ничего не сказал, только в окно смотрел. Меня тронули обе эти вещи: и про Дьявола и эта вдруг папина возрождённая живость. В большую депрессию он больше никогда не уходил.

А это было чуть раньше или где-то параллельно: я ехал в троллейбусе на судебку. Мне удалось усесться, и я раскрыл учебник с фотографиями трупов. Надо мной в давке навис мужчина с расстёгнутой ширинкой и в облаке перегара. «Что читаешь?» – он, видно, и с утра немножко поддал, говорил громко, не смущаясь толпы. «Да вот, про трупы», – ответил я со скромной иронией. «Не то ты читаешь. Вечером сегодня сходи в клуб Бабушкина, там bf собираются. Вот там настоящие люди. Они там Библию читают. Ты не смотри, что я выпил. Я в последний раз. А потом тоже буду меняться, как они; и ты человеком станешь». Говорил он развязно, наставительно-пьяно. И кроме этого больше тоже ничего не сказал. Я не особо поверил тому, что он сегодня же бросит пить. Но то, что он сказал о bf, тронуло меня. «Надо же», – подумалось мне, – «где-то есть на свете люди, и даже не на свете, а тут где-то, рядом, которые хотят становиться лучше; берут Библию и учатся, как это правильно сделать. Удивительно». Кажется, я не встречал до того момента людей, которые стремились бы стать лучше. По крайней мере, никто в моём окружении никогда серьёзно не изъявлял такого желания. Обычно люди были довольны тем, каковы они есть, даже если они вполне объективно были нехороши.

Однажды, валя́ с толпой с лекции, увидел в вестибюле института двух женщин с открытыми улыбками и па́ханием внутреннего радостного света из глаз, с цветными журналами; я видел, некоторые из студентов останавливались, разговаривали, слушали, брали литературу. Я не подошёл. Хотя дух ажиотажа подталкивал.

Ехал в автобусе, опять в давке, на Волховку, в НИА. У водителя орал этот «Чиж» свой «Перекрёсток». И женщина начала проповедовать кому-то неподалёку; кто-то, кажется, выразил неудовольствие. Меня поморщило: это был перебор. Но я дивился смелости женщины: она же не была пьяна, как тот, из троллейбуса, с ширинкой.

У родителей появились журналы. Но я не хотел их читать. Только иногда задумывался над вопросами с обложек. («Грех. Что это такое?») Папа иногда что-то рассказывал, но нечасто. Мама присоединилась к изучению. Иногда видел тех, кто с ними изучал. Андрей Светлов. Глаза – смоль, красавец! Молодой парень, мой ровесник, учит чему-то родителей моих, вот ведь! Посматривает на меня открыто, едва ли не строго. А я мимо них в подъезд курить выхожу (и потом – нырк, обратно в свою комнату). Папа и мама крестились, кажется, осенью 1996-го. Пришли домой с большого собрания и с ними – три или четыре духовные сестры. Мама нахлопотала поесть, быстро и весело, как всегда. Меня пригласили за стол. И я впервые услышал, как папа молится. В его голосе жило счастье: мир, уверенность, благодарность, безмятежность. Было странно: он всю жизнь ходил обычно какой-то аутизмнутый; подобно мне немногословен, что-то почитывал задумчиво. Поэтому, если уж он что-то произносил, то это было – основательно и для меня памятно. Когда-то (я учился классе в пятом) он брал меня с собой бегать трусцой. Но и тогда мы почти не разговаривали. А тут – молитва… Мне было приятно за родителей, но себя я в то время со всем этим не ассоциировал.

О других новых конфессиях я тогда не слышал. С православием было кисло-равнодушно, даже в сторону неприятия. А и было-то: тот злополучный поход в «красную» церковь с По́линой дурацкой свечкой, да посещение в музыкальном театре концерта какой-то оправославившейся дивы – мне почему-то попротивело от её пафосной проповеди со сцены.

Поли была абсолютно нейтральна. Алина же, когда я в нашем (ещё зимнем) лесу поделился с ней о новообретённой вере моих родителей, с присущим ей почти ликовальным восторгом рассказала, как в Крыму Паша Зноев, её одногруппник (человек весьма разносторонний и чуждый ксенофобии), затащил её на большое собрание этих bf, куда его кто-то из них на улице пригласил. Они там немного посидели, послушали, ничего не поняли; но Алина с умилением вспоминала девочку, которая с ясными глазками подошла к ним и вручила какой-то буклет.

Вот и все, пожалуй, «эпизоды»… Но это – ракурсы, впечатления, образы. А нужен ещё фон. Какой ещё там «фон»?..

А вот, к примеру: всё тот же пресловутый вопрос из первого эпизода: «в чём-таки смысл жизни-то, а, литератор?» Вон, папа-то поискал-поискал, где-то вон там осел и успокоился, а ты чего скажешь?.. А что сказать? Сам-то я о чём писал? – о красоте и загадке жизни, о мечте о чём-то добром и хорошем, об отчаянии одиночества, боли разрыва с близким человеком, о трудности выбора, о недоступности опытного знания о жизни после смерти. Ну и где тут смысл?.. А что читал у других? У Стивена Кинга полно всякой злостно-депрессивной дряни, но о смысле либо – ноль, либо с насмешкой. У Хемингуэя, Ремарка, Кортасара, Сэллинджера и Фриша – жизнь во всех красках и реализме, но о смысле – тоже молчок. А больше-то я ничего серьёзного и не читал. Вроде бы как у этих писателей-умников всё в конечном итоге упирается лбом в некий долженствующий быть смысл, осталось только, казалось бы, надавить лбом, да проломить стену.., ан нет! – за стену ни-ни!..

Ну и что здесь сделаешь?.. Папа вон говорит – Библию читать. Ладно.

Да, и ещё есть два элемента этого-самого «фона». Отношение к миру, конечно, и мой собственный грех.

Глава 2. Холодный мир.

«Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иакова 4:4, Синодальный перевод).

Писание велит не любить мира. И добавляет: «Кто любит мир, в том нет любви к Отцу». Не знаю, как чувствуют другие, но я никогда не любил мир. Отдельные люди были мне симпатичны, приятны и с некоторыми из них я искал дружбы. Но, в целом, я видел, что мир людей нехорош. Люди в общей массе черствы, эгоистичны, порой злы, обычно равнодушны, иногда жестоки. Видеть людей, как они отчуждены, закрыты друг для друга, как не желают быть добрыми к другим, всё время видеть их холодные лица всегда неестественно, несмотря на привычку, всегда больно.

Почему Вовка Шахов, мой друг детства, не вступился тогда за меня в драке? Почему он с весёлым смехом выиграл у меня в карты всю дорогую моему сердцу коллекцию бумажных индейцев? Почему Андрей Шевлёв (Дропыч), мой одноклассник, севший позже за изнасилование, как бы в шутку проверил тогда на внутренней поверхности моего предплечья остроту шипов своего «махального» перстня? А в другой раз под предлогом демонстрации мне подобия женских половых органов сделал некую комбинацию из наших сцеплённых пальцев и ладоней, а потом выхаркнул в мои ладони свою зелёную слюносоплю? Почему я вынужден был отсиживаться в туалете во время зачётного занятия по физкультуре, чтобы не идти туда, где за то, что я не смогу ни разу подтянуться на перекладине, меня подвергнут изощрённому коллективному осмеянию и весь класс, и преподаватель? Почему отправившись в аптеку в дом-Бутылку за антидиатезной мазью, я должен был отчитываться не меньше получаса перед тремя уличными молодчиками, моими ровесниками, кто я, зачем и откуда, в трясущейся атрофичной надежде, что если я и буду сейчас жестоко избит ногами, то хотя бы не до смерти? Почему всё это было со мной в моем детстве не раз, не два и не три, а, по сути, сопровождало меня всё время? Почему, насмотревшись на кровавые, почти до убийства, драки, я вынужден был ходить по школьным коридорам, прижимаясь к стене, желая вжаться целиком в эту стену, едва завидев одного из этих многочисленных хулиганов, зная, что он действительно способен убить просто за то, что я на него как-то не так, с его точки зрения, посмотрел? Почему мой главный врач подставляет мне этих сыпных вшей, из-за чего вся без исключения т-я медицинская элита поливает меня прилюдно холодным душем прямо в душу, и едва ли не мочится в неё? Почему Мариана орёт на меня в ответ на моё мягкое возражение, а этот деревенский дурень заваливается в ординаторскую и зачем-то с нескрываемыми ненавистью и презрением зачем-то пытается доказать мне, что у его отца не рак, а «опухОль»? Почему в первом институтском колхозе, в посёлке Сыч, в наш студенческий барак приходит в первую же ночь толпа «местных», чтобы «познакомиться» с нашими девчонками, почти (а может быть и не почти) как в той истории с Лотом и Содомом? И бесконечны эти «почему».

Я понимаю (и, возможно, всегда понимал), что все эти люди (каждый из них) себя так ведут из-за плохой жизни и плохих обстоятельств. Да только и эта жизнь, и эти обстоятельства исходят всё оттуда же, из «мира людей», где кто-то или что-то (какая-то сила) бесконечно учит их так поступать.

И дело не только в конкретных людях, с которыми жизнь меня в той или иной степени сталкивает, а и в том, кто там где-то командует на разных уровнях, чем-то при этом руководствуясь. В то время я был абсолютно чужд политике. Апломбное высказывание Остапа Бендера о том, что девушки любят длинноногих и политически грамотных, я воспринимал несерьёзно, – видимо мне было достаточно моих длинных ног. Однако, я посмотрел (и даже прочитал потом) «Собачье сердце», видел фильмы про Вторую мировую войну и прочитал «1984» Оруэлла. Я понимал, что война и «Собачье сердце» – уже далёкая история, а «1984» – гротеск. Но и тут у меня были «почему». Почему встал проклятый завод (из-за чего папу повалил этот депрессняк)? И почему встала просцовская фабрика, вследствие чего, наверное, почти половина населения посёлка спилась если не до смерти, то уж явно до деградации? Почему за работу на две ставки мне платят копейки и вселяют меня, казалось бы, нужного этой деревне доктора, в аварийный дом с разбитыми окнами и мириадом мух? Почему мама, мотаясь в командировки в Москву в 80-х, привозила оттуда разные вкусности и интересности, а в К… крайне редко можно было найти что-нибудь вкусное и интересное? Почему в каком-нибудь реальном 1984-м, в К…, мне приходилось едва ли не буквально охотиться за молоком, мечась в треугольнике из трёх пустынных магазинов, гадая, а завезут ли вообще сегодня в один из них это треклятое молоко?..

Так или иначе, я давно поставил для себя крест на этом мире как на источнике понимания, надежды и упования. Я не верил и в то, что кто бы то ни было, хоть бы и Бог, мог изменить его к лучшему.

На «Стене» пинкфлойдов была песенка «Goodbye Cruel World». Когда я начал продумывать свою первую книгу, у меня вообще крутилась в голове эта «Стена», – даже имя главного героя я выдумал из какого-то звукосочетания оттуда. А тема была такая: герой по велению некоего рока вынужден ежедневно пересекать черту, разделяющую волшебный мир, населенный его весёлыми, добрыми, сочувствующими друзьями, и «городом», местом, по самое горло напичканном всей этой гадостью (равнодушием, черствостью и прочим); там он пытается вынуть из этого города главную героиню; но героиня, понятно, в целом к городу уже прикипела. «Хорошему» миру в книге прототипами являлись, пожалуй, определенные мои дружеские институтские отношения, но лишь отчасти. Он все-таки был чрезмерно гротескным и наполненным хоть и доброй, но грустью (возможно, моей грустью по явной утопичности всего этого). Помню, влюблённая в меня Соня по прозвищу «Перекладина», прочитав мою эту книгу, с пристрастием тормошила Вестницкого (он был её одногруппником): что же такое этот «город»? Вестницкий говорил ей: отстань!, ибо сам понятия не имел. Возможно, и Соня и Тимофей были далеки от осознания, что этот мир плох, и, живя в этом «городе» и вполне к нему адаптировавшись, плавали в нём, как рыбы в воде, каждый по-своему.

Интересно, что однажды вся эта канва моей первой книги довольно выразительно реализовалась в одном эпизоде наших с Алиной ранних романтических отношений. В начале лета мы гуляли по нашему лесу и как-то в тот раз ушли прямо-прямо, далеко, куда-то к М… Мы заигрались-замечтались про вот выйдем на опушку из нашего леса, а город совсем другой, «наш город», уютный, миролюбивый, красивый, благоухающий. И мы начали как-то эту нашу фантазию расписывать, украшать. И правда вышли. Дошли до остановки. Сели в троллейбус. А там мужик пьянущий чего-то сквернословисто буянил, хотя народу было немного; на задней площадке наблёвано и вообще как-то пыльно и смрадно. И мы сели и пригорюнились. И у нас не нашлось даже сил на то, чтобы хотя бы сыронизировать над ситуацией. Как будто это не заднюю площадку в троллейбусе, а нашу мечту заблевали.

Нет, я не любил мир.

Глава 3. Грех. Молитва.

«Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня» (Псалом 50:4, Синодальный перевод).

Мой грех. Я предал Поли и соблазнил Алину. Конечно, Дину я тоже промурыжил три года, а потом оставил одну со всеми этими её надеждами и бросил. И решиться на разрыв с ней тоже было крайне мучительно для меня. Но я никогда не давал ей прямых обещаний. И когда разрыв состоялся, от чувства свободы мне некоторое время было даже весело и легко. (Кстати, именно тогда я стал писать.) Но Поли я предал. Перед нею у меня существовали обязательства. И сейчас, спустя какое-то время, когда утихла буря, я мог внимательнее прислушаться к тому, что у меня осталось в сердце после всего случившегося. И я чувствовал: для меня это не был просто этически неправильный поступок, но нечто гораздо бо́льшее. Как ни крути, я совершил предательство, коварство по отношению к человеку, что, несомненно, больше, чем просто нечто неэтичное.

В течение своей жизни я, бывало, внутренне осуждал себя. Например, за трусость в иные моменты, за слабость и неуверенность. Но, в целом, я никогда не считал себя плохим человеком. Однако, то, что я сделал Поли, было действительно чем-то серьёзным. Холодное (даже поверхностное) размышление над произошедшим приводило меня к вопросу: а не плохой ли я человек, на самом деле, раз смог совершить такое? (Вряд ли я осознавал вполне и уж тем более вряд ли внутренне формулировал для себя подобный вопрос, но всё это я, несомненно, чувствовал, и это чувство очень тяготило меня.) Что я сделал? Я попрал законы этики? – Нет, я совершил грех, в истинно религиозном смысле.

Хотя Поли (я видел) относительно спокойно всё перенесла, это не оправдывало меня.

Интересно, что позднее совесть мою стал не так беспокоить вопрос предательства, как вопрос соблазнения Алины. Алина тоже, несомненно, была жертвой. Она как-то наивно подчинилась моему обаянию и настойчивости, и я подло пользовался этой её наивностью. В Синодальном переводе Нового Завета среди деяний и качеств, серьёзно осуждаемых Богом, я встретил слово «любостяжание». Я почему-то решил, что оно означает нечто вроде «выпрашивания, вытягивания любыми способами из другого человека незаконной любви», и мне казалось, что нечто подобное я и совершил с Алиной. Помню даже, я испытал огромное облегчение, когда узнал, что греческое слово, так странно переведённое на русский в 19-м веке, означает просто «жадность», без всяких потаённых смыслов.

Как бы то ни было, вот он «фон»: тяжёлая совесть вследствие серьезной ошибки, нелюбовь к миру, сильное желание поддержки, отыскания смысла, нахождения прямой, светлой дороги, где ноги могли бы встать твердо, а совесть нашла бы облегчение.

Я начал читать Библию в переводе Макария, которую мне подарили родители. Читал, лёжа на высокой кровати у теплого бока печки, по вечерам, после работы. Наверное, уже тогда, – каждый день, как посоветовал папа.

Видимо, Бытие я пролетел, почти не заметив, потому что сейчас не помню даже оттенков впечатления. Единственное, пожалуй, историю с Адамом и Евой я не воспринял, как легенду, поскольку сразу же за описанием изгнания из рая там следовали списки родословных, а это воспринималось как история, как нечто правдивое и несомненное.

Закладкой в Библии у меня служил небольшой буклет (в то время bf называли буклеты «трактатами») с яркой картиной радостного сбора урожая в грядущем земном раю. Буклет назывался «Жизнь в праведном Новом мире». Я скептически относился к реальной возможности установления Нового мира на земле. Мир, в котором я жил и который так не любил, несмотря на свою нестабильность производил впечатление как раз железной стабильности и нерушимости. Кроме того, изображённое на буклете в деталях мало совпадало с моими собственными фантастическими мечтами. Идея моего второго романа родилась из того, что я увидел однажды в деревне. В тот день я рыбачил на канале и вечером, возвращаясь на велосипеде домой, загляделся на вид неба. Облака, раскрашенные закатным солнцем в тихо-серо-голубое и розовое, образовали в небе величественную, крайне медленно движущуюся картину как бы морского залива. Я слез с велосипеда и долго смотрел. Я стоял один на пустынной дороге, и вечер был очень тёплый и очень тихий, – разве только две птицы, мелькающие рядом, что-то ненавязчиво и гармонично подсвистывали. Мне вдруг показалось, что эту картину кто-то нарисовал именно для меня, вот сейчас одиноко и нелепо стоящего на сельской дороге из плит незадачливого рыболова-студента. Я вдруг с какой-то чарующей живостью представил, что если бы эта дивная медленная картина была реальностью, то вон там, на берегу залива должна звучать тихая вечная музыка и должны быть тихо танцующие люди. Эти люди очень близки друг другу и без слов понимают друг друга. И им так хорошо! И они просто танцуют. И как же было бы хорошо вдруг там, вместе с ними оказаться!.. Но книжка получилась невнятная (её и Григер забраковал), и концовка, почти как и у пятой, вышла скомканной и неопределённой; и мне даже пришлось эту концовку заляпывать реалистичной сценой из жизни студентов-медиков на цикле психиатрии. Картинка Нового мира на буклете казалась более приближенной к жизни, однако для меня в то время она была такой же малореалистичной, как и финальная сцена моей книги.

Но Библия была чем-то незыблемым, притягивающим, основательным, обещающим подлинное знание. Я читал её увлеченно, вдумчиво.

Из книг bf, которые мне дала мама, я выбрал «Ключ к семейному счастью». Текст показался мне сухим, малосенсационным. Но там было много ссылок на Библию, а акцент делался на совместном применении супругами здравых советов из Писания в своей жизни на практике. При первом прочтении я мало что принял оттуда к сведению. Однако и это чтиво я считал крайне важным для себя сейчас. Я очень не хотел, чтобы у нас с Алиной в отношениях когда бы то ни было пошло что-то не так.

Однажды меня прорвало. Я со слезами помолился Богу.

Правда, я был пьян тогда. Не уверен, но скорее всего это случилось тогда, когда меня напоила хозяйка. Она зазвала меня к себе, не помню, под каким предлогом, скорее всего – для консультации по здоровью. Серафима Ефимовна усадила меня за тарелку чего-то не особенно вкусного и налила самогону. Налила и себе. И у нас пошёл пространный разговор о Просцово, о больнице, а потом, после нескольких стопок – уже о многом разном. Главной темой оказалась уринотерапия, которую Пугачёва под занавес своей медицинской жизни почему-то предпочла всем прочим методам лечения. Не скажу, что всё это меня радовало. Скорее наоборот. Ситуация была для моего восприятия безобразно нестандартная: старуха-медсестра поит на своей кухне молодого доктора самогоном и вешает ему на уши байки про то, как она лечится мочой. В какой-нибудь колыбели цивилизации, вроде К…, такую пьянку и представить-то себе как-то неудобно; ну а для Просцово, пожалуй, – в самый раз. Я пил, скорее, чтобы залить горечь своей одинокой и непривычно трудной просцовской жизни, да и Пугачёва при этом была как-то необычайно напориста. В результате, выпил я много и на следующий день обдавал изрядным перегаром и коллег по работе, и пациентов.

Ночью, лёжа в кровати, я вдруг разревелся и, глядя в потолок, стал молиться. То, что я чувствовал, я не умел вложить в слова. И поэтому, кажется, только повторял раз за разом молитву «Отче наш», не произнося имени Бога. Но всё, что душа хотела, всё, что накопилось, я излил. В этих слезах и в этих повторениях одного и того же.

И это уже был акт веры. Голой, уродливой, даже ещё не родившейся на свет, но уже веры. Закончив молиться и плакать, я осознал это, и мне вдруг стало очень хорошо.

Глава 4. Фабрика и пациенты.

«Кто столь мудр, чтобы понять это? Кто тот человек, с которым говорил Господь и который может возвестить, почему эта земля погибла? Выжжена она, как пустыня, никто по ней не ходит» (Иеремия 9:12, Перевод Русского библейского общества).

К работе было трудно привыкнуть, поскольку её было слишком много. Из стационара каждый день кто-то выписывался, кто-то поступал; приём в амбулатории сделался более интенсивным. Люди вызывали на дом: кто-то нуждался в очередном «спасительном» уколе, кто-то хотел инвалидность, кто-то (вроде Валаамовой, которая вызывала еженедельно) просто хотел пообщаться. Тема больничных листов поднималась нечасто, ибо работающего контингента в Просцово было немного. Там имелись гниленький Совхоз, странное Лесничество, пара-тройка магазишек, Администрация, больница, школа, да хлебопекарня.

Фабрика стояла. Хотя иногда какой-то уголёк там вспыхивал. Однажды на приём пришёл высокий, худоватый, скромный и вежливый мужчина по фамилии Томилин. У него был поликистоз почек с уже серьёзным уровнем креатинина и злокачественной гипертонией. Насколько я помню, областные нефрологи с урологами от него отбрехались, и, кажется, если гемодиализ в области и существовал, то функционировал крайне непродуктивно. Мужчину было жаль, тем более что выглядел он интеллигентно и не ныл. Но я, конечно же, мог только слегка скорректировать антигипертензивную терапию. Ни в больницу, ни лишний раз в К… на консультацию он не хотел. На другой день вечером в ординаторскую явился кругленький, в пиджачке, хитренького вида энергично-суетливый человек, назвался потенциальным новым директором фабрики и пригласил меня покурить под лестницу. Особенно мне польстило то, что он, подобно библейской Эсфири, решил действовать в два этапа. Куря на топчанчике под лестницей, он участливо поинтересовался, как мне здесь работается, неопределённо повздыхал о фабрике, поделился, что сам он из Москвы, что «фабрику с колен поднять, конечно, нужно, нужно, да вот трудно». Я всё не мог взять в толк, а я-то здесь при чём. Но он тянул, держал паузы, курил как-то нервно, по-подростковому, поглядывал на меня и вообще держал себя как-то чрезвычайно загадочно, и во всей этой загадочности его было что-то несерьёзное. Как-то это не вязалось с его громким титулом. В конце концов, он, усугубив интригу, пригласил меня назавтра в полдень к себе на фабрику на аудиенцию. Меня опять внутренне передёрнуло: то глава администрации, теперь вот – фабрикант, и всем почему-то скромный мальчик-терапоид понадобился, как будто я какой-то Оберлейбдоктор Его Неизвестного Величества.

На другой день фабрикант действительно позвонил мне в ординаторскую и напомнил о своём приглашении. Я послушно отправился, раздражённо думая, как бы не пропустить свой больничный обед из-за всех этих аудиенций. Фабрика располагалась аккурат посередине посёлка, обнесена была на некотором протяжении стеной, имела проходную и на своей территории – уютный миленький пруд, на дальнем берегу которого зловеще высился пресловутый накренённый «ковчег» с неизменной Марианой в брюхе. Глядя на пруд, я уныло облизнулся: эх, сейчас бы постоять тут с удочкой вместо всей этой суетливой глупости больничной. Основное здание было сделано из тёмно-кумачового советского кирпича; обстановка внутри казалась вполне себе советско-захолустной и какой-то омертвелой. Складывалось впечатление, что директор в здании присутствовал один, и больше – никого. Я подумал, что в ночное время здесь было бы достаточно жутко – кто знает, может быть, поэтому мой милый фабрикант явился вчера ко мне в больничку сам, а не пригласил к себе. В своём кабинете (побольше, чем у Татьяны Мирославовны, но поменьше, чем у Станислава Николаевича) фабрикант смотрелся, конечно, солиднее, нежели на больничном топчанчике. Держал себя тоже более степенно. Усадив меня, он с ходу поинтересовался, известен ли мне пациент по фамилии Томилин. Фабриканта интересовало, что у него со здоровьем, долго ли он протянет, можно ли его поставить на ноги хотя бы на некоторое время. Выяснилось, что Томилин этот был чрезвычайно ценным работником, что в его отсутствие восстановление фабрики представляется крайне сомнительным делом, и на данный момент это – главная головная боль нового директора. Я отчитался. Сообщил с грустью, что дела Томилина неважные, что в условиях Просцова и Т… основательно помочь ему невозможно, что я мог бы попробовать связаться со специалистами областной больницы, но моё влияние на них крайне мало́; а главное, сам Томилин не сильно стремится в К… Директор внял. В лице его проявилась заметная досада. Как будто он ожидал услышать от меня что-то гораздо более обнадёживающее. Почувствовалось, что его интерес ко мне как-то сразу угас. Он быстро скомкал беседу; попросил быть более настойчивым в том, чтобы уговорить Томилина посетить областного нефролога, когда он в другой раз явится ко мне на приём, и отпустил. Я даже успел на ежедневное снятие пробы, которое всё-таки более или менее компенсировало мизерность моей зарплаты.

Люди умирали. Болели. Заболевали. Иногда обращались ко мне. Некоторых пациентов я помню.

В амбулаторию каждый день приходила «баба Катя». С клюкой. Измерять давление. Баба Катя изображала древнюю, но глазки у неё – живые, хитренько-весёленькие. Её ежедневные смешные клюковые приходы были как будто визитной карточкой нашей амбулатории. Наверное, всё просцовское здравоохранение встало бы, если бы баба Катя не пришла. Но она приходила, и поэтому здравоохранение теплилось. Я торжественно измерял её 150 на 70, объявлял, после чего баба Катя мгновенно вскидывала на меня свои хитренькие смешливые глазки и как в первый раз: «И что теперь делать?» Я так же торжественно выписывал рецепт на какой-нибудь Адельфан. Бабка забирала рецепт, хватала клюку и уходила. В аптеку не шла. Назавтра вся сцена неизменно повторялась.

В Просцово был священник. Ещё один элемент народной «элиты». Мэр, врач, священник, фабрикант: каждый в единственном числе. Церковка была неказистой, с иконой снаружи, но без купола, рядом с магазином. Говорили, священник молодой, с апломбом, умный. Однажды в ординаторскую ввалился монашеского вида «помощник священника». Он насквозь проткнул дистальную фалангу большого пальца зазубренным шилом; шило продолжало торчать в пальце. Служитель был худ и бледен, как Христос на иконах. Пока мы с Татьяной Мирославовной рассматривали конструкцию из пальца и шила, он вдруг не́мо захватал ртом воздух и засобирался на пол. Опытная Татьяна Мирославовна объявила вслух, что сейчас будет эпиприпадок, и он действительно случился. Клонические судороги во всей красе, вместе с торчащим из пальца шилом. Татьяна Мирославовна уверенно подложила несчастному под голову подушку и попыталась засунуть шпатель в рот. Я от неожиданности бездействовал. Приступ кончился. Усадили. Минут пять приходил в себя. Татьяна Мирославовна предложила отвезти в Т… к хирургам, чтобы извлечь шило. Но помощник священника замотал головой и, шатаясь, нежно-обречённо придерживая руку с шилом, ушёл. Мы не стали догонять.

Галина Ильинична Родионова из Кулибина (довольно большая деревня километрах в двух от Просцово) страдала тяжёлой астмой и где-то раз в два месяца прикладывалась ко мне в стационар. Была она на редкость доброй, тихой маленькой пожилой женщиной. У неё пили и дебоширили сыновья, и от этого жалко её становилось вдвойне. Гормональных ингаляторов тогда не было, эуфиллин с сальбутамолом «не брали». Приходилось устраивать ей в стационаре медленно-убывающую схему преднизолона и отпускать домой на дальнейшее убывание. Благодарила она меня так, будто я её от смерти избавил. Но через полтора месяца неизбежно возвращалась назад вся в одышке. И цикл повторялся. Вскоре лицо Галины Ильиничны от гормонов приобрело ожидаемую форму луны. Помню, она сетовала при очередном поступлении, пока я пытался проаскультировать её сквозь лихорадочное поверхностное тахипноэ: «Соседи в деревне ворчат; говорят, вон рожу-то разъела в больнице-то». Раньше Галина Ильинична была сельской учительницей. Я любил её и жалел.

С наступлением холодов в 6-ю, двухместную, палату (почему-то именуемую «изолятором») вселилась Свинцова Татьяна Николаевна. Лицо – тоже одутловатое, но не от гормонов. Она была как бы «официальная» просцовская нищая. Сидела и просила между церковью и магазином. Когда-то (не очень давно) она являлась заведующей просцовским клубом, здание которого к моменту моего приезда уже было сровнено с землёю. Свинцовой было лет 38, но выглядела она на 68. Голос имела монотонно-хрипловатый, низкий, подобострастно-рассудительный, как у всех таких алкоголичек. Я, для виду, назначил ей рибоксин в таблетках, хотя, понятно, ей-то надо было только откормиться, да сильный холод переждать. В период лежания в больничке Свинцова не пила.

Кузьминов Владимир Семёнович, могучий, но какой-то жалкий, жалко цепляющийся за жизнь пожилой мужчина со своей худенькой, неизменно заботливой женой. Перенёс ещё до меня инфаркта три. Да при мне ещё как минимум два. На ЭКГ аневризмоидно-застывшие «кошачие спины» с каждым новым инфарктом слегка видоизменялись, как будто эта злая кошка в Кузьминовском сердце поступательно и неизбежно готовилась к решающему прыжку. Когда они меня вызвали однажды на дом, их злючая мелкая «сторожевая» собачка пребольно кусанула меня сзади за икру. В компенсацию они нагрузили на меня вьюки всякой деревенской снеди, как на осла, так, что я еле донес. Но Алина была довольна этаким моим добыточничеством.

Вторая смерть в моей практике случилась в Совхозе, дальней части посёлка. Вызвала встревоженная работница почты к пожилому отцу. У того была злокачественная гипертония. Я намерил 300. Добавил гипотензивных до максимума, сделал в вену магнезию. На другой день снова вызвали, он лежал в коме, на полу, голова повернута, как положено, к очагу. Многочисленные домочадцы окружили его, причитали, лили слёзы. Я объяснил, что транспортировка была бы бессмысленной и опасной. Впрыснул ещё магнезии. Утром они пришли за справкой.

На прием явился муж Татьяны Мирославовны, высокий, мощный мужчина (высокие почему-то часто находят себе высоких). Лицо он имел тоже одутловатое. Кроме того, был весь в ярком раздражительном неврозе с отчётливо выраженным негативизмом. Ещё один из «элиты». Специалист по ремонту телевизоров. Телевизор – изысканный яд для любой деревни, убивающий общность, отрезающий языки, вытравляющий, опустынивающий. И муж моей начальницы зарабатывал тем, что давал жизнь этому яду. Зарплату ему выдавали самогоном. За жизнь яда платили ядом. И теперь – вот он: красный, одутловатый и чёрно-нервный, хоть и из «элиты». Позже я узнал, что именно в этот период Татьяна Мирославовна разводилась с ним.

Однажды на амбулаторный приём заявился и незабвенный «сыпной» бомж. Правда, вшей заметили поздно, когда он уже сидел передо мной на стуле. Увидев, как они с него расползаются, Вероника Александровна заверещала. На сирену примчалось всё население амбулатории: санитарка, регистратор, зубной доктор и акушерка. Зрелище возымело над каждым парализующий эффект. Каждый прижался к стенке (а кто-то даже вспрыгнул на кушетку) и не знал, что дальше делать. Бомж же продолжал восседать на стуле, не реагируя на возгласы и благодушно улыбаясь. «Смотри, смотри, вон ползёт!» – кричала Вероника Александровна, указывая на стол. В конце концов, все дамы накинулись на бомжа, навалились эмоционально, и он был вытеснен-выдавлен со стула, а потом постепенно ушёл. Никто так и не понял, зачем он приходил. Стул заменили, места пребывания бомжа захлорировали. Молодого доктора, вжатого единством перепуганного духа в стену, водворили обратно за стол.

День кончался, приходил другой. Люди болели, я пытался их лечить, выдавал больничные листы. Люди просили инвалидность, я вызывал из Т… специалиста-эксперта Лебедеву и оформлял необходимую документацию. Люди умирали, я выдавал родственникам справку. И писал, писал, писал. Фразы навроде «состояние удовлетворительное» и «дыхание везикулярное» очень скоро стали мне ненавистны. Раз в месяц мне выдавали маленький аванс и небольшую зарплату.

Глава 5. Выходные.

«Что человек получает от всего труда своего и от замыслов сердца своего, что он так трудился под этим солнцем?» (Екклесиаст 2:22, перевод Макария).

Странно, но я почти не помню, как проводил выходные тогда. По крайней мере, в те три четверти года, что прожил в Пугачёвском доме.

Помню, уезжал в К… Обычно в связи с какими-то хлопотами. Денег в то время, кажется, у всех было как-то мало, поэтому даже на проезде приходилось экономить. Смутно: с Вадимом на машине помогал Поли переселяться; Вадим хмуро-сосредоточенный, Поли отстранённая, я – неприкаянный.

Потом ещё – прошение о разводе (хотя, думаю, это было не в выходной; я отпросился в будни и уехал на дневном автобусе). Промозглым осенним вечером ждал Поли в невесёлом загсовом сиднестоянии. Вдруг повалился на пол какой-то древний немощный старичок (непонятно, что ему делать было в ЗАГСе этом, не разводиться же!). Я бросился на него орлом и принялся авторитетно и бойко реанимировать (возможно, с той злополучной кладбищенской ночи в Просцово агонирующие люди не давали мне покоя, и я всё стремился их спасти; лишь со временем я стал уверенно дифференцировать и отсортировывать эпилептиков и пьяных и постепенно пригасил это свое реанимационное рвение). Тогда, кстати, мне думается, был некоторый толк от реанимации моей. Переходя от искусственного дыхания к массажу, я бойко регулировал активность скопившейся вокруг толпы. Кого-то сразу же отправил звонить. А «скорая» же от ЗАГСа в двух кварталах (что где-то даже иронично), и бодрые ребята в синем примчались минут через десять со своими волшебными чемоданчиками. Они почему-то меня отругали и грубо согнали со старичка. Возможно потому, что к их приходу старичок уже стал самостоятельно продыхиваться и даже глаза приоткрывать, и мои действия могли показаться им излишними. Отогнав меня, они измерили деду давление, переложили на носилки и уволокли. Я вернулся в свой угол. Никто меня не похвалил, только кто-то из работников попросил вернуть ножницы, которые я с них стребовал, когда понял, что одежда на старичке излишне плотная и как будто даже пуговиц лишённая. Я же был доволен (хотя и не преминул в очередной раз отметить про себя эту чёрствость человеческую). Потом пришла нейтральная, официально-ровная Поли. Нам выдали бланки и образцы заявлений. Следовало указать причину. Поли подсказала: несходство характеров. Поли же, как и Алина, была ведь отличницей, одна из двоих лучших на своём педиатрическом потоке. Кому же, как не ей было подсказать мне, как надо! Загсовики уведомили меня о дате выдачи свидетельств и постановки штампов, а также о том, что мне следует уплатить пошлину государству определённого размера. Я впервые услышал об этом и удивился. Впрочем, размер суммы оказался относительно приемлемым, что меня успокоило. Странный это был вечер. Вернул к жизни какого-то чужого дедушку и официально, на бумаге, убил свой первый брак.

Дело же шло к следующему браку. Родители Алины зазвали моих вместе со мной на совместный ужин. И в один из моих приездов мы туда отправились. Папа был на подъёме. Бойкий, уверенный и даже весёлый. Маман, обычно доминирующая, в течение его тирад смиренно помалкивала. Я удивился. Мне всегда казалось, что в компании он должен быть зажат. Помню мамины слова за столом: «Ну что же, видно, что они друг друга любят. Получается, нам только благословить остаётся». Алинины родители поддержали сей тезис. Помню ещё, Алина с сестрой Алёной выпили и танцевали. По уходе моих, Алинина мама разразилась дифирамбами моему папе. Я сказал, что моя мама, кажется, тоже ничего (я же никогда не сомневался в её компанейскости). На что моя будущая тёща объявила, что мама моя – просто обычная женщина, а вот папа… Я ещё раз удивился.

Почему-то особенно отчётливо помню мои возвращения в Просцово после выходных. Один раз с Алиной, декабрьским темнющим вечером (она, видимо, выщербила себе неделю на учёбе и работе). Мы эйфорично читали вслух О`Генри в полупустом автобусе. Вдруг парень позади грубо оборвал нас, развязно и едва ли не матом объявив, что ему глубоко…, что нас там в нашей частной жизни радует, а только он тут, в автобусе, имеет право на тишину и покой. Мы предложили ему пересесть, но он еще пуще раззадорился. Мы улыбнулись, конечно, этой молодой гопниковской глупости (мы же взрослые, а он – щенок), но настроение было испоганено. Паренёк вышел в Боброво (как и ожидалось), но читать вслух в автобусе мы уже не стали. Дочитывали у печки в Просцово. Рассказ «Третий ингредиент». Про любовь и американскую общагу, – про то, что надо было соорудить еду из картошки, чего-то мясного и лука. Но лука не было. В этом рассказе востребованная луковица была обозначена как «размером с будильник», от чего я хохотал долго-долго, и Алина тоже смеялась.

В другой раз возвращался один, зимним утром. Читал Исход. Египетские казни… Я поднял глаза. Слева – деревенька Пархово с этой своей накренённой по-пизански церковью. Я думал: опять похоже на сказку-легенду. Но. Если это действительно было?.. Как же велика сила Божья! От Пархово до Просцово метров 300. Вот и он, Пугачёвский домик, маленький, типовой, обложенный белым кирпичём, как и другие домишки рядом. Поворот. Школа. Снег лежит. Солнце. И эти египетские казни внутри загадочной вечной книги, что в руках моих сейчас.

Однажды случилось в Просцово убийство. Жена (уже в годах) убила мужа. Меня вызвали. Там уже бегали милиционеры. (В Просцово имелось два милиционера, оба полуспившихся.) Мне была не очень понятна моя роль, что слегка тревожило. Она зарубила его топором, кажется. К моему приходу тело уже увезли. В медицинской помощи срочно нуждалась женщина-убийца. Откуда-то десантом с неба явилась родственница из Краснодара и, не давая мне ни слова вымолвить, убеждала меня настойчивой скороговоркой, что мне следует сестру её срочно госпитализировать, после чего экстренно перенаправить в К-ю психиатрическую клинику, где бы уверенно подтвердили её невменяемость, что спасло бы её от тюрьмы. Покосившись на милиционеров (парная «элита»), я увидел, что они, в целом, согласны с такой постановкой вопроса. Женщину-убийцу помню смутно. Она как-то была незаметна во всей этой суете, молчалива. Я привёз её в больницу и сделал ЭКГ. На другой день (в субботу) мы на «буханке» повезли её в Леднёвскую психиатрическую клинику в К… Я был рад, что халявно прокатился в К… благодаря этому случаю. Передавая несчастную злодейку с милицейскими направлениями в руки психиатра, мужчине лет 35, я разразился потоком сведений о состоянии здоровья пациентки с точки зрения врача-терапевта, включая данные ЭКГ. Психиатр снисходительно усмехнулся и сказал, что для него ЭКГ уже давно – тёмный лес. Мне было странно. Я почему-то считал, что подобные общеврачебные заморочки должны быть не тайной для любого врача-специалиста. Под этим впечатлением я отправился к Алине, на её девятый этаж улучшенной планировки в районе улицы Комсомольца Сибирцева. «Неудобная» пациентка была сбыта с рук, хоть от этого и стало как-то жутко неудобно.

Государев. Он приехал где-то в середине осени. Мы отвели его в лес, точнее – в рощу, близ деревни Котово, в километре от Просцово. Сели с пивом и костерком. Мишка хмурился. Переживал за Артёма Новосельского. Артём не был мне близким другом. Но однажды по весне мы ходили на Северские озёра впятером: я, Мишка, Насреддин, Паша Ястребов и этот Артём. Он был скромный, но имел при этом колоритную сказочную внешность и сказочный бас. Я помню, как мы сидели с водкой в вечернем холодке, и я всё что-то пел, но потом попросили Артёма, и он сыграл песенку про СПИД, а она звучала так, что все мои нудные песенки как-то притихали и вдруг делались блёклыми. Этот его необычный бас… Хотя Насреддин и трунил над ним. А Государев его опекал. Выяснилось, что у Артёма неоперабельная опухоль мозга, и уже несколько раз случались генерализованные судороги, и он должен был умереть скоро. Государев возмущался поведением его подруги, ради которой Артём почему-то бросил институт, хотя и являлся человеком удивительных умственных способностей; теперь же, прознав про его болезнь, эта дама собиралась умыть руки и уйти. Артём, вместо того, чтобы быть замечательным доктором, принимал на улице Толстого стеклотару, периодически заваливаясь прямо там и биясь в судорогах. Государев, сидя с нами за тем костерком, обругал девушку Артёма матом при Алине, отчего мне сделалось неприятно. Но Алина прониклась и казалась единодушной с Государевым.

Бани. Мыться в сельской местности – дело затейливое. У Пугачёвой бани не было; я мылся в пластиковом корыте. Первым дарителем бани оказался Славка Сизов, мужик лет 45, один из больничных водил, живший непосредственно по соседству. С этим Сизовым случился неприятный эпизод. Однажды он подговорил меня без спросу у Татьяны Мирославовны направить машину в Т… Видимо, так он провоцировал воплощение в жизнь той странной байки, что я якобы негласно мечу на кресло главного врача всея Просцово. Я сглупил и поддался на интригу. На другой день Татьяна Мирославовна вручила мне строгое предупреждение о превышении полномочий. Мне сделалось грустно оттого, что я стал этакой куклой в круговороте глупых интриг, но на Сизова не обиделся. Потом он пригласил меня в баню. Меня и Алину. Баня была просторной, аки дом. В голом виде мы выглядели в ней неприкаянными. Потом последовало угощение. Дивные Сизов и его супруга. Мне следовало понять, что всё это – не просто так, но я был простодушен как ягнёнок. Где-то через полгода выяснилось, что от меня ожидается выдать справку здоровому сыну Сизовых, о том, что он непригоден к службе в армии. Я отказал. При этом я понимал, что Сизов зол на меня. Ибо же он помыл меня в бане. И угостил.

Потом был Клеверов. Тщедушный хитро-весёлый пациент из палаты №7. Вдруг как-то после обхода он сказал: «Доктор, а где ж вы моетесь?» Пригласил меня к себе, на Нагорную улицу. Мы отправились с Алиной. Мимо фабрики, в подъём. Меня поразило: двухэтажки на холме, солнце просвечивало сквозь их окна как сквозь скелеты. Мы пришли. Жена Клеверова оказалась дружелюбной, суетливо-радостной. Помню, я предложил Алине заняться сексом в их бане (порнографическая идея), – Алина отказала (жарко, неприятно, противно). Снова после бани – угощение. Корысть в этом случае оказалась долговременная. Усиленная забота о здоровье Клеверова. Он страдал гипертонией с нестабильным течением и пароксизмальной аритмией. Через год он умер; я был рядом, но не спас. Его вдова потом перестала приглашать нас мыться, и смотрела косо… Но тогда ещё снова приехал Государев вместе с обречённым на скорую смерть Артёмом. И мы отправились к Клеверовым в баню. Государев научил плеснуть пиво на камни для хлебного запаха. Артём был, как обычно, немногословен, дружелюбен и страшен. К тому уже времени его девушка его кинула.

Мы с Алиной. Гуляем по Просцову. Мрачный осенний посёлочек. Но мы прошли его сквозь, упрямо. К Совхозу, озирая ряды домиков, перелесочки, изгибы ландшафта, всё серо-бело-угрюмое.

В том же лесочке, куда водили Государева. На проталине. Счастливо. В лесу, но уже не надо прятаться. Март. Солнце, тихо, и мы молчим. Смотрим на глухие домишки Котова через тающее серо-снежное поле. Божьи коровки кишат в солнечном припёке. Почему-то я только лет пять назад узнал, что Алина не любит насекомых…

Ещё, накануне нового года. Поехали на лыжах в тот же лес. Вначале наделал лыжных следов на Пугачёвском потенциальном огороде, голо-мёртво-снежном. Алина учит меня кататься коньком. Не получается, про себя злюсь. Но Алина презрительно-беспощадна. И у меня постепенно получается. Катаемся с маленькой горки. Думаю о возвращении к печке, в тепло; хочу секса в этом диком тепле, и меня коробит, что, как видно, новая жена моя не думает о сексе как я, с порнографическим оттенком, думает чисто, просто, незадачливо. Она даже может отказаться от него как ритуала, и это довольно тяжело мне, придавленному к земле порнографией. И потом приходят эти школьники, и я им пою «У хороших людей». И Алина даёт мне записочки-проводнички к запрятанной у колонки бутылке шампанского.

Глава 6. Врач всеобщей практики.

«В тяжком труде ты будешь питаться от неё во все дни твоей жизни. Она произрастит тебе колючки и сорняки, ты будешь питаться полевыми злаками. В поте лица своего ты будешь есть свой хлеб» (Бытие 3:17-19, Новый русский перевод).

Ну, это громко сказано, скорее – «доктор на все, какие есть, руки, из российской глубинки». Так я со временем стал себя там видеть. От Богомоловой помощь исходила слабая, я был предоставлен, по факту, самому себе, своему серому справочнику, да незатейливым советам Вероники Александровны и фельдшеров (поездки на конференции в Т… давали что-то теоретическое, практического – мало). А между тем, мне очень скоро стало очевидно, что быть просто «врачом-терапевтом» в Просцово почти невозможно. Странно, но никто не смог донести до меня сей очевидной мысли раньше, да и сам я об этом почему-то не думал. В Просцово меня, как презренного Айболита, осаждали пациенты с абсолютно всеразличной патологией, и все они ожидали от меня, что не кто-то там, в Т… и К…, а именно я́ стану для них урологом, педиатром, хирургом, дерматологом, гинекологом, наркологом, окулистом, инфекционистом, кардиологом, неврологом, (ну реаниматологом – ладно) и психиатром.

Иногда я брыкался, мол, дайте вырву сейчас из глотки у водилы-Сашки воронку, в которую он самогон непосредственно в данный момент ручьём вливает, усажу его за баранку, и вы с ним умчитесь в Т… к тамошнему урологу катетер вставлять в вашу уретру и дальше, сквозь вашу измученную неистраченной половой энергией, водкой, раком и триппером кровоточащую простату. – Ну уж нет, обычно отвечали мне, доктор, мол, сил нету: вишь живот какой, больно уже, а помочиться не могу, хоть убивай. Я смотрю и вижу: и правда, живот у «барбоса» громадный, но мочевой пузырь всё же больше, зато член – наоборот, какой-то редуцированный, в длину меньше чем в диаметре, его и не ухватишь, подобен пуговице на женских довоенных пальто. Перевожу взгляд на «курицу», ту, что рядом стоит, и которая по условиям сказки этого самого «барбоса» в нос клюнуть должна была, и думаю (цинично так): «Интересно, а у них дети вообще есть?» А вслух говорю решительно что-то вроде: «Извините, граждане, но я не уролог. Могу навредить. Вот если бы вы мужа вашего в нос клюнули, тогда можно было бы ещё что-то придумать (хотя тоже, смотря, как клюнули бы)… Да и смена моя восемь часов назад закончилась. А дома меня нетерпеливая почти-жена ждёт, постель небось уже постелила, ибо давно заполночь, на улице крещенский этот ваш мороз, а вы беспокоите. Т-я «скорая» на что? Вот её и вызывайте; и не лопнет ваш пузырь по дороге, не переживайте». И почтительно шаркнув, искажённый беспощадным пространством и временем, злосчастный просцовский «айболит» удаляется. (И ничего, кстати, никто потом не умер, и жалоб не было.)

Но чаще не прокатывало. Буквально через неделю в ординаторскую с утра прискакивает «шакал», своим ходом, без всякой кобылы, и не с телеграммой от Гиппопотама, а всё с той же злосчастной темой: «не писаю, доктор, уже третьи сутки!» Ну да, смотрю: над лоном выпуклость шарообразная с голову «шакалёнка». А что делать? Машина в Т… . А «скорая» оттуда в светлое время к нам – ни-ни. Благо тут «чеченка» Галя из Степановского, услужливая медсестра, подсуетилась, завела нас в процедурную, подставила тазик, вручила нежно доктору перчаточки резиновые, да лоточек с катетером с ехидненькой улыбочкой подставила. Делать нечего «айболиту». Член на этот раз вроде адекватный, ухватываемый. Ухватил. Это, конечно, не муляж на кафедре урологии, но ведь пхал же я в тот муляж, отчего бы и здесь не пхнуть. Пхнулось. Потекло. С благодатным звоном. Вытек самогон за все трое суток. «Шакал» благодарно оскалился, натянул штаны и ускакал прочь радостно, то ли за самогоном опять, то ли за кобылой, то ли к Гиппопотаму за телеграммой, кто ж его знает. А новоиспечённый уролог с самодовольной усмешкой и гордой поступью (ему бы ещё этот тазик на грудь повесить, как посвящённому в урологический орден) отправился в ординаторскую к своей привычной шариковой ручке и своим «дыханиям везикулярным», да «состояниям удовлетворительным».

Ещё один «жучок»-мужичок решил перестать пи́сать в том-самом дому, через окна которого просвечивало закатное солнце, когда мы к Клеверовым в баню шли. Он вызвал уже летом, когда окна в доме были темны, и было очень жарко, а в квартире у «жучка» – смрадно и паутинно-мусорно. «Едь, – говорю ему, – подлец, в Т…!..» – «Нет!» – решительно ответствует «жучок», – «а катетеризируй меня, доктор, прям тут и сейчас, мне не впервой». Ладно, думаю, если уж с «шакалом» управился, то что мне «жучок» какой-то. Навострил я-было в него катетер, а тот – глядь!.. – упёрся в преграду и нейдёт. Вот незадача. «Едь!» – говорю я сердито. А он: «Нет, дай я сам, я умею». Забрал у меня орудие и давай его немилосердно в преграду дальше ткать. То ли от жары и смрада, а то ли от того, что у него кровь ливанула (да даже, кажется, не из катетера, а сбоку как-то) мне и подурнело. Как тогда, на лицезрении аппендэктомии на третьем курсе, когда девчонка под местной анестезией под скальпелем извивалась и стонала. Зелёный, выполз я в чуть менее смрадный подъезд и минуты три старался не упасть. Едва продышался, вытер холодный пот со лба и подбородка, вернулся в квартиру, отобрал у «жука» того катетер, велел в город ехать и ушёл.

И без «медведицы» тоже не обошлось. Вызвали нас с Вероникой Александровной к лежачей давнишней онкобольной, с острой задержкой мочи, конечно. Пришли. Склонились мы с Вероникой Александровной над её седой вульвой и проколдовали так, согбенные, по очереди, минут 15. Позвонили, в конце концов, Свете-акушерке, золотым ручкам. Света приехала, задорно нас отодвинула, молниеносно сделала три простых движения и никакого колдовства. Вероника Александровна ахнула. «Айболит» под шумок упятился прочь. (Не помню, вроде была же у Айболита команда, в кино, по крайней мере.)

А уж эти венепункции! Эта «чеченка»-Галя, хитрая, вшагивает в ординаторскую: «Доктор, не могу попасть «лисе» в вену! Идите, сами попадайте!» Замечательно. Она за свою жизнь тысяч пять уже венепункций сделала. А «айболит» от силы тридцать. Ну, так он же доктор! Иду. Потыкал. Сделал ещё два синяка на предплечье у «лисы». Так эта «лиса» от чего у нас лечится? Не от укуса же осы, а от криза гипертонического. Так всё хорошо! Таблетками вылечим, к чему ей эта магнезия!

Стучит в стенку тоже «акула» Пугачёва. Криз, говорит, у меня, моча не помогает. Только вену мне не испорть! «Айболит» нацелился. Ой, нет-нет, руки у тебя, доктор, трясутся, а у меня вена последняя, испортишь. Вон, лучше глянь мою внучку-«акулёнку», конъюнктивит у неё непонятный, ты ж у нас окулист или не окулист? «Айболит» вздыхает: «Да окулист я, окулист, Серафима Ефимовна. Видите, очки у меня! Давайте посмотрим «акулёнку» вашу. Хорошо хоть не зубки, как у Чуковского, рвать ничего не придётся».

Сидит «айболит», как обычно, под своим деревом (в амбулатории, то есть), ну и ползёт к нему «червячок». Снимает он с себя трусы, а у него там на члене половом чи гангрена, чи отморожение, не поймёшь. Сам-то член эрегированный на всю длину, да только вся левая половина в проекции кавернозного тела – сплошной некроз, а правая – малиново-гиперемированная, и запах-ах-ах какой! Ну вот скажите, граждане, и чем мне, простому просцовскому доктору, вот эту дивную болезнь лечить? Это ведь вам не капотен при гипертонии назначить! «Поезжай-ка, милок-«червячок» в Т…, там тебя другие айболиты вылечат». («Отрежут, небось», – мой усталый взгляд в стенку.)

Снова «акула» в стенку бьётся. А я уже три бутылки пива после трудного трудового дня в себя опрокинул. Ну что ей, этой «акуле»? Суёт мне трубку из больницы, а там фельдшер, Лариса Кронидовна (та, что в круглоту Земли не верит). «Доктор», – шумит авторитетно в трубку Лариса Кронидовна, высмаркиваясь левой ноздрёй в Магеллана, вытирая ноги об Галилея и презрительно глядя на портрет Гагарина на стенке, – «тут у нас мальчик на лыжах головой в сосну въехал, так вы придите, ему рану-то и зашейте». (Эх, ты, дочь Кронида! Этот мальчик твой отчего в дерево-то въехал? – оттого, что гравитация, а гравитация оттого, что Земля круглая, дурында ты.) «Да как же так», – думает «айболит», – «не дают пива выпить, отдохнуть; а я в жизни ни разу раны не шил; на «топочке» я собаке только ноги держал, Государев держал зажимы, а Яков Берман скальпелем орудовал; а теперь – вот…» Крик отчаяния: «Лариса Кронидовна, я тут, знаете ли, отдыхаю, может быть, вы сами зашьёте рану-то…» Фельдшерица беспощадна: «Если бы вас не было, доктор, может быть и зашила бы, а так – нет, я вас жду!» Вот и прётся в снегах «айболит» и одно только слово твердит (…какое же слово?.. не помню; матерное, должно быть, какое-нибудь). Прихожу. Сидит на кушетке в ординаторской «бегемотик». Только за животик не схватился, а поперёк темени линейная глубокая рана сантиметров 12. Тихий такой «бегемотик», отчаянный, на всё готовый. «А чем шить-то, Лариса Кронидовна?» – спрашиваю. «А я вам всё подам, доктор, и иглы, и нитки в них вдену, вы только шейте на здоровье, доктор. Вот только анестезию местную не забудьте сделать», – Лариса Кронидовна – сама услужливость. «Ну что ж», – смиренно молвит голова «айболита» сквозь пивное облако, – «давайте свой шприц с новокаином». (Операция продолжалась часа два; закончилась успешно, как ни странно: спустя полгода, помню, пришёл кто-то из страховой компании и меня хвалил, какой, мол, ровный получился шовчик.)

Вызвала «айболита» «корова». Грыжа пупочная, говорит, болит. Смотрю. Какое там болит! Выбухание, гиперемия, и аж сосуды даже видны. «Послушайте, – говорю, – корова, это опасно; если прямо сейчас на «скорой», которую я вызову, или прямо вот со мной на «буханке» с пьяным водилой-Сашкой в Т… не поедете, завтра ведь уже «смертию умрёте», как в книге Бытие сказано!» Внимает «корова», но как бы и не слышит; речёт: «Слуш, айболит, у меня тут корова на дворе, так ты мне скажи: пока я в Т… ездить буду, кто её покормит?» «Айболит» про себя думает: «Так ты ж сама «корова», какая ещё корова у тебя тут есть, спасения которой ты чаешь, в то время, как сама в спасении нуждаешься?» Повторяю увещание из Бытия; думаю, может быть не расслышала, не вняла в полной-то мере?.. Нет, говорит, вняла, да только у моей коровы без моей «коровьей»-то заботы никакой жизни не будет. Говорю: «Дак у тебя, «корова», коровьей-то твоей жизни совсем через эту грыжу твою может завтра не случиться; тогда опять-таки никакой жизни корове твоей не будет!» – «Ничего», – говорит, – «авось, рассосётся». Зачем тогда, думаю, вызывала?.. И удаляюсь. С одной стороны, думаю, и хорошо быть просцовским «айболитом» (хлопот меньше, хоть и не вылечиваешь почти никого), а с другой стороны как-то и грустно.

Глава 7. Терапия.

«Видел ли ты человека проворного в своём деле?» (Притчи 22:29, Синодальный перевод).

Но была, конечно, и терапия. И это радовало. Я довольно сильно увлёкся терапией ещё на шестом курсе (до этого времени меня вообще мало что интересовало в медицине); мне нравился диагностический процесс, который часто требовал помимо знаний активности мысли; нравилась и фармакотерапия.

Иногда попадались сложные пациенты. И на фоне того, что с дополнительными методами обследования в Просцово всегда было, мягко говоря, непросто, порой приходилось полагаться только на мозги, руки да фонендоскоп. Из стационара некоторых пациентов увозили на больничной машине (если она была на ходу) в Т…, где им проводили рентгеновское обследование и основные анализы; ЭКГ делал я сам. Но это было всё. К тому же, не всякая бабушка выдерживала путешествие в «буханке», и таковые пребывали в стационаре практически необследованными. Доходило до того, к примеру, что я лечил самостоятельно мерказолилом женщину с клиническим гипертиреозом, не прибегая ни к каким обследованиям.

Порой всё это приводило к клиническим ошибкам. Однажды вызвала на дом не очень старая женщина с жалобами на одышку. Кроме небольшой тахикардии, приглушенных сердечных тонов и жёсткого дыхания я ничего у неё не нашёл; не было ни аритмии, ни хрипов. Основываясь на этой скудной клинике, я диагностировал ей сердечную недостаточность предположительно на фоне хронической ишемии сердца и назначил полный объём того, что при этом тогда полагалось вплоть до нитратов. Через день женщина вызвала повторно и сообщила, что ей хуже. Мне подумалось, что так проявляется её ипохондрия и велел продолжить приём лекарств, заверив, что эффект обязательно наступит через некоторое время. Но женщине становилось хуже. К великому счастью, как раз в это время в больницу заново устроилась Альбина Степановна (очередная Альбина), лаборантка, длительное время отсутствовавшая. Я сделал женщине анализ крови и выяснилось, что у неё серьёзная анемия и, понятно, что все эти мои нитраты с каптоприлами и мочегонными здоровья ей не прибавляли.

Альбина Степановна была шегутная, наивная до абсурда, смешная, неопределённого возраста женщина, из тех, что так и пышут энергией, да только энергия эта как-то слепо и малоэффективно уходит куда-то непосредственно в космическое пространство, минуя атмосферу. Меня, однако, дико радовало, что в историях болезни нетранспортабельных старушек появилось теперь хоть что-то, что можно было туда вклеить. Правда, это продолжалось недолго: у коровы Альбины Степновны что-то сделалось с выменем (а скотина в Просцово, как я очень быстро понял, – наивысшая ценность), и она тотчас же снова рассчиталась. И теперь история очередной поступившей Альбины Кронидовны вновь не содержала в себе ничего, кроме процедурного листа.

Апогей диагностических возможностей Просцовской поселковой больницы наступил незадолго до истории с пресловутым выменем. Прибежав в ординаторскую запыхавшись и сделав по инерции по её периметру кругов 18, Альбина Сергеевна затараторила мне в ухо, чтобы я как следует протёр свои айболитские очки и опрометью бросился прямо сейчас, побросав все дела, за ней в лабораторию сделать совместно анализ крови (а я, наверное, со времён гистологии на 2-м курсе микроскопа в глаза не видывал). Тем не менее, я авторитетно склонился над окуляром и, да, со всей серьёзностью и ответственностью подтвердил, что лейкоцитов в поле зрения чрезвычайно много. И я не заподозрю Альбину Степановну в том, что она вписала в графу бланка «лейкоциты» такое неимоверно большое число, будучи пьяной до невменяемости, тем более что Альбина Степановна вообще пьяной никогда не бывает. И непременно завтра отправлю эту злополучную пациентку в К… к гематологам с подозрением на хронический лимфолейкоз. И да здравствует просцовская диагностика! И вот если бы Альбина Степановна отсутствовала, то я бы так до сих пор и лечил эту несчастную пациентку невесть от чего! Альбина Степановна была польщена, но вымя есть вымя. Перед больным выменем неизбежно пасует здоровье всей нации, что тут поделаешь?!.

В то время ещё не примерли все, кто продолжал нести в своём сердце пришедшую в упадок эпидемию ревматизма. Сейчас, например, я могу выслушать в сердцах пациенток склеротичесий шум на аорте, но и всё, пожалуй. А тогда-а… Вызывает меня вредненькая пациентка типа Валаамовой, из Совхоза. Слушаю я её сердце и слышу всё: и диастолический шум, и его мелодичное убывание-затухание, и трёхчленный ритм и всю эту фонографическую середины двадцатого века белиберду, делаю вдумчивое назначение и иду домой возвышенно-задумчивый, аки чеховский герой, мол, экий я диагност!

Однажды было что-то вообще невообразимое, какая-то чехарда у сложной пациентки в стационаре с ионным дисбаллансом (по т-м биохимическим анализам), я сам с собой взлетел к вершинам диагностического поиска и что-то такое необычное капельное назначил. А дело было перед отъездом в Иваново. Мы с Алиной пришли в гости к Крабиным (Кольку Насреддину и Маришке), мы выпили, и я рассказал всем эту мою просцовскую ионно-детективную историю. Колёк (как бы знатный анестезиолог) внёс ясность. Я, делая в душевном запале весомый глоток водки, хватаю Колька за грудки и кричу: «Давай, гад, раз ты такой умный, телефон; надо звонить в Просцово дежурной медсестре, а то там не того пациентке моей накапают!» Колёк смеётся дуэтом с Маришкой, мол, «эх, Игорёчек!», однако телефон предоставляют и поют мне, Чеховскому преемнику, дифирамбы. Я что-то там пьяно бурчу медсестре Валентине (влюблённой в меня), она берёт под козырёк, и я вижу с этой стороны телефонной трубки, как слеза из угла левого глаза её смешивается в потоке со слюной из левого угла рта её (впрочем, это пьяная фантазия).

Татьяна Мирославовна (педиатр), от которой в смысле помощи мне в рамках терапии ожидать чего бы то ни было вряд ли следовало, однажды вызвала меня и радостно сообщила, что я имею возможность заказать на больницу оформление подписки на определённый медицинский журнал. Я выбрал «Клиническую Фармакологию». Мне было приятно. Тогда ещё не существовало медицинских представителей фармацевтических компаний (в Просцово, по крайней мере), и подобные журналы казались в новинку и читать их было приятно.

Впрочем, у меня имелись книги по клинической медицине, которыми я зачитывался, и на определённом этапе они даже составляли конкуренцию Библии (художественную литературу в Просцово я почти не читал).

В то время я практически не располагал пролонгированными лекарственными формами. К примеру, гипертонию приходилось лечить каптоприлом 3 раза в день и нифедипином (в различных формах и вариантах) 3 раза в день. При этом я видел, как суматошно прыгает у пациентов давление, и как от каких-нибудь капсул кальцигарда (нифедипин) несчастные бабушки то беднеют, то краснеют. В результате я склонялся к бетакарду (атенололу), который, однако, очень слабо снижал давление и верапамилу, от которого не краснели и не бледнели, но всегда думалось: а не заблокирует ли он ненароком кому-нибудь АВ-узел. В журналах писали про пролонгированные формы, но на практике их не было, и я только истекал слюной. Например, я видел в журналах рекламу индийского и югославского эналаприла (энам и энап), мол, они удерживают давление на одном уровне в течение суток (мечта же!), но этих препаратов тогда не было в наличии. Тем более, когда я посетовал об этом эксперту Лебедевой, когда она в очередной раз приехала осматривать нового претендента на инвалидность, она сказала, пренебржительно усмехаясь по поводу моей некомпетентности: «Так ведь все же эти энамы и энапы – джинерики». Я впервые слышал это слово, и, чтобы не быть уличённым в постыдном невежестве, среднезначительно замолчал.

В конечном итоге, эта моя ярая, неконтролируемая увлечённость фармакотерапией привела к полипрагмазии, в чём я был со временем уличён т-ми снобами, и мне прямо в лицо заявили, что меня надо переучивать. Помню, я про себя возмутился: а кто-нибудь из вас, гадов, находился рядом, когда я там один, три года работал, как новый Ионыч (спустя сто лет после Ионыча)? Да нет, я сам виноват, понятно. Надо было лекции в институте не закалывать и медицинскую литературу читать день и ночь всё это время вместо Библии!..

Глава 8. Свадьба etc.

«Будь счастлив со своей женой. Наслаждайся той, на которой женился ты, будучи молодым» (Притчи 5:18, перевод Международной библейской лиги).

22 января 1998 я вступил во второй брак. Торжество было минимализировано по всеобщему согласию. Я плохо его помню. Правда, сохранились три-четыре фотографии. Алина надела белое платье, я – усы и костюм. В ЗАГС заглянуло несколько Алининых одногруппников из сочувствующих и её сестра Алёна. Вадим прокатил нас по городу, а потом, по нашей просьбе, завёз в наш онколесок. Мы немного постояли на опушке. Было солнечно-морозно. Потом мы поехали к моим родителям. По дороге я поставил кассету с битловской сборкой, которую сделал перед крымским походом для Алины. Первая песня там была And Your Bird Can Sing, рабочий вариант, где битлы хохотали.

Мои родители угостили нас и сватов и ещё незначительное количество ближайших родственников. Всё. На вечерней фотографии мы с Алиной сидим на диване с кривыми, утомлёнными лицами, – не могу вспомнить причину этого утомления; хотя свадьба всегда – это как-то утомительно прежде всего.

Вестницкие предоставили моей бывшей жене квартиру под съём. Они и их окружение казались обиженными, и мы не связывались. Но мы навестили моих институтских товарищей (Государева, Крабиных и Пашу Ястребова) и пригласили их побывать у нас в Просцово. Они действительно приехали через неделю. Мои воспоминания об этом визите тоже крайне скудны, возможно потому, что не случилось ничего особенного: выпили водки, поорали песни, да и разъехались.

Свадьба не воспринялась мною как нечто значимое. Только как некое формальное отдание некой дани. Наше с Алиной сочетание случилось ещё прошлой весной, в лесочке, – там вместо шампанского была Балтика №4, а вместо приглашённых гостей – клещи да муравьи, которых мы весело от себя отгоняли. А теперь мы жили в захолустном посёлке Просцово, и уже несколько месяцев. Правда, большую часть времени по будням мы находились в разлуке, но к концу лета ожидалось, что уже поселимся вместе навсегда.

После свадьбы у нас как бы была «медовая» неделя, но она мало чем отличалась от предыдущих медовых недель. Просто Алина отмазалась от пары дежурств и подзаколола часть какого-то цикла и прожила это время в нашем просцовском домике; я же продолжал ходить в больничку айболитствовать за небольшие денежки. Вот, собственно, и весь вам «мёд», дорогие новобрачные.

Мы тогда купили новенький кассетный магнитофончик и к нему кассету со сборкой последних заграничных поп-хитов на манер «Don`t Speak!» и «Lemon Tree». В магнитофоне было и радио. Просцовские радиоволны бесконечно несли в наши уши саундтрэк «Титаника» и в перерывах иногда – голос Гребенщикова, поющего в стиле регги: «Сестра, здравствуй, сестра!» Ближе к весне мы даже сходили в кинотеатр «Победа» (тогда ещё живой и даже главный в К…) на пресловутый этот «Титаник»: меня впечатлило, Алину – нет. Алина вообще не в ладах с синематографом, что мне даже в ту романтическую эпоху показалось странным и слегка насторожило. Помню, на самой заре знакомства я спросил: какие фильмы тебе нравятся? Алина замялась, потом сказала, что они с одногруппниками не очень давно ходили на фильм «Человек дождя», и там было так смешно: «кто на первой базе? – я на второй!» Я на тот момент ещё не смотрел этого фильма, и мне подумалось, что возможно это и был самый смешной эпизод кино, но вот вопрос: почему Алина настолько легкомысленна, когда говорит о кино?..

О чем мы говорили тогда, после свадьбы?.. Я не помню. Возможно о том же, о чём говорят все люди (?) (ох уж этот мой вопросительный знак в скобках, как же я его когда-то любил!) Мы жили у Пугачёвой, катались на лыжах. Могу предположить, мы говорили о моей работе и Алининой ординатуре. Это всё?.. Нет. Наверняка о планах. Мы пока не планировали непосредственно в ближайшее время завести ребёнка. Но планировали в скором времени завести ребёнка. Мы уже тогда планировали в августе, когда мне (после 11 месяцев работы) дадут мой заслуженный отпуск, отправиться в поход в Крым – даже вдвоём, если больше никто не захочет. Мы вместе пели под гитару песни «Белой гвардии» и подобное. Неужели это всё?.. Видимо, да. У нас не было соцсетей, интернета и мобильных телефонов. Только магнитофон с песней «Don`t Speak!» и радио с саундтреком «Титаника» и этой странной сестрой Гребенщикова. Не было даже телевизора. Только гитара, печка, книжка с рассказами О`Генри, самодельное овсяное печение и радости плотской любви по ночам.

В то время умерла от рака молочной железы Линда Маккартни, и я прочитал ещё что-то у Фриша (кроме уже прочитанных «Штиллера», «Гантенбайна» и «homo Фабера»), и мне не понравилось. Не то что даже не понравилось, а моё восприятие Фриша истаскалось, соскучилось, устало. Тем более, наверное, уже тогда, на фоне глобальности Библии, он казался в некоторой степени нелеп. Он устарел. Я вскользь сказал об этом Алине, но она никак не прокомментировала.

По тогдашнему крымскому совету Матвея Прострелова я прочитал что-то из Кобо Абе – меня не впечатлило; прочитал «Гнездо кукушки» – впечатление было ярким, но непродуктивным. В маршрутке по радио услышал песню с нового альбома Маккартни Flaming Pie, захотелось записать альбом, но времени забежать в студию звукозаписи не было.

То, что я перестал писать, мало затронуло Алину. Она слабо годилась на роль ма́стерской Маргариты, скачущей на метле и бьющей окна всяким тупоумным критикам… Я, в свою очередь, вероятно, тоже слабо годился на некую возвышенную в глазах Алины роль. Тогда вообще какие бы то ни было наши «роли» не были обозначены. И в этом спряталась неосознаваемая нами решающая ошибка. Даже Дина в этом смысле «преуспела» больше. Она в своё время едва ли не на первом свидании обмолвилась, что если мы с ней поженимся, то готовить буду я! (потому что она не желает готовить). Это было глупо, но и до безумия мудро в то же время. Поли полагалась в этом смысле на некое автоматическое предоставление жизнью необходимых условий. Мы с Алиной полагались на любовь, под которой подразумевали наше взаимное влечение друг к другу и единство во взгляде на красоту. Но и тут закралась ошибка (на мой взгляд, роковая). С одной стороны, всё естественно: у Алины овсяное печенье, у меня – гитара, и мы в унисон ахаем на закат – так какие могут быть проблемы?.. Но Алинин взгляд на красоту статичен. Мой, как со временем выяснилось, – динамичен. Я не мог сказать: «это красиво», и удовлетвориться этим. Я энергично ставил вытекающие логические вопросы: кто стоит за этой красотой? кто её автор? что мне с ней делать? почему помимо красоты существует уродство? что стоит за уродством? откуда оно? что мне делать с ним?.. Алина же удовлетворялась просто фактом наличия красоты. Она устремлялась в утопию, не думая и не понимая, что путь в неё неизбежно лежит через боль и кровь. Она решительно отвергала любой негатив, любой намёк на чернуху, отворачиваясь, закрывая глаза, махая руками, по-детски топая ножкой, впадая в очевидный самообман, и так до сих пор. Я не мог и не могу с этим согласиться, но в ту просцовскую пору я ещё не видел ничего, всё это явно проявилось позднее.

А тогда – что?.. Да та-самая вечная иллюзорная любовь. И что она являет собой? А всё, что есть!!. И остальное-прочее – её придатки. Секс. Дети. Заработок. Дом. Воспитание детей. Преодолевание в принципе лёгких обычных человеческих проблем. Совместное старение. Совместное (впрочем, необязательно) умирание, смерть. Смерть? Нет. О ней негоже говорить в сём нежном возрасте. Любое упоминание о ней суть проявление слабости, либо психологической ипохондрии, что не есть приятно.

Поэтому, да будем строить наш дом, медленно, плавно, поступательно, не забывая о красоте, окружающей нас, созерцая её, радуясь ей! Такова была концепция по умолчанию.

ЧАСТЬ 4

Глава 1. Хронология по годам.

«Вы жили в этом мире без надежды и без Бога» (Ефесянам 2:12, Новый русский перевод).

Фундаментальная вера, которая однажды побудила меня посвятить свою жизнь J, крепко спаялась с моею душой, наверное, лишь в начале 2000 года. А эти два года, после заключения второго брака, я всё ещё что-то пыжился, как-то ещё по-глупому лицезрел жизнь, детскоствовал.

Я, например, хотел сводить Алину в поход, в Крым, и именно туда, где мне так понравилось в августе, и быть там, в том чудесном месте уже с ней. Я пил пиво и иногда, с другими, самогон, очевидно надеясь извлечь из этой искусственной наркотической эйфории некий сок жизни, некое осознание, некое приобщение пусть даже и к собственному, раздроблённому и нестройному, внутреннему миру. Я не торопился становиться нравственным; не испытывал, к примеру, желания бросить курить. Чтение Библии и библейской литературы я перемежал с чтением Спока (мы же планировали-таки, по устаканению всего, завести ребёнка), Карнеги (меня привлекал в нём дух беллетристики, столь скудный в публикациях bf) и даже киноромана «Твин Пикс», который я позаимствовал у одной, с определенной степенью дебильности, молодой пациентки.

Но, мне казалось, я не заходил за грань. Однажды, той первой зимой, ещё до свадьбы, я, как обычно, покуривал на площадке над лестницей, ведущей к дверям кухни. Неожиданно рядом возникла кастелянша Ира, и вдруг, без лишних слов, крепко обняла меня вместе с сигаретой и сигаретным дымом. Эта Ира была дочерью старшей медсестры, Альбины Александровны; около 30, разведёнка. Невысокая, ладно сложенная, возможно – слегка симпатичная; в ней чувствовалась недюжинная энергия и крик к жизни. Высвобождаясь из её объятий, я ощущал себя крайне неловко, видимо под напором этой её энергии. И у нас даже состоялся некий нескладный разговор, кажется из одних междометий. Позже, анализируя событие, я проникся гордостью за свою нравственную устойчивость. Хотя в этом, очевидно, не было какой-то исключительной моей заслуги. В институтские годы, в тот небольшой кусок времени, когда меня не держала связь ни с одной девущкой, я был как-то даже склонен к некоторого рода блудливому поведению, но я никогда не уподоблялся, скажем, Шуге, который делал из такого поведения едва ли не спорт (и со стороны я со снисходительной усмешкой наблюдал, как бедолага лечится то от вшей лобковых, то от гонореи, то от реактивного артрита). И к моменту этих кастеляншеских домоганий я вполне себе ровно относился ко всем женщинам мира, исключая Алину. Да и вряд ли, даже если бы я был свободен, эта Ира до такой уж степени заинтересовала меня.

Я не могу вспомнить, несколько часто молился в то время и молился ли вообще.

С чтением Библии тоже было как-то странно. Я отчётливо помню, что книгу Даниила прочел ещё тогда, у Пугачёвой, в то время как книгу Исайи, кажется, впервые читал только летом 99-го. Тут два варианта: либо мама (точно не папа) посоветовала мне внеочередным образом прочесть Даниила, либо я и вправду, так быстро и неосознанно махнул весь Ветхий Завет у Пугачёвской печки, ничего толком не осознав, а потом перечитывал всё заново. Во всяком случае, завоевание обетованной земли израильтянами (книга Иисуса Навина) точно совершалось у той печки. Причём отложилось: моё географическое восприятие было прямо противоположным; в уме почему-то я представлял израильтян, осаждающих Иерихон, к западу от города, а не к востоку.

Помню, как читал «малых» пророков в автобусах К…-Т…-Просцово, но было ли это в 98-м или 99-м, – точно не могу припомнить.

Я читал Карнеги, пересаживаясь в некое пасмурное (скорее всего, осеннее) время в Т… с просцовского на К…ий автобус. Я задумался. Карнеги так много писал о придирках, как о том, что безотказно (и это едва ли не было чем-то с его точки зрения решающим) отравляет любую семейную жизнь. Тогда мне казалось, что это перебор. «Малые» же пророки казались чем-то волнующим, но всё же отдалённым от нынешних реалий.

В любом случае, пожалуй, стоит отметить, что 99-й всё же оказался более продуктивным в плане восприятия мною духовных истин. В 98-м, однозначно, я был более легкомыслен и бестолков. Мне хотелось рыбачить, бегать по лесу в поисках грибов, что-то значимое искать в телевизоре, радио и книгах, общаться с институтскими друзьями. Мне льстило, что я какой-никакой, а некто значимый в посёлке с 2000 населения; что я имею предоставляемую мне этим поселком квартиру, пусть и неказистую; что я, кажется, не самый плохой в мире врач и что меня любит моя жена.

Возможно, трагедия, случившаяся тогда одновременно с беременностью жены, что-то добавила к моей остепенённости в духовном смысле. Пожалуй, да. Но до этого было ещё полгода.

Глава 2. К…

«Я посвятил свой разум познанию мудрости, познанию безрассудства и глупости…» (Екклесиаст 1:17, Современный перевод).

После свадьбы наше «неформальное», прелюбодейное состояние было нейтрализовано официальными штампами, и мы по выходным стали чаще выбираться из нашего просцовского псевдоподполья. Чаще стали навещать родителей и друзей в К…

Супруги Рома и Василиса Восцовы, бывшие Алинины одногруппники, проходящие ординатуру по психиатрии и гинекологии соответственно, проживали в многоэтажке недалеко от площади Тургенева. На двери их подъезда был установлен домофон – очередное чудо техники, квартира – просторная. В том же доме, но в другой квартире, поселились супруги Фёдоровы, Артём и Алиса. У Восцовых часто собиралась вся Алинина институтская компания, сохранившийся костяк элитной 17-й группы (кажется, большинство из них имели красные дипломы и реализовались как всеразличные заведующие и главные врачи, в конечном счёте). Этих Рому-Васю (Алина называла их «Ромочка, Васечка») я помнил ещё с первых лекций на первом курсе. Они уже тогда ходили парой и напоминали мне Ларису Сёмгину и Максима Малькова, моих одноклассников, сидевших с 9-го класса за первой партой и держащихся крепко за руки все уроки. Мне как-то была подозрительна и даже неприятна эта претензия на раннюю зрелость и как бы исполненная недоверия ко всему окружающему демонстрация преданности. Тем более, я знал, что та приторная история с Ларисой и Максом закончилась каким-то там неблаговидным разрывом, поэтому подобным ранним отношениям я не доверял, и, проецируя это своё восприятие на Рому-Васю, я предпочитал относиться к ним если не с презрением, то уж точно с равнодушием, хотя они и являлись на самом деле замечательными людьми. Рома был большой, немного тихий и благожелательный, а Васечка – бойкая и проницательно-энергичная. Примечательно, что именно к ним приходила поплакаться Алина в тот сдавленный период наших ранних «прелюбодейных» отношений, когда нам было так непросто (однако, не уверен, что Алина передавала им всю правду, как, скажем, я – Государеву). К моменту заключения нашего с Алиной брака у них уже имелся ребёнок, и Васечка с этим ребёнком на руках была среди тех немногих, кто присутствовал на нашем скромном сочетании в ЗАГСе.

Артём Фёдоров безусловно являлся ключевой фигурой в 17-й группе. Он, не стремясь и, очевидно, не прилагая к этому особых сознательных усилий, сумел разбить сердца всех её участниц, вследствие чего в определённый момент в группе произошёл некий раскол и даже разделение. Артём, несомненно, был (и остаётся) чрезвычайно умным, волевым, целеустремлённым, мужественным, сильным, уверенным, весёлым и красивым человеком (качества указаны, скорее всего, в произвольном, а не в приоритетном порядке), и я понимаю все эти разбитые сердца. В конечном счёте, в той мужественной женской борьбе победила Алиса. На мой взгляд, Алиса не чрезвычайно красива, но, несомненно, чрезвычайно эрудирована и умна (кстати, она тоже есть на нашей свадебной фотке). Мне, к примеру, польстило, когда лет пять назад, употребляя с ними кальвадос и упомянув, что это тот самый напиток, который воспел Ремарк в своей «Триумфальной арке», я почувствовал на себе Алисин благосклонный взгляд, как некое признание моей литературной эрудиции.

В эту Алису был влюблён (и до сих пор, кажется) Паша Зноев, ещё одна колоритная личность из 17-й группы. Диву даёшься, откуда в жизни берутся все эти бесконечные любовные голливудские многоугольники; особенно это романтическое многолетнее тоскование по ком-то недоступном, и даже доступном, но только в дружеском режиме. Так вот, этот Паша из всей Алининой компании казался мне более всего близким по духу. Он, как и Фёдоров, был могуч, умён и уверен в себе, хотя и как-то более скользок (о красоте судить трудно из-за основательной бороды), но во всяком случае – не сноб, как многие, на мой взгляд, из Алининых друзей. По крайней мере, с ним было всегда легко поговорить почти на любую тему, ибо он держался просто, несмотря на свою чрезвычайную подкованность во многом и любознательность. Сейчас он работает простым травматологом и чурается всякого рода заведования.

Однажды они там у Ромы-Васи собрались все (не помню, по какому поводу) и зазвали нас с Алиной тоже. Мы пришли как-то пораньше других. Хорошо, что уже был Паша, и я подлетел к нему и стал уговаривать пойти маленькой компанией с нами в Крым этим летом. Паша начал обстоятельно расспрашивать о достоинствах и недостатках этого предприятия с моей точки зрения. Я по свойственной мне коммуникативной простоте проговорился, что иногда нас пытался раскрутить на деньги всякого рода крымский люд, от таможенников и милиционеров до егерей, и Паша заметно насторожился. Я поинтересовался, а нет ли в данной компании тех, кто согласился бы на подобную авантюру, но Паша выразил сомнение, мол, народ предпочитает ближние речки, а не далёкие горы и бескрайние моря. Я немного приуныл. Всё-таки идти вдвоём в такую даль – предприятие рискованное. Но то была лишь минута слабости.

Веселье организовалось достаточно шумное. Говорили наперебой, как бы пытаясь друг друга переорать. На посиделках у Якова Бермана я привык к более степенному обмену мыслями. Позже, на пике всеобщего подпития, я попытался изобразить нечто общепризнанное под гитару, но не был воспринят. Меня вообще, в целом, мне показалось, как бы игнорировали. И больше всего расстраивало то, что я не понимал: делалось ли это в некоторой мере осознанно или происходило само собой, стихийно, по неким внутренним законам их коллектива. Огорчало и то, что произошло в конце. Мы с Алиной собрались уходить, и тут выяснилось, что её сапоги исчезли. Почти сразу стало понятно, что их специально спрятали, чтобы «Алинку не отпускать». И розыгрыш тянулся долго. Я, как идиот, одетый, молча стоял прижавшись к стенке в коридоре, а Алина то смеялась наперебой с юродствующим пьяным Фёдоровым, то весело ныла, выпрашивая сапоги. Вся компания радостно потешалась над происходящим. Мне отнюдь не было весело, я только глупо натягивал улыбку; я близко не знал этих людей, и, хотя Алина была их милой подругой, никто из них, кроме Паши, казалось, не испытывал ни малейшего желания знать меня. Что касается розыгрыша, я попросту считал его глупым, если не сказать больше. Дело в том, что моя самая страшная ссора с Вестницким, которого я долгое время считал лучшим другом, произошла как раз из-за чего-то подобного. В середине большого пешего крымского похода, на маршруте, Тимофей спрятал в лесу нашу с Шугаревым посуду, которую мы на ночь оставили у костра, вместо того, чтобы унести в палатки. Решил поучить нас порядку. Но почему? На правах особы, приближенной к Ирине Ярославовне? Шуга вел себя так же, как сейчас Алина. Он даже едва ли не вовлекся в игру «тепло-холодно» в той ситуации. Я же встал в позу, добился, чтоб мне, в конце концов, вернули посуду, а вечером у костра разбранился с Вестницким, и потом мы не общались, кажется, полгода.

Наконец-то сапоги Алине возвратили. Не помню, пытался ли я как-то поделиться с женой своими чувствами тогда. Во всяком случае, Алина выглядела весёлой и на настроение моё не обратила особого внимания. Это были её друзья. И я не счёл необходимым расставлять здесь какие-то акценты.

Два или три раза ещё делалось застолье у родителей Алины. Меня усаживали за стол, обильно кормили и поили, я бойко вёл или поддерживал беседу. Однажды преждевременно закончилась водка, и я ушёл покупать. Внизу, у подъезда на лавке, я присел с Алёной, младшей сестрой Алины. Ей тогда было около 20, она училась в медколледже. Алёна мало, на самом деле, похожа на Алину. Она тоже весьма жизнерадостна, но как-то более уравновешенно, юмор у неё резкий, анекдотический, почти как у их папы, но плавнее и забористее, не такой обстоятельный. Ко мне она испытывала определённое уважение, но не слепое, а вдумчивое; часто о чём-то не простом спрашивала меня. В тот раз спросила: «Игорь, а в вашей семье часто ссорятся?» Я задумался. «Да нет, – отвечаю, – наоборот редко. Но если уж поссорятся, то потом дня два-три надутые ходят». (Я даже вспомнил, как однажды мама на целые сутки ушла из дома к подруге.) А Алёнка и говорит: «А у нас – как раз наоборот! Мы можем за день три раза поссориться и три раза помириться». Я удивился. Это было откровение. Мы никогда не говорили с Алиной о ссорах и никогда ещё не ссорились. Поэтому всё это звучало странно. Хотя я видел, что мама моей жены – женщина строгая, требовательная, тревожная, с каким-то слишком глубоко спрятанным чувством юмора.

У моих родителей было, как всегда в последнее время, бодро и… задушевно что ли. Маман ненавязчиво нащебетывала о разных тонкостях их интересной духовной жизни; между прочим, всучила нам для прочтения «Зелёную палочку» Л.Н.Толстого как некую вразумительную квинтэссенцию постулатов о смысле человеческой жизни, к тому же выраженную художественно и красиво. Алина всегда зажигалась от всего положительно-эмоционально окрашенного. Я принял, подхмыкнув. Папа подкивнул. Папа выглядел уверенным в своей жизни, спокойным и где-то даже благодушным.

Толстой, и правда, взбудоражил и воодушевил. Основные постулаты, касающиеся служения Богу, как того единственного, что исполнено подлинного смысла, подкреплённые к тому же здравыми и логическими рассуждениями, заклыдывающими основу, были восприняты мной с радостью. Малопонятные же, туманные философствования, которые всё же в очерке присутствовали, были моим сознанием также отмечены, но не доминировали в восприятии. Я сочетал эти новые впечатления с тем, что уже знал из прочитанного мной в Библии и почувствовал в душе определённую эйфорию. Мне сделалось приятно, что я вовлекаюсь сознанием в нечто глобальное, светлое и действительно значимое. Приятным оказалось также и то, что Алина плыла как бы со мной на одной волне.

Впрочем, повторюсь, вся эта поднимающаяся во мне духовная радость была ещё слишком слаба, чтобы пропитать моё сердце и моё сознание. Она только как бы иногда поглаживала их как некая приятная мягкая волна. В основном же, штормом накатывала жизнь. Любовь к женщине. Работа. Состояться во взрослости, в самостоятельности. Может быть когда-то – свой дом. А так, всё то же: по морям, да по горам не нагулялся, своё пивное озеро полной мерой не выпил, из-за безденежья вместо «Marlboro» вынужден курить «Приму» (что слегка угнетает), что же есть настоящая дружба – так и не понял, двухкилограммовую щуку не поймал, и даже отцом ещё не был. Извини, Лев Николаевич…

Глава 3. Конец зимы.

«Если кто попросит у тебя что-нибудь, то дай ему» (Матфея 5:42, перевод Международной библейской лиги).

Не очень хорошо помню переход к весне в тот первый год в Просцово. Скорее всего, как всегда был завален работой. Что-то зашевелилась фабрика. Томилин туда, по-моему, не вернулся, да и фабрикант поменялся, но, во всяком случае, слухи поползли, что принимают персонал в какой-то цех. И сразу оживился амбулаторный приём, людям сразу стали нужны вдруг какие-то справки; а двоим пациентам я даже выдал больничные для фабрики. Но это продолжалось недолго, месяц-два; потом всё снова встало.

Как растеплилось, выписалась Свинцова на паперть между церковью и магазином, зато поступила лунообразная Родионова с ухудшением астмы; удалось вытурить пару старух на пару недель из 4-й палаты – я начинал привыкать к этим циклам.

Валаамова вызывала реже: видимо, в медицинском и человеческом смыслах она уже выцедила из меня, что могла, и слегка приспустила вожжи. Часто она благоговейно упоминала имя Абакумова Василия Леонидовича, т-кого кардиолога (с большой буквы «К»), которому она раз в месяц (не чаще!) звонила, отчаявшись-таки получить от просцовских медиков толковое слово и здравый совет. Я даже, в некотором смысле, стал побаиваться этого сына Аввакума. И вот, однажды он прибыл в Просцово (наверняка, не без настояния всё той же Валаамовой). Это было обставлено, как нечто в рамках диспансеризации или чего-то такого. Просидев со мной 2 часа на приёме, параллельно принимая особо жаждущих увидеть сего специалиста граждан, Василий Леонидович ещё на 2 часа уехал с торжественным визитом к Валаамовой, после чего благополучно отбыл в родной город. Это был обычный врач, хотя и с мужественной, исполненной достоинства внешностью. На меня он смотрел если не благосклонно, то уж во всяком случае – спокойно. На его приём пришла и моя хозяйка, Пугачёва Серафима Ефимовна, презрев ради такого случая каноны уринотерапии (метода, в целом, не терпящего дополнительного медикаментозного вмешательства). Доктор Абакумов спокойно выслушал её жалобы, бесспорно относящиеся к банальной хронической ишемии мозга, спросил, принимает ли она ноотропы. Пугачёва бодро ответила, что да, принимает, но эффекта не видит. Абакумов посоветовал ей другой ноотроп, из тех, что она не принимала, чем, видимо, Серафиму Ефимовну не удовлетворил. Когда дверь за Серафимой Ефимовной закрылась, Василий Леонидович иронично посмотрел на меня и сказал: «Вот так всегда: всё хотят, чтобы им голову новую пришили». Я подхохотнул. Перед его уходом, я испросил пару советов по ведению кардиологических больных, подразумевая беспокоящих меня конкретных пациентов. Леонидыч отвечал вяло, как бы с неохотой, сдерживая зевок. Мне взгрустнулось оттого, что я в очередной раз ощутил себя несчастной собачкой-терапоидом, кинутой некой беспощадной рукой в чёрные волны российской провинции, которой никто-то не желает помогать!

В 1-ю палату поступила немолодая женщина в терминальной стадии какого-то лейкоза. Мне было мало понятно, что с ней делать, но я что-то делал. На второй день она сказала: «Доктор, я никогда в жизни не пила пиво, а тут вдруг неудержимо захотелось. Доктор, всё равно ж умирать, разреши выпить бутылочку!» Женщину было жалко; она имела какой-то не очень понятный мне характер, но явно не была плохим человеком. Я пожал плечами. Мол, прописывать тебе его я не буду, но уж если выпьешь, глаза закрою. На другой день от неё пахло пивом, и она шутила и бодрилась, а на четвёртый день умерла.

Из Степановского снова привёз женщину с инфарктом, и снова как-то так вышло, что она осталась у меня, в третьей палате. Но на сей раз я был чрезмерно осторожен и ответсвенен. Обошёлся без внутривенного морфина, и как-то всё прошло спокойно и гладко. Вскоре позвонила молодая, грамотная, вежливая родственница и перечислила мне заочные рекомендации по медикаментозному ведению этой пациентки от какого-то медицинского светилы какого-то мегаполиса. Я заверил, что примерно то же самое её родственница у меня и получает (хотя и немного приврал, конечно), и добавил, что непременно мегаполисные рекомендации исполню в точности. И исполнил. И всё обошлось.

Кажется, именно в то время я имел первый в моей карьере опыт серьёзного столкновения в непростой, как оказалось, социальной схеме-концепции «врач-пациент». Диалог на амбулаторном приёме:

– Слушаю вас.

– А что вы меня слушаете? – с грубым вызовом (женщина, лет 35, с напряжённым, серьёзным, нервным лицом).

– Говорите, на что жалуетесь, – опешив, с недоумением.

– А по мне не видно, на что я жалуюсь? – с той же интонацией.

– Вы считаете, что я должен читать ваши мысли? – закипая, чувствуя неприятную дрожь в своём голосе.

– Я вам второй раз говорю: по мне всё видно. Просто посмотрите внимательнее!

– (с тяжёлым вздохом, после недоуменной паузы) Женщина, я вижу на вашем лице бледно-розовую сыпь. Но этой информации для меня крайне мало, чтобы поставить диагноз и, тем более, назначить лечение…

– Короче. Назначьте мне хлористый кальций в вену десять инъекций на курс. Это всё, зачем я к вам пришла. Мне совершенно не интересно беседовать с вами!

Беспомощно развожу руками. Смотрю на Веронику Александровну. Она нейтрально пожимает плечами (мол, тяжёлый, конечно, случай, но как-уж-нибудь сам, доктор, выкручивайся). Снова перевожу взгляд на пациентку. Пытаясь смягчиться:

– Вы хотя бы скажите мне, с чем вы связываете появление этой сыпи?

– Ничего я не собираюсь говорить вам! Вы выпишите мне назначение, о котором я вас прошу или нет?

– Нет, я так не могу…

– Почему не можете? Вы что, не врач?

– В том-то и дело, что я врач, – повышая голос, с гневной интонацией, выпячивая глаза на пациентку, почти крича, – а не механический безмозглый выписыватель рецептов, кем вы, как видно, меня считаете!

– Я ещё раз повторяю: мне совершенно не интересно, что вы там говорите. Я не первый раз заболеваю таким образом. Курс, о котором я прошу, мне помогает. Что за проблема назначить мне его?!

Замолкаю. Опускаю плечи и голову. Выдерживаю паузу в гробовой тишине. Не менее полминуты… Наконец (поняв, что больше ничего невозможно сделать, и это наиболее разумное решение) встряхиваю головой:

– Вероника Александровна, напишите этой пациентке направление, о котором она просит.

Вероника Александровна с готовностью строчит. Подписываю, ставлю печать, передвигаю направление в сторону пациентки. Она хватает его, встаёт и, ни слова не говоря, железным шагом направляется прямиком в процедурную. Конец диалога (хорошо размочил, а то один товарищ посетовал, что в книге этой моей диалогов почти нет, негоже).

Я был в шоке, меня колотило. «Почему? За что? Что это вообще было такое?».

С неимоверным трудом, запинаясь и не к месту задумываясь, я принял ещё двоих или троих пациентов и, грозовотучный, но при этом и как бы невесомый, с каким-то подшибнутым мозгом, направился в стационар. В ординаторской лёг на кушетку. И пролежал полчаса. Я не мог идти в обход и не мог идти обедать. Я обдумывал произошедшее. Меньше всего мне хотелось, чтобы подобная ситуация когда-нибудь ещё повторилась. И я задал себе вопрос: «Почему у меня сейчас такие чувства?» Ведь я был практически нетрудоспособен. Подумав, честно ответил себе: «Да, ты получил эмоциональную травму, но если бы ты повёл себя достойно, то это не выбило бы тебя из колеи. А ведь ты почти орал на пациентку, пусть она и психопатка почище Марианы! А что стоило бы, не затевая всей этой дрязги, взять, да и просто назначить ей этот хлористый, который никак же не навредит ей?!» Я подумал ещё и сделал вывод: «Отныне я просто всяким там психопатам буду делать без лишних разговоров то, что они хотят. При условии, что не наврежу этим ни себе, ни им. Засунув при этом глубоко в… всю эту свою псевдоврачебную никому не нужную гордость! Иначе так вот и будешь всякий раз валяться как тряпка…» Вывод показался мне здравым. В конце концов, я не так уж сильно и «накосячил». На такую дуру можно бы слегка и прикрикнуть. Я потихоньку спустил ноги с кушетки на пол, встал и поплёлся снимать пробу с обеда.

Так я работал. И не замечал прихода весны. Работал и работал, зарывшись головой во всю эту медико-просцовскую глупогадость. Снег потихоньку делался жухлым, земля просыхала, трава проклёвывалась. Первые птицы начинали петь. Обнажалась грязь, но в деревне грязь не такая противная, как в городе. А я работал и не видел. Раньше я всегда замечал весну.

Глава 4. Весна. Контрасты.

«Увидит тебя прохожий, хлопнет в ладони, присвистнет, головой покачает и скажет об Иерусалиме: «И это – город, что звали прекраснейшим, звали радостью мира?!» (Плач Иеремии 2:15, перевод Российского библейского общества).

Окрестности Просцова, в целом, живописны. Поля и перелески, в общем-то, привычны для нас. Но там ещё и холмисто. При подъезде, за полкилометра, по левую руку – захудалая деревня Пархово с накренённой убогой церковной колокольней, а по правую – дивный ландшафт: обрывается лес и потом – обширное поле, спускающееся вниз к озеркам, синим, манящим, а ещё дальше – снова поля, полоски рощ и крапины деревенек (одна из них – Солдатово, из которой был тот дивный Батонов). Само Просцово – холмисто-волнистое, потом, дальше, к Степановскому – две стены леса, явно не безгрибные, ну а уж Степановское – плоское. Я давно положил глаз и на степановские леса и на парховские озерки. Расспрашивал водил. Но водилы, как обычно, почему-то были негрибацко-нерыбацкие; люди, тянущиеся к технике, зачастую, как показывает опыт, поворачиваются выразительно-равнодушным задом к природе. Саша раздумчиво произносил народную мудрость: «ну-у, грибы нужно искать по краям» (как будто я не знал); а насчёт рыбы неопределённо: «да ловют чего-то». И правда, ловили. Помню, по осени ещё, в амбулаторию зашёл некто маскировочно-грязно-дикий с мешком налимов и торопливо сунул Веронике Александровне, мол, купи, дёшево (самогонка стынет же!); Вероника Александровна хозяйственно взяла налимов. Но весь этот мой грибно-рыбный зуд откладывался до лета; и я где-то мечтал и Алину приобщить к этому благодатному отдыху-охоте – почему-то был уверен, что она радостно воспримет всё, к чему у меня лежит душа.

По весне, конечно же, обострились психи. Милиционер Нестеренко (тот из двух, что покрупнее, что проживал в одной из кирпичных двухэтажек вверх по холму, выше фабрики) вызвал меня однажды на улицу Кирова освидетельствовать сумасшедшего. Ну, конечно! Разве я забыл? Я же не обычный терапевт, я ж айболит, на все руки мастер. Улица Кирова – ближе к краю посёлка, за дальним оврагом. Освидетельствовать там, в общем-то, особо и нечего было. Хлипкий мужичок мечется за своим забором, несёт околесицу, на нас с Нестеренко глядит подозрительно, а на весеннее яркое солнце взирает яростно, распахнутыми глазами. Я убеждал мужичка, что его надо срочно госпитализировать в нужную больницу, что надо сделать укол, что ему это лучше, что соседи беспокоятся. Нестеренко же всё хотел, чтобы он зачем-то в каком-то там протоколе расписался. Мужичок от всего отказывался и околесицу, несмотря на вычурную смену наших убеждающих интонаций, нести упорно не переставал. Всё это продолжалось часа полтора, естественно – абсолютно безрезультатно. В конце концов, милиционер меня отпустил и стал кого-то звать на подмогу. Чем дело кончилось, я не уточнял.

Ещё осенью меня вызывала на дом, в Совхоз, молодая женщина, лет 28, больная раком молочной железы. Она была вежливая, оптимистичная, но и грустная. Полная, даже плюшечная, налитая жизнью, но уже отравленной; интеллигентно сдерживающая передо мною клокотание желания жить. Мы просто пообщались. Я же ничего не мог сделать. Что-то там с ней, в онкодиспансере в К…, шло не так. А весной она умерла. Без меня как-то, сама собой. Для многих в Просцове эта смерть оказалась почему-то очень значимой, даже, кажется, не из-за возраста – просто душевный был человек. В амбулатории все от известия охали-ойкали. Помню, возвращался пешком с вызова, мимо фабрики, и вижу – параллельно мне, за мостом через речушку Талку – движется шествие с гробом, человек 40 (немалое расстояние прошли, – от Совхоза до фабрики не меньше километра), видимо – к церкви, а дальше – на кладбище, как раз между Просцово и Пархово. Впереди – священник, высокий, в узорчатом торжественном одеянии, то ли с каждением, то ли с кроплением, во всяком случае, с чем-то маятникообразно-качающимся, и даже как бы с пением. Чрезвычайно торжественно всё это выглядело. Ну, и печально тоже. В Просцово за всё время я не видел ни митингов, ни народных собраний; в тот раз это было нечто наиболее массовое и потому – чрезвычайно необычное. Священник выглядел как-то уверенно-мужественно, на своём месте, что ли; в лице его читалось нечто решительное, как будто он кидал вызов самой смерти этим кадилом-опахалом своим и песней старо-басово-славянской своей. Следующий за гробом народ казался со священником единодушным. Их устремлённость и серьёзность были настолько непридуманными и ненаделанными, что даже как-то тронули меня.

Вслед за этой трагедией, произошёл, напротив, почти комичный случай. По слухам, в просцовской пекарне завёлся приблатованный новый молодой начальник. Судачили недобро, что паренёк какой-то по жизни отвязный и разгильдяй, и что общественный нравственный суд (чрезвычайно абстрактное понятие, как я с течением жизни понял) давно по нём плачет. А, мол, папа, некая «шишка» в Т…, пристроил шаловливого сынульку хоть и в Просцово, хоть и в пекарню, а таки начальником. И это почему-то очень сильно возмущало народ (амбулаторию, в частности). Я пытался дознаться – почему? Ответ был: ну как же, начальствовать, хоть и в пекарне, надо уметь, а этот зажравшийся папенькин сынок ни … ж не умеет, только пить, да по бабам!.. – Ну да-а, сочувствовал я возмущённому народу.

И вот однажды, апрельским погожим утром, врывается на приём счастливо-хохочущая Нина Ивановна, до слёз, и даже вымолвить не может ничего. Так и заливается соловьём на кушетке. Следом входит комично-угрюмая регистратор-Валя: «Игорь Петрович, тут начальника на пекарне пчела укусила, пока он мочился; вызывает вас». Валя мужественно борется с улыбкой. Вероника Александровна – уже под столом. Ох, сколько веселья! Они-то своё злорадство потешили, а мне-то, Айболиту Петровичу, что прикажете делать с этим укушенным?.. Побубнил. Благодушная Вероника Александровна вылезла из-под стола. «Ничего, Игорь Петрович, я с вами с чемоданчиком поеду, чего-нибудь придумаем, мне и самой интересно!» Приехали. Паренёк оказался толстый, с наивным, перепуганным и детски-извиняющимся лицом. Всё повторял, что, мол, жало сам вытащил, да только не до конца уверен («гляньте, доктор»); сознание? – да, ненадолго потерял от боли и неожиданности; аллергии? – нет, ни на что не было. Ох уж мне эти просцовские глянсиз пенисиз, давай, «айболитушка», за свою любимую работу. Да всё нормально! Вколите ему, Вероника Александровна, ещё и в попу преднизолончика какого-нибудь на всякий случай. «Ой, не надо!» – кричит смешной начальник пекарни. – «Дайте мне лучше таблетку какую-нибудь». «Ну, хорошо, уговорил, дайте ему, Вероника Александровна таблеточку димедрольчика и поехали скорее назад, у нас там очередь в амбулатории».

Неподалёку от Пархова была старая ферма, и на ней случился пожар. Конечно, вызвали меня. И снова вхолостую. Никто же не пострадал. Там даже коров не было. Помню свою неприкаянность. Мэр, Станислав Николаевич, бегал, какие-то колхозники бегали. Приехало что-то пожарное, с каким-то немощным шлангом. Огня уже не было, но зачем-то начали поливать обугленную стенку фермы. А мне было скучно и неприятно, у меня стояла работа; на меня здесь никто особо не обращал внимания, но подойти отпроситься я не решался: настолько все они казались перезагруженными проблемой. Я просто принялся созерцать. Я смотрел на контрасты. Угрюмое, разбитое, похмельное лицо мэра, Варфоломеева Станислава Николаевича, и светлое голубое небо, тихий весенний тёплый, мягкий ветер; эта обуглившаяся маленькая, но какая-то почему-то злостная человеческая проблемка, которую никак не может решить хиленькая струя из бессмысленного опоздавшего шланга и величественный вид, там, направо через дорогу: голубеющие озёра, благоухающий задумавшийся о вечности лесок, поднимающаяся новая трава в поле – дела Божьи, мудрые, спокойные, уверенные, надёжные, вечные. Не уверен, что я тогда анализировал таким образом, но, однозначно, мне не давали покоя эти контрасты. Потом меня отпустили, да и сами умчались на своих машинах или побрели прочь.

Однажды меня вызвали в деревню Озерцово. Это ближе к Т…, – самая дальняя граница моего «терапевтического участка». Деревенька маленькая, но расположилась очень уютно, на горе; внизу – речка, за речкой – ещё более крутой склон, поросший разнотональными светлыми зелёными деревьями. Вид почти кавказский, водопада не хватает. И птицы, и тихо, и привольно. И нога Евы не погнушалась бы, да и Адам с улыбкой приобнял бы её за плечи и пригладил волосы. И вот тут – ещё более страшный контраст! (никогда не забуду его). Сашка на «буханке» подвёз меня к самому дальнему дому, недалеко от крутого спуска к речке. Дом чёрный, кривой, маленький, забулдыжный. А вошёл я: внутри – тьма, грубая, уродливая, прокуренно-прокопченая, вонючая, бутылки пустые, да грязь, ступить негде; да и низко так, что мне, высокому, молодому, как-то скрючиться при этом надо. Пытаюсь рассмотреть во тьме обитателей: замызганные и бабка, и дедка, грязные, хрипящие, бессмысленные оба. Что хотят – непонятно. Если вы пьёте, да курите, какие мои таблетки вам помогут? Оказал им какую-то брезгливую медицинскую услугу и поскорее вышел восвояси. А там – снова благоухание, пение, ликование (из смрада-то человеческого). Вот он контраст! Благодать Божья и прямо посередине, в центре этой благодати – вся эта низость человеческая, грязь, человеческая немощь, уродство, одичание. Наверное, я тоже тогда ещё не рассуждал так. Но воспринимал, и мне было грустно и нешуточно-задумчиво. Я снова обернулся на благоговейный вид, такой, как на рисунках рая и снова – на эту уродливую, дрянную избушку. Как это понять, как осмыслить? Конечно, можно просто принять без анализа, но меня ж коробит, мне неспокойно. Как мне мириться с этим?.. Ох, ладно. Взлез на сидение «буханки», привычно ахнул дверью с этим железным – бамм! «Поехали, Сашка».

Глава 5. К… Новые встречи.

«Лучше смиряться духом с кроткими, нежели разделять добычу с гордыми» (Притчи 16:19, Синодальный перевод).

Весной 98-го по выходным мы довольно часто бывали в К… С моими друзьями вышел, конечно, разброд в связи со всей этой моей историей. И не только Вестницкие дулись на меня. В троллейбусе однажды повстречал Аню, жену Якова Бермана (не уверен, на тот момент были ли они уже женаты, – по крайней мере, на свадьбу в Н… меня не пригласили), и мы поговорили холодно, отчуждённо. Вышло ведь так, что на момент моего пламенного знакомства с Поли на четвертом курсе, они как раз тогда с Аней были подругами и вместе ходили на уроки по вождению. Потом, под всю эту историю, Аня познакомилась с моим лучшим институтским другом Яковом и докатилось тоже как-то до их свадьбы. У Ани был дивный голос, безупречный слух; петь с ней дуэтом – одно наслаждение. Я думаю, и она, и я в какой-то момент чувствовали, что между нами всё не так просто, как оно выглядит. Помню даже, в некую весёлую секунду во хмелю я как бы в шутку поцеловал её; однако, в момент поцелуя, несмотря на хмель, я чувствовал, что только прячусь за ширмой шутовства, меня на самом деле очень сильно тянуло это сделать. Это всё музыка; Лев Толстой в своей «Крейцеровой сонате» очень живо расписал, как такое работает. Вначале, внешне мне она не казалась красивой, но в какой-то момент я даже немного завидовал Якову. Волна эйфории по Поли спала, и я тогда уже осознал, что и по внешним факторам (не говоря уж о голосе) она явно Поли обходит. Но она была с Яковом, я – с Поли, и всё текло пристойно и сдержанно, без глупостей, даже на уровне чувств. Яков привечал меня в своей комнатухе в первой общаге аж целых пять курсов, уходя жить ко мне на мамину кормёжку на период сессии. Он слегка надмевался надо мной, иногда учил жить, но я сильно не возражал. Однако на шестом курсе мы разошлись по разным группам, и как-то так вышло, что и совсем почти разошлись; встречались редко. Яков был гораздо более коммуникабелен, чем я; он общался и с 17-й группой, мельком знал и Алину. Поэтому точно не могу сказать, чем объяснить ту холодность нашей встречи с Аней. Они же не были настолько уж близкими подругами с Поли, да и сама Поли большого зла на меня не держала. Возможно, Яков дулся на меня по какой-то другой (наверняка, незначительной) причине. Но я мог предполагать, что и тут идёт какая-то реакция по типу реакции Вестницких. Поэтому хорошего настроения мне эта встреча не добавила.

Точно так же случилось и с Мишкой Шигарёвым. Он хотя и был тесно связан с Вестницкими, но видимо не собирался мне устраивать такой же глупый бойкот. И, тем не менее, и у него, мне казалось, не получалось соблюдать полный нейтралитет. Как раз по весне мы встретились на каком-то торжестве у Крабиных. Возвращались на троллейбусе втроём: я, он и Алина. Шигарёв был хмур, матерился не особо в дело. У него вообще с матерщиной всегда было «хорошо», и он редко находил нужным под кого-то прогибаться в этом отношении. Но тогда мне показалось, что он делает это демонстративно как бы в сторону Алины, и я видел, как ей это неприятно. В своё время он, правда, и к Поли как-то так же пренебрежительно отнёсся, но со временем привык к ней и относился более чем нейтрально, даже – почти любовно. Впрочем, к чести Шигарёва стоит сказать, что, исключая Вестницкого, он, пожалуй, ко всем, с кем общался, относился почти одинаково. Но я и в той ситуации почувствовал этот неприятный, гнетущий холодок отчуждения. Снова сделалось грустно. Выходило, что со стороны моих друзей, кроме Государева и совсем чуть-чуть Крабиных, никому особо нет дела до нас и всех этих наших просцовских мытарств.

И чаще мы обретались в наших родительских квартирках. Там было привольно. Даже, помню, до такой степени, что совместное залезание молодожёнов в ванну тестем и тёщей, присутствующим в тот момент в квартире, не возбранялось.

Однажды мы оказались втроём в квартире Алининых родителей с Алёной. Позвонили. Алёна открыла, а там – какой-то нелепенький паренёк, познакомившийся с Алёной как-то чуть ли не на улице. Паренька завели на кухню. Потом, видимо, Алине Алёнкой в коридоре что-то было нашёптано. И произошла рокировка: Алина ушла в кухню к странному гостю, а Алёна пришла в нашу комнату и заставила меня играть «Рок-н-ролл мёртв» на гитаре. Как выяснилось мною позже, смысл этой занятной рокировки состоял в том, чтобы неудобного Алёне страдальца «вежливо» спровадить вон. По исполнении мёртвого рок-н-ролла, дело перешло к беседе. Общительная Алёна поведала, что у неё подруга, сотрудница по практике в НИА, куда Алёна метила на медсестру, тоже, как и мои родители, bf. И у них было много занятных бесед, в частности, о различиях между верой bf и православных (ибо православная подружка тоже у Алёны была). Алёна, конечно, больше склоняется к мысли, что правда – у bf, хотя продолжает думать. Во всяком случае, поведала общительная и откровенная Алёна, в тот памятный вечер, когда в этом доме открылось наше с её сестрой неблаговидное положение, и мама устроила громкие выяснения, Алёна в соседней комнате молилась именно J, чтобы у нас с Алиной всё благополучно срослось. Я был впечатлён сиим откровением. В конце концов, навязчивый Алёнкин доставатель был аккуратно выдворен, и статус-кво по локализации в квартире дам было восстановлено.

Однажды, в середине весны, мы оказались в квартире моих родителей. В тот момент у меня почему-то возродилось влечение к интеллектуальным телевизионным зрелищам. Вечером в субботу ожидалась очередная программа «Что? Где? Когда?», и я, надолго лишённый в этой своей несчастной провинции телевизора, предвкушал. Алина была равнодушна ко всем подобным мозголомкам, но, как это было тогда, изъявляла готовность зажечься всем тем, что меня зажигало. Родители в то время пахали огород, а мы сидели и ждали начала программы. Звонок в дверь. На пороге – Давид Павлов. Это первый проповедник bf, прибывший в К…, и от непосредственной изначальной проповеднической деятельности которого их и сделалось в этом городе так много. Мама была в восторге от его публичных лекций, но я довольно спокойно воспринял его речь тогда, на той самой встрече собрания, где мы года полтора назад присутствовали с Поли. Павлов объяснил, что ему необходимо сделать междугородний звонок; я знал, что он часто бывает у родителей, и пригласил его внутрь. Конечно, это был удивительный человек, но я ощущал некоторую неловкость в сложившейся ситуации. Я искренне надеялся, что Давид быстро сделает свой звонок, и мы как раз успеем к началу вожделенной «Что? Где? Когда?» Но со звонком необходимо было почему-то подождать, и Давид завязал беседу. И, надо сказать, этак авторитетно завязал. Говорил почти только он. Я редко-редко что-то вставлял, поглядывая нетерпеливо на часы. Алина, обычно избегающая пространных дискуссий, вдруг неаккуратно воткнула какой-то вопрос-контрдовод, после чего я окончательно понял, что «Что? Где? Когда?» нам уже сегодня не посмотреть. Давиду было лет 50 на вид, чуть-чуть круглый, не очень высокий, лысоватый; голос с какими-то даже немножко дискантовыми оттенками, речь быстрая. Он начал как-то издалека, потом перешёл на духовные темы в каком-то уж слишком широком их многообразии, так что трудно было вычленить ключевую мысль; даже каким-то образом всплыло понятие «преподнесения» в проповеди. Из всего этого нагромождения я вынес (точнее прочувствовал) некое направление, которое можно было бы обозначить по-простому: «Ребятки, ну вы же молодые, умные и образованные, ну что вы тут сидите на диване и смотрите на меня? что вы ещё от жизни вообще ждёте? давным-давно уже надо было вам сесть и Библией заниматься по примеру ваших удивительных родителей и даже уже проповедовать направо и налево; а вы всё сидите и ждёте непонятно чего…» («Ну как»,– думаю я про себя, – «вполне себе понятно: ждём, когда ты наконец уйдёшь, чтоб нам «Что? Где? Когда?» посмотреть».) Но когда Давид Павлов ушёл, и я рванулся к телевизору, выяснилось, что «Что? Где? Когда?» действительно закончилась. Я был раздосадован. Но ещё больше меня раздосадовала реакция Алины. Она совершенно не расстроилась из-за упущенного телепросмотра, но её всерьёз возмутило то психологическое давление, которое она только что на себе ощутила. Я впервые в жизни видел её такой рассерженной и возмущённой. Я кое-как успокоил её, но когда пришли родители, Алина снова упомянула о своём негативном впечатлении. Папа, слегка поднахмурившись, смолчал, а мама в своей лёгкой умиротворяющей манере, махнув рукой, произнесла что-то вроде: «А-а, Давидушка, ну да, он болтушка!» Это расслабило Алину. Для меня было очевидно, что родители не делают из Павлова идола (и даже идольчика), для них важность составляло то, что они нашли в Библии, а не некий человек, который им на это указал. С другой стороны, я понимал, почему папа принахмурился. Я уже понимал отчасти, что такое «преткновение» и осознавал уже в религиозном контексте концепцию «гордость-смирение». И то и другое в отношении Алины было поводом папе нахмуриться. Давид не был для меня «преткновением» (я лишь слегка расстроился из-за того, что ожидаемое шоу пропустил); я очень уважал этого человека за его мужество, целенаправленное рвение, очевидную искренность и духовность; при этом я отчётливо видел его недостатки, хотя бы и в той его неуравновешенной манере вести диалог, но эти его недостатки никак не влияли на моё восприятие Библии и библейской вести. Для Алины же он, как оказалось, вполне мог стать «преткновением», то есть тем, что помешало бы ей расти в духовном смысле, на том простом основании, что Давид был заметной фигурой среди bf, которой они, к примеру, стремились бы подражать. Умение сглаживать и перешагивать через эти псевдопреткновения и было смирением, неумение – гордостью. Неужели Алина гордая?.. (С этим её ангельским голосом и мягким нравом.) Я тоже немного нахмурился. Ведь и просмотр «Что? Где? Когда?», как в пылу возмущения выяснилось, был для неё жертвой во имя нашего единства, и она легко на неё шла. Но тут вырастают вопросы жизни, вопросы единства мировоззрения, а это уже гораздо серьёзнее какого-то там телевизора; и сможет ли это Алина поднять, и что можно сделать, чтобы достижение вот этого глобального единства не оказалось для неё непосильным грузом, жертвой, которую она не в состоянии будет принести? Опять же, не уверен, что я именно так тогда это анализировал, но восприятие было отчётливое и осадок ощущения горьковатый…

В майские праздники мы ушли с Алиной на Дивну, на «берёзу», где она раньше никогда не была. Мы ушли одни, а на другой день собиралась подоспеть чуть ли не вся 17-я группа. До «берёзы» от Пряниково идти пешком 8 километров, но Алина не устала, а просто переживала, что её 17-группники не дойдут, и мы встали посередине маршрута. Было тихо, солнечно и почти безлиственно. Кажется, мы впервые пошли в поход в нашем «официальном» положении. Может быть, поэтому я плохо запомнил наш тот вечер и ту ночь, ведь это уже было «официально». На другой (такой же солнечный, тихий и безлиственный) день мы прошли немного назад, чтобы встретить Алининых друзей. Они пришли, опять такие шумные, что я как-то от испуга забыл про тихость и безлиственность Дивны. И опять я оказался каким-то всторонуотодвинутым. Запомнил в начале два момента. Когда они только пришли, единодушные громкие мужчины двинулись за дровами, и я тоже был увлечён их ветром. А там вышло, что повалили бревно-то большое и тяжёлое. И я встал вместе с громадными другими под него и почувствовал, что меня мотает от тяжести. А тут ещё Паша Зноев, тот самый, на товарищество которого я внутренне рассчитывал, указал на меня кому-то ещё и назвал меня «розовой пантерой», ибо на мне и вправду было надето нечто розовое, какая-то утеплённая волейболка (я никогда не думал, что в лесу надо думать о стильности покроя). И когда мы вышли на поляну с этим бревном (я – едва не падая), Света Крапель, Василиса Восцова и Алиса Фёдорова завизжали-заголосили: «О-о, слоники, слоники!!» («Да что ж они громкие-то такие», – в слабосильном молчании думалось мне.) Непонятно, в конечном итоге, кто кого уронил: я бревно или бревно меня (мне так казалось). Дальше как-то плавно-привычно-неотложно (так, что я даже не заметил) началась вакханалия. За гитарку в этот раз я даже не рискнул браться. К вечеру вся 17-я группа плавно рассосалась метров на 200 вдоль берега Дивны и то тут, то там раздавались голоса спора, радости, обиды, ссоры (каких-то серьёзных, даже ревнивых, шумных разборок, что совсем для меня было непривычно), и всё это совершенно само-собой, без меня. И я как-то покорно отодвинулся и даже не представлял, – где я, где Алина и где что. При этом даже не могу припомнить, чтобы я пил. Возвращения из того похода тоже не помню.

Глава 6. Третье жильё.

«Ящерка – может уместиться в ладони, а в царских чертогах бывает» (Притчи 30:28, Заокский перевод).

Вернувшись после майских в Просцово, я обнаружил в доме муравьёв. Это казалось новым. Тараканы, мухи, клопы – это было понятно и даже где-то знакомо, но муравьи… Я обнаружил их на кухне, на самом палеве весёлого майского солнца в окно через красный стол: они выстроились в две стройные озабоченные шеренги и что-то несли – что-то (кажется сахар) с моего стола куда-то к себе, сквозь стену. И я не знал, что с этим делать. Мне стало грустно. Я проследил их движение сверху, по-Гулливерски, и понял, что хоть я и Гулливер, эту муравьиную организованную стройность я никак разрушить не смогу. Это был конец Пугачёвской империи. Рим повержен. Его захватили варварские муравьи. И я тоже подумал о Пугачёвой. В целом, вредная же такая бабка. Ещё у неё были две дочери. Одна из них совсем спилась, и Серафима Ефимовна однажды попросила меня, чтобы я её навестил и урезонил. Ну, конечно, – Айболит он ведь ещё и нарколог тоже. И психотерапевт по совместительству. Но Серафима Ефимовна – сама настойчивость: иди, говорит, она там ещё чего-то кашляет, скажи, мол, я вызвала, послушай ей легкие, ну а между делом урезонь. Хорошо. Побрёл Айболит. И два только слова твердит: «все достали!» Неподалёку. Стучусь, даже ломлюсь. Открыла-таки Пугачёва-младшая. Видно: с бодуна. Выслушала мою сказку про пожелание её мамы, чтобы я её, как минимум, как терапевт осмотрел. После чего уже мне пришлось выслушать душещипательную тираду о том, что её «так сказать мама» сама пропойца, блудница и проказница, и всё это не в квадрате, а в кубе. И кривая (тоже с бодуна) дверь захлопнулась перед айболитовым носом. Вернулся. Отчитался, сглаживая углы и смягчая эпитеты. Серафима Ефимовна выслушала малоэмоционально, приняла к сведению, отпустила. Скривив губы набок, наблюдая сверху муравьиные когорты, я вспоминал об этом и думал: «и зачем мне всё это?» Может что-то ещё найдётся у поссовета для меня кроме этой квартиры?

Вообще, по зиме мы искали дом, чтобы, может быть, его купить. Видимо, мы всерьёз думали над тем, чтобы основательно бросить якорь в Просцово. А почему бы и нет? – жизнь в своём доме, в деревне; Алина закончит ординатуру, усядется здесь в стационаре, а я – сугубо в амбулатории, будем вести хозяйство, а проникнутые к тому времени к нам уважением просцовцы кинут к нам в огород сначала хлеб, а потом соль и ещё даже споют вдогонку что-то хвалебное. И мы действительно осмотрели два дома. Один – даже с тестем моим: а он толк знает; сразу же, по заходу в дом, ринулся почему-то в подполье, что-то там простучал и вылез довольный, мол, добротный дом, почти на века. Но дорого. В другом были только мы с Алиной. Нам продемонстрировали скважину в огороде, собственный источник! Ничему не научившись у тестя, я рванул почему-то не в подполье, а на чердак. Чердак был неплох. Но тоже дорого. Но потом вся эта идея как-то скисла и скомкалась.

Переночевав с муравьями, на следующий день на работе я сообщил о своём «муравьином» горе некоторым сотрудницам. Весть очень быстро брызнула «в люди», и уже во вторник мне порекомендовали столковаться с неким Иваном, что проживает рядом с пекарней. Я заявился. Иван оказался красавцем лет 30, – вроде бы деревенский парень, как и все здесь, но держащийся с максимальным достоинством, знающий цену своему орлиному носу, красавице-жене и вообще всей этой жизни, которую он лет пять назад-как вполне разгадал. Он встретил меня басовито-деловито, сразу же втолкнул в свою жигулёвину и отвёз в квартиру №4 в одноэтажном четырёхквартирном доме с единым входом, окружённом четырьмя огородами. Дом располагался на видном месте, повыше фабрики, но пониже «элитных» двухэтажек Текстильной улицы, как раз под боком Валаамовского барака. Внутри мне понравилось. Эстетически (а я, в отличие от тестя, предпочитал «из-за незнания жизни» именно так оценивать) это было вполне, как я думал, на «просцовском максимуме». Светло. Вид на развилку Бродвея и 5-й Авеню, и на фабрику, и на личный просторный огород под окнами с добротным забором. Небольшая печка (что сразу же насторожило бы тестя), обогнув которую вы попадаете в маленькую, уютную, запечечную комнатку, типа спальни для детей, с занавеской. Большая же комната просторна и даже диванна. И даже живой телевизор! Про тестино подполье от такого великолепия я даже забыл. Впрочем, подполья не было. А что было, так это трубы водяного отопления! «Они что, работают?» – в экстазе спросил я Ивана. «Когда фабрика работала, тогда работали», – ответил Иван. И в каждой нотке его голоса было столько знания жизни, что я побоялся его ещё о чём-нибудь спрашивать. Причём самый элементарный риторический вопрос: «а что же вы, негодяи, с красавицей женой ютитесь в обычном домишке у пекарни, а не здесь, в просторных хоромах, в раздолье обретаетесь?» – даже не пришёл мне в голову. Впрочем, вся эта грусть с маленькой печкой и мёртвыми трубами реализовалась только к зиме; сейчас же, в преддверии прекрасного просцовского карасино-подберёзовикого лета всё это было не только эстетично, но (в сравнении с Пугачёвскими муравьями) в чём-то и практично. По крайней мере, вид из окна – более развёрнут и светел, под боком нет угрюмой от бесконечной уринотерапии хозяйки, и комната и огород – более просторны. При этом Иван, очевидно, со своим знанием жизни, вполне убедившись, что я полный лох (жаль, что у этого слова так мало синонимов, из которых «простофиля», к примеру, устарел совершенно безнадёжно), и, видимо, исполнившись сострадания, всё-таки предупредил, что вот это третье окно на зиму было бы мудро закрыть чем-нибудь тёплым – ватным одеялом, например. Я искренне поблагодарил Ивана за его заботу. И сказал, что завтра же отправлюсь к мэру, чтобы он обеспечил оплату за съем этого чудесного жилья. Заметив, однако, что я облизываюсь на телевизор, Иван, дабы я совсем не растаял от умиления от свалившейся благодати, сказал (опять же из сострадания), что заберёт его через пару недель.

На следующий день я был у мэра. Он выслушал меня благосклонно и даже обещал подвезти дров, на сей раз не «усечку» (я с удовольствием отметил, что, как видно, мой рейтинг в глазах посёлка, который в данный момент представляет Станислав Николаевич, растёт). Решив вопрос с квартирой, мы перешли на лирику. Я поделился яркими впечатлениями от прочитанного произведения Л. Н. Толстого «Зелёная палочка». Варфоломеев был почти расплывчато-млеющ, слушая меня. Я сказал, что завтра принесу ему книгу. Станислав Николаевич дал обещание прочесть произведение. Ведь понимание смысла жизни – несомненно важно, он понимает. Мне хотелось сказать и о Библии, но я подумал, что это, для первого раза, будет перегиб. О Станиславе Николаевиче ходили слухи, что он хорошо закладывает. И всё на фоне того, что он бегает от жены к любовнице, и что всё это очень напряжённо, совсем не так, как в случае со Светой-акушеркой и водилой-Константином. Я бывал на вызове у его мамы на улице Мичурина: вполне-себе мягкая, добрая женщина, но, и правда, как-то нехорошо сердечно-больна и грустна. Поговорили и о ней. Расстались. Ещё раз сказал, что завтра принесу книгу.

Помочь с переездом снова приехал папа. На сей раз нам не были выделены Саша с «буханкой», а выделен был Саша-конюх с конём и телегой, – весьма загадочная фигура. (Этот человек особенно памятен мне тем, что он оказался первым, кому я стал проповедовать.) Этот конюх был в штате больницы, и основной его функцией было ранними утрами привозить на кухню молоко с Парховской фермы. Это был совсем невысокий человечек, всегда облачённый в фуфайку и валенки. От него пахло (понятно) то ли молоконавозом, то ли навозомолоком. Он всевечно улыбался в любом настроении, в чём, вероятно, была повинна чрезвычайно короткая верхняя губа: зубы у Саши всегда высовывались наружу, почти как у доктора Ливси из мультика «Остров сокровищ». При всём этом он оказался женат на своей двоюродной сестре (Вероника Александровна, сообщившая мне эту кровосмесительную подробность, сделала маленькую укоризненную складочку между бровями, но от дальнейших комментариев воздержалась). Мы с папой забросили на Сашину телегу в два приёма мой скарб (ох уж это несчастное моё вечно-зелёное кресло-кровать, где оно только не побывало!), процокали, сидя в сене, с лошадкой вокруг пекарни, пруда, фабрики, и вот – моё место жительства уже не на окраине, я прямо-таки в географическом центре посёлка, под боком у всемогущей Валаамовой.

В первую же ночь я с досадой понял, что не всё учёл. Здесь не было ни муравьёв, ни клопов, ни тараканов, но здесь были мыши!.. И они не давали мне спать. Папа, по жизни привычный ко многим деревенским заморочкам, дрых как убитый, а мне казалось, что эти серенькие пронзительные зверьки, выделывающие тирэксовые дроби на кухне, бегают не по полу, а прямо по моему сердцу, царапая его своими маленькими лукавыми коготочками.

Глава 7. Пьянство.

«Я пытался утешить себя вином и, сохраняя мудрость, предаться глупости» (Екклесиаст 2:3, Новый русский перевод).

На третий день после заселения, меня навестили Иван с женой. Как бы проведать, хорошо ли я устроился. Собственно, формально заход ко мне был делом побочным – в квартире №1, напротив меня, жили их друзья, Сергей с женой: я уже вскользь познакомился и с ними, – они производили впечатление счастливой пары, каждому лет по 35, с дочерью-подростком. (У Ивана с женой тоже, кажется, были дети, но ещё дошколята.)

Иван зашёл, рассказал о некоторых хозяйственных тонкостях, связанных с квартирой и огородом. Потом огляделся, и из антресоля над входом извлёк нечто похожее на лампу Аладдина и с ностальгической усмешкой произнёс: «О, с этого я начинал». Из дальнейшей доверительной беседы выяснилось, что бизнесом Ивана с некоторого незапамятного времени было самогоноварение и реализация самогона (надо сказать, бизнес один из самых успешных как в Просцово, так, по-видимому, и по всей провинциальной и непровинциальной России в то непростое время). Издержкой всего этого, правда, оказалось то, что и сам Иван ушёл в страшную алкогольную зависимость и сейчас он в закодированном состоянии до ноября. Откровенно пообщавшись со мной в таком ключе, Иван вышел что-то «перетереть» с Сергеем. Ивана сменила жена Ивана, хитренькая на вид, но и открытая одновременно, молодая женщина. Заметив у меня на полу три бутылки пива «Премьер», она спросила:

– Это что, Вы для себя?

– Да, а что? – смутился-оживился-удивился я.

– Смотрите, осторожнее, – с кривой, знающей улыбкой. Да, видно было, хотя бы по этим её горьким интонациям, что она обладала изрядным опытом в сфере борьбы с чужим алкоголизмом на бытовом уровне, несмотря на свою молодость и кажущимся легковесным простодушие. Я пожал плечами:

– А что, вроде немного?..

– Ну-у-у. Сначала немного…, – да, ей к 30-ти, мне 25, отчего бы не дать совет? (Кстати, в момент заселения, когда эта пара присутствовала, сидя на скамейке у входа и наблюдая, как я как электровеник ношусь с мебелью, при этом весело на них поглядывая, эта дама с некой провокационной бойкостью озадачила меня вопросом: «Доктор, а сколько Вам лет?» И я задумался: что же создаёт неопределённость моего возраста?)

– Да, я понимаю, спасибо за совет, – отделался я.

Хотя (ретроспективно) я не понимал. И всё не было так просто. Возможно то, что сказала мне тогда эта женщина (вопросу которой я так удивился), являлось не обычным предупреждением. Теперь я знаю, что изрядное количество той боли, что я пронёс сквозь веру, и которую несу и сейчас, сконцентрировано было уже тогда, в корне её вопроса.

Родители налили мне бокальчик шампанского под Новый Год, классе в седьмом. И я почувствовал небольшую головную боль и некоторую мутность сознания и настроения, и это было неприятно. В 9-м же классе (накануне 11-го), когда поехали в Ленинград с одноклассниками, и там, украдкой от сопровождающих учителей, мы затарились пивом, и я, превозмогая неприязнь к этой противной горечи, выпил полторы или две бутылки, чтобы влиться в общее веселье, всё оказалось иначе. Мы были в Парголово, где-то в пригороде Ленинграда, в глупой деревянной советской псевдогостинишке. И мы вышли тогда в ночь, с Алёхой Венчуком, под крест-накрест расположенные фонари, курили, откровенничали, – кто кого из девчонок любит и до какой степени (при том, что в трезвом виде такие разговоры – табу), и это было волшебно.

Позже брали разливное противное пиво в стеклянных трёхлитровых банках, с мужественными приключениями, продираясь в толпе бешеных советских мужиков у какого-нибудь «стопика» (115-го магазина); пили в подвале Шигарёвского дома или у меня в квартире, и потом выходили на апрельский свет, как мартовские коты, исполненные сладостного единения в ощущении вспоротой от брюха до горла многообещающей, ластящейся, игривой, неуловимой жизни, которую надо поймать, но неясно как.

Однажды я захотел выпить один, чтобы понять эти ощущения единолично, без отвлечений; ведь, в целом, я по жизни любил быть с самим собой. Я заказал в студии звукозаписи, в подвальчике на площади Ленина, альбомы «Sgt. Pepper`s Lonely Hearts Club Band» и «Beatles for Sale» на своей бобине. На другой день я взял в «стекляшке» на Шубиных три бутылки пива, давясь выпил их в подвале, и поехал забирать заказ. Когда ехал обратно (мне было 16) в утрамбованном людьми троллейбусе, я стоял рядом с молодой женщиной, и вдруг у меня появилась отчётливая и наглая мысль, что мне ничего не стоит вот прямо сейчас как бы невзначай прижаться к ней покрепче, боком, и даже внутренней стороной ладони приникнуть к её бедру. И я даже стал как-то не чрезмерно уверенно, но-таки реализовывать это. И мне казалось, женщина всё это понимает. Но всё-таки что-то и сдерживало. Дома я поставил бобину и в полутьме, следя за индикаторами катушечника (они непривычно дергались слишком высоко, «студийная» запись!), стоя слушал. «Beatles for Sale» немного разочаровал, «Pepper» разочаровал ещё больше, хотя неожиданность выстроения композиций (многие из которых были мне знакомы) волновала и вводила в недоумение. Но когда прозвучал последний «великий» аккорд «A Day In The Life», я, в его затухании, сел на диван и загрустил; стало вдруг обидно, что всё оказалось не настолько эффектно и волшебно, как я ожидал (хотя вполне должно было быть понятно, что и всемирная культура, да и я сам попросту гиперболизировали эти мои ожидания).

Вино как средство коммуникации, реализации подавленных мыслей и эмоций, как средство раскрепощения, снятия табу. Да, это могло быть. И это было, пожалуй, необходимо. Но я пил много. Вместе с другими. И, бывало, перебирал. Перебирал настолько, что понимал, что уплыл контроль, но я не могу уже с этим ничего поделать, – контроль за речью, за внятностью речи, даже за равновесием, реже – за поведением. Мучаясь, бывало, от похмелья, я понимал, как это плохо (много пить), но проходило некоторое время, и я чувствовал, что нет никакой проблемы в том, чтобы вот в этот раз выпить, например, в общаге, на квартире с друзьями или в амбулатории, или даже одному на радостях, или от усталости. Всё это поддерживалось трендом. Я видел: пили почти все; по крайней мере, те одноклассники, однокурсники и коллеги, с кем я предпочитал общаться в силу их живости, коммуникабельности или кажущегося мне их возможного потенциала чему-то меня научить, кроме того что сидеть за скучными учебниками, быть нелюдимым, скучным и погружённым в себя, как некоторые из класса, группы или рабочего коллектива. Я видел, и, как ни странно, считал естественным и понятным, что многие в потоке этого тренда предпочитали даже бравировать неблаговидными моментами, связанными с перепоем. Это было для анекдотов и для общего ха-ха, всё это: блевота, неадекватность, половая слабость, глупые поступки. Над этим стоило посмеяться всем, кто бы ни проштрафился, и мне тоже.

С другой стороны, я всегда считал себя интеллектуальным человеком и пребывал в уверенности, что силы моего мозга вполне хватит, чтобы контролировать, в целом, процесс. В какой-то момент я даже гордился собой, гордился тем, что имею способность не выглядеть пьяным, при том что выпил достаточно много (впрочем, не помню, когда у меня это появилось: до или после «просцовского периода»). Но, на самом деле, практика вскрывала этот мой самообман, и частенько я оказывался в связи с пьянкой в недостойном положении. Однажды мы крепко выпили в амбулатории, после чего я отправился на вызов к бабуле-сердечнице на улицу Пионерскую. По пути на вызов я был бодр, полон сил и контроля, но, оказавшись в доме пациентки, вдруг обнаружил, что практически не владею внятной речью и даже с трудом понимаю, о чём говорит несчастная бабуля. Это меня напугало, расстроило и обескуражило. С горем пополам обслужив-таки вызов, я вышел на довольно крутой склон улицы Пионерской, присел на этом склоне и, глядя на холмы Просцова, пригорюнился. Мне было стыдно и жутко тяжело от этого стыда. Я просидел там не менее получаса, приходя в себя и тоскуя по тому, как же я не уследил за падением своего достоинства в этот раз.

Всё это, казалось бы, не могло не настораживать. Но хотя слова жены хозяина моей новой квартиры и тронули во мне некую задумчивую струну, мои беспечность и самоуверенность распялили свои сочные рты и рассмеялись, брызгая слюной в лицо всему белу-свету. Всё-таки я пью не много, успокаивал я себя. Что такое полторашка некреплёного пива раз в неделю? Кодироваться что ли мне, как этому Ивану? Смешно! Да, я тогда пьяный завалился к бабуле. Но это был разовый инцидент. Отстаньте от меня со своими глупостями, господа самогонщики и их жёны!

Глава 8. Начало лета.

«Все усилия человека, чтобы наполнить свой желудок, но голод возвращается вновь и вновь» (Екклесиаст 6:7, Новый русский перевод).

Нагрузка на работе с приходом летнего тепла уменьшилась, и мне было приятно обживаться на новом месте. Здесь оказалось, конечно, гораздо больше от цивилизации, чем в предыдущих местах; правда работало всё это со скрипом или не работало вовсе. Например, помимо труб отопления был умывальник, вода из которого стекала в какую-то примитивную канализационную систему, и подобия унитазов в отдельных кабинках для каждой квартиры в конце коридора тоже пытались подстроиться под это нечто полугородское. Но умывальник как-то почти сразу по моему заселению засорился, и я обратился за помощью к Сергею, соседу, который, как я слышал, знал толк в сантехнике. Он пришёл с металлическими тросиками и начал по-сантехницки, на коленях, что-то крутить-продвигать этими тросиками в трубах. Поговорили по-простому. У Сергея тоже была жигулюшка, как и у Ивана, и он тоже слегка баловался самогонным бизнесом, ну и что-то там куда-то на машинке своей возил-перевозил. От Ивана он отличался. Если Иван напоминал гордого волка с подоблезлым хвостом, то это казался этаким медведиком, самодовольно и уверенно поедающим в чаще свою малину; он не был закодирован. Дочка его бойко и с полуулыбкой здоровалась со мной, а жена выглядела веселой, приветливой и даже гостеприимной (однажды они даже зазвали меня на окрошку). Видимо, самогонный бизнес Сергей перепоручил жене. Из всех примеров скоропостижного спивания (забегая вперёд) за всю мою жизнь, именно пример жены Сергея был самый страшный.

Жители квартир №2 и №3 казались не такими радушными. В №2 жил долговязый Роман (тоже лет 30) с женой. Они были какими-то холодно замкнутыми, и причину этой их замкнутости я понять не мог. Как-то Саша-водила, приехав за мной на «буханке», не преминул громко подтрунить над пахавшим огород Романом. Я подумал, что они с Сашей – бывшие одноклассники, и Роман – что-то вроде Макса Малькова, над которым почти все парни в нашем классе презрительно подтрунивали. Но если Макс, действительно, был каким-то досадно-неединообразным с другими, то Роман с виду производил впечатление спокойного, уверенного, хоть и замкнутого в себе человека. Я подумал: Романово отсепарирование от общества происходит от травли, или травля происходит от его отсепарирования? Потом сопоставил с собой до 9-го класса и с Максом Мальковым после 9-го и решил: оба процесса взаимно потенциируют друг друга, и неизвестно, с чего всё начинается.

В №3 проживала женщина средних лет, которая предпочитала вообще ни с кем не общаться. Правда, позже, когда я жил в другом месте, она по здоровью как-то вызвала меня, и оказалось, что она вполне адекватна, рассудительна и даже, кажется, общительна по натуре. Странная вещь этот социум, не устаёшь поражаться на него…

Приехала Алина. Новый дом ей понравился. Мы сразу же что-то стали шуршать в огороде, что-то картофельно-сажательное и смородинно-пропалывательное. Из стены под нашей квартирой торчало что-то такое крюкообразно-кранообразное и, при наличии шланга, поливка растений была вообще не обременительна.

Я купил газету с программой телепередач и выяснилось, что в субботу вечером телевизор будет транслировать «Убить дракона» – фильм Марка Захарова, который я ещё не видел (моя огромная, растущая в своё время от года к году, любовь к «Обыкновенному чуду» обязывала проследить в полном объёме творчество этого мастера), и я радостно анонсировал просмотр Алине. Но опять вызвали (что-то почечно-коликовое), и я вернулся, когда уже треть кино оказалась позади. Алина не была воткнута в телевизор, относилась к просмотру легко, хотя и видела, как я расстроен (в то время, в эпоху отсутствия интернета, просмотреть часть желаемого фильма было нечто почти фатальным, ибо неизвестно, будет ли в ближайшие годы повторный просмотр, и будет ли вообще когда-нибудь; приобретение видеомагнитофона и записи фильма на кассете становилось возможным, но явно не для просцовского врача-терапевта). Дальнейший просмотр выявил очевидные сложности с культурно-эмоционально-ментальным удовлетворением. Мне было смутно понятно: если в «Обыкновенном чуде» искусно зашифрованы посылы волшебства и трагедии любви (и может быть, совсем слегка, даже не по касательной, намёки на Брежнева и ему подобных), то здесь однозначно зашифрованы исключительно политико-социологические крики. Я видел, что Алину это раздражает, это ей чернушно, да и самому мне – неприятно и негладко. Мы жили в 90-х, но не понимали, что живём в 90-х. Мы были молоды. Нам (мне, по крайней мере) казалось, что всё происходящее – крушение Союза, другие деньги, вдруг сигареты «Bond Street» на прилавках, резкая всеобщая бедность и многое другое – суть нормальное течение жизни; я мало жил и мало знал.

На другой день Алина уезжала, а в телевизионной программе после её отъезда маячил фильм «Мёртвая зона». Я включил, но там оказалось советско-российское что-то другое. Меня ещё держала ностальгия по Кингу. Всё-таки он был неким основательным «культурным пластом» для меня и всяких Шигарёвых-Вестницких 93-94-х годов. Ведь почему-то именно после прочтения «Воспламеняющей взглядом» я вдруг взбурлил и выстрелил в пространство всей этой своей писаниной. И я тогда ещё, весной-летом, год тому назад, попытался пересказать Алине восторженно «Потаённое окно, потаённый сад», но, однако, встретил негодующий протест против таких чернушных баек и умолк задумчиво. Культура… Как её понять? Вот, например, Алина против всякой чернухи стеной своего чистого сердца стоит, а ведь и не видит, что здесь есть и урок, есть и изящество и даже поэзия своеобразная, питательница бунтующей нечёрствой души. Да как объяснить? Против железной стены сердца не попрёшь…

Саша-конюх привёз мне дрова. Груду. Напротив моего нового дома, у дороги, было что-то вроде веранды, которые бывают в детских садиках (ведь когда-то этот дом, кажется, и был детским садиком, а теперь на Текстильной улице выстроили кирпичный), там мы с Сашей и сбросили дрова. Потом я пригласил вечно-улыбающегося конюха к себе прихлебнуть чайку. Разговорились. Его видимая незатейливость, доброта и простота побудили меня поделиться тем, что я узнал из Библии. Он выслушал. Улыбка его теплилась неизменна, но глаза сделались неподвижны и как бы грустны. Не помню, как я выстраивал диалог, но я не был, мне кажется, чрезмерно пространен (урок восприятия многословия Павлова уже чему-то научил меня). Вдруг Саша интенсивно разродился на ответ. Он неожиданно эмоционально поведал о том, как два или три раза видел инопланетян и их корабль по утрам, и всегда на дороге Просцово – Пархово, по пути на ферму. И даже имел с инопланетянами разговор. Я нахмурился и сочувственно-внимательно слушал Сашины откровения, а про себя энергично анализировал: «надо же, я ему про Всемогущего Бога, святость Библии и исполнение пророчеств, а он – бац! – вдруг про инопланетян; откуда, каким-таким автоматом связь-то такая?» Я решил не быть настойчивым и беседу свернул.

Дрова надо было расколоть. Груда большая. И пока я сомневался, в какой момент взять в руки топор, в дверь постучали, и возник молодой и загорелый, по самогонной необходимости, дровосек. «За два часа расколем, доктор, не сомневайся!». Я быстро рванул к Сергею за советом. Тот развёл руками: «Ну не самому же колоть, что уж ты! Всякому – своё. Тебе – людей лечить; им – на самогонку зарабатывать». Уговорились на цену, дал отмашку. Через окошко смотрел, как мой дровокол и ещё двое бойко так замахали топориками. Даже сел почитать. Вдруг – пауза. Стук в дверь. Всё тот же, потный уже. «Доктор, смотри, ты нам часть цены-то дай, надо же поправиться, а там уж мы доделаем». Смотрю на него, да, – не пот на лице его, а слёзы похмельные, и всё тело его в нетерпении как бы уже и содрогается. («Да-а», – ещё раз успокоил себя я, – «до кодирования мне ещё далеко пока».) Вышел, посмотрел. Действительно, некоторую часть раскололи. Вернулись с пророком дровосецкой бригады в дом, выдал часть. Тот – сразу к Сергею. Смотрю: на веранде быстро осушили бутылочку, без закуски, и – снова зацокали топорики. Я отстегнул треть от цены и, мне казалось, они, такие загорелые и мускулистые деревенские ребята, очень быстро всё расколят и на остатки денег как-то поживут пару дней. Но я был наивен. Прошло минут двадцать – снова пророк на пороге. «Доктор, дай ещё». Дал. Снова – к Сергею. Цикл повторился. Я понял, что к третьему возникновению пророка в дверях мне следует подготовиться. Возни́к.

– Дай, доктор.

– Доколи́, дам, как договаривались, – (экий капиталист).

– Доктор, да ты чёооо, как так-то? – мы сделаем.

– Ну, делайте.

– Доктор, дай, а…

– Не, ребят, не могу, – пытаюсь закрыть дверь.

– Доктор, дааай, – смотрю: в глазах пропасть, чёрная-чёрная.

– Ладно… – иду за деньгами.

– Спасибо, доктор, спасибо, щас всё расколем, не сомневайся.

Раскололи. Прожили день. Что будет у них завтра? Пойдут грабить-убивать?

Ко мне не вернулись, не попрощались.

Я вышел. Посмотрел: последняя треть – халтура. По полполена, по трети максимум. Я расстроился, покачал головой. Мне было неприятно, что всё это прошло так недобротно, глупо. Я понимал, что они наркоманы на последнем издыхании, что их погубила вставшая фабрика, сварливые жёны и ещё что-то, и мне следовало быть терпимым к ним, но мне просто было жалко денег, отданных за недобросовестный труд. Я с досады взял топор и немного поколол перед сном.

В амбулатории как-то полузловеще засудачили, что в Просцово появился Фермер (получается, ещё один некто, пытающийся неформально сделать себя одним из «элиты», впрочем, возможно, из самых простых, жизненных, спекулятивных побуждений). Мои попытки что-то прояснить про нюансы его деятельности мало к чему привели. Вдруг он заявился сам, прямо ко мне домой. Объяснил, что завёл коров, ещё что-то и начинает подыскивать клиентуру на молочные продукты и прочее. Был он человек странный. Говорливый, но суждения имел однобокие и при этом уклоняющиеся во что-то труднопонимаемое и даже нереальное. Он жил в К… на Самарской, даже каким-то образом в 3-й общаге. И как-то вот так, непонятно как, жили они там-жили, вдвоём с женой, смотрели на всё происходящее и начали тужить. И тогда он встряхнулся и решил стать фермером. Приобрёл домишко, коров, и, вуаля – вот он здесь. Он также поведал мне кое-что о других нюансах своего небогатого ещё хозяйства, но я во всём этом разбирался слабо и почти не воспринимал. У меня сложилось только почему-то уверенное ощущение, что вся эта его затея – бред, да и, в целом, хорохорился он только, а силы-то где в нём, чтобы развернуться тут?.. Кажется, не бывать ему в «элите».

Глава 9. Гости.

«И пришли к нему все братья его, и все сестры его, и все прежние знакомые его, и ели с ним хлеб в доме его» (Иов 42:11, перевод Макария).

В июне, когда лето совсем стало летом, к нам стали наведываться гости. Алина тоже иногда бывала по неделям, в затишье перед сессией. Не помню, в какой момент она рассчиталась из травмпункта, – возможно, как раз где-то в это время, потому что в августе, в мой отпуск, мы отправились к морю, а в сентябре она уже устроилась работать в Просцово.

Однажды приехали все четверо родителей, вместе с моей двоюродной сестрой Снежаной и её мужем Анатолием, военным летчиком, и с их детишками. Анатолий был бодрым, энергичным и простым; при этом он умудрялся любить и технику, и рыбалку. Они с Вадимом отвезли нас всех купаться на непонятно каким образом найденный маленький лягушачий пруд где-то за Степановским. Я не купался. Мне было что-то брезгливо. Зато мама учуяла грибной лес, через ржаное поле, налево от дороги на Степановское. И правда, смотались и нашли там штук 8 белых. На другой день пошли основательно, но урожай был не то, чтоб очень значителен.

Потом приехала Алёна, Алинина сестра, и провела у нас несколько дней. Она не очень тогда торопилась завести себе парня; доучивалась в медицинском колледже и, кажется, ей нравилось проводить с нами время. В целом, с ней было не то что интересно, а скорее забавно. Помню, пролился короткий, но сильный летний дождь, и мы отправились в парховский лес, к озёрам, и набрали там, в удождённой бликовой жаркой траве, кучу подберёзовиков. Было весело и приятно. Потом мы с Алёной сидели на скамье перед домом и смотрели на нашу кучу дров (их бы следовало сложить в поленницу, но я не торопился). Разговор с Алёной зашёл почему-то о «Битлз». Услышав, что «Битлз» когда-то были очень популярны, Алёна вдруг ошарашила меня простодушным вопросом: «Это как сейчас "Иванушки-Интернешнл"?». Я-было покатился со смеху, но, взглянув на Алёну, вдруг потерялся: а ведь она действительно не понимает! И как же ей объяснить? С другой стороны, в груди моей клокотал уколотый Алёнушкиным простодушием битломан. Но, при этом, то же самое её простодушие не позволяло мне и взбурлить. В результате, я ответил просто: «Нет, гораздо более популярны». Но Алёна не унималась: «А почему?». Ну что ей, всю историю рок-н-ролла рассказать (при том, что я и сам не очень-то хорошо разбирался в ней на тот момент)? Как-то и смазалась тогда та беседа. Я подумал, кажется, что всё равно этой наивной, бойкой девчонке ничего не докажу: ну и пускай в её глазах битлы будут как иванушки, она же всё равно не стремится по жизни каким-то там меломаном быть!

Как-то после обеда я усадил сестрёнок на пол учиться играть в преферанс. Вдвоём в преф же не поиграешь, а тут как раз возможность приобщить Алину, жену мою, к приятному интеллектуальному отдохновению. Но объяснить преф, пожалуй же, ещё сложнее, чем объяснить бедной Алёне, чем битлы от иванушек отличаются. Мне казалось, я внятен, последователен и лаконичен в объяснениях. Но кончилось лишь тем, что сестрички заскучали. Когда я на минуту на что-то отвлёкся, то краем уха услышал зловещий шёпот Алёнки на ухо Алине (передразнивающий мою специфическую, загадочную преферансную терминологию): "Валет где-то сиди-ит". Я понял, что этот час я потратил не просто впустую, а абсолютно впустую. Не то чтобы я в тот момент пожалел о том, что рядом нет Поли и, скажем, Шигарёва, но я любил интеллектуальные игры и хотел, чтобы моя жена хотя бы в какой-то мере разделяла эту любовь. Интересно, что даже тогда я не потерял надежды когда-нибудь, может быть, под другое настроение, приучить Алину к преферансу, не понимая, что Алинин мозг не просто не принимает всех этих мозголомок, настолько приятных мне и довольно многим другим мужчинам, но он их отвергает. Мне не хватало тогда ума на то даже, чтобы банально проанализировать не то что общепопуляционный, но даже свой собственный опыт! А вывод из этого анализа сквозил вполне элементарный: подавляющее большинство женщин не просто равнодушны к шахматам и преферансу, а даже эти игры их просто-напросто раздражают. В связи с этим мне вполне бы мог прийти на память тот-самый эпизод, когда девушка Якова Бермана (ещё до Аниной эры, не помню её имени), ворвавшись однажды в его комнату в общаге и увидев, что мы там серьёзно сосредоточены над преферансной партией, и отметив, что мы на неё, на такую красивую даму, уже минуты две или три внимания не обращаем, схватила роспись партии и размашисто нарисовала поверх неё той же самой синей ручкой мужские гениталии. Помню, Шигарёв тогда стал сокрушаться (в основном из-за испорченной росписи), Яков же, с задумчивой масляной улыбочкой принялся рассматривать рисунок, – подозреваю, что в тот момент он просто испытывал внутреннюю гордость за то, что имеет счастье обладать такой эксцентричной и яркой, с непредсказуемо-красивыми поступками девушкой. По большому счёту, из всех женщин, которых я знал, только Поли, моя уже теперь бывшая жена, с удовольствием могла играть в преферанс (но, опять же, не в шахматы).

Государев тем летом тоже заскочил как-то раз. Помню, вышло обсуждение, что бы такое сделать на обед. Алина предложила овощи. «О, овощи!» – восторженно округлил глаза Государев. Меня всегда немного забавляла эта его манера вдруг без всякого намека на иронию восхищаться какой-либо разновидностью пищи, зачастую самой обыкновенной. Пока Алина ходила в огород, у нас зашёл почему-то разговор о её кулинарных способностях. Майкл ими восторгался, а я считал, что, например, моя мама гораздо вкуснее готовит (и, возможно, уже тогда я думал так потому, что готовка для мамы была удовольствием, а для Алины – скорее бременем; впрочем, папа заверил меня, когда у нас вышел однажды подобный диалог, что всё дело в сковородке). Но Майкл был не согласен. В этом аспекте он прямо-таки готов, казалось, был вырасти стеной за Алину. Я пожал плечами.

Вечером мы сидели вдвоём с Государевым на всё той же скамейке и смотрели на всю ту же груду дров. Зашла речь о Мишкиной личной жизни. Выяснилось, что в настоящий момент он глубоко развил отношения с Викой Слезновой. Я с этой Викой учился, кажется, на 5-м. Я был не в восторге от неё. Она казалась какой-то тихой-самойсебенауме. К тому же плоскохуденькая и на полголовы выше Майкла. Но Майкл был серьёзен, а это было серьезно. Поэтому я просто покивал со слегка выпяченной нижней губой. Мне вдруг стало интересно, верны ли слухи, что Майкл добился-таки плотской связи с Настей Семёновой. Эта девушка была даже на голову выше Государева; и очень эффектная, хотя, на мой взгляд, слегка наивная, возможно, – до некоторой глуповатости. Меня даже одно время тянуло к ней в сугубо сексуальном смысле, и я тоже лез к ней целоваться по пьяной лавочке, но был отвергнут. Возможно, поэтому, – из ущемлённой гордости, а не из праздности, – передо мной столь живенько всплыл этот интимный вопрос. Государев и тут сохранил серьёзность и лаконично поведал мне, что да, связь была, но Настя блюдёт себя для мужа, а посему связь была такой, к которой надо бы было готовиться, чтобы потом не испытывать определенной брезгливости. Мне сделалось странно. Про себя я думал то ли с досадой, то ли с задумчивым дивлением: как же все перемешано в этом институтском котле; кто только с кем ни попробовал, и как это всё скрыто и до противного полуморально!

Видимо, я так долго любовался моей грудой дров, что в конце концов самогонопотребители (уже другие) не смогли этого вынести и заявились. «Давай, – говорят, – доктор, мы тебе поленницу сложим; и всего-то за цену двух бутылок». Я заглянул в кошелек, махнул рукой и молвил: «Кладите!» Интересно, что члены этой новой партии просцовских пьяниц оказались более сдержанными. Они попросили полцены только в середине работы, и за бутылкой отправились не к Сергею, а в некое другое место. «Что ж, – пришла мне в голову горькая мысль, – здоровая конкуренция – признак здорового общества».

Вдруг, ближе к концу лета, возникли Яков с Аней. Не помню, каким образом мы перехлестнулись с ними в К… Выяснилось, что Берманы вовсе не против побывать у нас в гостях в Просцово (тем более что пошли грибы, а Яков страсть как любит грибалку). И даже они отвезут нас на своей машине! Я подивился машине. Как оказалось, Аня была не из бедной семьи. Спустя лет 15, потеряв многих (в том числе Берманов) из виду, я спросил однажды Государева, мол, как там Яков и Анька, не развелись? На что Государев со свойственным ему напускным комичным пафосом ответил: «Куда денется бедный еврейский мальчик от богатой еврейской девочки?!» (Впрочем, время рассудило иначе.)

Мы выехали из К… ближе к обеду. Мне было странно видеть Якова за рулём, остепенившегося (мне казалось, скорее изображающего степенность), взрослого, серьёзного. Он навеки запечатлелся в моей памяти этаким сластолюбивым, котообразным общажным сиднем-лежебокой. За столом между утлыми кроватушками (одна двухъярусная), столом круглым, больше привыкшим к пепельницам, картам и пивным бутылкам, чем к тарелкам с едой. И вот сидит этот Яков, красиво и медленно затягивается сигаретой, посматривает искоса на недотёпу-Игорька и что-то неторопливо ему про сложность (но и приятность) жизни втолковывает. Игорь слушает смиренно. А из кассетника Гребенщиков какой-нибудь что-то по-английски пыжится. И вот теперь уже другой какой-то, серьёзный Яков, крутит весомо баранку, давит педальку и скупо так, по-деловому, с Аней на соседнем сидении переговаривается. Я же с Алиной сижу скромно сзади и благоговейно помалкиваю в виду всей этой метаморфозы.

Поехали через Шевцово. Там вдоль дороги были красивые лесочки. Мы остановились и пошли понюхать грибов. Но грибы от нас спрятались. Мы почти не расстроились и поехали дальше.

Мы провели с Берманами два дня. Но так оно и текло, ровно, по первому впечатлению. Эта наша остепенённость, женатость как будто в чём-то сковывала нас, не позволяла быть открытыми и бесшабашными, как когда-то. Вечерком мы расположились в огороде, что-то даже пожарили или попекли, но почти не попели; не пелось. Хорошо пелось в общаге или в институтском колхозе, когда все были пьяны и веселы. Тогда Яков для девочек спел бы в своей «сытой» (как обозначил её Государев) манере «На день рожденья твой я подарю тебе букет свежих роз…», или «Пустынный пляж», а пуще, когда девочки совсем прихмелеют «Бутылку красного вина» или «Мата Хари блюз». Я же сголосил бы «голодную» «Дождь идёт с утра» или «Прекрасного дилетанта», особенно если бы нашлось кому-нибудь подбасить или подпиликать. А так – что?.. Алина и Аня уже не «девочки», а вполне приличные-себе жёны. Так что что тут надрываться? Разговор тоже шёл вяло. О работе, но без углубления, ибо кисло. Помню почему-то, Яков поделился, что у них в квартире в Н… есть кабельное телевидение, а там – куча порноканалов, и чего там только нет, вплоть до скотоложства. Яков всегда говорил об этом с присмешечкой, ему часто нравилось поднимать потенциально шокирующие кого-то темы, возможно, ловко пряча за простодушным смехом свой интерес к реакции других-разных на подобное. Наверняка говорили и о Яковой любимой судебке, но тоже не углубляясь. Духовные темы (а именно тему своего интереса к Библии) я предпочёл не поднимать. Я знал, что Яков любил многое опошлять, не заботясь порой о том, что это может выглядеть некорректно и производить неловкость. Таким уж он был, этот Яков Берман, своеобразно-открытым. В то же время, о вещах, которые ему были по душе, он мог говорить с бесконечной теплотой и мягкостью. Например, он очень тепло и искренне, и даже порой с нежной осторожностью в моменты критики, говорил о моём творчестве. Но мои книги мне были не настолько дороги. А вот выносить на суд Якова, скажем, очередную девушку, в которую я влюбился, и уж тем более такую серьёзную и тонкую вещь, как вера, я предпочитал не рисковать.

Мы уложили гостей в маленькую комнатку за печкой.

На другой день рванули в тот лес, где мама белых грибов нашла. Было тепло-пасмурно. Мы побродили вдоль длинной опушки и, правда, поднабрали чего-то благородного. Яков и Аня были довольны. Мы сделали обед из грибов. Потом они уехали. И я больше не видел их.

Глава 10. Семья.

«Любовь никогда не перестает» (1-е Послание апостола Павла Коринфянам 13:8, Синодальный перевод).

С этим нашим третьим по счёту просцовским обиталищем, я думаю, было очень многое связано. Где-то там, за той печкой, в комнатушке, мы ненароком зачали ребёнка. Я отработал врачом свой первый год и ушёл в первый отпуск. Я в большей степени, чем в пугачёвском приделке, почувствовал себя «хозяином» своего жилища. Поскольку въезд в эту квартиру случился летом, – а летом как-то меньше давят стены, больше воздуха и солнца, больше простора для глаз и мест для приложения рук, и вообще больше того, что может условно именоваться «жизнью» и «свободой», – мне (да и нам, пожалуй) ощущалось здесь привольно и хорошо; это, я чувствовал, было, наконец, что-то похожее на счастье. Но главное, наверное, – именно тогда я впервые ощутил, что завёл семью.

Ни то, что предполагалось с Диной, ни то, что было с Поли, вряд ли можно было так назвать. Это, как я уже здесь однажды излагал, был скорее паразитизм на том, что было предоставлено родителями, под их полуотвёрнутым, но, тем не менее, чутким глазом; какая-то детская игра во взрослых, да ещё и с комфортной возможностью иметь секс почти всегда, когда только молодое тело его заприхотнёт; да и вообще – просто купание в незаслуженном комфорте, при том даже условии, что вся стипендия отдаётся родителям. Здесь же, в Просцово, я худо-бедно зарабатывал, был идентифицирован как личность и даже – как определённая, более или мене значимая, общественная единица (причём, на просцовском уровне – немалая). Но даже не это было главным в том моём семьянинском самоощущении. Потому что и здесь родители нам очень много помогали, а нестандартная и нелёгкая обстановка тоже ещё не делает семью семьёй. Не делает её и романтика. Мы же с Диной тоже зимой вытаптывали на замёрзшей поверхности Луговицы надпись: «Дина+Игорь=любовь» в редких промежутках между бесконечными сеансами петтинга на диване под «Энигму»; а с Поли в Форосе ходили на скалу мыса Сарыч у самой южной точки Крыма и фотографировали закаты над морем. Что же там случилось, в одном из этих закутков бывшего просцовского детского садика с маленькой печкой, что я вдруг почувствовал себя с Алиной иначе, чем с другими женщинами, и даже иначе, чем с ней год или полгода назад? Я думаю, две вещи: то, что мы взялись обустраивать свою квартиру и то (как ни странно), что мы начали ссориться. С Диной нам обустраивать было нечего, а в нашей с Поли комнате я тоже переклеивал обои, но то была комната в родительской квартире. Насчёт же ссор… С Диной мы ругались по одной причине: я тяну с женитьбой; а с Поли это вообще были какие-то не достойные внимания детские глупости по взаимной пьяни. Здесь же был другой уровень. И впервые это произошло там, в «садиковом» доме, тем летом.

Я поделился с Алиной Ива́новым соображением, что окно, смотрящее в огород, надо закрыть от морозов. Но Алина резонно заметила, что до морозов далеко, а сейчас чудо-лето, и лучше на это окно красивые шторы, что её мама привезла, повесить. Сказано – сделано, вешаем. Я держу, а она что-то там продевает и прикрепляет. Но держу я как-то плохо. Мне велено исправиться. Я исправляюсь, но – снова не так. И тут вдруг что-то невиданно-неслышанное происходит с Алининым тоном. Я поражённо-раздражённо смотрю на неё. Я надеюсь, что она осечётся, пожалеет и раскается. Но она не только не перестаёт, но и нагнетает. Откуда это вдруг взялось? Может быть, просто мы ничего кроме разведения костров и установок палатки не делали совместно? Да вроде что-то делали… Тогда откуда? Может быть, симметричность интерьера – Алинин пунктик?.. Тогда я даже не подумал об этом. Происходящее меня шокировало и чрезвычайно расстроило. До этого момента между нами была только нежность, ну или спокойная обходительность. И я сразу же (что поразительно) сделал то, что взбеленило Алину ещё больше. А её реакция на мой поступок в свою очередь поразила меня ещё больше, чем эта её неожиданная гиперозабоченность симметричностью всяких там гардин. Я просто молча сошёл с табуретки и вышел прочь, оставив её стоять одну на её табуретке. Видимо, я ожидал, что эта наша небесная любовь ужаснётся и скажет «ах!». Почему-то я ожидал, что она протянет свою нежную, отсвечивающую голубоватыми искрами руку и коснётся прежде всего моей жены (а не меня), и тогда Алина, конечно же, бросит эти свои дурацкие шторы, догонит меня, мягко извинится за тон, скажет, что больше вовеки не допустит подобного, обнимет меня, прижмётся, и мы как-нибудь там, в конечном итоге, вернёмся на эти мерзкие табуретки. Но нет. Любовь не простёрла длани и не коснулась ни её, ни меня. Я глупо ушёл, потому что почему-то не мог по-другому, а она глупо осталась стоять там, где была, вцепившись в штору, как те мои дровосеки, наверное, вцепились в первую Сергеевскую бутылку, и кричала мне вдогонку, мол, что́ я делаю, вернись немедленно и это же не по-мужски. Я сел снаружи на скамейку и полчаса сидел неподвижно, ошарашенный. Алина не выходила и, видимо, старалась изо всех сил навесить-таки проклятую занавеску в одиночку, как будто в этом процессе вдруг сосредоточилась для неё вся суть мироздания и всё самое прекрасное во вселенной. Это было ужасно, и это было началом семьи.

Я следовало что-то осознать, следовало с чем-то смириться, что-то переварить, измениться сам, в чём-то радикально измениться, возможно. Эта ссора ознаменовала начало некоего процесса, чего-то значимого, того, что в конце концов должно было привести нас к тому, что в библейском смысле именуется любовью. Про которую в 1-м письме Павла Коринфянам говорится, что она существует вечно и непобедима. Как это могло работать? Да просто. Открылись характеры, открылись несходства, нестыковки. Теперь с этим серьезно надо было что-то делать. Принимать к сведению, мириться, прижиматься, учитывать, не повторять, предугадывать. Это должна быть работа. Некий трудоемкий и подчас болезненный процесс. Сможем ли мы так, сможет ли наша любовь победить?

С Поли всего этого практически не было. Наша любовь была игрушечной и поэтому, слегка повзрослев, я выбросил её, как ненужную игрушку. Но сейчас я уже не смог бы ничего выбросить. Заплачена слишком дорогая цена, и пройден уже длинный и непростой путь, и я повзрослел. Но, и правда, сумеем ли мы?..

В то время я ни о чём таком, конечно же, не думал. Я даже ещё толком ничего не знал о библейской концепции любви и слабо понимал, что любовь – это труд. Я просто сидел на скамейке, вышибленный из уже сделавшейся для меня привычной системы координат и оплакивал свой идеализм. Мне было 25, и, да, я по-прежнему был идеалистом. Дело в том, что я разочаровался в Дине и в Поли довольно быстро и перестал их боготворить, но это произошло как-то естественно; по той простой причине, что они не скрывали, кто они и зачем, с самого начала. Впрочем, и Алина, скорее всего, сознательно не прятала своих тараканов. Просто их вскрыл быт. Мы прожили с Поли три года, но практически не касались быта. Весь наш быт состоял из пива с арахисом, преферанса и синематографа. А что есть на самом деле быт? Да быт это и есть семья. Не так давно я услышал из уст одной дамы, хорошо разбирающейся в политике, что семья – это просто-напросто союз двух людей, созданный для того, чтобы вести совместное хозяйство. Весьма цинично, но что-то в этом, конечно же, есть. А любовь – это награда. Конец, а не начало. Идеализм же утверждает противоположное. И теперь, сидя на скамейке и не имея понятия обо всём этом здравом прагматизме, но уже и созерцая себя-идеалиста, валяющегося в пыли с ржавым ножом в сердце, я не знал, о чём думать, и что теперь делать. Я был, в некотором смысле, дезорганизован.

И как-то так вышло, что именно в этот час приехали тесть с тещей на тестевой «копейке». Арина Макаровна прошла сразу в дом, а Семён Андреевич присел со мной рядом.

– Что-то случилось?

– Да тут маленько с Алиной повздорили, – я был так растерян и рассеян, что даже не нашёл сил и возможности скрыть эту неприятность от тестя. Он промолчал.

Я вспомнил, как полгода назад, случайно уединившись с ним, в каком-то сентиментально-хмельном порыве спросил его: «Как же вам удалось воспитать такую вот вашу чудесную (впрочем, не помню точно эпитета) дочь?» Семён Андреевич тогда (как и сейчас) сделался вдруг серьёзен и выдал отнюдь не сентиментальную банальщину, навроде: «Ну как? Просто объясняли: вот это можно, а это нельзя». Это неслучайное воспоминание заставило меня прямо здесь, на скамейке, с горечью подумать: «Что же вы, строители коммунизма, не научили свою дочь тому, что нельзя выговаривать сварливым тоном мужу просто по поводу каких-то там дурацких штор?». Но эта горечь сразу же перешла снова в рассеянную безысходную задумчивость, и тесть, видя эту мою непробиваемую меланхолию, плавно покинул семейку.

Спустя некоторое время, у нас откуда-то взялись фотообои с водоёмом и соснами, и мы решили наклеить их на главную стену нашей обители. Неизвестно, извлекла ли Алина уже урок из той нашей первой ссоры или просто неровность обоев не так сильно ранила её сердце, как неровность занавесок, но тот наш вечер прошёл мирно и даже приятно. Когда мы поняли, что сопоставить рисунок невозможно даже при наимаксимальнейшем желании, мы ненадолго забросили процесс и отправились купаться на пруд, тот, что напротив пекарни, через дорогу. По возвращении включили на радио бардовский концерт, посвященный Визбору и решительно доклеили остатки этого дивного кривого панно. И остались довольны. Тогда я не знал, что спустя каких-нибудь 10 лет просто-напросто не смогу производить уборку квартиры при наличии жены в доме из-за её максималистского отношения к процессу и чрезвычайно раздражающей меня непреодолимой склонности оценивать, что и как в данный конкретный момент делают другие люди своими руками. Впрочем, повесть не об этом. За все эти три года, проведённые нами в Просцово, мы поругались от силы 3-4 раза.

Глава 11. Лето.

«И делали жизнь их горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами, и от всякой работы полевой, от всякой работы, к которой принуждали их» (Исход 1:14, перевод Макария).

Летом хорошо живётся. И мне хотелось жить.

Лето у меня всегда ассоциировалось скорее с деревней, чем с городом, поскольку на каникулы нас с братом обычно отправляли в деревню. А там – грибы, рыбалка, сено. Поэтому, что бы ни думали обо мне коренные просцовцы, сейчас я был почти в своей стихии. Мешала только работа.

Валаамова попритихла по неизвестной мне причине. Возможно, здесь имело место что-то парадоксальное. Когда я находился далеко, вызывать меня имело смысл, когда же оказался прямо под боком – зачем? Как бы там ни было, я потихоньку про себя радовался этой парадоксальности. Правда, в деревне Кулибино, до которой пешком далеко, нашлись свои валаамовы. Я приезжал к ним на «буханке», и они, к моей неизмеримой досаде, почему-то вечно хотели от меня того, чего я не мог для них сделать: то инвалидности при отсутствии показаний, то госпитализации в Т… с несуществующим заболеванием. Я хмурился, пыжился, юлил, но они дожимали, и приходилось что-то всё-таки делать, чтобы хоть как-то их удовлетворить.

Умер молодой мужчина прямо в чистом поле. В самую жару. Конечно, от пьянки. Ходили слухи, что какая-то бабка-самогонщица, что-то такое в свое пойло подмешивает для пущей зависимости, чтобы клиента не отвадило, и он к другим торговцам не пошёл. Впрочем, понятно, что умереть могли и просто от самогона, без всяких добавок. Я приехал. Поле где-то под Степановским. Приехал и милиционер, тот, что потоньше. Человек лежит лицом вниз, и муха по щеке. Рядом сидит с голым торсом изжаренный солнцем до ракообразности стенающий невнятно-монотонно в небо его выживший более крепкий товарищ. Трава вокруг утоптана, валяется рядом порожняя бутылка. Живой всё стонет, жалуется, по лицу пот, на голой спине – почти уж и пузыри. Милиционер что-то пытается у него выспросить, а он не реагирует, и всё так же сухо и безобразно грубо рыдает над бессмысленным трупом.

Ходила ко мне Фролова, пожилая женщина, с гипертонией и аритмией. А что? Верапамил, да каптоприл. Потом вызывает соседка – лежит Фролова дома без сознания. А дом двухэтажный, квадратный, аккурат напротив ворот фабричных. И дом этот шагах в ста от моего огорода. Пришёл. Ну, кома. Решил, что нетранспортабельная и устроил зачем-то ПИТ на дому: навесил капельницу и давай всякими мезатонами порушенное давление поднимать. Вызвал «скорую» из Т…, они щегольнули «бабочкой» (в те времена – новинка), посочувствовали мне, реаниматологу доморощенному, и укатили. Так и просидел над ней до ночи. На ночь дал инструкции по уходу соседке и грустно пошёл домой. Умерла Фролова рано утром.

Всё это выбивало из лета, из беззаботного лета детства, в какую-то хмурь, в какое-то злобно-молчаливое извращение жизни, которая по синусоиде идёт походкой пьяного просцовца непосредственно вдоль границы холодной, с мухой на белой щеке, смерти, и которую то и дело неисправный от димедрольного самогона вестибулярный аппарат забрасывает туда, за границу. Я, конечно, за восемь лет анатомичек, судебок, цинично-бесстрастных медиков всех мастей и хождений по больничным палатам, коридорам и подвалам, уже давно смирился с неизбежностью и обыденностью человеческой смерти, но просцовское (деревенское) лето ну никак с ней не вязалось. И тогда я бодрился, брал в правую руку удочку или корзинку, в левую – Алину и всё куда-то шёл, догонял лето, настоящее, где нет этого бледного, холодного призрака с апатичным взором вечно у меня за спиной. Но не очень-то получалось; дыхание призрака всё как-то леденило затылок, остужало; цвет лета делался из жёлто-сине-зелёного каким-то светло-коричневым, иногда – оранжевым, или даже тёмно-красным, как цвет кирпича просцовской фабрики.

Однажды, я помню, меня вызвали в деревеньку Мойгоры, в которой было-то один или два дома, совсем недалеко от Просцова, но в чистом поле. Вызов я обслужил, а там, неподалёку, был стог; я бросил велосипед, а сам кинулся в этот стог, в сено, в запах. Потом развернулся, посмотрел на солнце и достал из сумки затрёпанный журнал «tw» от, кажется, марта 1996-го года: «Что такое грех?» Я читал и смотрел на солнце. Мне было хорошо и странно-глупо одновременно. «Мойгоры… Какое странное название… И этот стог. И статья про грех».

Было в тот год довольно жарко и мало дождей. Я загорал на огороде, почитывая глупый кинороманчик «Твин Пикс», отбиваясь от слепней, и, быстро уставая и употевая, уходил в прохладу дома. Мыши в доме слегка присмирели, возможно, почувствовав, что теперь их раздолье вдруг стало обитаемым. Ещё мы, по совету Сергея, иногда на пару часов приносили к себе его кошку, чтобы мыши имели в виду и этот железный козырь. Но мыши всё же порой продолжали проявлять активность. Однажды мы вернулись с прогулки и прямо откуда-то из-под наших ног вдруг выскочил мышонок и неуверенно заметался из стороны в сторону по полу. Я перегородил ему дорогу, угрожая лыжной палкой. Тогда он стрелой метнулся почему-то к открытой дверце располагавшегося на полу кухонного шкафа, влетел внутрь, уцарапал на второй этаж, на полку, там что-то опрокинул и замер. Мы потихоньку приоткрыли пошире дверцу и увидели в углу этот испуганный дышащий серый комочек с розовым носиком. Нас пробило умиление; захотелось его погладить. Я нежно позвал его «миккимааусик» и осторожно, дружески протянул ему конец лыжной палки. Но он не дал до себя дотронуться. Переключив скорость стрелы на скорость пули, он выскочил из шкафа, сделал по полу пррррр и исчез. Наше умиление сменилось огорчением.

Мы мылись прямо посреди огорода. Хотя он и располагался близ развилки двух основных просцовских магистралек, что-то ездило и ходило по ним нечасто, а окна соседних домиков были довольно далеко. Всё же я укрывал голую Алину непрозрачным походным тентом, пока она намыливалась и обливалась из ведра. Потом мы менялись. Я подглядывал. Всё это женское жены моей в обрамлении полиэтилена (а также в беспокойстве, что не я один в целом Просцове такой вуайерист), делалось каким-то неживым, – не как Лора Палмер в своём саване, конечно, но смущённым, неуместным.

Секса было довольно много, но не беспредельно, сдержанно; бывал он иногда и днём. Я пытался его разнообразить, не перегибая, однако, палку во имя Алининой спокойной, природной целомудренности. Меня про себя немного огорчала эта Алинина сдержанность. Алина была покорна, однако всё вверяла мне, а я, не видя отчётливо обратной связи, испытывал неуверенность, эмоциональную неудовлетворённость и даже зажатость. В системе ценностей Дины секс был на втором месте (сразу после насущной необходимости честной девушке быть замужем), поэтому она обсуждала, живо интересовалась, применяла и даже разукрашивала, и, поэтому, было легко, весело и волшебно. В системе ценностей Поли секс был месте на шестом (брак был, пожалуй, на восьмом), но и она, раз уж дело до того доходило, предпочитала быть сверху, не желая принимать без всяких возражений какие-то там мои глупости. У Алины же секс был неотделим от брака, но от неё исходили тихие умиротворяющие волны, загоняющие каждый элемент брака в свой угол, как нужную – для своей, и только своей, необходимой цели – деталь интерьера, где этот элемент и должен тихо и спокойно располагаться всю жизнь. Меня, хлебнувшего изрядно порнографии, такая постановка вопроса не вполне устраивала, но я смирялся, понимая, что, во-первых, секс – действительно не первоочередная вещь в жизни умного человека, и во-вторых, мне, как самцу, формально не на что было жаловаться, тем более, что Алина стабильно получала физическое удовлетворение и всё текло гладко и полюбовно.

То же и с рыбалкой. Она не пришлась Алине по душе, но она же покорно съездила на неё со мной, раз это было мне так нужно. Мы поехали на одном велосипеде, услужливо выписанном моим папой из деревни, но там, на дороге, которую я предварительно не разведал, были горбыли, и Алине не раме изрядно досталось. Речка (та, что вела к озёрам) тоже оказалась какой-то странной – дикой, с непредсказуемыми выгибами и внезапными заводинками, с необычной флорой. При этом фауны в речке, как мне показалось, вовсе не существовало. Я поставил два экрана, но, как и ожидалось, вхолостую. Природа на речке была, несомненно, живописной, но какой-то необъяснимо чуждой и даже, мне показалось, зловещей. Ни Алина, ни я не захотели туда больше возвращаться.

Однажды я вспомнил про фабричный пруд. Как-то, придя пораньше с работы погожим вечерком, я ухватил удочку и двинулся на проходную. Там сидели два мужчины лет по пятидесяти и женщина лет сорока, низенького роста с некрасивым лицом.

– Можно я удочку покидаю часок у вас на пруду, – задорно-простодушно выпалил я, почему-то совершенно уверенный, что мне не откажут. Охранники, однако, переглянулись и выдержали паузу.

– Ну-у, проходи что ли, – выдавил один.

– Спасибо, – не дал им опомниться я и шмыгнул мимо них внутрь.

Там, над прудом, были параллельные берегу мосточки с перилами. Я опёрся локтями на эти перила и забросил на хлеб. Я скучал по рыбалке.

Напротив маячил дом-«ковчег». Его зловещее отражение мягко зигзажило к моему поплавку. Минут через десять подошла очень тихо та женщина с проходной и встала слева от меня. «Ну вот тебе и здрасьте, захотел уединиться!» – подумал я с раздражением.

– Вы ведь доктор? – выговор деревенский, но бойко-наглый, «фабричный» (тогда я ещё не слишком хорошо знал эту разновидность рода человеческого).

– Да, а что?

– Вот у меня, доктор, колени болят и в плохую погоду очень сильно ломят. Я пила какие-то таблетки, но у меня от них желудок разболелся…

Я был сильно раздосадован, тем более что в её речи сквозила какая-то странная издевательская интонация.

– Извините, я как раз решил немного порыбачить, чтобы расслабиться и отдохнуть от работы…

– А вы не могли бы мне дать инвалидность? – как будто меня не слыша, – у меня ещё и зрение плохое.

– Видите ли, это не я даю инвалидность, а ВТЭК. Но если хотите поподробнее это обсудить, приходите на приём. Подумаем, как обследовать ваши суставы. А сейчас, если вы не против, я хотел бы один тут постоять немного…

– Да стойте, стойте, – сказала некрасивая дама с усмешкой и неторопливо ретировалась в сторону проходной.

Меня вдруг осенило: это было что? – порыбалить на пруду бесплатно не бывает? Как минимум за инвалидность? Всё-таки я не понимал, почему в этой деревне так мало просто радушных, добрых, некорыстных людей? Может быть, это по всей стране так? Или даже по всему миру?

Клюнула беленькая сикельва с мой указательный палец. Я постоял ещё минут 20, грустно свернул удочку и ушёл. Поблагодарил на проходной. Обычное: «Поймал ли чего?» – «Да нет, так, мелюзга».

Воспоминание Алины (я этого не помню): у нашего дома-садика случилась тёмно-вечерняя тёплая гроза, и я кружил Алину под дождём на руках, а она смеялась, смеялась.

Мы с Алиной прогуливались по окрестным полям и перелескам. Иногда, после дождя, нападали на грибы. Но грибных мест я не знал и только дивился, какие объёмы чистых, крепких белых несли просцовские алкаши из своих потаённых лесных палестинок. Но я не особенно огорчался. Однажды в лесу мы набрели на совсем маленькую, недавно пробившуюся из земли сосёнку, и мне пришла в голову нелепая идея вырыть её и посадить на нашем огороде. Вырыл. Посадил. Засохла.

Мужичок на улице Лесной, любитель ткать себе в вену эуфиллин от астмы, однажды вызвал на дом. Я взял на вызов Алину, чтобы нам прогуляться и заодно помочь мне, поскольку сам я часто мазал по венам. Инъекцию с горем пополам сделали, за что благодарный мужичок вручил нам банку молока из-под коровы, которую он бесконечно нахваливал. Молоко оказалось горьким.

К началу августа на меня вдруг накатило осознание, насколько же сильно я устал от работы, от этой ужасной нагрузки на две ставки. От этого нескончаемого потока хмурых пациентов, которым я так мало мог помочь; от поездок в Т… на тошные конференции; от проблем с оформлением инвалидностей и тому подобного, а главное – от подобного океану объёма бессмысленной писанины. Я не мог дождаться, когда закончатся последние дни перед отпуском. Я действительно страшно устал.

ЧАСТЬ 5

Глава 1. Дефолт.

«Вы говорите: «Сегодня или завтра мы отправимся в такой-то город, будем там целый год торговать и вернемся с прибылью». Говорите вы это, а сами не знаете, что принесет вам завтрашний день» (Послание Иакова 4:13, 14а, Заокский перевод).

Люди живут, ставя для себя цели и достигая их. По достижении цели ставят новую и стремятся достигнуть уже её. Цели маленькие и большие. Без целей жизнь человека перестаёт быть потоком, застаивается, утрачивает свою значимость и очарование; становится сначала скучной, потом бессмысленной, потом – невыносимой.

Летом 98-го моей целью было дотянуть наконец-то до отпуска, чтобы уехать вдвоём с Алиной, моей женой, в Крым, на море. Да не просто на море, а пройти сначала, пускай небольшой, пеший маршрут по горам, по тем местам, где я несколько раз бывал. Я мечтал: Алина всё это увидит и проникнется, и мы станем ещё ближе, от души насладившись в нашем романтическом уединении тамошней красотой. Я понимал, что вдвоём на таком маршруте может быть непросто и возможно даже опасно, но бесшабашность мечты сильнее любого благоразумия.

Алина, как всегда, была готова зажечься от любой моей «светлой» идеи, тем более, что она любила море не меньше меня, и, мне казалось, что и походную жизнь тоже. Мы пребывали в эйфории ожидания, и дни до отпуска тянулись мучительно медленно. В какой-то из вечеров мы сели, чтобы прицельно обсудить организационные вопросы. Годы наблюдения за тем, как пешие походы организует Ирина Ярославовна, сделали такое во мне, что я чувствовал, как организатор, уверенность и превосходство в этом отношении над Алиной. Поэтому меня смутило и внутренне нахмурило то, что, когда я с пылом и безапелляционностью принялся излагать свои соображения о снаряге и меню, Алина меня перебила и высказала по ряду вопросов твёрдое несогласие. Конечно, и она была не в одном и не в двух водных походах и, тем более, как женщина тоже могла вносить коррективы. Но меня насторожила и напрягла та твёрдость, с которой она вдруг встала в оппозицию. Я ожидал, что и тут она проявит присущую ей мягкость, и что, если и возникнут какие-либо разногласия насчёт меню, то она озвучит это просто как разумное предложение, а не будет затевать спор. Помню, мы каким-то образом достигли-таки компромисса без существенных препирательств, но мне было неприятно. Опять, как в том случае со шторами, вдруг возникло ощущение, что мою светящуюся от любви душу накормили насильно чем-то горьким и не позволили это выплюнуть.

Наконец, брякнул гонг, и измученного вконец эмоционально и физически молодого просцовского доктора отпустили-таки в первый заслуженный отпуск. Покинув Просцово, мы до намеченного отъезда обосновались у моих родителей. Это был август 98-го.

Ещё раз прозвонив всех друзей и окончательно убедившись, что никто не готов нас поддержать в этой авантюре, мы пошли покупать билеты на двоих на поезда К…-Москва и Москва-Симферополь. И вот в те дни как раз и бамкнул этот дефолт, как половник об кастрюлю. Вдруг оказалось, что с нашими бессмысленными рублями нас в украинском Крыму никто не ждёт. Ждут с долларами, а где их взять? Банки вдруг резко закрылись. Я только рот открыл от всего происходящего с этой своей внезапно осиротевшей мечтой под сердцем. Алина поддерживала, но как-то, мне казалось, пребывая не сбоку, а на полшага сзади. В результате, мы забрели где-то в окрестностях площади Ленина в какой-то странный маленький банчик, где, по слухам, что-то ещё меняли. Но и там было заперто. Вдруг, в том же здании, в сумрачном коридоре, нас выловил подозрительный тип, который сказал, что даст нам сто долларов за столько-то рублей. Это было как раз то, что нужно. И мы поменялись. Вечером, однако, рассматривая банкноту на свет, я вздрогнул. Этот Франклин, президент прокля́тый, нарисован был хорошо, а вот знак его водяной был какой-то ненатуральный; как будто там, в стране водяных знаков, лупили этого несчастного Бенджамина ногами по лицу лет пять – так он был не похож на себя нарисованного. Подозрение, что нам всучили фальшивку, было очень сильным и усугубляло тревогу; но убедиться, была ли это на самом деле фальшивка, не было никакой возможности. К тому же её надо было как-то разменять, ибо доллары помельче могли потребоваться уже в поезде, на таможне, например. Алина начала обзванивать друзей и выяснилось, что у Светы Крапель (Золотковой) есть разменные доллары. До поезда оставались сутки, медлить было нельзя. И нельзя было почему-то взять в долг или поменять на рубли, – только размен. И Алина направила меня к ней. Это было плохо. Света Крапель собиралась на днях в Москву, и что бы вышло, если бы купюра действительно оказалась поддельной? Мы подставляли друга. Предавали её. Поступали подло. Я незаметно покосился на Алину, ничего не говоря. Но и она ничего не сказала и в ответ не покосилась. «Странная дружба», – подумалось мне. Но наша мечта должна осуществиться, а это выше мелкого предательства, разве не так?.. Не так, конечно. Но что же делать? Выкидывать мечту на помойку во имя товарищеской этики? Что такое мечта, и что такое этика?.. В то время я ещё не дошёл в Библии до истории про Ананию и Сапфиру. Но и без Библии было очевидно, что нельзя поступать так с людьми, а тем более с друзьями. Что-то вскользь прозвучало от Алины, кажется, что у Светы Крапель запас долларов довольно велик, и от этой возможной дряни у неё не убудет. Но ведь её могли и «замести», и у неё могли быть какие-то даже серьёзные неприятности, а мы даже не хотели предупреждать её о наших подозрениях. По-английски Сатана звучит «сэйтн». Хорошо же этим англичанам, у них всё вообще мужского рода. Как вот, «волчица», например? Не скажешь же «вульфша», а вот так коряво: she wolf. Так вот, русские как думают? – если на «а» слово незнакомое кончается, то оно уж всяко роду женского. Вот и вышла у русских «мудрая» поговорка: «муж и жена – одна сатана». Ну что ж, жена послала, во имя мечты, – пошёл предавать. Как всё просто! (Да ведь и заметут – отбрехается; в конце концов, скажет правду, мол, друзья дали; а мы в свою очередь сошлёмся на подозрительного мужика в подозрительном коридоре; да и, скорее всего, не фальшивка это, – так, страхи).

Золотковы жили на Узбекистанской, в пятиэтажке, той, что торцом к перекрёстку с Васнецова, хрущёвка проходная двухкомнатная (вот где доллары-то бывают!) Когда я зашёл, Антон уходил, полубуркнул мне что-то вроде привета (мы были мало знакомы, хотя и ходили вместе к репетитору по физике пару раз; тогда он был патологически скромен, а сейчас сделался даже развязен и приобрёл как бы мужественный характер; это с ним и с Зноевым мы несли то бревно весной, под которым я едва не упал). Света Крапель, красивая и при этом жутко интеллектуальная девушка, встретила меня тоже тучей. Впрочем, я был не при чём. Просто чета была в предразводной стадии, и они только что, как видно, в очередной раз крепко поссорились. Антон ушёл, а Света провела меня в малую комнату, достала откуда-то пачку долларов (их действительно было прилично, и это слегка меня расслабило), отсчитала, глянула даже сотку на свет (а вдруг она действительно спец и хорошо знает, какова рожа у этого водяного Франклина; если так, то – совсем хорошо!) и без лишних слов меня спровадила. И я так и не упомянул о наших с «Сапфирушкой» моей подозрениях.

Кажется, впоследствии, никак это Свете Крапель не аукнулось, – скорее всего купюра и правда оказалась подлинной; и сейчас Света Крапель в Фейсбуке у жены моей в друзьях. Но тогда мне было жутко не по себе от этой истории, да и сейчас вспоминать о том эпизоде как-то противно. Хотя, говоря это, я сам себе напоминаю Тоцкого из «Идиота» с его идиотской историей про камелии в ключевой сцене сего дивного литературного произведения. Впрочем, нет. Тоцкий же педофилом и растлителем был, а я кто? – так, вуайеристишко никчёмный.

Самое неприятное, что в Крым мы так и не поехали. И стоило тогда предавать друзей, сказал риторический вопрос риторическому вопросу. Мы даже приехали с набитыми рюкзаками на вокзал, нас тесть мой подвёз. Надежда теплилась, и мы смотрели бодро, хотя и сквозь пелену сомнений. Я помнил, как тогда, год назад, меня шерстили пьяного на таможне за то, что в паспорте какой-то там нужный штамп не стоял. А что там будет сейчас с этими гривнами-рублями? Родители не очень настойчиво (видя, что это, и правда, мечта наша), но отговаривали. На вокзале мама моя сказала ещё раз слово противления. Мы встали. Я посмотрел на Алину. И она провербалила только что произнесённое мамой моей. Мне было чудовищно грустно. Но увидев, что и Алина в сомнениях, я капитулировал. Мы сдали билеты (потеряв довольно рублей при этом), купили бутылку портвейна «Улыбка», чтобы залить горе и вернулись домой.

За «Улыбкой» мы взбодрились, поймали мечту за хвост и пригладили. У птицы в хвосте и крыльях недоставало изрядно перьев, но в оставшихся сохранялся ещё радужный блеск. Допив «Улыбку», мы улыбнулись и порешили завтра же купить билеты в Адлер.

Глава 2. Урбанизация мечты.

«Ибо что́ такое жизнь ваша? Пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий» (Послание Иакова 4:14б, Синодальный перевод).

В день отъезда с утра я почувствовал злой дискомфорт в горле. Я дотягивал до отпуска эти две просцовские ставки на кристально-чистом адреналине. Теперь же он схлынул, обнажился изнасилованный «нервами» иммунитет, и вся жадная до новенькой, незаантителенной ещё врачебной плоти просцовская зараза, щелкая пираньими зубами, устремилась в мои ЛОР-органы. Ещё одна грязная, гноящаяся, потресканная, грибковая ступня беспощадной жизни на горло мечты. «Ну, хорошо, хорошо», – раздражённо думал я, – «отлежусь в поезде, а там – солнце, морская соль, выздоровею в момент».

До Москвы отправились на автобусе. Мы стояли с нашими большими рюкзаками на второй площадке ночного автовокзала (никогда не понимал, почему все поезда и автобусы дальнего следования предпочитают отправляться и прибывать ночью), и тут я увидел на первой (Н-ой) площадке Валерика Горбунова в компании двух симпатичных, весёлых девушек. Валерик в старших классах школы учился в параллельном (педагогическом), я не видел его лет семь. Валерик всегда пользовался диким успехом у дам. Мне казалось это странным. Он был не очень высок, хотя гармонично сложён и имел красивую, естественную пластику; при этом он всегда как-то шегутно и витиевато (но при этом на удивление грациозно) двигался. Особого ума при этом я за ним не замечал. Впрочем, мы мало общались. Мы отошли на минуту в сторонку перекинуться парой приветственных слов, обоюдно негласно предпочтя не знакомить никого с нашими спутницами. Валера направлялся на некий концерт в Н…; я знал, что он являлся ключевой фигурой где-то в своём зуботехническом КВНчике. О подробностях не было времени расспрашивать, да и не хотелось. Вскользь я заметил, что обе девушки смотрят на Валеру абсолютно влюблёнными глазами и при этом как-то одинаково. В то время не считалось модным (и даже, пожалуй, не считалось приемлемым) открыто позиционировать себя в каком-либо сексуально-перверсивном виде, и житие втроём хотя и могло вызвать в ком-либо зависть, наверняка рассматривалось общественной моралью как извращение; однако, мне казалось, Валера вполне на что-то подобное способен. В то время я подумал: интересно было бы побыть в шкуре вот такого дамского-на-разрыв-любимца, хотя, в то же время, однозначно в этом есть что-то нездоровое.

В поезде мы ехали на боковухах. Моё ОРЗ текло вяло и кисло на верхней полке. Поезд не пересекал Украину, поэтому, хотя и не было всей этой вечной неприятной волокиты с таможнями, двигался он как-то неимоверно долго. В купе по диагонали от нас расположились три девушки и парень из Москвы, всем лет по 20. Как я понял, одна из девушек буквально на днях вступила в брак с этим парнем, а две другие были её подругами. На второй день они изрядно выпили, и молодая жена очень громко (на весь поезд) рассорилась с молодым мужем. Паренёк преимущественно смиренно отмалчивался, пьяная же супруга всячески унижала и презрительно отзывалась о нём; подруги пытались её утихомирить, но видимо она имела авторитет и никого не слушала. Парня было откровенно жаль. К концу ссоры порешили, что разведутся сразу же по возвращении в Москву. С одной стороны, меня потешала их глупая пьяная перепалка, с другой – как-то всё это выглядело вульгарно-дрянно́ до омерзения. Потом все четверо на пару часов уснули. После Туапсе справа по ходу поезда показалось ночное море с лунной дорожкой. Мне было грустно, что я вижу его так: из смрадного потноносочно-перегарного вагона, с воспалённым горлом и с осадком от этой инфантильно-новобрачной сцены. Я выходил курить в тамбур, смотрел на колышущееся золото дорожки с купающейся в ней умиротворённой вечностью, и мне делалось веселее. Заводная четвёрка хмуро-молчаливо сошла в электрическую ночь Сочинского вокзала. Сошли и многие другие, и в вагоне стало просторно, тихо и даже свежо.

Знающие люди из соседних купе заверили, что в Адлере, едва мы сойдём на перрон, к нам тут же подскочит человек с предложением поселить в уютной недорогой комнате на время отдыха. Так и произошло. Цена радушного, внушающего доверие армянина нас устроила. Мы посулили армянину доллары в соответствии с курсом, и тот остался доволен. Он посадил нас в свою машину и повёз под странными южными ночными деревьями по тихим нешироким дорожкам. Было непривычно душновато-тепло для трёх ночи. Сбоку двухэтажного особнячка, где проживала семья хозяев, был узкий проход, ведущий в маленький садик с мандариновыми деревцами и душевой кабиной. В одну из трёх дверей, выходящих в этот проход, нас и пригласил наш армянин. Две койки, столик и тумбочки, окно. Ничего лишнего. Нас устроило. Расплатились.

Мы проспали часов до 10 и, проснувшись, первым делом отправились на море. Оно плескалось от нас в паре кварталов. Моё ОРЗ было в разгаре, и я испытывал жуткую досаду, что в такой волнующий момент едва волочу ноги и имею искажённое обоняние. Море было ласковое, но какое-то урбанизированное. И «сытое», как песни Якова Бермана. Я привык к дикому морю. И этой дикости не хватало. Выходило, что если бы я вдруг решил писать сейчас «морской» дневник, как год назад, я не знал бы, о чём писать. Тогда я мечтал, чтобы Алина вместе со мной созерцала красоту моря, но сейчас море было другим, общественным каким-то, что ли… Конечно, бывал я и в местах, где людей на пляжах присутствовало в избытке, но никогда рядом с моим морем не было кафешек, ресторанов, торговых палаток и музыки, льющейся из этого всего. Причём – слишком редко «Без тебя» каких-нибудь «Маш и медведей», и слишком часто – «Тополиный пух, жара, июнь». Через каждые 30 метров (видимо, чтобы не смыло все эти рестораны), в море уходили малоэстетичные пирсы-волнорезы. Однажды вечером на такой пирс пришли две девчонки лет по 17, и я наблюдал, как они дурачились на нём часа 2. Они без конца хохотали, скользили по его склизской коричневой водорослевой спине животами, сныривали с него, взбирались обратно, и потом вдруг начинали причудливо и как-то детски лесбияночить, не прекращая визжать и хохотать при этом. На второй или третий день была хорошая волна, и я вдоволь, до головокружения даже, накатался-наигрался в волнах, пытался научить Алину. Какая-то большая так закрутила и непредсказуемо грубо понесла, что мне на мгновение сделалось не по себе. По галечному пляжу этого урбанизированного моря ходили торговцы всякими вкусностями вразнос. У каждого был забавный фирменный выкрик, и уже на второй день мы начали их узнавать. «Ха-ча-пури, гарачии хачапурии!» – кричала толстая армянка с такой отчаянной пронзительностью в голосе, и так эта пронзительность гармонично вплеталась в жар солнечных лучей, что казалось, будто она вместо сыра солнце положила в свои с причудливым названием пироги. «Сладкие трубочки! Вода! Барабули!» – вопит другая («что за барабули такие?», – думаешь, но встать не можешь, потому что нега, и потому что ведь страшно дорого же наверняка). «Домашнее вино!» – скромный худой седой мужчина, голос негромкий. А потом пройдёт какой-нибудь пузан с чем-то вроде: «Пива-пива-пиваааа-о», – и уж совсем рассмешит этим своим нисходящим «о» на конце. Но уже напекло и снова идёшь в волну. Выйдешь, уляжешься, а прямо над тобой снова проходит кто-то и голосит жёлто-пахуче: «Горячая кукуруза! Очень-очень горяааачая кукууу-руза!!».

В первый вечер мы сходили в банк и разменяли часть оставшихся долларов на рубли, позвонили с почты родителям. Купили тест, потому что у Алины была задержка несколько дней, и это немного тревожило. Отправились на рынок и закупили почему-то баклажанов к нашей тушёнке, которую планировалось есть в крымском походе, и фруктов. Купили и бутылку какого-то дурацкого вина. Вышли на море в другом месте, более просторном и людном. Алина расшалилась. Убежала на пирс, и там её, одетую, окатило волной. Я усадил её на гальку, закутал в спальник; открыли вино и пили из горла. Дождались, пока спустится солнце, фотографировались. И, как всегда, закатный шарик солнца выпрыгивал из ладони, – солнце не желало быть маленьким и подчинённым. Урбанизированное море под вспышку выглядело плоско и ненатурально, как фотообои. На набережной торговали всякими штуками с движущейся, как бы текущей подсветкой. Ходили вдоль моря детишки с этими игрушками и переливались зелёными, красными, белыми огоньками, как дети пришельцев какие-то. Пахло шашлыком. И этот вездесущий «…жара, июнь». Помню, года три до того, когда мы стояли на диком склоне с палатками рядом с Форосом, н…цы с детьми отправились ночью в город и вернулись эйфоричные, мол, ка́к там в городе у моря ночью хорошо!, не то что у нас тут: волки на филинов воют, да Митяев под гитару бесконечный; меня эта их эйфория тронула, и я даже им поверил, но никуда не пошёл, ибо я был предан дикости и всегда не любил вторжение популярной музыки в звуки или тишину природы. И вот теперь я, со своей младой женой, оказался тут, на этом «н-м» празднике жизни. Пускай. Я не очень расстраивался. Было даже интересно, – все эти огоньки, праздно и сыто прогуливающиеся люди в нарядной, а не походной (в пятнах, костром воняющей) одежде, благоухание шашлыка и море, такое прирученное, домашнее, как ластящаяся кошка…

Но я не унимался. После ужина потащил жену смотреть на светлячков в воде. Я был почему-то уверен: раз они имелись в Крыму год назад в это же время, то и здесь и сейчас они должны быть непременно! Но их не было. Я расстроился. Вроде море одно, Чёрное. Неужели они, как волки в лесу, спрятались подальше от людей? Или там, под Судаком, действительно была «заповедная» зона, и тот егерь оказался прав, строжничая с нами? Эх. Но я искупался, в тёмной, теплой воде, под звуки чего-то вроде «Тополиного пуха», доносящегося из кафешки. Алина не пошла в воду, стало уже чуть прохладно. Мы проголодались и в той кафешке заказали горячих бутербродов.

Потом вернулись в нашу каморку. Алина пошла пи́сать на беременный тест. Принесла. Вторая полоса была бледная. Но она была…

Не помню, как и о чём мы потом говорили. Кажется, мне сделалось чуть-чуть невсвоейтарелочно. Конечно, результат мог быть ошибочным, а неопределённость в таком вопросе мягко говоря нервирует. Но больше всего меня расстраивало то, что Алина выпила вина, да и не раз. И ещё, мы же применяли презервативы, а значит, – как я понял, – сперму занесло по назначению из того количества, что выделилось во время любовной игры до того как презерватив был надет, и сперма могла оказаться снаружи презерватива. Вот же, вопрос контрацепции прост до чрезвычайности, а и тут умные вроде бы люди так легко допускают проколы! Я не не хотел ребёнка. Напротив, хотел. Но ведь гораздо возвышенней и достойней было, если бы мы не предохранялись и ожидали его, а не вот так, в виде сюрприза… Но мы поговорили ровно. Если мы и обсуждали какие-то из этих недостойных и неблаговидных моментов, я никак не показал, что расстроен. Потом чувства мягко переключились на таинство, и стало где-то глубоко в сердце щекотно, приятно и волнительно. Даже горделиво (я стану отцом маленького человека). Мы обнялись и погладились. И легли. И, наверное, занимались любовью. А потом уснули до утра.

Я буду отцом… У нас с Алиной будет ребёнок. Это обнаружилось здесь и сейчас, в момент, так сказать, отсроченного медового месяца, в момент отдохновения от рабочей и бытовой суеты. Как некая кульминация уже сформировавшихся, созревших, прочных отношений, отношений переживших кое-какие бури и выстоявших. А стало быть, – это нечто закономерное и, в целом, ожидаемое. Хорошо, что я взял с собой Спока. До этого я читал на пляже какую-то неврологическую муть, навроде сегментозависимых динамических стереотипов. Долой сегменты с их стереотипами! Ребёнок на носу, воспитывать его как-то надо!

Благодаря Вестницкой Ирине Ярославовне я уже достаточно хорошо был знаком с бардовской песней, и меня изрядно веселила «Человеческая комедия» на стихи О. Молоткова. Эта песенка содержала всего штук сто существительных, не больше 10 прилагательных и ни одного глагола; коротко рассказанная человеческая жизнь посредством набора простых слов через запятую. И там было три строфы: в первой детство, во второй – юность, в третьей – переход в «зрелость» с катастрофическим ускорением к последней строчке: «речи, памятник, ограда». Тогда меня песенка только потешала, особенно остроумно изображённое ускорение в третьей строфе; я не мог тогда знать, насколько всё это близко к реальности, и насколько это на самом деле не смешно. Я понимал тогда, что уже твёрдо вступил в эту злосчастную третью строфу, потому что вкусил и «кульмана», и «участка», и «плана по валу», и даже, вон, ребёнок намечается. Интересно, что третья строфа начиналась с благословенной строки: «отпуск, море, пароход», то есть как раз с того, где я сейчас находился на своей жизненной оси абсцисс. Но я не верил. Я смотрел чисто математически: мне 25, я прожил всего ¼ жизни (если она будет долгой) или 1/3 (если не очень); в любом случае, про меня спеты только две строфы, – а впереди ожидают ещё несметные вереницы отпусков, морей и даже, возможно, пароходов. Печальный самообман того, кто всю жизнь думал и думает о себе, что он семи пядей во лбу.

Глава 3. Адлер и его окрестности.

«Кто знает, что хорошо для человека в течение немногих и суетных дней его жизни, которые проходят словно тень?» (Екклесиаст 6:12, Новый русский перевод).

По приезду я болел ещё дня 4. У нас были соседи, в комнатках слева и справа от нас, такие же, как мы, отдыхающие: две четы, пожилая и молодая. У пожилых застенчивым был муж, у молодых – жена. Они особо не показывались и с нами не общались. Пожилая дама сказала мне, чтобы я купил таблетки «Сплат» на основе спирулины (какой-то водоросли), мол, ими сейчас «вся Москва лечится». Я, и правда, купил. Зелёные, солёные. Чуда не произошло. Недомогание продолжалось и ушло потом постепенно, исподволь, само собой, как будто его действительно смыла ленивая волна и изжарило доброе южное солнце. Однажды мы заговорили с пожилой москвичкой о наших хозяевах. Я по ошибке нарёк их грузинами, и моя собеседница неожиданно обиделась: она недолюбливала армян за их низкорослость и говорливость. То ли дело грузины – все они высокие, красивые! (Лицо москвички сияло, когда она это произносила.) Однажды, сидя вечером на скамеечке в нашем маленьком садике среди обидно-зелёных мандаринов, я набренькивал на гитаре что-то из «Иваси»; я любил эти песни за их светлую шаловливую непосредственность, лёгкий задушевный юмор и незатейливую стройную гармонию. Но в одной из них фигурировали «невымытые тарелки» и «таракан». Соседка подслушала и пожелала высказать недовольство подобной лирикой, причём почему-то моей жене. Мне было неприятно. И неприятно особенно то, что Алина поддержала и почти не шутливо выговорила мне, чтобы я старался не исполнять подобное. Странно. В своё время я спел Алине «Дрянь» Майка Науменко с риффом «Крематория», и понятно, почему песня Алине не пришлась по нраву. (Хотя мне были важны не слова песни как таковые, а жёсткая блюзовая тяжёлая мелодика, которая у меня неплохо выходила. Что же касается слов, то там не содержалось ничего вульгарного и, тем более, матерщинного, а тяжеловесный, присущий панк-року, грубоватый юмор – необходимая составляющая подобного рода композиций.) Алина была слишком нежна и проста для панк-рока. Да, я это принял и стал иметь в виду. Но что им, с этой надменной московской ценительницей всестолично-популярного «Сплата» и внешности грузин, дался этот «таракан» у «Иваси»? Да, наверное, это не самая лучшая их песенка, и исполнение моё, пожалуй, посредственно, но стоит ли из-за этого проявлять даже мизерное неудовольствие в сторону меня, такого безобидного, не очень-то громкого, осенённого зелёно-мандариновым тёплым сумраком и небрежно-задумчиво мурлыкающего Ивасёвый бред? Не из одной же «Белой гвардии» должна поэзия и музыка состоять, в самом деле!..

Из какого города прибыл молодой сосед, я не запомнил. Мне кажется, он был примерно моим ровесником. Я продолжал носиться с идеей вырваться из этого икающего от обжорства, хрюкло-сытого Адлера и хотя бы на сутки поселиться где-то в диких его окрестностях. Я прознал, что недалеко, к югу, есть бухта, именуемая Имеритинской, где весьма пустынно и можно встать с палаткой, сготовить что-то походное на примусе и послушать море вдалеке от этой ресторанной попсы. Алина уже согласилась на эту авантюру, но намекнула, что для пущей безопасности неплохо было бы подговорить молодых соседей составить нам компанию. Я разговорил парня и, сверкая очами, описал ему все прелести дикой природы. Парень усмехнулся на этот мой ажиотаж, но всё же отсверкнул уголком одного глаза и пошёл спрашивать жену. От жены вернулся тоже с усмешкой, но уже без искры. «Не очень она у меня в этом смысле подвижная, извини, друг, не уговорил». Я пожал плечами. Да. Одному про таракана петь нельзя, другой – в походы не ходи. Такова семейная жизнь: то тут, то там так и приходится прижиматься по мелочам, – сказали мы друг другу, – он мне своей безыскровой, познавшей жизнь усмешкой, я ему – своим тяжело вздохнувшим плечепожатием.

Мы же с Алиной набили рюкзак, как для похода, выяснили, на какой маршрутке можно добраться до Имеритинской бухты, и на другое утро отправились. Было жарко, безветренно и безоблачно. Но море охлаждало и уплёскивало жару. Бухта оказалась просторной и действительно пустынной (к слову сказать, когда мы наведались в то место лет 12 спустя, там уже было всё застроено, закафешено, замузыченно и завалено людьми на четыре пятых пространства). Мы были одни с нашим смешным рюкзаком. Полоса пляжа – неширокая, метров 15-20, отороченная единичными деревянными неказистыми домишиками да полосой каких-то южных деревцов. Галька, как и в городе; море шипит лениво, гладится, бьёт синевой в солнце; солнце падает в него, глушится, и всё – в умиротворённом молчании. Один этот ритмичный «ш-ш-ш-ш» о гальку. Мы встали на задворках полумёртвого (наподобие просцовской фабрики) деревянного одноэтажного советского санаторийчика и расстелились. Решили не ставить палатку и переночевать прямо под открытым небом.

Часа через два мы убедились, что вокруг вообще никого. Тогда я скинул плавки и посоветовал то же сделать и Алине. Она разделась. Мы нашли длинные палки навроде шестов, ввинтили их стоймя в камни и натянули на них простыню наподобие паруса, чтобы прятаться от слишком жаркого жара. Мы плавали. Я надел маску с трубкой и плавал под водой вслед за голой женой. Я ни разу в жизни не видел ничего более волнующего в эротическом смысле, чем тогда. Возможно ещё потому, что стекло маски немного увеличивало, и извилистые полосы солнечных бликов с поверхности воды, отражающиеся на Алининой коже были неправдоподобно широкими, а малые губы с каждым толчком ног совершали, как и эти солнечные полосы, мягкие, медузообразные движения.

Мы питались фруктами и, кажется, бутербродами. Возиться с примусом не хотелось.

Когда жара чуть-чуть спала, на противоположной стороне пляжа замаячили далёкие фигурки других купальщиков, и мы оделись. Потом мимо прошёл тот самый скромный бродячий торговец домашним вином. Мы купили у него бутылку. В вине почти не чувствовалось крепости и было оно на вкус каким-то уж совсем домашним, что ли. Мы сделали только несколько глотков и решили не допивать, и спрятали бутылку. Я читал Спока. Алина сфотографировала меня с этой красной книжицей под парусом, а я её – в волне по колено в синем слитном купальнике.

Потом как-то быстро завечерело и попрохладело. Обожжённые полуденной жарой, теперь мы даже почувствовали озноб и облачились в свитера. Мы доели то, что не надо было готовить и проверили, исправно ли работает примус. Потом стемнело. Без луны. Море совсем притихло. Вместо дневного «ш-ш-ш», оно говорило «брлл-брлл», просто тихонько как бы перекатывало камушки. Из-за этого стало лучше слышно берег. А там лаяли собаки, особенно когда по дороге за деревьями, озаряя смутное пространство блёклыми фарами, проезжала редкая машина. Мы расстелили прямо у воды два спальника, соединенных по типу конверта и улеглись. Не спалось. Было как-то тревожно из-за этих собак и машин. Одна машина с тихой музыкой внутри встала где-то неподалёку и не выключила фары. Потом, показалось, стало тише.

Я пристал к жене. И по обычаю этого нашего отсроченного «медового месяца», и потому что обстановка формально была романтичной, и как бы нельзя было молодожёнам не поставить печать и тут, на этом необыденном сюжете. Чувствовалось, что Алине не очень-то этого хотелось, но она уступила, и общее впечатление вышло каким-то смазанным и чуть ли не неприятным, учитывая, тем более, звуки собак и свет застывшей, вызывающей смутную тревогу машины. Мы напоминали себе каких-то преступников. Море за нашими спинами глядело чёрными глазами с упрёком, недовольно. Галька под коленями была неприветливой. Но главное, я думаю, – это был Алинин подход к такого рода «романтике». Она предпочитала есть за столом и спать в постели, а не наоборот. Я уже тогда это хорошо понимал и не мог рассчитывать на восторги страсти. Но, с другой стороны, романтика в целом ценилась нами обоими, и я почему-то считал, что как некоему «активатору» романтики мне следовало в данной ситуации проявить упрямство. Ну а вышло, как вышло. Потом я ещё полчаса не мог уснуть, прислушиваясь к шуму далёких и близких бессонных машин, устремляющих куда-то в небытие свою загадочную ночную жизнь, озомбированных, призрачных и даже враждебных. Но всё же уснул.

Утром мы проснулись в бело-розовом свете над серо-голубым тихим морем. Шагах в 15 от нас широкоспиный, загорелый, волосатый мужчина вынимал из воды сеть, стоя по колено в волне. Когда он успел её туда забросить, было непонятно. Очевидно, до зари. Мужчина, по-видимому, являлся одним из единичных обитателей санаторийчика, на задворках которого мы улеглись. Нас он визуально игнорировал.

Посреди пляжа тихо струился родничок. Я набрал в котелок воды и отправился колдовать над примусом. Примус, как обычно, заартачился. Я настроился на долгую борьбу. Я был упрям, но примус побеждал. Я раздражался. В какой-то момент заметил, что меня окружили три собаки, очевидно из тех, что ночью лаяли на машины. Алина сфотографировала эту жалкую композицию: злой я, мёртвый примус и праздные собаки на бело-розовой пляжной гальке.

В конце концов, пришлось понабрать дров и сделать маленький костерок, чтобы сварить кашу. Но я и до полудня продолжал злиться на примус.

Второй день наших «диких» купаний вышел смазанный. Помимо пляжной торговки горячей кукурузой, начинавшей свой путь из самой глуши, в середине дня неподалеку обнаружился ещё один тип, нарушивший наше уединение. Вначале я заметил его возле покосившихся ржавых турников, относящихся, как видно, к санаторию. Он стоял там, в отдалении, и косо посматривал на нас. На время он исчезал, но потом снова появлялся. Когда я направился на остановку маршруток, чтобы ознакомиться с расписанием, он окликнул меня и поманил к себе, под турники. Я подошёл. Это оказался плюгавенький, небритый мужичок, но при этом с шустрым, каким-то подозрительно уверенным взглядом. Он был, как будто, квинтэссенцией всех просцовских водил, хитрый, но при этом как бы и простой.

После вводных вопросов, кто мы да откуда, объявил себя кем-то вроде смотрителя санатория, на территории которого мы так мило (а главное даром) изволили расположиться, а значит по неписанным, но железным законам ему от нас причитается могарыч. Я сказал, что деньги у нас на исходе, вот – едва только на маршрутку хватает. В таком случае, развёл руками сторож, просьба немедленно очистить территорию бухты. Алина спокойно восприняла трудность, тем более что мы и так собирались уезжать. И мы уехали. Из дикости – снова к горделивым платанам, скромным смоковницам, людным тротуарам, кафе на набережных и «тополиному пуху». Имеритинская бухта вышла слабым и каким-то неубедительным аналогом нашей несостоявшей крымской авантюры.

Мы питались, по-прежнему, преимущественно баклажанами с тушёнкой. Иногда заходили в адлерские магазинчики – в книжном я купил пару медицинских справочников. Побывали на двух скучных экскурсиях в Сочи. Экскурсоводы вещали о разных неинтересных интересностях. Навроде того, что на Аллее Магнолий каждую магнолию посадила какая-либо знаменитость, к примеру, Гагарин или Брежнев. Что зимой снег тут – эксклюзивная вещь, а температура редко снижается ниже нуля. И что в инжире содержится в полном объёме таблица Менделеева. В ботанический сад и парк Ривьеру нас привезли почему-то в глубокие сумерки, и было трудно разглядеть, что же в данный момент тут есть красивого.

Но бо́льшую часть времени мы нежились на пляже или в заляпанной мёдом «медового месяца» постели. Видимо мне настолько от этого безделья и моей склонности к символизму хотелось увековечить адлерскую медовую постель, что я даже перенёс её на пляж. Однажды стал средь бела дня накрапывать мелкий тёплый дождик, большинство купальщиков с пляжа ушли, кафе как всегда что-то такое попсило в уши, а мы просто укрылись простынёй, как бы от дождика, и затеяли под этой простынёй что-то навроде осторожного и плавного публичного петтинга, замирая на время, пока мимо проходил какой-нибудь торговец горячей кукурузой.

Через пару дней после возвращения с бухты мы решили отправиться обороткой в горы. Автобусом, на Красную поляну. Я хорошо знал Крымские горы и очень хотел быть этаким экскурсоводом для Алины, ну а здесь приходилось рассчитывать на обоюдное сиюминутное непредсказуемое впечатление, что несколько гасило радость от предвкушения поездки.

Почему-то врезалось в память. Утром мы стояли на остановке автобуса вместе в другими, местными и неместными, рвущимися в Красную Поляну. Напротив была огороженная спортивная площадка и старшеклассники там резались в баскетбол. И меня вдруг пробила зверская ностальгия по баскетболу, до дрожи в руках. К тому времени я не играл в командный баскетбол уже лет пять. Ностальгия? Откуда бы ей взяться? Ведь вот, сейчас я же должен ощущать себя максимально счастливым. Моя красивая покладистая жена поддерживает любые мои, даже взбалмошные, начинания; у нас в разгаре то, что в этой жизни многие называют любовью. Да, не всё срослось с Крымом, но ведь как много хорошего! – известие о беременности жены, заслуженный первый отпуск с морями (пусть без светлячков) и горами (пусть без привидений), осознание себя значимой социальной единицей, даже этот прилюдный петтинг под дождём на пляже, на который бы, наверное, даже Дина не решилась; молодость, будущность… И тут вдруг – ностальгия. В счастье сохраняется неудовлетворённость. Счастье перешагивает через одну, другую, третью мечту, и ненасытным взором впивается в пространство вокруг в неукротимом животном желании а чего бы ещё такого заграбастать. Это настораживало, обескураживало. Однажды я немного взбрыкнул-восстал против баклажанов и вспомнил, что в Друскининкае в диетической столовке нас с мамой в 1984-м кормили фруктовым желе кубиками в металлических тарелочках. Ребёнок во мне облизнулся и прокричал жене: «хочу!», ностальгия ж! Жена послушно купила какой-то полуфабрикат, приготовила, вышло невкусно и даже где-то брезгливо. Что это? Изменение восприятия? Обман ностальгии? Зачем мне ностальгийничать по тому, что пережило или утратило свои права на меня и на мой центр удовольствий? Глупо.

И эти рассуждения приводили к констатации существования ещё одной неприятной концепции-тенденции. Привычка. Я жадно ищу чего-то нового, чтобы потешить внутри себя обжору, тщеславного змеюгу, сексуального маньяка, и ещё дьявол знает кого, потому что просто-таки-напростки привыкаю к чему-то хорошему. А иначе как ещё объяснить этот безумный петтинг на людях? Или то, что я в этой медовой поездке осуществил ту самую позу, подсмотренную в просцовском порножурнале, где практически исключается контакт с партнёром, а есть только контакт с его половыми органами? При этом мой сексуальный партнёр – моя любимая жена, самый близкий мне человек. Выходит, я занимаюсь не любовью, а встаю на колени перед идолом порнографии, от скуки, от привычки. В своей любимой третьей книге, я описывал, как герой пытается воскресить для себя мелодию песни I Need You битлов. И он понимает, что нет, она умерла совсем, она невоскрешаема; она, как и многие другие песни, которые вводили в радость, эйфорию, волшебство, заслушаны не просто до дыр, а до позорного почти несуществования. А ведь я написал это пять лет назад, осознал же – ещё раньше. Так неужели любовь умрёт, истаскается до уродливых дыр, не сможет быть? И не только любовь, но и многие-многие другие приятные, вечные, нужные, правильные вещи и понятия… И, как всегда, я не размышлял об этом так. Я просто чувствовал. А так, я просто с завистью смотрел сквозь металлическую ограду на баскетбольную площадку, походя собираясь поехать на автобусе со своей Алиной полицезреть поближе кавказские горы.

И горы не то чтобы разочаровали. Они были другие. Выше и лесистее, чем в Крыму. И как бы бесформеннее. Мы стали подниматься по склону одной из гор, от дороги, что в долине, и отрог той горы, что осталась за нашими спинами, постепенно стал напоминать морду крокодила. Но это было всё, что я смог сфантазировать. Крым, со своими долинами Привидений, горами-медведями, горами-палатками и пещерными городами, конечно, выигрывал. Но, впрочем, мы ведь видели всего лишь мизерный кусочек Кавказа огромного. Я помнил поездки с мамой из Ессентуков в Приэльбрусье и понимал, что там, за гребнем, куча красоты необычайной. Но мы с Алиной даже не добрались до вершины этого гребня. Серпантину не было конца, и мы решили не рисковать, чтобы не опоздать на обратный автобус. Просто пофотографировались, там, на середине склона, где было плоско. Я нашел непонятно откуда здесь взявшийся стул и захотел сфотографироваться на нём. Но Алина не нашла это ни забавным, ни эстетичным. Её эстетика подразумевала горные склоны в чистом виде, с человеком, но без всяких стульев. Я настоял. Мне-то нравилось сидеть на стуле посередине горного склона. И я не мог понять. Алина же ценила Дали. А у Дали, извините, не то что стульев, а каких абстракций и мозгов наизнанку только нет! Видимо, Алина предпочитала в эстетике миросозерцания что-то наподобие «раздельного питания»: либо уж идиллия с барашками (а не со стульями), либо уж Дали со всей своей крышесдвинутостью, но никак не несуразный микст этого, на который я намекал. Мы чуть не повздорили из-за этого, но как-то рассосалось.

Не рассосалось позже, в один из вечеров в Адлере. Мы поссорились так же крепко, как тогда из-за штор. Причину я не помню. Кажется, я выпил, а Алина не хотела, чтобы я пил. Но помню, что я ушёл в ночь и медленно часа два бродил по душным адлерским переулочкам (к морю не хотелось). Помню я сорвал неспелый инжир и съел. То ли оттого, что таблица Менделеева так прореагировала с остатками вина у меня во рту, то ли сама по себе неспелая смоква такова, но вышло на вкус нечто неприятное, вяжуще-горько-жгучее, примерно такое, как моя досада на себя и обида на Алину.

В последний вечер мы-таки поступили по-буржуйски и посетили ресторан над морем. Заказанный нами грибной жюльен готовился как-то слишком долго, зато в процессе ожидания нам принесли тарелку маслин, которых мы не заказывали, и мы долго на них смотрели, не решаясь, есть их или не есть. Заиграла фанерная музыка с «Тополиным пухом» в приоритете. Она играла громко, заглушая прибой. Я выпил бутылку вина. Жюльен был сытный, но мы заказали что-то ещё и в результате объелись. А меня ещё и развезло. Покончив с рестораном, мы ушли к прибою, обиженному громкой попсой и около часа бродили-месили-ногами пляжную гальку. Попрощались с морем и ушли спать.

В следующий раз мы оказались на море года через 4.

Глава 4. Возвращение.

«Все потоки бегут к морю, но море не переполняется, и где бежали потоки, там побегут они вновь» (Екклесиаст 1:7, перевод Российского библейского общества).

Но я ещё долго видел море из поезда. Почему железную дорогу выстроили ровно вдоль целого побережья от Туапсе до Адлера? Это раздражало. Самой радостной точкой всех моих крымских походов был как раз выход к морю: вот оно! Часто с нависающей горной гряды, посреди пустынной, задумчивой, бьющей в нос чем-то вечным яйлы, над облаками, светящимися золотом солнца. А тут… «длинный план», как в синематографе, да ещё и изнутри этой провонявшей аккумулировавшимся запахом тысяч пропитых, проку́ренных и прокури́ных ленивых тел железяки. Но я зажимал это раздражение и смотрел, смотрел. Бесконечные полосы невзрачных галечных пляжей, от волнореза до волнореза, иногда совсем пустынных, освещенных закатом (уезжали вечером), иногда – с фигурками людей, полуголых, по одному, по двое. Мне было интересно, кто эти люди? Какова их судьба? Где они живут? Почему я вижу их так мимолётно, не могу толком рассмотреть их лиц, не то что познакомиться? Почему так жутко хочется поменяться с ними местами: их засунуть в поезд, а самому стоять там, на гальке, любоваться, как солнце медленно погружается в море, а поезд просто простучит за спиной и станет тихо и хорошо, и только шум волн… Потом мне всё же надоедало. И я шёл курить в тамбур. Или Алина приглашала есть бутерброды с плавленым сыром, чай и печенье. Или доставал купленный в Адлере «тетрис» и рубился в него. Или садился за Спока или медицинский справочник… Но потом опять прилипал к окну. Солнце гасло. Фигурок людей становилось меньше. Море было монотонным, уже чужим, отстранённым, потерявшим меня и быстро забывшим. Улеглись спать, а когда проснулись, за окном вместо жарких платанов и смоковниц – прохладные берёзы да ели. Кусок морской мечты был пережёван мною и усвоен. Меня ждали будни, но будни радостные: ожидалось пополнение моего семейства, а значит, я становился в своих глазах ещё более солидным и значимым; кроме того, Алина заканчивает, наконец, свою ординатуру, и нас теперь будет двое в Просцово (она – в стационар, я – на участок) и работать станет легче. Как-то всё казалось впереди стабильно и верно. И берёзки с елями мне приветливо кивали, смахивая со своих простых глаз набежавшую невзначай дождливую слезу.

Вначале как-то так всё и выходило. Мои родители восприняли известие об Алининой беременности со спокойной дружелюбной радостью, хотя, мне показалось, и с некотором загадочно-задумчивым оттенком.

Мой отпуск продолжался, но Алине надо было доделать дела в К… относительно учебы, работы и гинекологов, а мне нужно было в Просцово (не помню даже толком – зачем; наверное, что-то с хозяйством, урожаем, а может быть – и с больничными недоделками). И я уехал один.

На этот раз при въезде в посёлок, на повороте дороги к школе, я читал не «Исход», а книгу «Сотворение». Меня очень впечатлили как логичность доводов, опровергающих возможность макроэволюции, так и основательность и стройность рассуждений, а также язык, хоть и научно-популярный, но больше тяготеющий всё-таки к науке. Немного смущал только недостаточно, на мой взгляд, зааргументированный вопрос датировок и ещё, пожалуй, вопрос реальности Потопа. В целом же, меня охватило приятное и теплое чувство, возможно, от осознания, что то, что я познаю́, то, что приняли мои родители, было очень далеко от легковерия, было чётко и красиво обоснованно. И даже это была гордость за себя, ведь я чувствовал, что, как медик, обладаю даже бо́льшим пониманием этих вопросов обоснования, чем какие-то верующие из среды дворников или даже бухгалтеров.

Кажется, как раз в то время я прочитал две ключевые для себя брошюры: «Смысл жизни» и «Почему Бог допускает страдания?». Тема смысла была близка мне, и основные постулаты, уже вычитанные мною из «Зелёной палочки» Толстого там тоже ясно излагались. Однако там отсутствовали элементы художественной стройности и все эти толстовские «философские красивости», и это на тот момент слегка разочаровывало меня, так уже привыкшего к обязательной художественной сопровождающей чего-то значимого. Что касается брошюры о страданиях, то её язык был встречен мною с восторгом, поскольку очень напоминал стиль книги «Сотворение»: такая же весомая, прямая аргументация, но только в ракурсе социо-религиозном, а не научном. Радовали и хлёсткие примеры, и внятность посылов, и отсутствие псевдорелигиозной (напыщенно-«святой») воды-бурды. В тот момент я по-прежнему не желал браться за периодику bf, но книги и брошюры начинал проглатывать одну за другой. Не помню, какую часть Библии я читал в то время, возможно, – книги Царств или Псалмы.

Вернувшись в Просцово, я продолжил читать Спока. Помню, однажды, ближе к сентябрю, тихим вечером я стоял, прислонившись спиной к ограде больнички и, покуривая, штудировал знатного психолога. Мимо меня прошёл парень, угрюмый как октябрьская туча. Мы были почему-то знакомы (кажется, когда я только приехал год назад, он кем-то работал тут, в больнице, а затем уволился). Обернувшись, он подошёл прикурить.

– Что читаешь, доктор?

– Да вот, собираюсь отцом стать. Смотрю тут у умного психолога, как детей воспитывать.

Парень усмехнулся. Горькая усмешка на горьком лице.

– И зачем? Что, сам не сообразишь, что ли?

– Ну, дело-то ответственное, – пожал я плечами, слегка обескураженный его убежденностью и отсутствием сомнений в таком очевидно непростом вопросе.

Парень махнул рукой:

– Ой, да брось!.. Насоветуют там тебе… Воспитывай, как воспитывается, и всё нормально будет.

На этом тема воспитания детей была оставлена. Парень расспросил меня, как там сейчас в К…, и предался воспоминаниям, как жил там пару лет. Мне это было малоинтересно. Я думал: «а может и впрямь, – вот чему научат психологи? – всё же индивидуально до жути». Когда смурной собеседник ушёл, я продолжил чтение. Там шло как раз что-то про наказание. Спок излагал, как всегда, уверенно. Неожиданно, в конце абзаца обнаружилась звёздочка. В сноске содержалось примечание редактора: «советские психологи не разделяют эту точку зрения автора по вопросу наказания детей». Ну вот, подумалось мне, сунулись, сочли необходимым, видно – такая уж тема животрепещущая и неоднозначная.

Урожай на нашем огороде вырос скудненький. Перед отъездом мы оставили выкопанную картошку Сергею, но видимо он хранил её где-то, где солнце било в щели, отчего и без того хиленькие картофелинки позеленели.

Как-то вечером мы разговорились с Сергеем. Он продолжал что-то куда-то возить на своём жигулёночке. То ли оттого, что я внушал доверие, то ли от желания прихвастнуть своей молодецкой удалью, Сергей рассказал, что в окрестностях Просцово творится дивное: молодые девушки тормозят на вечерне-ночных дорогах местных и приезжих машиновладельцев и отдаются им совершенно бесплатно и с охотой. Сергей говорил вполголоса, потому что жена же сквозь открытое окно могла услышать. Сергей не производил впечатление фантазёра, но всё же было странно. Кажется, ещё он сказал, что из благодарности давал тем девушкам, с которыми имел дело, денег от излишков, но при этом он подчёркивал, что нет, сами они не просили – выходило, их интересовал исключительно секс. Видимо, происходящее вводило Сергея в такую эйфорию, что во время рассказа, его лицо, обычно такое деловое и малопроницаемое, светилось и едва не лопалось изнутри от нагнетаемой его простыми чувствами сенсационности. «А главное, не уродины совсем, красивые такие!» – изумлённо восторгался просцовский баловень Эроса. Ну да, я же, во-первых, «мужик» (а все же «мужики» – они же не «мужики» вовсе, коли бабам своим не изменяют), а во-вторых – добрый сосед, отчего бы со мной этакой сенсацией не поделиться, может ведь и мне захочется. Впрочем, какого-либо намёка на содействие и вспоможение, если и я чего-то такого захочу, Сергей не давал. Поэтому я не мог взять в толк, что это: простая житейская и незатейливая похвальба машиновладельца перед велосипедистом? Так или иначе, мне было всё равно. И мне совершенно претило даже представление о том, что я бы мог оказаться на месте Сергея в этой его машине любви на розовом шоссе. Между прочим, было жалко его жену, такую, в целом, миловидную, душевную и, очевидно, хозяйственную. Также казалось странным: их дочка, Даша, закончившая среднюю школу и собирающаяся этой осенью отправиться учиться на кого-то из средне-социального класса не то в П…, не то в Б…, учитывая печальную демографическую обстановку, вполне могла знать этих девиц, а стало быть и знать то, что её папа шалит с ними бесстыдно. Но ни одним из этих моих сомнений я с Сергеем не поделился. В конце концов, я был «добрый сосед», какое мне дело до их семейных разборок? Я только дивился: неужели по-другому вообще никак нельзя? Неужели нигде на земле нет преданности, нет любви, а только похоть одна, да это бахвальство радостью удовлетворяемой похоти своей на ушко незадачливому «доброму соседу»?..

Наконец, приехала Алина с красным дипломом и красным сертификатом и отправилась на аудиенцию к Богомоловой. Её оформили терапевтом в стационар на ставку. И мы стали работать в Просцово вдвоём.

И так мы проработали, наверное, целый месяц, пока не грянула беда.

Работать действительно стало хорошо и даже приятно. Алина спокойно вела стационар, к чему после ординатуры в областной больнице ей было не привыкать. Моя же несметная, ненавистная писанина теперь сконцентрировалась исключительно в амбулаторных картах, что освободило мне шею и немного приподняло голову.

Интересно также, что с появлением толкового сотрудника ожидаемая от меня просцовским населением айболитовая универсальность перешла на некий более достойный уровень. Например, из Степановского привезли однажды мужичонку, всего трясущегося от боли, страха и похмелья, бледного и скукоженного. Упал с бодуна с сеновала. Алина, опытный травматолог, мгновенно определила у него вывих плечевого сустава, схватила, не долго думая, шприц с новокаином, воткнула куда следует и велела мне ассистировать ей на тракциях. Позже, правда, выяснилось, что у него помимо вывиха ещё и перелом плеча был.

Мужа поварихи Альбины Николаевны, отца Сашки-водилы, разбил инфаркт. А он был надутый, молчаливый, с чрезвычайно скудным словарным запасом, и главное – патологически упрямый. Хотя всю жизнь свою он прожил в доме, крыльцо которого выходило на больничный двор, заставить его лечь в больницу никто не мог. И мы с Алиной были вынуждены откапывать его на дому. И что-то там не вязалось с его кардиошоковым давлением и нашим нитроглицерином. Но кажется, разрешилось всё относительно благополучно.

Я передавал Алине сведения об уже знакомых мне пациентах, которых направлял на госпитализацию, и ей тоже в этом отношении легче работалось. Было приятно приходить после приёма в стационар – просто брать вызовы, зная, что истории уже оформлены без меня, и вся эта стационарная кутерьма – под контролем моего напарника.

Сентябрь 1998-го был чудесным месяцем, что касалось работы…

Глава 5. Беда.

«Я получил в удел печальные месяцы, и ночи горестные отчислены мне» (Иов 7:3, перевод Макария).

Примерно в начале октября в одну из суббот мы по какому-то поводу пировали у Алининых родителей. И все заметили, что Алина там без конца пила все эти соки, газировки и никак не могла напиться.

В воскресенье мы вернулись в Просцово. Утром в понедельник она сказала, что надо бы проверить сахар. (А как раз в это время Альбину Степановну какая-то нужда оторвала от коровьего вымени и она снова устроилась к нам.) Я сидел на приеме в амбулатории. Погода была слегка дождливая, но ещё тёплая. Народу на приеме было прилично. Вдруг зашла Валя-регистратор со странным, непривычным для её скупого на эмоции лице выражением тревоги:

– Игорь Петрович, вас там жена к телефону.

Я нахмурился. Что-то, чувствовалось, было не так. Алина звонила из ординаторской. Она плакала и говорила сдавленно и прерывисто:

– Игорь, у меня сахар 12.

– Что, сколько? – я не расслышал.

– Двенадцать, – еле выговорила она.

Я онемел. В голове взорвалась бомба и все осколки остались внутри. Каждый из осколков был весо́м и что-то конкретное значил, но собрать их воедино и вычленить нечто главное казалось невозможно. Я забыл, где нахожусь и стоял, покрытый испариной. Известие страшное. Оно было слишком невозможным, чтобы быть правдой, но и насмешкой, розыгрышем это тоже не могло быть. Значит правда.

– Ужас. Это ужас, – выдавил я наконец, – что же делать? (Я не стал спрашивать, не было ли это ошибкой, Алина наверняка уже разобралась в ситуации.)

– Я прямо сейчас поеду в К…

– Куда?

– В областную, – куда ещё? – Алину раздражала моя беспомощность. Больничная машина была в Т…, но нашёлся кто-то, кто обещал подбросить, и поэтому не надо было ждать мучительно дневного автобуса.

Тот, кто подбрасывал, спешил, и мне надо следовало продолжать прием, поэтому мы даже не успели попрощаться. Договорились как-то созвониться вечером.

Это был уже не дефолт с провалом крымского похода. Это была жизнь, бешеная собака, которая-таки цапнула. И цапнула так, что попахивало смертью. Зачем тогда всё это нужно? Любовь, измена, беременность, семья, свадьба, какие-то там надежды на что-то?.. Её слёзы как обречённость. Первый тип диабета. Инсулин. Всю жизнь – инсулин (и жизнь короткую)! А как рожать? И ребенок тоже может быть ущербным… Может, всё-таки гестационный? Нет, слишком высокий сахар для гестационного. Но он проявился при беременности, значит гестационный. Тогда главное – как-то родить, а там всё вернётся на место… Надо ухватиться за эту надежду. Но кто это точно скажет? Сегодня скажут эндокринологи. Уже вечером станет ясно. А как дожить до вечера?..

А если всё-таки это он, диабет первого типа? Там быстро отказывают почки. Но главное – этот ужасный каждодневный инсулин. Алина не выдержит такого. Она же тихо-нежная вся. И даже с виду не пытается хорохориться, что может с жизнью совладать. И зачем тогда ребенок, если она так быстро умрёт? Вообще, зачем всё? Это Просцово, этот развод, вся эта пережитая нами дрянь?..

Первый тип. Это же редкая болезнь. Очень редкая. Почему именно на нас-то она свалилась? Наказание?..

Подумал ли я тогда о Божьей каре? Вряд ли. Тем более, что я тогда уже знал, что Бог так не наказывает. Но я подозревал, что Алина может что-то в этом роде подумать, особенно потому, что знал, что она в определённой мере винила себя за развал нашей с Поли семьи (как-то раз проговорилась).

«Почему именно на нас свалилось?» – Вообще, если думать реалистично, то что́ в этом странного? Кто-то же должен, в конце концов, болеть редкими болезнями. Но мы-то все, каждый из нас, видим в себе избранных. Думаем, что суровость жизни если и заденет нас, то как-нибудь вскользь, слегка, по касательной. И, поэтому, вот, – получи эту боль, раз ты не был готов, раз не застраховал свою нежную психику от всяких таких затрещин тяжёлой руки судьбы.

Я не то что был деморализован, но как бы напуган и совершенно не представлял, что мне со всем этим делать, со всем тем, что оставила мне жизнь. Что, счастье длится всего-то два месяца?.. Вот это-самое тихое, уютное счастье, которое мы нарисовали себе и ради которого изрядно потрудились. Искупнись в море, съешь жюльен в ресторане ночью над прибоем, почувствуй, наконец, что всё устаканилось, что вы вдвоём уже почти подмяли под себя всю эту ненавистную просцовскую медицину, чтобы жить-поживать в уютном домике, и вдруг – хрясь! На́ тебе – сахар 12! Выходило, что счастье не просто эфемерно, оно как бы искусственно, и даже по-особому издевательски искусственно. Что же с этим остаётся делать? Ходить, тыкаться из угла в угол в ожидании вечернего приговора областных эндокринологов.

И тоже, – как издёвка: продолжай, милый друг, работать! Закончи приём, приди в стационар и – бегом в обход, пациенты-то заброшены, их с пятницы никто ведь не смотрел. Смекаешь, что к чему? Жизнь, брат, она – жёсткая штука. Тебе ведь даже погоревать и порефлексировать времени никто не даст. Иди паши! Не забыл, надеюсь, как истории оформлять? На одну ставочку захотел поработать? Нет, друг, не вы с напарницей-женой, а ты, ты один, останешься доктором в Просцово. Просцово! Вот оно всё, родимое-больное, перед тобой, вперёд! А мы твои две ставки исправно тебе заплатим, согласно договору.

Я не очень хорошо помню, как доработал в тот день. Кажется, пациентки в палатах спрашивали: «а где Алина Семёновна?» И я отвечал рассеянно что-то нейтральное: пришлось по делам срочно уехать. Не говорить же: она тоже заболела, и страшнее, чем все вы, вместе взятые!

Я сидел в ординаторской и открывал истории. Они были как тоскливые доказательства реальности существования этого нашего счастливого тандема, и в то же самое время – саркастическими иллюстрациями его бессмысленной кратковременности. В каждой было направление, написанное моей рукой, после чего следовали аккуратные Алинины анамнезы, статусы и дневники. Я даже нашёл ту историю, где Алина прервала запись на полуслове, очевидно, в то самое время, как в ординаторскую ворвалась Альбина Степановна, вестница смерти, со своим «сахаром-двенадцать». В конце концов, я взял ручку и начал строчить дневники, следом за Алиниными записями: «состояние удовлетворительное», «дыхание везикулярное»… Итак, я снова оказался единственным терапевтом в Просцово.

Вечером мы созвонились. Голос Алины был тихий и потерянный, безучастный, даже скучный. Мне приходилось, как клещами, вытаскивать из неё информацию. Назначили инсулин. Дозы пока небольшие. Каждые три часа берут кровь на сахарную кривую. Как насчёт гестационного? Никто пока не может точно сказать. Выходит, что если после родов сахар придёт в норму, то да, гестационный. А если нет, – понятно… «Да конечно гестационный», – ободрял я, – «всё будет хорошо!» Алина вздыхала.

Мы созванивались каждый вечер. Постепенно картина вырисовывалась такая: моя жена будет на больничном листе до декретного отпуска; по полторы недели каждый месяц в течении всей беременности ей необходимо будет лежать в областной эндокринологии, а ближе к родам – в НИА. Мы как будто вернулись на год назад. Я снова один в этой осенней просцовской промозглости, а жена навещает меня (или я её) наклёвками, как будто мы оба отбываем срок, каждый в своей тюрьме.

В выходные я метнулся в К… . По-студенчески, в халате, просочился в областную и нашёл Алину перед лабораторией среди других претендентов на очередное протыкание пальца. Диабетиков. (Интересно, некоторые диагнозы как клеймо; но это избирательно, – видимо, по благозвучию: например, бывают «сердечники», «астматики», «аллергики», но не бывает «раковиков», хотя, возможно, из-за того, что от рака умирают очень быстро, и это не успевает становится для таких больных стилем жизни.) Алина и наяву оказалась какой-то потерянной и выглядела рассеянной. Мой визит, мне показалось, она расценила как нечто будничное и далеко не самое важное, что было ей необходимо сейчас. Она как бы пребывала в процессе внутренней адаптации к своему новому состоянию, старалась чётко определить для себя ближайшие и отдаленные цели и сосредоточиться на них. Кажется, это было, прежде всего, связано с сохранением и продлением жизни, с беременностью и со здоровьем будущего ребенка. Просцово, работа и даже я не являлись сейчас настолько важными. Я это понимал и переживал за неё. Мне было больно видеть её у этой черствой, затёртой двери в белохалатно-стеклянную равнодушную лабораторию, такой потерянной и отстранённой от меня.

Я расспрашивал. Алина отвечала сбивчиво и как бы неуверенно. Видимо, в тот момент она слегка «гиповала», но я тогда ещё не был опытен и не понимал этого, проецируя её состояние на переживание общей беды. Сахара́ у неё скакали немилосердно. Доктора испытывали затруднения в подборе дозы. Никто не заверял ни в чём утешительном. Мы быстро распрощались. Алина торопилась на ужин, который нельзя было пропускать.

На вторую неделю её голос в телефоне стал бодрее. Видимо, она нащупала-таки цели, уцепилась за надежду, и сахара стали более ровные. Я выдохнул и приободрился сам.

Но вообще, осень 98-го я помню хуже всего из всей этой просцовской эпопеи. Видимо, в тот период в голове преимущественно было только одно: Алинина болезнь, мои и Алинины попытки адаптироваться к ней и как-то выровнять баланс резко покачнувшейся жизни. Алина не торопилась возвращаться в Просцово. Между госпитализациями она предпочитала оставаться в К…, поближе к более или менее вменяемой медицинской помощи. Я все выходные мотался к ней и, возможно, поэтому так плохо запомнил Просцово той осенью: ассоциировалось оно в то время, видимо, только с рутиной работы.

Навестил Крабиных. Выпили. Маришка вышла со мной покурить в подъезд. Голос у Маришки тихий, мурлыкающий. Она что-то промурлыкала о том, что мне не стоило говорить про Алинину беременность никому. Я не понял, о чём она. И только спустя несколько лет до меня дошло, что она имела в виду дурную примету. (Меня всегда поражала эта приверженность и даже подчинённость прикладному суеверию во многих интеллигентных людях).

Постепенно, пожалуй, к зиме, мы всё же адаптировались. Алинина болезнь вошла в нашу жизнь и вульгарно, по-хозяйски, заняла в ней определённую нишу.

Сейчас (раз уж сие писание – своего рода анализ истоков моей религиозности) я спрашиваю себя: сыграла ли вся эта история с Алининым диабетом определённую роль в формировании во мне веры, послужила ли неким дополнительным фактором? Пожалуй, да. Прежде всего потому, что я проникся (на уровне ощущений и впечатлений, как всегда), что какие планы ни строй, как себе своё счастье ни рисуй, а жизнь в любой момент может развернуть настолько лихо, что ты так и останешься полуразутым и с открытым ртом на дороге этой-самой жизни с прохудившимся мешком надежд своих. Как в книге Иеремии в переводе Макария: «знаю, J, что не в воле человека путь его, что не во власти смертного шествие и направление шагов его». Осознание этого даёт смирение, а смиренному человеку проще покориться тому, кто имеет власть над жизнью и смертью, над временем и пространством и даже над всеми путями человека.

Глава 6. Последнее переселение.

«Давай устроим ему наверху комнатку, поставим там кровать, стол, стул и светильник. И когда он будет приходить к нам, пусть располагается там» (4-я книга Царств 4:10, перевод Российского библейского общества).

Очень скоро мне стало понятно, что совет Ивана, хозяина нашей нынешней квартиры, заколотить наглухо одно из окон не шуточный и не легковесный. Печка была действительно слишком мала для всего этого вольготного пространства одной четверти бывшего детсадика, которое так радовало нас летом. В лучшие времена это пространство обогревались трубами, а сейчас трубы были мертвы. Я раскалил печку до широких трещин, законопатил, как смог, одно из окон, однако в одну из ноябрьских ночей, когда уже выпал снег и дохнул мороз, мне пришлось спать одетому в пуховик, под одеялом, но и при этом не удавалось согреться.

Я заголосил тревогу. Однако поселковый совет в лице мэра, Варфоломеева Станислава Николаевича, разводил руками: сколь-нибудь пригодного для жизни неприватизированного свободного жилья в распоряжении посёлка нет. И всё же Станислав Николаевич заверил, что поссовет возьмёт на особую заметку мою проблему, и «как только – так сразу»… Между прочим, любезный мэр с благодарностью вернул мне книжицу Толстого, сказав, что прочитал некоторые вещи. Я спросил, как ему пришлась «Зелёная палочка», но он уклончиво подметил, что, пожалуй, больше проникся рассказом «Моя жизнь». Я удивился. В этой «Моей жизни» долго и запутанно рассуждалось о том, как и каким образом в маленьком человеке появляется в некий трудноопределимый момент сознание, но какого-либо побуждающего или даже просто разумного зерна я не нашёл. В то время, как «Зелёная палочка» просто пы́хала отрезвляющей лаконичностью, глубиной и внятностью. Я ничего не сказал Варфоломееву по поводу его комментария к книге, но про себя отметил, что восприятие людей может удивительно разниться и быть непредсказуемым. Возможно, это зависит от того, на что, в целом, настроен человек в данный момент жизни. Ключевая идея «Зелёной палочки» в том, что смысл человеческая жизнь обретает тогда, когда человек начинает исполнять волю того, кто дал ему жизнь, и тогда уж Он (жизнедатель), априори добрый, могущественный и благодарный, усмотрит, чтобы жизнь этого человека стала для него благом и сейчас и на всю вечность. Но с чего я взял, что концепция Бога не чужда в текущий момент жизни Станиславу Николаевичу? У него – нервная, ответственная работа, неустойчивый любовный треугольник и бутылка водки под столом, – ему сейчас не до Бога (неужели не понятно?) Ну а отвлечённая и, в целом, занятная тема неопределенности момента появления у ребенка разума и самосознания вполне себе сойдёт для ненавязчивой тренировки философской составляющей интеллекта, отчего бы и нет?..

Итак, поместить доктора в тёплую квартирку посёлок хотел, но не мог. Видимо, мне самому надо было искать где-то арендаторов. О варианте возвращения к Пугачёвой, несмотря на то, что муравьи, по всей вероятности, отправились зимовать, я даже не помышлял. Всё-таки, Серафима Ефимовна была довольно вредной пожилой дамой, и возможность близкого соседства с ней как-то не внушала радости. Тем более, что в связи с ней недавно вышел пренеприятный казус. Видимо, до некоторой степени разочаровавшись во всемогуществе уринотерапии как методе лечения, Серафима Ефимовна решила поместить себя в нашу больничку, в третью палату. На третий день её пребывания там, меня вызвала Татьяна Мирославовна и сообщила, что пациенты жалуются на то, что я весьма поверхностно осуществляю осмотр при ежедневных обходах: лишь осведомляюсь о самочувствии и измеряю пульс и давление, тогда как ожидается проводить ещё как минимум аускультацию сердца и лёгких. Жалоба исходила из третьей палаты. Вычислить зачинщика не представлялось трудной задачей. Я был жутко раздосадован. Придя на очередной обход в злосчастную третью палату, я демонстративно провёл каждой из четырёх бабуль, включая саму Серафиму Ефимовну, полное физикальное обследование, включая перкуссию селезёнки, проверку рефлексов, менингеальных симптомов и координационные пробы. Всё это проходило в напряжённом молчании, нарушаемом только моими инструкциями. Я пробыл в палате довольно долго, а покидая её, почувствовал за спиной дух наивного удовлетворения, лишённого какого бы то ни было чувства вины передо мной, которое я своим спектаклем пытался инициировать. Пугачёва, конечно, в какой-то степени со своей колокольни была права, но меня раздражало это её надменное фельдшерское зазнайство, да ещё и с походами втиху́ю к главным врачам, чтобы кляузничать. Хотя я быстро проглотил и забыл этот досадный эпизод, идти с Пугачёвой на мировую, да ещё и заново поселяться у неё за стенкой вовсе не хотелось.

Удивительно, но Варфоломеевское, на практике весьма неопределённое, «как только – так сразу» реализовалось неожиданно скоро. Буквально на другой день после того, как я явился к нему с челобитной по поводу теплого жилья, стало известно, что в неприватизированной конуре на улице Текстильной повесился одинокий пожилой мужчина. Наследники отсутствовали, и конура мгновенно перешла в собственность посёлка, о чём радостный Станислав Николаевич сообщил мне тотчас же по телефону. Он приглашал меня осмотреть этот вариант жилья вечером после работы вместе с двумя работниками администрации.

Я явился. Это оказался продолговатый деревянный одноэтажный многоквартирный домишко. По виду и планировке он напоминал моё нынешнее жильё, только квартир было не 4, а 8 (по две квартиры располагалось в обоих торцах), окна – скромного размера, печки побольше, а вместо аляповатых унитазов – обычные, вынесенные в конец общего коридора, помещения с дырами (по дыре на каждую квартиру). Перед туалетами помещались кладовки. Домишко располагался непосредственно вдоль автомобилеходной улицы Текстильной, на горе́, выше уровня больницы и фабрики, но чуть ниже уровня Совхоза, сразу за небольшим скоплением каменных двухэтажечек, в окружении огородиков и сарайчиков. Чуть дальше вдоль дороги располагался действующий детский сад (почему-то его называли «комбинатом», как будто за детьми там не ухаживали, а их производили), затем – пустырёк.

Нутро квартирки меня порадовало тем (я смотрел теперь только на это), что там очевидно должно быть тепло. Это следовало из того, что два окна были небольшими по размеру, печка солидная (один из работников администрации заверил, что она – в отличном рабочем состоянии), а объем жилого пространства меньше раза в два, нежели в Ива́новых хоромах. Мертвеца из квартиры уже удалили. Со слов знающих его при жизни, пил и курил он «как все», то есть много, но не до озверения. Почему решил повеситься, никто не понял. В целом он был спокойный, хотя и малообщительный старик; жена умерла за пару лет до того. Из предполагаемых вариантов причины его отказа от того, чтобы продолжать жить дальше, два казались адекватными и, в принципе, понятными: «одиночество» и «надоело». Хотя могла быть и горячка, конечно. В наследство мне он оставил пыльные большие шахматы в кладовке. Всё остальное было хламом, бычками и бутылками, но, в целом, в умеренном количестве. Слуги Станислава Николаевича сказали, что намерены за неделю тут для меня прибраться, покрасить пол и потолок и наклеить обои, которые я куплю для них на свой вкус в К… в ближайшие выходные. Я был растроган этой их грубоватой ласковой услужливостью. Впрочем, честь и хвалу за сие трудолюбивое бескорыстие и заботу следовало воздать, очевидно, самому Станиславу Николаевичу. Я положительно прогрессировал в глазах посёлка: если в первой здешней своей квартире я сам дихлофосил и выметал груды мух, ко второй привезли жалкую «усечку», в третьей приходилось нанимать бригаду дровосеков за самогон, то сейчас – пожалуйста! – сами выметем мух, да ещё и обои на твой, дорогой айболитушко, вкус тебе наклеим безо всякого самогону. Приятно. Приятно.

В К…, как раз в Алинином доме на Комсомольца Сибирцева, располагался модный в то время, входящий в пору своего расцвета хозяйственный магазин «Бобёр». Там мы купили необходимое количество рулонов серовато-светло-зеленоватых тонко-листочко-веточковых обоев и оперативно, в воскресенье же, вручили их мэровым ремонтёрам. Они наклеили. Саша-конюх с чеширской зубастой улыбкой подставил свою телегу под мой скарб и дрова. Скарба у нас к тому времени стало больше. Ядовито-зелёное кресло-кровать использовали теперь только как кресло. Спали на унаследованной от моих родителей раздвижной кровати с тонко-параллелограмными большими тёмно-зелёными подушками. Был от родителей же перевезённый лёгкий, но вместительный шкаф. Этот шкаф помещался у них в «тёмной» комнате (кладовке). В нём мы с моим братом Вадимом под свет фонарика лопали сгущёнку карандашами из банки в детстве, на дверях шкафа навеки застыли две переводные картинки-бабочки, почему-то на бо́льшей двери – ме́ньшая бабочка, на ме́ньшей – бо́льшая. (Наш папа не был против такого вандализма.) В стеклянном окошке шкафа красовалась чёрно-белая фотография кривозубых вечно-улыбающихся «битлов» с розами, купленная мной в Ленинграде 1989-м. Шкафу, раз он родителями был помещён ещё в 1974-м в кладовку, было лет 40, может быть, – больше. Ещё у нас уже имелся грозно-рычащий древний же холодильник (у Пугачёвой мы хранили портящуюся еду в холодном закутке в прихожей), журнальный столик с привинчивающимися тонкими ножками, за которым мы ели, ставя его перед креслом; и был мой деревянный полированный музыкальный «столбик», где располагались кассетный и катушечный магнитофоны, изломанный «вертак», который я использовал как усилитель для колонок, и груда кассет и бобин. Ещё – небольшое зеркало-трельяж и гитара. Пара табуреток, тумбочка под телевизор без телевизора и рыбацкий стульчик. Кухонный стол перешёл к нам в наследство от повесившегося. Из окон был вид на бельевые верёвки и ряд сараек. Непосредственно под окнами плела свои стрелы куцая сорнякоподобная малина вперемежку с крапивой; вид вправо блокировала стена кладовочно-туалетного аппендикса. Но иногда был виден отсвет заката. В сарайку, принадлежащую нам, мы поместили дрова. Пространство квартиры было, как обычно, разделено на как бы кухню и жилую комнату печкой и тонкой досчатой деревянной стенкой с дверным проёмом, покрашенной кремовой краской. Непосредственно слева от входной двери располагался обычный деревенский умывальник, из-под которого мне было необходимо регулярно выносить ведро и выливать с той стороны дороги Текстильной улицы. Колонка с водой располагалась здесь же, перед дорогой. Рядом с умывальником тянул свою глупую, рычаще-умолкающую-и-снова-рычащую жизнь усталый дряхлый холодильник.

Вот, пожалуй, и всё. Мы переехали. Расставили мебель; повесили занавески на окнах, а также в проёме между кухней и комнатой, и затопили печь, и стало тепло. Я согрелся. Ещё мы добавили уюта, отделив пространство с холодильником и умывальником от пространства остальной «кухни». И у нас имелся большой белый пластмассовый таз, в котором мы с Алиной по очереди мылись. Это был наш последний переезд в Просцове; в этой квартирке мы прожили чуть больше полутора лет, до самого нашего возвращения в К… Здесь я полюбил Бога.

Глава 7. Зависимость.

«Женщина увидела, что на дереве хорошие плоды, что оно красивое и на него приятно смотреть. Она взяла плод и стала есть» (Бытие 3:6, перевод «Новый мир», пересмотр 2021 года).

Но в тот год, до рождения сына, я здесь часто бывал один. Приходил с работы и топил печь. Наверное, читал. Готовил яичницу или макароны. Тоже работал: брал на дом недооформленные истории. И иногда меня выдёргивали на какие-нибудь инфаркты или инсульты. Я привёз из К… кассеты, купленные в музыкальном магазине «Союз». Линда, альбом «Ворона»: эти занятные попсово-роково-технопесенки закрутила до дыр жена Сергея, моя бывшая соседка (пока её блудливый муженёк ублажал выстраивающихся для него вдоль ночных дорог просцовских сумасбродных девах); они как-то в меня так въелись, что я не пожалел и потратился на кассету, хотя обычно брезговал попсой. Самопальная сборка рок-н-роллов со всякими Люсилями Литтл Ричарда, да Рануэями Дэла Шеннона и официальная сборка Пэт Шоп Бойз Discography, выпущенные на кассетах загадочной студией «Гоблин Records». Три выпуска битловской «Антологии», бэсты Army Of Lovers. Алина привезла сборку хитов Джо Дассена, хор крутых, благоговейно ностальгирующих и настойчиво ностальгизирующих московских бардов «Песни нашего века», а также странную сборку Jass Ballads, из которой по вкусу мне пришлась только композиция «Caramel» Suzanne Vega.

И нужен был телевизор. Не столько для того, чтобы скрасить и заполнить звуками и образами глухие, тёмные просцовские зимние вечера, сколько для утоления ожившей в этом моём одиночестве и клокочущей внутри жажды порнографии. Я знал, что зависим от курева. Начинал подозревать также, что становлюсь зависимым от алкоголя. Но я лишь интуитивно чувствовал, что уже давно, с детства, глубоко зависим от порнографии. Это-самое «интуитивное чутье» преобразовалось в знание как-то слишком поздно. И даже после того, долгие и долгие годы, я обманывал себя, уже будучи глубоко религиозным человеком; зависимость эта была настолько вожделенна и коварна, что без конца давила и душила разум и чувства, не давая интуиции перейти в знание, знанию – в борьбу, борьбе – в решимость, решимости – в стойкость. И в то время я даже не подозревал, какая многолетняя кровавая бойня мне предстоит.

Началось, и правда, всё это когда-то давно. Ещё в раннедетской деревне, когда ещё (по Толстому) разум совсем вот только что, как будто едва-едва, реализовался в голове человеческого существа. Среди тамошней разновозрастной мальчишни (куда я поневоле затесался) и одной девчонки, Верки, практиковалось в деревьях (даже на деревьях) и на сеновалах нечто нехорошее. Потом же оно почти затёрлось и в реальности, и в памяти. И та Верка даже подросла, и чего-то по-серьёзному вербально-чувственного, а не только извращённо-патофизиологического от мальчиков, и даже от меня, хотела. Потом, гораздо позже, её родной старший брат Лёша, очевидно имевший с ней устойчивую половую связь всё её сознательное детство, сел за убийство, а сама Верка уехала в Москву и умерла там от СПИДа. По крайней мере, ближе к старшим классам, я, помню, сидел на скамейке перед нашим деревенским домом, и Верка на велосипеде остановилась напротив меня в комарино-летней сумеречной сиреневой прохладе и стала флиртовать со мной, и я даже никак не проассоциировал это событие с теми смутными событиями детства. Тем не менее, всё это, несомненно, аукнулось. В младших классах я испытывал нечто наподобие тоскливо-романтических чувств к мальчику из параллельного класса. Но об этом никто, кроме меня не знал и не узнал. В каникулы между 4-м и 5-м классами мы с мамой поехали отдыхать-лечиться в Литву, в городок Друскининкай. Там мы отправились в кинотеатр, и мама закрыла мне ладонью глаза в момент демонстрации на экране любовной сцены. Не исключаю, что именно это мамино невинное движение было отправным моментом к формированию у меня этой страшной зависимости. Теперь я осознавал это как некий сладкий запретный плод, потому что ведь все остальные в кинотеатре смотрели же, и смотрели с любопытством, не отворачивались, да и сама мама глаза себе, очевидно, не прикрывала. Классе в 6-м наши хулиганы принесли в школу пачку черно-белых фотографий и демонстрировали их всем желающим, обменивались и продавали. Изображения были мерзкими какими-то, грязными, крупноплановыми, порой нечёткими, и мне даже трудно было разобрать что же это изображалось на некоторых. Я, например, не мог понять, что может быть красивого в крупном плане некрасивого женского лица, во рту которого помещается нечто ещё более некрасивое. Однако хулиганы вели себя так, как будто они на взводе, – от них веяло какой-то сверхзаитересованностью: им всё это нравилось, и они ожидали, что это не может не понравиться и другим. Один из них позже сел за изнасилование.

Параллельно где-то исподволь ко мне подкрадывался пубертат, и оно наложилось. У моего друга детства, Вовки Шахова, мама по работе часто бывала в ГДР и привозила оттуда разное, в том числе журналы. В этих журналах было что-то про фильмы про индейцев. Листая один из них, я вдруг наткнулся на фотографию, которая как будто ударила мне в мозг, ошпарила. Скрывая свой подлинный интерес, я выпросил у Шаховых тот журнал. Потом, я помню, как ехал в автобусе в деревню, в осенние каникулы. Я рассматривал ту фотографию, и это было как таинство, – я воспринимал это, как нечто сверхъестественное, подобное гипнозу. Как будто в той фотографии-змее концентрировался весь ужас и вся ошарашивающая красота жизни и вселенной. Как будто, разгадав тайну того, что изображено на фото, я бы преодолел неотвратимость смерти, но это было мне не под силу, хоть я и находился непосредственно вблизи от тайны и её разгадки. За окном мелькали сонные, осенние пейзажи, которыми мне обычно так нравилось любоваться, к стеклу ластились чёрточки мелких капель ещё не очень холодного дождливого занудства, справа сидел толстый пожилой мужчина, а я, игнорируя внешний мир, полуоткрыв журнал, чтобы никому не было видно, на что я смотрю, смотрел, смотрел и смотрел, и исполнялся удивлением, волнением и страхом. На фото была женщина, по пояс, обнажённая, с мокрыми чёрными волосами и мокрой кожей, спиной вполоборота; лицо повёрнуто к фотографу, как будто он её напугал, но в глазах всё же не испуг, а нечто другое, то́ как раз, что я не мог постичь: какая-то сила, страсть, убеждённость, гнев, насмешка, власть, победа. И этим своим взглядом она всверливалась в меня, в моё нутро, и я был бессилен, нищ и гол под этим взглядом. Скрещёнными руками женщина прикрывала грудь, и груди́ этой был лишь незначительный фрагмент, но, пожалуй, этот фрагмент стоил всего эротического искусства мира. Судя по фону (тёмному, закрытому) женщина мылась в какой-то своей немецкой бане-сауне, и фотограф как будто ворвался без спросу к ней за этим занятием. А она была правительницей мира, со своими спутанными, бесконечно красивыми чёрными, длинными волосами, и так не следовало поступать. Она смотрела с внезапным страхом, но и уничтожающе; она знала всё, но никто не смел коснуться этого её знания. Мог лишь тот, кому она сама позволит. Наверное, с этого момента я стал зависим от порнографии.

Потом, уже к старшим классам, пошли видеосалоны. Крутили западные (да и восточные) боевики, ужасы, комедии, но главное – эротику. В залы набивались толпы разновозрастных мужчин, но, в основном – школьников, вроде меня. Смотрели заворожённо. Однажды со мной рядом сел небритый подвыпивший мужчина лет сорока, и к середине фильма я понял (почувствовал кожей), что он мастурбирует.

Поначалу это были лёгкоэротические фильмы, комедийки наподобие «Греческой смоковницы» или «Одежды, которой не видно». Но к старшим курсам института в видеосалоне напротив Политеха и сбоку от кабака «Дивна» крутили откровенную порнографию, редко обременённую каким бы то ни было сюжетом. В то время, три или четыре раза я испытывал буквально непреодолимое физическое влечение к тому, чтобы посетить этот салон. Однажды, чтобы попасть на сеанс, я ушёл со свадебной гулянки; в другой раз, просто – сорвался из дома и отправился, оставив Полину у телевизора, никак толком не объяснив, куда и зачем еду. В 90-х эротику, навроде «Калигулы» Тинто Брасса или «Основного инстинкта», крутили в кинотеатрах; различного пошиба эротико-порнографические журналы и книги продавали на газетных развалах. И я шёл на эти фильмы с Поли или с Диной, покупал на развалах журналы, преодолевая стыд перед продавцами и прохожими. Потом у Паши Ястребова появился видеомагнитофон. И было так, что однажды, после попойки, когда все спали, я один сидел до глубокой ночи, переключая с видака на телевизор, где после 12-ти тоже шло что-нибудь эротическое, и обратно.

Хотя зависимость была очевидной, я не собирался признаваться себе в этом. В конце концов, доступ к порнографии был труден, и я мог неделями находиться на вынужденном воздержании, считая в элегантном самообмане, что это же не так, как сигареты, – каждые три часа нужно. А главное: если вред от курения уже являлся для меня очевидным (мучила изжога и даже начал вырисовываться бронхит), то здесь, кроме неудобств, связанных со стыдом, я не видел проблемы.

Самое страшное в порнографии (и я в какой-то мере осознал это уже тогда) то, что человек, смотрящий её, может наивно думать, что это правда, что так бывает или, по крайней мере, так может быть в жизни. И начинает проецировать порнографию на реальную жизнь и на реальных людей. Я увидел этот обман ещё тогда, когда предавался плотской любви с Диной. Она была не прочь почерпнуть откуда бы то ни было знаний об интимной жизни (что-то из перешёптываний подружек, что-то из распечаток из Камасутры, что-то из эротических фильмов) и постараться реализовать это в жизни. Дина была в этом действительно прилежна, и у неё многое получалось. Она всегда тянулась к разнообразию, любила шокировать и делала это естественно, не вымученно. Казалось бы, чего больше? Однако, выйдя от неё, из её жара, из её стараний, из её естественного, живого огня, я всё равно тащился в видеосалон. Я понял, что это – два параллельных мира, две совершенно не связанных одна с другой реальности. Что уж говорить про Поли, которая в каких-то эпизодах комплексовала и в целом была спокойна и ровна в вопросах сексуальной жизни, а уж тем более про Алину? И вот тут-то главный обман порнографии ухватывал меня прямо за жабры. Я проецировал порнографические образы и сюжеты на реальную жизнь и, в результате, испытывал неудовлетворение и копил в себе неудовольствие от Алининой сдержанности и целомудренности, что на самом-то деле было гнусно, поскольку я превозносил искусственную холодную мерзость над простым, естественным теплом человеческой любви. Если даже наши совместные с Диной попытки опорнушивания любви не приносили ни удовлетворения, ни радости, то что говорить об Алине с её бесхитростной, хоть и податливой, чистотой?

Впрочем, в течении этих почти двух лет, наша с женой половая жизнь была достаточно интенсивна, по крайней мере, – стабильна; интенсивна была и нагрузка на работе, поэтому соскальзывать мыслями в порнографию подчас не находилось даже и времени. Теперь же, этой холодной осенью, когда из-за болезни жены я часто бывал одинок, порнографический зверь в моих недрах начал голодно порыкивать. Поэтому нужен был телевизор, ибо в этой штуковине после полуночи по определённым каналам могли включить эротику.

Кроме того, требовалась антенна и антенна хитрая, такая, которая умудрилась бы взять в просцовском медвежьем углу все каналы. Я попросил папу помочь мне организовать эти глобальные покупки, поскольку ни в антеннах, ни в телевизорах особо не разбирался. Дело было в 90-е. Дело было бедное и бедное у всех. В газетных объявлениях обнаружился мужчина, торгующий с рук недорогим, простеньким, но новеньким телевизором. Промозглым, серым оттепельным декабрьским утром, в субботу, мы отправились на Коммунальную улицу, в многоэтажные малосемейки. Телевизор, вероятнее всего, был краденный, однако мужчина выглядел невинно, говорил спокойно, история его казалась вполне правдоподобной. Покрутил каналы; качество изображения меня устроило. Мы несли телевизор по коряжистой тропинке, под соснами, по диагонали к улице Генерала Попова, по смороженной грязи; люди навстречу попадались редко и выглядели, как обычно, угрюмо. Когда-то давно, в далёком детстве, я приходил сюда с папой играть в мяч: было лето, были цветы и комары, была беззаботность неведения и непосредственная простота ощущений. А теперь мы, нищие, сумрачные жители 90-х, пёрли сквозь пригородный лес глупый маленький телевизор, чтобы назавтра я отвёз его к себе в ссылку, в мрачное Просцово, под бок тёплой печки; и я не открывал папе правду, зачем, в сущности, этот глупый аппарат мне нужен. На другой день, в воскресенье (стало вдруг солнечно и морозно), мы отправились на Краснознамённую толкучку. Папа выбрал мне антенну, по виду напоминающую винтовку киллера, но только с этими смешными поперечными палочками-щетинками. Всё это вечером я взгромоздил на себя и отправился в Просцово.

Прибыв в свою вымороженную за два дня каморку, я тут же направился к Коле, моему новому соседу. Коля, сравнительно молодой глава семейства, обитал снаружи, в торце нашего дома-барака, с той стороны, что глядит на Совхоз, с женой и парой детишек. Обликом и манерой держаться Коля сильно смахивал на Сергея, моего прежнего соседа, но, кажется, всё же был более простым и открытым (не таким хитроблудным). Он охотно показал мне путь на чердак и помог установить антенну. К моему изрядному огорчению снайперская антенна сумела подстрелить только полтора канала. Тот канал (ТНТ, кажется), где по ночам демонстрировали эротику, показывал горизонтальные чёрно-белые снующие полосы, на фоне которых двигались расплывчатые, бледные, змеино-шипучие тени. Это напоминало дисплей аппарата УЗИ в процессе обследования органов брюшной полости. Коля посочувствовал мне и удалился. Я же горько вздохнул и отправился топить печку. «Зверь» во мне недовольно, раздражённо и неугомонно ворочался.

Всё это было тоскливо и глупо, по-звериному.

Глава 8. Вторая зима.

«Вы и так достаточно времени жили, приноравливаясь в прошлом к образу жизни язычников: вы вели непотребную жизнь, с похотью и пьянством, с попойками и вечеринками, с омерзительным поклонением языческим богам» (1-е послание Петра 4:3, перевод Российского библейского общества).

Алина приехала недели за две до Нового года. В этот раз надолго. Очередная госпитализация планировалась теперь только во второй половине зимы. Сахара́ наконец-то стали более ровными. Мне казалось, мы не виделись очень долго, и я чувствовал тепло и нежную радость. Мы медленно шли от площади по снежной, утоптанной, малолюдной дороге под редкими фонарями, сначала мимо фабрики, потом – мимо нашего бывшего дома-садика, барака Валаамовой, потом – в гору, – поворот на Текстильную улицу, три обшарпанных розовых двухэтажечки, и потом – сразу он, наш новый домик.

Доро́гой Алина рассказала: ей сделали УЗИ, у неё в животе мальчик. У мальчика длинные ноги. Женщина, проводившая УЗИ спросила: есть в кого? Алина ответила: да! (Рассказывая это, она присмеялась тихонько и счастливо-радостно, как будто и с оттенком гордости за мою длинноногость, хотя обычно редко высказывала что-то про меня в контексте физических особенностей.) Выходит, так. Рома. Мы уже давно приискали для детей имена, наверное, ещё до свадьбы. Помню, мы развалились в Алининой комнате на Комсомольца Сибирцева на кровати с какой-то книгой с длиннющим списком имён. Девочку мы бы назвали Лерой. Мне нравилось это имя. Я дал его одной из героинь второго романа; в жизни же так звали старшую сестру Паши Ястребова, ещё одного моего друга из компании Государев-Насреддин. Потом я сразу подарил Алине двух мягких слонов: серого-Рому и розового-Леру.

Мы пришли в нашу новую квартиру, где печка выплеснула мягкое тепло в сонное декабрьское электричество, и тепло растеклось и осталось. Мы разделись, разулись и сразу же занялись любовью на кровати. Алина не протестовала против моего напора, хотя от неё и исходила сдержанность.

Под Новый год приехал Мишка Государев. Он всё ещё что-то колдовал в своей Москве на предмет лёгкой бизнесменской наживы, но, мне всё казалось, – недостаточно успешно. Впрочем, он не распространялся. Майкл налетал в Просцово, как свежий ветерок, как напоминание, что у меня всё же есть хоть один, да друг. Прочие мои товарищи сунули нос в Просцово от силы раз, а то и ни разу. Майкл привозил обычно один анекдот, одну историю из жизни и одну идею, как время провести. В то время, слушая его анекдоты, я ещё не испытывал дискомфорта, ибо заповедь о неприличных шутках из Эфесянам 5:4 хотя, возможно, и была известна мне, но ещё не вросла в моё сердце. А анекдоты Майкл рассказывал, конечно же, на сексуально-бытовую тему, хотя и как бы с толикой интеллигентной утончённости. И вот мы бредём от больнички мимо площади по направлению к моему дому, две странные недеревенские фигуры внутри серо-чёрно-белого просцовского фона, и Государев излагает: «В публичный дом приходит маленький сгорбленный старичок. Первая девушка выбегает от него с воплем: «ужас! ужас!», заходит более опытная и тоже выбегает, крича: «ужас! ужас!». Заходит и третья и тоже кричит «ужас! ужас!». «Странно», – думает мадам, – «сходить, что ли, самой?» Заходит. Спустя какое-то время выходит и разводит руками: «Ну да, «ужас».., но ведь не «ужас-ужас»!» Я смеюсь.

История не лучше. Государев и какой-то его московский приятель, поистосковавшись по плотской любви, заказали на квартиру двух девок. Государев на одной из них выплеснул всю накопившуюся за полгода половую энергию. Однако приятель его не вступал в половой контакт, поскольку был намерен сохранить верность супруге (удивительно). Он лишь лицезрел происходящее, а от доставшейся ему девушки потребовал только того, чтобы она водила его по пространству квартиры, держа рукой за… На это я недоверчиво и криво усмехаюсь. Но тоже как бы смешно.

Выходит, жизнь – суть нечто, где уместно иронически потешиться над страстной человеческой природой в коротких, но ярких промежутках-эпизодах, иногда встречающихся в основном течении времени, которое надлежит несомненно тратить, в основном, гоняясь за деньгами, большими или не очень. Что ж. Пока мне это смешно. Мне вообще крайне трудно хотя бы не улыбнуться, если мой собеседник, в той или иной мере близкий мне, ожидает, чтобы я посмеялся вместе с ним. Позже, когда вера окончательно перестала быть для меня чем-то абстрактным, это затруднение, связанное с невозможностью посмеяться вместе с Майклом над его анекдотом, стало вполне определённой проблемой.

Идея же (о том, как занятно время провести) состояла в изготовлении «горячего пива» вместо шампанского на Новый год. Вот это уже действительно было весело.

Правда, пиво вышло каким-то уж слишком необычным; до такой степени даже, что мы все втроём, конечно же, пригубили, но дальше – уже давились. Не помню точно, но туда, кажется, чуть ли не молоко рекомендовалось добавлять по Государевскому рецепту, и это был перебор. И не брало́. И стало немного скучновато. Говорили о музыке. Государев, в отличие от Алёны, в музыке разбирался. Он, кажется, одно время был даже диджеем (не знаю, какого уровня, правда). Но во вкусах мы порой не сходились, хотя и спокойно терпели друг друга в этом смысле. Майкл любил подкидывать отечественные новинки, – всяких Мумитроллей, Воплей Видоплясова да Маш с медведями. Но и заграничное многое для меня открыл. К примеру, его Эньей в своё время я пытался заменить Энигму в качестве музыкального сопровождения наших с Диной бесконечных, потонувших в петтинге вечеров (Дина в конце концов высказалась: «Нанайские напевы, конечно, но слушать можно»). В тот раз Майкл привёз альбом Бьорк Homogenic. «Bachelorette», конечно же, восхищала своей пронзительностью и монументальным звучанием. Я спросил Майкла: как могло бы переводиться столь загадочное слово? Государев ответил в своём стиле (кроме того, у него очевидно сработал рефлекс мединститута: если не знаешь ответа – всё равно что-нибудь ответь): «Ну, английский же простой язык, давай думать: «рэт» – это «крыса»; «бачило» значит, по-украински, «видело»; выходит примерно – «вижу крысу»!» Я смеюсь: «То-то она так надрывается». Государев: «А ты представь, реально, из такой микродевочки такой голосище рвётся!»

Я поставил Lucille Литтл Ричарда со своей гоблинской рок-н-ролльной сборки. Майкл почему-то сказал, что это напоминает Владимира Кузьмина. «Ну вот», – подумал я, вспомнив наш с Алёной разговор про «Битлз», – «и этот туда же». Но смолчал. Ещё я крутнул на песенку, случайно записанную с радио, и спросил Майкла, как он думает: не Маккартни ли это? На что Государев, не такой тактичный, как я, ляпнул с разгона: «Ну, если это Маккартни, я не удивлюсь: только он может синглом всякое г…о выпускать!» Я и в этот раз смолчал. Не хватало ещё из-за музыки спорить и напрягаться.

Мы решили не ждать речи Ельцына и всяких там шампанских курантов, а поехать в лес на лыжах. Это в духе Государева, – года два назад после боя курантов он утащил всю подвыпившую компанию в футбол на снегу играть. Правда, лыж было только две пары: мои да Алинины. Алина уступила Государеву свою пару, размерчик подошёл. Мы бордо направились в сторону Совхоза. Алина проводила нас немного пешком и вернулась. За Совхозом дорога сквозь лес неслась в село Степановское. Государев, измученный урбанизацией, завидев лес, не думая, ахнул по незаметной, занесённой снегом дорожке под уклон. Мне было лениво катиться далеко в лес новогодней ночью, хотелось в тепло, хоть к «горячему», да пиву. Я крикнул Майклу вдогонку, чтоб он «метров 200, и – назад». Но Майкл так быстро нёсся, что вряд ли меня и услышал. Было безлунно-темно и тихо. Свет только от замершего снега. Я послонялся по главной дороге туда-сюда минут 20. Майкл канул. Я-было аукнул, но крик мой проглотило жадное холодное безмолвие почти у самых моих губ. Тогда я пустился вдогонку. Судя по следам, мой бесшабашный друг был решителен и в прямом смысле прямолинеен. Там, где он, по-видимому, на несколько секунд замедлил свой бег, я тоже приостановился и устало помочился «горячим пивом» у сосны. Я отчаянно проорал ещё пару раз в пустынный новогодний лес и решил возвращаться. «Ведь если быть», – думал я, – «таким же целеустремлённым, как Майкл, то, конечно, к утру вполне можно догнать его на берегу Индийского океана, но жену-то беременную на кого тогда оставить?»

Алина расстроилась. Я припомнил, как пример Государевского топографического кретинизма, случай, как мы вдвоём, как два остолопа, два дня искали «второе» озеро, отчего Алина расстроилась ещё больше. Часа три мы бодрствовали. Обращаться за помощью к абстрактной милиции было бессмысленно. В конце концов, говорил я жене, должно же у него хватить его обширного бизнесменско-полумедицинского ума, чтобы в какой-то момент смириться и вернуться по своему же следу.

Эротика продиффундировала-таки и в мои просцовские, доселе пуританские, два с половиной канала. В новогодней программе по одному из них транслировали фильм «Шоу-гёрлз». На сцене, где бесстыжие стриптизёрши запо́лзали по подиуму на четвереньках, Алина решительно нажала кнопку, и мы отправились спать. Было тревожно за Государева.

Он разбудил нас в 6 утра. Эйфоричный, вымотанный, с глазами навыкате, весь грязный, со сломанной лыжей. Мы выдохнули. Выяснилось, что он, уже смирившись с неизбежностью бесславной голодной смерти в просцовской тайге, из последних сил добрёл-таки до полузаброшенной ветки железной дороги, которая вывела его куда-то близ Шевцово, откуда некто милосердный подбросил Майкла до Т… (деньги на лыжную прогулку Государев решил не брать). А из Т… его вернул в Просцово мой бывший сосед Сергей, который, как всегда, где-то разъезжал на своём «жигулёнке».

Мы покормили несчастного остатками от пира и уложили на раскладное кресло, где он уснул как младенчик.

Ну что же, счастливое, сопряжённое к тому же с богатырскими усилиями спасение – не малый повод, чтобы залить всё это огненной водой. Ближе к вечеру мы отправились к Сергею отдать деньги за то, что тот вызволил Государева со сломанной лыжей из холодного, равнодушного Т… У Сергея в гостях были и Иван с женой. Выяснилось, что Иван успешно достиг назначенного срока окончания кодирования и раскодировался. Его орлиный нос, волчий хитромудрый полувзгляд и вполне познавший жизнь уверенный полубас нависали над полустаканом с самогонкой. Его востро-миловидная жена сидела возле, с видом беззаботного попустительства, но её стальной, переливающийся стержень внутри был так очевиден, что не возникало сомнения, насколько глубок контроль ситуации с её стороны. Нас радостно приветствовали и усадили. Жена Сергея бодро передала тарелки с яствами. Мы опрокинули три обширные дозы. Государев живо вступил в разговор, нисколько не надмеваясь над деревенщиной своим почти московским происхождением. Обе четы в конце концов возжелали взглянуть по-соседски (Иван – по-хозяински) на мою новую квартиру и на то, как мы устроились. Я не возражал. Мы выпили ещё самогону и отправились в мороз. Алина, в целом, была рада гостям и разговорилась с женой Ивана. Но самого Ивана развезло. Он как-то неудачно (хоть и, как всегда, уверенно, со знанием жизни) ковырнул что-то в печке и на пол нашей кухни просыпалась сажа. Я понял, что Ивана надо отвлечь разговором. Я по-деловому спросил его, как оно, после кодировки-то? Ни орлиный профиль Ивана, ни мудрецкий полубас не утратили волчьего достоинства; подводили только движения, растрёпанные и промахивающиеся. «Как?» – сказал он весомо, – «ну вчера мало, сегодня совсем мало, зато позавчера, да, там – досы́та!» Меня аж внутренне перекукожило, когда я попытался на мгновение представить это его «досы́та». Сергей тоже был весел, и ещё веселее – жена Сергея. Пожалуй, во всей этой компании только с женой Ивана трезвая Алина смогла найти общий язык. Потом Иван принялся клевать носом, и бодрый Сергей, заметив это, стал всех весело эвакуировать. На другой день Государев уехал.

Через несколько дней Алинино чувство радушия к непрошеным гостям снова было серьёзно испытано. Это случилось где-то рядом с Крещением, ибо, помню, говорили как раз о колядовании и подобном. На сей раз решило прознать «как мы там устроились» всё честно́е население просцовской амбулатории. Принесли свой разнесчастный бишбармак и завалились. Здесь-то и ощутилась разница между моим и Алининым уровнями гостеприимства. Я в этом смысле мало знал меры, ибо мама моя всегда была с распахнутой душой к гостям, и в моей комнате в К… часто располагались, как у себя дома, масса одноклассников и одногруппников, порой учиняя в отсутствие моих родителей всякого рода подростковое безобразие; и мне было даже это приятно, потому что я ощущал себя в некоторой степени если не душой, то хотя бы, на правах хозяина, центром компании, что давало мне большой кредит в смысле самоутверждения. Алина, я слышал, тоже не однажды принимала у себя друзей, но это, скорее, были тщательно продуманные события, чем нечто стихийное, являющееся чуть ли не частью повседневности.

Начудила, прежде всего, Нина Ивановна, наш бравый стоматолог. В присутствии Алины она, конечно, не бу́халась ко мне на колени, но всё же вела себя излишне развязно, к тому же как бы «не по возрасту». В амбулатории, понятно, к этому привыкли уже сто лет назад, для Алины же всё это было в диковинку. Она нахмурилась и даже позволила себе по отношению к слишком весёлым гостям строгий тон. Когда мы с Ниной Ивановной вышли покурить, она, неожиданно оказавшись необыкновенно трезвой, спросила меня: «А что это у тебя, доктор, жена встала в позу гюрзы?» Я пожал плечами, мол, а что я сделаю, мол, люди разные. И как-то быстро все разошлись.

В то время ударили морозы. Однажды утром меня поразил удивительный пейзаж. Я шёл от своего жилья по улице Текстильной на работу. Солнце поднималось крадучись, откуда-то сбоку, из-за кирпичных двухэтажек. В перспективе Текстильной улицы открывалась панорама бо́льшей части Просцова. Как-то так вышло, что все решили топить. Было безветрие. И из труб почти каждого домишки в рассветающее бледно-розово-синее морозное небо поднимались строго-вертикально ровные и густые столбики дыма. Они шли так очень высоко, прежде, чем рассеяться в атмосфере. И было загадочно тихо. Картина представляла собой нечто сюрреалистичное и даже зловещее. Как будто в домах на самом деле и не было никого, и дома сами собой чадили печами. С одной стороны, представление, что жителям этих домишек сейчас становится теплее, грело, с другой – как-то уж очень тихо, – каждый спрятался и обособлен. Создавалось, и правда, впечатление, что жители посёлка в большинстве своём хмуро-нелюдимы, – то ли от вечной пьянки, то ли от безденежья, то ли от вселенского недоверия и подозрительности к ближнему, – я не знал отчего.

В какой-то выходной, в феврале, мы отправились с женой на прогулку по направлению к деревне Котово, к той роще, где год назад катались на лыжах. Поскольку Государев попортил Алинины лыжи, пришлось идти пешком. Живот у Алины уже серьёзно обозначился, и мы шагали неторопливо и размеренно. Пересекая поле между деревнями Столпино и Котово, мы сбились с тропинки и устроились погожим зимним деньком прямо на снегу, чтобы перекусить. Алина ела лимоны как яблоки. Я смотрел на неё и морщился, а она улыбалась.

Однажды вечером, в постели, жена сказала мне, что мне следует бросить курить. Я согласился. Изжога одолела. В то время я не думал, что это необходимо в свете требований Бога, касающихся религиозной чистоты, – по крайней мере, не думал прицельно и основательно. Не думал и об экономических и эстетических составляющих проблемы (то, что, возможно, имела в виду Алина). Я решил бросить резко. Выбрал день на буднях (кажется, даже – именно следующий после той нашей беседы) и просто отправился на работу, не покурив, как обычно, после завтрака. Вероника Александровна на приёме, узнав о моей затее, посоветовала купить леденцов. Я купил и взялся их сосать. К обеду стало непросто. Вызовов не было, и я, расправившись с делами в стационаре, отправился после обеда домой. Становилось тяжко. И я сглупил. По дороге взял три бутылки пива. Видимо, подумал, что залив экзорфинами тяжесть абстиненции, смогу как-то пережить этот день. Но вышло безобразно. Алина, увидев, что я хмурее тучи, да ещё и с пивом, тоже нахмурилась и констатировала, что пива мне брать не следовало. Я ожидал поддержки, но она, напротив, принялась распекать меня за немудрое решение. Ломка усугублялась, алкоголь потенциировал раздражение, а нахождение рядом распекающей жены постепенно становилось триггером. Я попросил Алину часок прогуляться, чтобы дать мне успокоиться и мирно выпить это несчастное пиво. Она ушла. За время её отсутствия тяга к сигарете усилилась, и меня начало ломать физически. От того, что я пил, становилось хуже. Я был на пределе, но всё же держался. В момент кульминации всей этой борьбы пришла Алина, и с порога в той же интонации продолжила прерванный на час монолог (кажется, с того же даже слова). И я наорал на неё. Впервые в жизни. Она отшатнулась от моего крика и побледнела. У неё уже был большой живот, и я испугался, не случилось бы чего… Отчаявшись, я схватил сигарету, выскочил в коридор и жадно затянулся. Помню, у меня едва не взорвало голову от долгожданной дозы. Я понял, что не смогу бросить резко. Увидел, что это невозможно. «Хорошо», – решил я, – «буду постепенно снижать дозу и брошу месяца за три».

Я, должно быть, извинился перед Алиной за свою истерику, но мне было жутко не по себе оттого, что она повела себя столь непредупредительно и сварливо. Меня раздражало то, что она не поддержала меня (хотя я и не просил о поддержке, – видимо, я думал, что она должна включить любящее сердце и сама догадаться).

И я действительно начал постепенно уменьшать дозу: курить по «пол-штуки» и считать сигареты, еженедельно уменьшая на одну. Однако отвыкание продолжалось почти целый год.

ЧАСТЬ 6

Глава 1. Человек-шарик.

«Ты скажешь: «Они били меня, но я не помню, ударили – я не почувствовал» (Притчи 23:35, Современный перевод).

Случай трагикомический. Всё же с перевесом в комическую сторону. Но и не без морали. Поэтому не стыдно потратить на него целую главу. Описывать историю наверняка будет легко, потому что из всех моих просцовских побасенок эту историю я поведал не только всем моим друзьям, хоть сколько-нибудь близким к медицине, но и каждому из ординаторов, с которыми мне приходилось общаться по работе в последние годы, так что история эта просто-таки навязла на зубах.

Ближе к весне однажды я, как обычно, в 8 явился в ординаторскую, где меня ждала телефонограмма от т-й «скорой». Некоего Николая Ивановича Бузырёва из деревни Котово необходимо посетить сегодня активно, ибо у него отек лёгких, а ночью они его не увезли в Т… из-за тяжести состояния. «Интересно, а я-то там что сделаю?» – почесал в затылке я. – «Мужичок при смерти, у него отёк, а я тут иди к нему пешком в не самую близкую деревню фуросемид назначать? Странные эти скоропомощники». Между тем, машина с чем-то неотложным по хозяйственной части уже отправилась в Т…, и я занялся своими обычными стационарными делами. В 9 начал приём в амбулатории. Тут из Котова с высунутым языком примчался гонец, мол, «скорее, доктор, у нас там Иванычу плохо, отёк весь!». «Ну вот», – подумал я, – «уже весь, мало одних-то лёгких; и живучий же!»

– Не могу, – сказал я гонцу, – машины нет, а тут, видишь же, очередь из 8 человек, куда я их дену? Вот приедет машина, так я – сразу же.

– Ладно, доктор, – проворчал гонец, – только ты уж скорее, а то Иванычу плохо совсем.

– Хорошо, хорошо, – заверил я.

Но покоя мне не дали. Через полчаса прибежала уже гончиха с вылупленными глазами и тоже, как и тот, за своё: скорее, доктор, там Иванычу плохо.

– Да что там так плохо-то?

– Весь отёк и задыхается! Поспешай, Игорь Петрович!

– Да я бы рад. Машины нет и очередь – 5 человек. А пешком нет смысла. Машина всё равно на полпути догонит.

– Ладно, побегу я обратно, а ты поторапливайся.

И гончиха скрылась.

– М-да, – изрекла задумчиво Вероника Александровна, – что-то там серьезное с Бузырёвым этим. Придется мне с вами, доктор, ехать.

– Да уж, Вероника Александровна, и не забудьте лазикса с преднизолоном в чемоданчик положить. Что-то там такое ангионевротическое, мне кажется. И дайте мне карточку, – что за Бузырёв там такой?

В карте оказались две мои записи. Я вспомнил. Это был невысокий, тщедушный мужичонко, ветеран войны. Прошлой весной он вызывал по поводу ушиба грудной клетки (возможно, и перелома рёбер), – «об угол печи стукнулся»; а по осени – по поводу желтухи, не то токсической, не то механической. Оба раза от направления в Т… отказался. Поскольку были-таки при желтухе той боли в правом подреберье, я склонялся к тому, что там в Бузырёвских желчных путях застрял камень, и от т-й больнички ему всё равно не отвертеться. Но как-то выжил ветеран и даже целую зиму ещё прожил. Видимо, всё же токсическая желтуха была, а не механическая.

Машина явилась одновременно с уже третьим запыхавшимся котовским посыльным. И всё та же песня: поспешай, доктор, Иванычу плохо! «Да что они все там так любят Иваныча этого, пропойцу окаянного?» – дивился я.

Вероника Александровна бодро вскочила с чемоданчиком в «буханку». Мне же от всего этого ажиотажа было неспокойно. Тем более что и для отёка лёгких, и для отёка Квинке выходило как-то уж слишком затянуто. Да и с чего бы ему так отечь? Разве что очередная хитрая бабка-самогонщица плеснула в самогон чего-то хитрого.

– Вероника Александровна, у нас там, в чемоданчике, чего-нибудь антигистаминного хоть есть?

– Найдём, – махнула рукой беззаботно-весёлая Вероника Александровна. С ней всегда было как-то спокойнее.

Приехали в залитое предвесенним солнцем злосчастное Котово. Деревенька из 15-20 домиков, в основном чёрно-коричневых, кривых, как и положено, вероятно, рядовой советской деревеньке. «Буханку» обступили человек пять местных мужичков. Все выжидающе следили за мной и моими действиями, и было что-то в позах их как бы извиняющееся. Мы с Вероникой Александровной с уверенной бесстрастностью, как и надлежит уважающим себя медицинским работникам, проследовали в Бузырёвский домишко. Николай Иванович Бузырёв со всей вероятностью принял на грудь накануне пузырь, да не один, и теперь сам выглядел как пузырь. Лицо его было как будто бледно-розово-надутым, да так, что глаза превратились в две горизонтальные складки-ниточки, а анамнез собрать не представлялось возможным, так как, хотя он и пытался изо всех сил работать языком, но выходило из-за этой страшной его надутости совершенно нечленораздельно. При этом Бузырёв сидел на своей бобылёвой ветеранской постельке довольно уверенно и не походил на агонирующего. Дышал он часто, но это не было похоже ни на ортопноэ, ни на какого-нибудь там Кусмауля. Рядом суетилась и охала вестница №2. Мы попросили её раздеть пациента по пояс. Выяснилось, что отекло не только лицо. Отёк распространялся на всю верхнюю часть туловища. Бузырёв напоминал персонажа Пьера Ришара из фильма «Невезучие», после того, как его укусила пчела. Чтобы выяснить, до какого уровня распространился отёк, я продолжил раздевать пациента. Оказалось, что отекли также ягодицы и мошонка (последняя – до размеров головы ребёнка). Отёк не распространился только на половой член и ноги, миниатюрность и худоба которых в сравнении со всеми остальными членами тела Бузырёва составляли разительный контраст.

Мне было странно, что при таком гигантском отёке Николай Иванович сохранял определённую активность, что-то без конца сквозь набухшие губы-щёки бубнил-лепетал, пытался жестикулировать. Необычность симптомов и их несоответствие с тяжестью состояния пациента выбивали меня из колеи; я растерялся. При аускультации всё оказалось глухо, что никак не насторожило меня, а столь необходимой в данной клинической ситуации перкуссией я пренебрёг. Не направил моё клиническое мышление в правильное русло и тот необычный феномен, когда при измерении артериального давления при нагнетании воздуха в манжету был слышен хруст, а ткани плеча выше и ниже манжеты увеличивались в объёме. В растерянности и в остутствии возможности консилиума мне ничего не оставалось, как только опереться на мнение ночной бригады скорой помощи из Т…, а также на то, на что я сам предварительно себя настроил: отёк легких и анафилаксия. Я велел Галине Александровне сделать внутривенно лазикс и преднизолон, а гончихе сказал, чтоб она попросила праздных мужичков на улице помочь с переносом больного в машину.

Вероника Александровна посетовала, что не может найти вену. Я не удивился.

– Прысните куда-нибудь, – скрежетнул зубами я, не желая уходить ещё и в эту проблему. Возможно, я чувствовал, что тут что-то другое, и лазикс с гормоном тут не сильно помогут.

Уволокли. Отвезли, подняли в ординаторскую. Я хотел сделать ЭКГ, чтобы исключить хотя бы сердечную патологию. Но тут включилась Татьяна Мирославовна. Я привык, что она редко участвует в моей терапевтической деятельности, и поэтому вдруг этот её всполох показался мне весьма удивительным. Впрочем, ситуация была экстренной, и, как главный врач, она не могла её проигнорировать. И вдвойне удивительно вышло то, что именно она-то помогла прояснить ситуацию.

– Игорь Петрович, а вы его перкутировать пробовали?..

Я начал выполнять перкуссию, и вдруг обнаружилось, что над всей поверхностью «отёка» у пациента был тимпанит, даже над ягодицами.

– Послушайте, Игорь Петрович, – сказала с досадным для меня полуупрёком Богомолова, – у него же там воздух!

В голове моей просветлело. Хруст при надавливании на кожу – это же крепитация! У Бузырёва подкожная эмфизема, что иногда случается при переломе рёбер. Поломанная кость прорывает плевру и вдыхаемый пациентом воздух уходит под кожу, а назад не возвращается из-за так называемого клапанного механизма формирования всей этой несуразицы. Курсе на 3-м нам показывали такую штуку, но она была локальной. Я понятия не имел, что она может быть настолько распространённой.

Пока я это переваривал с открытым ртом, Татьяна Мирославовна устремилась снаряжать машину в Фурманов персонально для Бузырёва.

Часа через два я дозвонился в ординаторскую хирургического отделения Т-й ЦРБ. Хирург сказал, что на рентгене у нашего пациента обнаружены множественные переломы рёбер с обеих сторон, двусторонний же пневмоторакс (чем дышал этот неугомонный ветеран – непонятно) и генерализованная подкожная эмфизема. Мне вспомнились Котовские мужички, их нелепые, испуганно как бы чего-то просящие рожи. Не слабо, видно, они попинали Бузырёва этого по пьяни.

Какая мораль?.. Да самая, что ни на есть банальная, до тошнотворности: не стоит пить русскому мужику как скотине, ветеран он или нет, и так мозгов-то нет, а тут ещё в мешок с костями превратят. А студентам-медикам надо тоже – не пить пиво в общаге, а лекции по хирургии и травматологии прилежно слушать, чтобы потом их педиатры какие-то нелепые с общеврачебнопрактическими корочками в диагностическом поиске не переплёвывали.

…Ну а, с другой стороны, даже если и не пить, в чём же смысл? Вот он ветеранствовал за свою убогую деревеньку, а теперь ему только и остаётся, что пить в этом своём кривом домишке, постепенно и неуклонно превращаясь в человека-шарика. Да и лекций по травматологии у нас не было, разве что подобие семинаров, и то, если преподаватель не был с бодуна.

Так сознание грешного человека ловко уворачивается от всякошной морали, предпочитая оставлять своего хозяина псевдочистым.

Больше я Николая Ивановича Бузырёва никогда не видел. Не знаю, умер ли он тогда в цээрбэшке или вернулся, сдутый, в родное Котово снова самогон буха́ть, да рёбра подставлять под пинки. Это почти не имело значения.

Глава 2. Соседи.

«Каким вышел человек из материнского чрева, таким и вернётся – нагим, не унося в руке своей ничего из своих трудов… Во все дни он ест во тьме, испытывает множество горестей, болезни и гнев» (Екклесиаст 5:14,16, Современный перевод РБО).

Соседи в новом доме были всё больше пенсионеры, и от них-то я-таки прознал, что́ есть подобие пресловутого деревенского к-редкому-зверю-доктору хлебосольства, на которое смутно рассчитывал, когда только въезжал в Просцово. Отношение их ко мне и моей жене, вначале скорее ровно-безразличное, постепенно растепливалось вплоть до радушия и даже участия.

В квартире номер 3 проживала Парфёнова Вера Павловна. Эта женщина, наряду с моей участковой медсестрой Варенцовой Вероникой Александровной, была из тех немногих, память о ком оставалась в моей душе особенно светлой по нашем уезде из Просцово. Она вела себя неизменно мягко и тактично, не навязывалась, но была предупредительна и готова при необходимости дать взвешенный, уместный совет. Её доброе, но и при этом сдержанное на эмоции лицо излучало некую уверенную внутреннюю гармонию и безмятежность. Она была одновременно и открыта для спокойного дружеского общения, и обладала какой-то гениально выверенной чуткостью к тому, какую необходимо держать дистанцию с тем или иным человеком. Её квартира располагалась прямо перед нашей (номер 4) по направлению к выходу из общего для четырёх квартир коридора наружу. Вера Павловна, в отличие от прочих соседей, проявила участие ко мне уже с самого первого дня появления моего в этом доме. Именно у неё находился ключ от нашей квартиры, когда мы с представителями администрации впервые пришли осматривать жильё после эвакуации повешенного: видимо, Вера Павловна пользовалась доверием как администрации, так и милиции. Она тогда открыла нам дверь и устроила для меня микроэкскурсию, а когда я вселился – заглянула, чтобы поинтересоваться, как я устроился, и дала несколько дельных бытовых советов. В её квартире был телефон, и я частенько звонил от неё. Иногда она стучалась и сообщала, что меня просит к трубке Юлия Фёдоровна Валаамова, мимикой показывая, что она вполне понимает, каково мне приходится от назойливости этой дамы, и её чуткость в значительной степени нейтрализовывала мою досаду.

О Вере Павловне говорили, что она была некоторое время назад горькой пропойцей, едва ли не на манер Татьяны Свинцовой, однако одумалась, возопила к Богу и приползла на порог церкви, где её подняли, и она поднялась и больше уже не падала. Её стабильность в этом смысле во многих вызывала уважение и заслуженное. Дочь Веры Павловны была едва ли не единственным официальным бизнесменом в Просцово и имела здесь хозяйственно-продуктовый ларёк, а внук обучался в каком-то из к-х ВУЗов. Сама Вера Павловна после той истории с церковным порогом сделала, видимо, на духовном поприще какие-то стремительные движения и теперь служила церковной старостой (так, по крайней мере, этот титул звучал в устах народа). К ней часто захаживал, а порой и задерживался (чтобы взглянуть по телевизору на Формулу 1 или спеть под гитару что-то про колокола), молодой просцовский священник. О прошлом Веры Павловны, кроме обрывков алкогольного анамнеза, я ничего не знал. Впрочем, все здесь, в основном, были так или иначе связаны с фабрикой, и, возможно, такие известные и уважаемые личности, как она или Валаамова Юлия Фёдоровна занимали там в коммунистическое время некоторые руководящие должности (хотя здесь я домысливаю).

В квартире номер 5 (дверь напротив нашей) проживала пожилая чета, Галина Николаевна и Николай Иванович. Им обоим было что-то около 65. Николай Иванович – статный, широкий и с виду лысовато-добродушный, Галина Ивановна – сухонькая, остренькая и с виду вдохновенно-спокойная. Но ссоры их были пронзительно-жестокими. И ссорились они через день, а порой и несколько раз на дню. Это меня поражало. Мои родители ссорились крайне редко и неприметно, и в моей душе созрело нечто вроде добронамеренного заблуждения, что хотя большинство супругов в молодости в процессе «притирки» частенько собачатся, к пожилым годам, как минимум устав, а как максимум притеревшись и приобретя опыт, отвыкают от этой ребяческой глупости. Мои новые просцовские соседи беспощадно порушили этот мой милый стереотип. Правда и мои дедушка с бабушкой по отцовской линии ругались. И это было, конечно же, из-за дедушкиной пьянки. Но выглядело это порой чуть ли не забавно. Просто трезвая Мария Артемьевна стояла над душой у Семёна Арсентьевича, и мы слышали с братом сквозь стенку, как она в терраске, где предпочитал обитать дед, бубнит-бубнит-бубнит ему, а он октавой ниже периодически отбрыкивается. (Кстати, за это мы с Вадимом недолюбливали бабушку, поскольку в пьяном виде дедушка Семён был крайне мил, весел, миролюбив, блаженен и забавен, а она – считали мы – не даёт ему покою.) И всё это происходило у них раньше, им, наверное, ещё не было 60. А тут… Вдруг среди полного штиля гремел гром, летели предметы, и раздавались пронзительные визги наподобие «ненавижу!» и «чтоб ты сдох!», и так – едва ли не через день. Причём нельзя сказать, что Николай Иванович прям уж чрезмерно «закладывал». Когда я встречал его на улице (ссоры эти обычно заканчивались тем, что он уходил прогуляться на пару часов), лицо его сохраняло трезвое благодушие, как будто в груди его каждый раз во время ссоры включался в автоматическом режиме некий генератор бесчувственности по отношению к негативным сторонам жизни. И это тоже поражало. Я задавался вопросами: как они так могут? неужели чуть ли не ежедневные, пропитанные едкой ненавистью ссоры – это у них привычка такая? как они столько лет могут жить так, в одной маленькой комнате? И я разводил руками; единственное, что я мог ответить сам себе: человеческая жизнь поистине полна загадок… А потом я вспоминал нашу с женой сцену со шторами и то, как я прикрикнул на неё, когда пытался бросить курить, и передо мной вырастал более насущный глобальный вопрос: а вдруг наши с Алиной ссоры со временем участятся, и мы так же, как эти два идиота будем истошно орать друг на друга в наши 65 лет? Мне делалось страшно, и я изо всех сил старался блокировать такие мысли.

В 6-й квартире обитала Мария Яковлевна, невысокая тихонькая бабушка, не такая колоритная, как прочие мои соседки. Она была погорелица, и её сюда приселили то ли администрация, то ли церковь. Они с Верой Павловной частенько заходили друг к дружке и разговаривали. Всё время казалось – Мария Яковлевна как будто не в своей тарелке здесь, как бы всегда растерянная, не у дел, – так, по крайней мере, мне это виделось, когда она являлась на люди – а вообще, по болшей части, она влачила жизнь одна, взаперти.

Путь к моей сарайке с дровами и огороду пролегал мимо правого торца дома. Там были две деревянные лесенки, ведущие к квартирам номер 1 и номер 2. Иногда на лесенках или в огородиках появлялись и жильцы. В номере 1, за моей стенкой, проживал Пётр Алексеевич, мужчина лет 70, медленно умирающий от рака лёгких. Кажется, по жизни он был простой, спокойный, трудолюбивый и, в целом, добрый, но я, к сожалению, не знал его «по жизни». Я знал его только с его болезнью. А в таком виде он был скорее всё время задумчив, грустен, и как бы едва сдерживал постоянное раздражение (но всё-таки упорно сдерживал). Я искренне сочувствовал ему и даже, наверное, полюбил. Помню, как он подошёл ко мне, когда я по весне что-то пытался сделать в огороде.

– Слушай, доктор, – сказал он, перегибаясь ко мне через серые доски забора, – посмотри, что это у меня?

Он расстегнул рубаху на груди, и, да, я увидел фрагмент того, что поселилось в нём: уродливую клешню; она выпирала, вся синюшно-багровая, пронизанная наглыми сосудами, между первым и вторым ребром справа, ближе к грудине. Меня ухватила сзади за шею лицемерная старуха-деонтология, и своим этическим шёпотом поведала мне на ухо, чтобы я немедленно сделался извивающимся хитрецом, но при этом сделался бы им настолько искусно, чтобы несчастный Пётр Алексеевич ничего не заподозрил. Я включил того нейтрально-бесстрастного размышлятеля вслух, задающего бесконечные наводящие вопросы настолько долго, насколько нужно, чтобы пациент как бы забыл тот первый свой вопрос, на который требовал вначале прямого ответа.

– А вас с этим к онкологам уже направляли?

– Да, ездил я в К… в раковую.

– Давно?

– Полгода как…

– И что там сказали?

– Сказали, опухоль на лёгком.

– Оперировать не предлагали?

– Нет. Говорят, большая слишком. Живи, говорят, сколько проживёшь.

– Ну вот. А что я ещё скажу? Они специалисты, – им видней.

– Да это понятно. Ты скажи: злокачественная она, опухоль эта, или доброкачественная?..

«Не унимается. Ох и досада же! Они там, в диспансере этом, свои деонтологические рты – на замок, а я за них теперь тут отдувайся!..»

– Так откуда мне знать?.. Биопсию брали?

– Брали.

– Так мне надо заключение по ней видеть.

– А! Это сейчас принесу, – Пётр Алексеевич оживился, быстро-быстро захромал к своей лесенке.

Я, пока его не было, негодовал сам на себя. «Ишь, всё-то у него есть, даже заключение по биопсии… Как вот теперь выпутываться?»

Принёс. Смотрит на меня. А надежда так и сверкает в глазу.

Я делал вид, что внимательно знакомлюсь с документом, а сам напряжённо вслушивался, что теперь-то старуха мне на ухо шепнёт.

– …Ну, чего там? – неугомонный в надежде Пётр Алексеевич принял от меня бумагу.

– Ну, «аденокарцинома» пишут.

– И чего это?

– Да разные они бывают. Видно и правда, просто опухоль большая, вот и не стали оперировать. А что, болит?..

Пётр Алексеевич перестал жадно вглядываться в меня. Или понял, что я буду юлить до последнего, а правды ему не скажу, или вдруг решил не давить дальше, чтобы остаться в зыбком болоте неопределённости, держась рукой за корягу, – уж лучше так, чем я его каблуком в нос, и он от этой коряги отвалится. Во всяком случае, уровень интенсивности блеска его глаза вернулся к начальному, меланхолично-задумчивому.

– Так. Понывает вот здесь, – указал на бок, – спать не даёт. Днём-то ничего, выпьешь анальгину и – поменьше. А ночью не так. Ноет и ноет, – произнося это он стал каким-то ребёночно-скукоженным, жалким.

– Так давайте я вам выпишу снотворного чего-нибудь.

– О, хорошо. Давай, доктор. Удружишь…

В квартире номер 2 проживала Марья Акимовна, женщина добрая-добрая до простоты, патологически как-то. Её рак цапнул за грудь. Грудь отняли и, как водилось часто в те времена, полоснули, отнимая, по сосуду лимфатическому. Руку у Марьи Акимовны раздуло, в раздутой руке поселился стрептококк, и чуть только Марья Акимовна побольше в огородике поковыряется рукой этой, глядь: не рука уже, а красная-прекрасная рожа. Я лечил её от рожи, а она вечно несла что-нибудь нам из своего огородика покушать. Говорила она громко, по-деревенски восторженно, нараспев. А когда стрептококк озлоблялся, стихала и становилась какой-то мышеобразной; так и видно было, как стрептококк в руке брызгает внутрь неё яд, её калит, и она стихает. Я ей – ампициллин. И через три дня она снова голосит, и несет что-нибудь из огородика.

В квартире номер 7 (с другого торца) жил Коля, тот самый, что помогал мне устанавливать антенну, с семейством. В его огромном огороде было огромное количество яблонь. Он по-простецки похвалялся этим передо мной, мол, если вдруг какая-нибудь беда, – собрать ему все эти яблоки, свезти в Т… и на вырученное жить полгода безбедно. Я морщил подбородок, поджимал нижнюю губу и кивал сочувственно.

В квартире номер 8 тоже кто-то проживал, но я не помню – кто. Возможно потому, что довольно редко проходил мимо того торца.

И всех-то этих своих соседей я лечил. Колю от запоя, Марью Акимовну от рожи руки, Петра Алексеевича от рака, Марию Яковлевну от гипертонии, Галину Николаевну от неврастении, Николая Ивановича от стенокардии, и даже Веру Павловну – тоже от какой-то несерьёзной мимолётной хвори.

Ну и, вновь возвращаясь к моей, порой неуловимой, красной нити, к моей второй просцовской любви: повлияло ли оно, соседство это с этими людьми, на рождение веры моей?.. Ну вот а как не повлиять?.. Они же стремились все, как и я, к тому же, что и все люди – к благоденствию, к миру, покою и счастью, все эти погорельцы, пьяницы, труженики. Разница между нами была только в том, что мне было 26, а им, большинству, – по 66. И я стоял в начале пути – создавал семью, устаканивался в человеческой среде, готовился быть отцом, – а они – в конце, они уже прошли всё это. И что?.. Что у них есть? Мир, покой и благоденствие? – Нет. Немощи, раки, запои, семейные раздоры, спасительные церковные пороги, священник со своей Формулой 1 и яблоневый сад на всякий случай. А главное – уже недалеко смерть, небытие. И зачем?.. Ну что, Лев Николаевич, где там твоя «Зелёная палочка»?..

Глава 3. Дом.

«О как ты прекрасен, желанный мой, как пригож! Цветущий луг – нам брачное ложе, кедры – кровля нашего дома, стены его – кипарисы» (Песня Песней 1:15,16, Заокский перевод).

Это наше последнее просцовское жилье больше ассоциировалось у меня с домом, чем предыдущие и даже некоторые последующие (мы год или два потом жили сначала у моих родителей, а потом – на съемной квартире). Трудно сказать, с чем было связано это ощущение. Возможно, с тем, что теперь нашим хозяином была абстрактная в некотором смысле просцовская администрация, а не вполне себе конкретные раскодировавшийся Ваня и залеченная до повышенной вредности уриной Пугачёва. Возможно ещё, – теплота печки. Наши, а не Пугачёвские, обои, наш, а не Ива́нов, телевизор. Вид из окна неказистый, но это тоже добавляло ощущения дома, потому что побуждало сконцентрироваться на том, что внутри. А внутри прибавилось новое. Раньше существовали только мы и наши мечты о морях и походах. Сейчас моря и подходы остались позади. Теперь был ребёнок, который пинал Алину изнутри, и Алинина болезнь. Шприц-ручки. Хлебные единицы. Глюкометр «Сателлит». Алина кропотливо следила за плавностью сахарной кривой: ей было необходимо создать для ребёнка ощущение, что она здорова. Требовалось, чтобы ребёнок не страдал и родился и вырос здоровым. В результате этой кропотливости кривая часто загибалась вниз, и Алина «гиповала». И это было страшно. Инсулины, которые ей выдали (Протафан и Актрапид), на тот момент считались неплохими, но всё же они были деревянные. Кривая непредсказуемо летала то вверх, то вниз. Алина погрузилась во всё это, и по другому быть не могло; всё прочее отошло на задний план.

В «гипо» она переставала соображать, путала слова, теряла ориентацию, замирала, уходила в себя. И ужас в том, что в таком состоянии невозможно было напоить её сладким. Она становилась упрямой и агрессивной. Попытки что-то доказать ей и уж тем более повышение тона ни к чему не приводили, – наоборот, усугубляли безвыходность ситуации. Мне приходилось ждать, пока она долго, томительно долго не определит по «Сателлиту» уровень своего сахара, и только убедившись, что он «Lo», наконец-то принимала из моих рук стакан со сладкой водой. Это было так:

– Алин, ты чего задумалась? Нормально себя чувствуешь?

Медленный, тяжёлый вздох. Подозрительный, с задумчивым молчаливым упрёком взгляд на меня и – снова в пространство. Понятно.

– Алин, у тебя, похоже, «гипо»…

– У меня всё нормально!.. Я пошла взять эту ложку, – (держит в руках вилку), – чтобы…

– Алин, у тебя точно «гипо»! Ты слова путаешь и мысль выразить не можешь.

Мой тон нетерпелив и нравоучителен, отчего раздражительный упрёк в её взгляде делается тяжелее.

– У меня нет никакого гипо! Я… просто забыла…

– Что ты забыла? Ты, наверное, пошла себе сладкой воды развести, а из-за гипо вспомнить этого не можешь.

Смотрит с сомнением на вилку в своей руке. Я порываюсь разводить сироп, но моё резкое движение всё портит. Она уходит с вилкой в комнату, садится на кровать, кладёт вилку рядом, смотрит в пространство. Подхожу со спасительным стаканом.

– Я НЕ БУДУ ничего пить! Что ты тут принес?

Приобнимаю её за спину, подношу стакан к её губам. С усилием отводит мою руку, смотрит гневно. Часть сладкой воды проливается на ковёр.

– Алин, выпей, пожалуйста, у тебя низкий сахар, я же вижу!

– (Отчётливо) Я… НЕ БУДУ… НИЧЕГО… ПИТЬ!

– Чего, не веришь мне, что ли?

Смотрит в пространство. Снова подношу стакан к её губам, пытаюсь насильно напоить. История с проливанием повторяется.

– Хорошо. Пойдем тогда сахар смотреть…

– Я САМА посмотрю.

– Ну, иди смотри!!

– Хватит на меня орать!

Не сходит с места.

И так – до бесконечности, пока до меня не доходит, что единственный выход – нежным-нежным, тихим голосом убедить её (как маленького ребёнка) самой сходить к распроклятому «Сателлиту».

Бетачек. Так назывались тест-полоски, которые заменили Сателлит. Мы их покупали. Полосок к Сателлиту давали мало, а Алина «смотрела сахар» по 4 – 5 раз на дню. Бетачековые же полоски можно было разреза́ть вдоль на несколько микрополосок. Это, конечно, берегло наш кошелёк, но и не без издержек: сахар этими полосками определялся по двойной цветовой шкале на коробке, и заковыка состояла в том, что если, к примеру, зелёная шкала определяла сахар 12, то розовая показывала 8; зелёная – 8, розовая – 4. В результате, приходилось ориентироваться на нечто среднее. Но как-то всё-таки обходились.

Убогий, конечно, был этот наш дом. Убогий не из-за бедности, – ведь мало кто в то время мог похвастаться богатством, в том числе и мы, и на фоне чужой бедности никто своей бедности не замечал. Тут дело было всё-таки в его временности, – мы же понимали, что нам ещё предстоят переселения.

Сейчас у меня в голове про тот дом есть три или четыре пейзажа (не знаю, что это за вид живописи, когда человек или люди на фоне интерьера; а может быть и не человек, а комплекс запахо-звуков в обстановке). Хорошо, пусть будет пейзаж. Если смотреть в окно наружу – это тоже ведь не всегда пейзаж. Разве тамошняя крапивомалина да серо-досчатые деревянные сарайки – это пейзаж? А вот когда изнутри внутрь смотришь, – вот как это назвать? Это же как-то даже не изобразишь.

Пейзаж 1. Депеш и печёнка. Вообще, тему своего одинокого хозяйствования в Просцово я, видимо подсознательно, всё это время как-то опускал. Хотя это, несомненно, порой было довольно потешно и могло бы раскрасить сие сумрачное повествование. К примеру (ещё у Пугачёвой), однажды я решил почему-то перелить только что вскипевшее молоко из кастрюли в трёхлитровую стеклянную банку. Это было так: склынннь, плюххх, ох-х-х. И чудный чудной просцовский доктор обварил себе стопу до пузырей. Чем обварил?.. Да горячим молоком, чем-чем!.. Благо хоть другие доктора специально для таких чудаков-коллег (потенциальных калек) изобрели загодя марлевые салфетки, бинт и линимент синтомицина. И я носил все это на стопе своей дня три, и обошлось всё малой кровью. А то ещё вздумал я сделать себе глазунью. А к чему вообще на сковородку масло добавлять? Так-то, без масла, ведь проще! И какой ведь это потом праздник интеллекта: половину изготовившейся глазуньи съесть, а другую половину весь оставшийся вечер от сковородки отскребать, вымачивать, а потом снова отскребать, печалясь и сы́пя проклятиями про себя и вслух (тоже про себя). Так что там, с пейзажем? В начале апреля я вернулся в Просцово, оставив Алину в К… в НИА РиМ, – через месяц ожидались роды, и теперь акушеры её там обследовали. В окно льётся поверх крапиво-малины мягкий, тихий, теплый свет, сюда, ко мне в дом, где я делаю куриную печёнку и играет Депеш 93-го года, где Дэвид Гаан предлагает кому-то попробовать прогуляться в его туфлях, и отрезает куски её комнаты, и умоляет на коленях хотя бы об одной ласке. А апрельский малиново-крапивный свет провонял зловонно не по правильному рецепту неумело приготовляемой печёнкою. И он льётся, льётся, льётся, золотой и вонючий, вперемежку с этим Дэвидгаанским голосом. Такая вот картинка дома. В ней моя реализация (но ещё не вера), моё эйфоричное предотцовство, моё любимое эгоистическое самолюбовальное одиночество с разговором вполголоса с жизнью. И как бы сама жизнь в этом апрельском свете для меня, минималистичная, но и всеобъемлющая, теплая и манящая, светящая в мою затхлость, заставляющая меня просунуть голову в окно, туда, над крапивой, но не дальше. Я выкуриваю в простор жизни одну сигарету, потом всовываю голову обратно в дом и думаю: что же делать с печёнкою этою? Не есть же её, такую вонючую…

Пейзаж 2. Целлюлит и битлы. Голая Алина на фоне битлов в шкафу, в какой-то из электрических ночей-вечеров, беременная, а возможно уже и нет. О чём-то задумалась своём, тревожном, болезненном, взрослом, заботливом, тяжёлом, мучительно-давящем, меланхоличном, повседневном уже. Это где-то совсем в другой стороне от эротики, это в домашней повседневности, где всё на своих местах, и даже этот её целлюлит на нижне-наружных квадрантах, который я замечаю, лёжа на кровати и глядя на неё. И этот мой взгляд тоже там же, где и она, не там, где эротика, а здесь, дома. Странные вещи эти целлюлиты и растяжки. При наличии любви это красиво, потому что открыто-откровенно и доверчиво. Но порнографическая культура уже приучила подмечать это как изъян. Она диктует мне, лежащему на кровати в электрическом сумраке и глядящему на жену, ставить галку напротив некоей абстрактной графы «целлюлит» и даже огорчаться из-за этого; дикость. А что здесь делают битлы? Я купил это фото в задрипанном киоске в Ленинграде за сколько-то копеек и вставил её сюда, в стеклянное окошко старого шкафа. И теперь они здесь смотрят в пространство, со своими застывшими улыбками, великолепные, в пространство просцовской квартирки, где недавно кто-то удавился, а вместо него вселили сельского врача; его жена готовится родить (или уже родила) и родившийся ребёнок ещё будет жить (и даже наверное будет молод) тогда, когда последний битл умрёт.

Ладно. Понятно. Достаточно этих пейзажей.

Глава 4. Красная Ветка. Становления.

«Когда я был ребенком, я и говорил как ребенок, я и мыслил по-детски и рассуждал по-детски. Но когда я стал взрослым, то оставил все детское позади» (1-е послание Павла Коринфянам 13:11, Новый русский перевод).

Ближе к маю Алина повторно легла в НИА. На сей раз уже рожать, ибо предполагаемая дата родов приходилась на начало мая. Я взял отпуск на эту проекцию Алининого перинатального периода.

Дни стояли дивные, тёплые. Я навещал Алину. Мы уходили на другую сторону Ветки, садились на горбылёк, смотрели на воду, ели ларьковую снедь, грели на солнышке ладони, подставляли ему носы. Эта часть К… всегда была задумчива, нейтральна и немноголюдна. Неподалёку здесь, в деревянном домишке, жила моя тётя по матери, Рита, с дочерью, зятем и внуками. Где-то рядом прятался парк 17-го года. Я ходил сквозь этот парк от тёти Риты к репетитору по биологии перед поступлением в институт. Мои чувства тогда были молоды и нежны как майский вечер и соловьиная песня. Что делать с ними, – абсолютно непонятно. Вот он – я, а вот он – мир, и вот она – жизнь. С какого бы боку зайти, чтобы понять эти отношения? Я тогда всё ещё тосковал по Дине. Смирялся с положением отверженного влюблённого, хотя там и отвергать-то нечего было, ибо на наших немногих тетатетах, где Дина предоставляла мне слово, я молчал аки баран перед новыми воротами, – видимо, той любви была необходима самоуглублённость, самоистязание и самоанализ, а не какие-то внешние проявления. При этом я умудрялся упиваться ревностью к Лёхе Ветрову и Юре Стеблову, которые легко, несмотря на юность, пренебрегали самоанализом и внешними проявлениями любви не брезговали. Это происходило в 90-м. Позже, в 92-м, я уже с Диной (которую к тому времени бросил Ветров) загорал здесь, неподалёку, на пляже. То уже было скорее не становление чувств, а становление сексуальности; мною двигал интерес, куда бы можно зайти с сексуальностию этою: можно, к примеру, устроить с Диной сеанс петтинга прямо здесь, в проходном припарковом лесу или нельзя? Дина, вот, смотрю, головой по сторонам крутит и, в итоге, – отказывается. Ещё позже, в 94-м, мы прогуливались здесь с Поли, видели семью на берегу, видели, как мальчик кидает в воду палку, и громадный пёс бросается за ней. И то уже было становление мужественности. Потому что тогда я вдруг, непонятно почему, решил завести семью, будучи при этом абсолютно неловким юношей. И вот теперь, в 99-м, мы сидим здесь с Алиной на горбыльке, греемся, лениво поговариваем, а спустя каких-то 7 дней мы станем родителями. Однако это не есть становление моего отцовства, но это становление моей религиозности. Потому что я говорю сейчас с Алиной не о ребёнке, а о Библии. Вот так.

В то время я читал в Библии Иова. А из книг bf штудировал TGMWEL – их аналог «Диатессарона». Мне было интересно. Я пребывал в эйфории интереса. Прочитывая главу TGMWEL, я открывал в своей Библии отрывки Евангелий, на основании которых глава была составлена. Я скрупулёзно перетряхивал текст, отмечал разночтения у евангелистов, анализировал. Мне становилось ясно: bf изо всех сил старались сохранить непогрешимость библейского текста; в целом, им это удавалось, и я уважительно относился к этому их благоговейному труду. Также в тот период я читал книгу религиоведа Петренко «Люди с Библией в руках». Это было как раз к месту. Истерия сектофобии ещё не накрыла Россию, но что-то такое уже намечалось, и я это почувствовал. Однажды, в какой-то из тех дней, я возвращался домой в троллейбусе, как обычно за чтением TGMWEL. В некий момент я почувствовал сгусток напряжения по левую руку от себя. Рядом сидела женщина лет 50-ти, сидящая прямо и глядящая прямо; проглотила кол. Я почувствовал, что это из-за меня и из-за книги, что у меня в руках. Я продолжил чтение, но было уже сверхнеуютно. Женщина массивная, и это ещё больше съёживало. Я ехал до Новосельской. Она вышла на Генерала Попова, за остановку до меня. Но перед тем как встать и выйти, женщина внушительно и размашисто перекрестилась. Я даже не уверен, чего было больше в её демонстративном жесте: презрения ко мне или заботы о своей безопасности. Я рассказал эту историю родителям. Они хмыкнули. Мы посмеялись.

Многие вещи у Петренко были для меня диковинными, пышущими новизной, но весьма понятными и с благодарностью легли на обнажённый, пульсирующий разум. Что за вещи? Прежде всего, то, что веры в России много, но вера дикая, глупая (поскольку не только не знала Библии, но и чуралась её), да ещё и изрядно попинанная советским многолетним воинственным атеизмом. В результате всё это реализовалось в мою суеверную и запуганную соседку по троллейбусу. Её было и жалко, и, одновременно как-то не жалко: такая большая тётя, а так мало мозгов. Петренко не просто пел дифирамбы bf, он приводил цифры и судил изнутри, а не снаружи, и это было приятно, поскольку я уже к тому времени оказался научен (не знаю точно – кем: родителями, институтом, жизнью или всеми ими сразу) не доверять эмоциям и восторгам, а доверять фактам и объективной реальности. Выходило, что bf хороши хотя бы уж тем, что в основание своей веры кладут не бабу Фросю, не попа, не традицию и уж тем более не суеверия, а Библию, и кладут монументально, вооружившись научным подходом и здравой ответственностью.

Рядом с НИА, помимо соснового горбылька за Веткой, была ещё детская площадочка с по-советски незатейливыми аттракциончиками наподобие качелек-кто-перевесит. Вот и сели мы с Алиной однажды на такие качельки. Алина, хоть и с животом, не перевесила. Я сидел внизу и читал ей Иова. Алина сама предложила. Там была длинная тема про левиафана (крокодила?) Звучала она как-то не особенно серьёзно, и Алина сумерничила лицом. Алину всегда (и по сию пору) зажигали эмоции, особенно восторженные. Крокодил же был атавистичен, несуразен и зловещ. Невключаемость Алины переплывала в скепсис и отстранённое недоверие, и я потухло грустил, и мы, отложив Библию, одиноко и молча качались на детской качельке в майской беременной пустыне НИА.

Я понимал Алинин скепсис, но я ничего не мог с этим поделать. Да и крокодил был не при чём. Диабет, роды на носу, какой уж тут крокодил!

В другой день, я сидел на лавочке на той же площадке, поджидая Алину (у неё что-то там затягивалось, какие-то процедуры). На соседней лавчонке расположились две девушки-подружки, одна – с большим животом, другая – с небольшим ребёнком. Я читал об исполнении пророчества о завоевании Киром Вавилона из Исайи 45-й главы. Майский томительный вечер и непростая историко-духовная информация надавили. Я поднял глаза на соседок. Ребёнок был шумливо-бегательно-непоседливым. Меня удивляла реакция мамочки. Она стрелой гонялась за ребёнком всякий раз, как он убегал на достаточное расстояние, и возвращала на место, в песочницу, без упрёка, самозабвенно, спокойно, между делом, как будто эти пробежки были частью её повседневной физиологии, не прерывая даже диалога с подругой. Обе они как будто плавали в безмятежном слепо-глухо-немом море этого-самого пресловутого «материнства и детства», как будто могущественный НИА загипнотизировал их. Кто знает, возможно, то мгновение, когда я поднял глаза тогда от Исайи на мамочек (а не эпопея со Споком), ознаменовало-таки становление моего отцовства. Это было так же малопонятно как чувства несуразного юноши, отвергнутого недалёкой девушкой; как сексуальность, ибо занятия сексом – глупое, в общем-то, дело для разумных существ; как самозабвенность этой мамочки-бегуньи. Что это такое, – быть отцом?.. Кто я такой, чтобы вкладывать ум в ещё одного человека? Что я могу вложить, если ещё сам не разобрался в смысле? Неужели всё, что я могу – это тупо бегать, преследуя малыша и загоняя его в песочницу?.. Мои соседки по лавочке вручили мне пропуск в ещё один непонятный мир.

Глава 5. Перинатальность.

«На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его» (Песня песней 3:1, Синодальный перевод).

Пока жена пребывает в волнительном апогее перинатального периода, мужу нужно что-то делать с собой. Это, и правда, непросто. Он, как акула, накручивает круги вокруг перинатального центра; в эпицентре этих кругов – его жена, как подобие главных героев фильма «Челюсти» на их дурацком баркасике, но она малодоступна, хоть ты, как та акула, кидайся на этот НИА.

И тут подвернулся Государев. В очередной раз оставивший Москву, бодро вышагивающий по к-м улочкам и снова поражающийся, почему машины здесь ездят так медленно. Там, где Государев, там вечно какие-нибудь приключения. На сей раз он отчебучил четыре штуковины: сообщил мне о неприятных новостях у Крабиных, заставил заниматься дифдиагностикой анального зуда, опять пошёл спасать Артёма Новосельского, и наконец (что самое неприятное) затащил меня на пьянку к моей бывшей жене.

Новости про Крабиных действительно были нехорошими. Они не просто поссорились, они поссорились до осязаемой ненависти; более того, ненависть эта реализовалась даже в нечто отвратительное. Вроде того, что Маришка сговорилась с какими-то лихими ребятами из старых знакомых, которые подпасли Колю, идущего с работы, и отчаянно его «отметелили». Чем уж настолько Колёк Насреддин насолил Маришке, история умалчивает. Но факт тот, что в настоящее время они жили врозь и сходиться, кажется, не собирались. Это было крайне неприятно. Выходило, что моя история расставания с Поли, хотя и являлась, очевидно, взаимно травмирующей, на фоне всех этих ужасов совершенно бледнела и казалась едва ли не благословением. Кроме того, я побывал с Колей в трёх-четырёх немаленьких походах, выпил с ним и компанией пуд спирта, и, хотя не был с ним тесно дружен, испытывал к нему неизменно тёплые чувства. В Маришку же я был влюблён весь первый курс, смешно конкурировал за неё с Мишкой Шигарёвым в первом институтском колхозе, привёз ей в К… дикие пионы с каменистого склона над морем возле Фороса, а потом мужественно и безропотно завещал её бравому Насреддину. И вот тут – на тебе! Заказной мордобой. Я отчётливо помнил наш с Колей диалог в первой общаге. Гудели у Якова, и мы зимним электрическим вонючим вечером курили в промозглом коридоре. Я спросил: «А что, Коль, если Маришка согласится за тебя замуж выйти, как тебе это придётся?». Коля посмотрел на меня своими голубыми немецкими глазами, с которых водка смыла обычную пелену Насреддинской хитрости и ответил: «Игорь, я был бы счастлив!» И теперь… Вот оно, всё это земное счастье! Мне было грустно. Отчего всё это так?.. И обидно втройне оттого, что парочка казалась поистине великолепной: оба красивые, длинноногие, смешливые, бодрые. Правда, Маришка говорила, что песня «Машины» «Она идёт по жизни, смеясь» – про неё (в смысле, за кажущейся весёлостью никто не видит ночных Маришкиных слёз), а у Насреддина папаня-немец спился и семью кинул. А ещё Коля по-ехидничьи ехидный, а Маришка по кошачьи сама по себе гуляющая. И всё-таки, как же так? Друзья желают счастья друзьям, а тут – дисэпойнтмент сплошной. Как нехороша жизнь, если любовь за какую-то пару лет способна трансформироваться в не равнодушие даже и отторжение, а в ненависть! Каков механизм этого? Ведь такого даже в фильмах не увидишь. А тут – реальная жизнь, вот она!

Мы сели с Государевым в какой-то забегаловке на Дзержинского и взяли пива. Государеву надоело мусолить Крабинскую проблему, и он в своей резкой манере перешёл к насущному. У него уже недели две завелся анальный зуд, да такой матёрый, что через этот зуд у несчастного Майкла совсем жизни не стало. Игорёк, великий диагност, конечно же, сразу смекнул: а не быть ли тут диабету? (Хотя мысль об энтеробиозе как-то быстрее должна выскакивать, но тут – юность, недостаток опыта на самом-то деле.) По счастью, со мной как раз была коробка Алининого «Бетачека». Мы допили пиво и отправились в аптеку за скарификатором. По пути Майкл изъявил желание навестить Артёма Новосельского. «Жалко парня, блудливая подруга сначала зачем-то заставила его бросить институт, а как только у Артёма нарисовалась эпилепсия от опухоли мозга, сразу кинула его, гадина! А теперь он, вместо того, чтобы талантливым доктором быть, работает на пункте сбора стеклотары». Государев никак не мог взять в толк: почему такой душевный и сверхмозговитый Артём пошёл ради какой-то тупой бабищи на такие бессмысленные жертвы?

Мы не застали Артёма дома. Он, и правда, сидел среди ящиков с пустыми пивными и водочными бутылками посредине пыльно-грязно-неухоженной улицы Толстого, ковырялся в горсти медяков и выглядел, в целом, бомжевато. Государев с недоумённо-озабоченно-беспомощным лицом воззвал к нему, дабы тот покинул, хотя бы ради нас, на время, это нечистое место. Артём послушался, – благо рядом был подельщик, уж совсем бомж. Мы пошли к Артёму домой проверять у Майкла Государева уровень сахара крови. Бетачек показал уровень вполне допустимый для только что выкушанного литра пива и откушанных трёх сосисок. Я взял с Майкла обещание посмотреть уровень сахара натощак. (Правда, недели через две по телефону Майкл сообщил мне, что этиология его недуга была не сахар и не острицы, а самые что ни на есть лобковые вши, которых мой бесшабашный друг благосклонно воспринял от неких московских блудниц; мне тогда ещё подумалось: а какая, собственно, разница, московские вши или к…е, – как бы они промеж собой ни хорохорились своей элитностью, а зуд от них, должно быть, одинаковый.) Артёму было не до нас – его ждали его бомж и бутылки. Мы скорбно проводили его на его пост и направились на остановку транспорта на Дзержинского.

(В какой-то из последующих вечеров я поведал родителям историю Артёма. Выяснилось, что моя мама знает его маму по бывшей работе и хорошо знакома с их трагедией. Сердце мамы Артёма было искурочено, она обстучала двери всех московских хирургических клиник, но нигде Артёма не брали: опухоль неоперабельная. За разговором я, имея в виду Артёма, упомянул страдания библейского Иова. На что папа внушительно покачал головой. Он сходил в свою комнату за Библией, вернулся, степенно сел за стол, основательно открыл очечник, неторопливо надел очки (очечник закрыл) и благоговейно пролистав священную книгу до нужного места, с торжественным спокойствием прочитал: «И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достаётся успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их – Екклесиаст 9:11».)

Дойдя до Дзержинского, Государев объявил мне, что приглашён на тусовку, затеянную на квартире, где сейчас проживала Полина, моя бывшая жена, на Кутузова. Там обещался быть среди прочих Мишка Шигарёв и кое-кто из Полиных однокурсниц. Майкл неожиданно пригласил меня составить ему компанию. Вечер у меня был запланирован свободный, и я, уже поднагруженный пивом, не нашёл в этом однозначно сомнительном движении ничего крамольного. Да и, пожалуй, не в пиве одном тут дело, и не в Государевской простоте, и не в свободном времени моём и безвольности моей. Это, и правда, странно. Когда, спустя лет 8, с уже увесистым духовным багажом, я повстречал Поли в институте и был приглашён ею в кабинет (она там где-то деканствовала) на непродолжительное, но и при этом едва ли не дружественное, общение, я оказался не просто не в своей тарелке, а я весь покрылся по́том и меня чуть медленно не парализовало от внутреннего неудобства и напряжения, – на тот момент это был не просто человек, выкинутый из моей жизни навроде приятно забытого одноклассника и уж тем более не враг, судя по её спокойствию и даже благодушию ко мне; но я понятия не имел, как себя с ней держать, о чём говорить и о чём не говорить. В тот же раз, на Кутузова, никаких таких чувств я не испытывал. Я почти не был стеснён, и – более того – на высоте опьянения у меня пару раз мелькнула вполне осязательная перверсивная мысль о возможности чего-то такого навроде ритуального полового акта как дани «не пустому же» прошлому и чуть ли не как варианта умилённого примирения. Откуда только берётся эта тяга к вседозволенности и желание идти во всём до конца? Поистине, это как в Библии, в Иеремии 17:9: «Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?».

В обе те наши встречи Поли была внешне спокойна, ровна (даже весела) и, по всем признакам, не держала на меня зла.

В целом же, пьянка ничем особенным не отличалась от прочих таких же скучных и ставших уже привычных для меня ещё года два назад пьянок старшекурсников. Я только обнаружил на новых Полиных аппартаментах пару «наших с Поли» аудиокассет, о которых забыл и считал утраченными. От этого сделалось неприятно. Частичка мира (какого-никакого), созданного нами, была унесена Поли от меня куда-то в свою, недоступную мне, жизнь и теперь этим пользуется кто-то другой, тот, кто понятия не имеет о нашей совместной памяти, совместном опыте, ассоциациях, и составляет, возможно, на основе этого свои опыт-память-ассоциации, а я лишь бестелесно вплетён в это, как некий мёртвый элемент интерьера. Утром, конечно, было похмелье.

Я отправился в НИА, к Алине. И вот там-то меня ожидало откровение. Перверсивный самообман этот настолько меня ослепил, что я забыл, что имею дело с наичистейшим, в некотором смысле, существом.

– Где вчера был?

– Прогулялся с Государевым. Заехали на квартиру к Поли. Там куча народу собралась, раздавили пару пузырей…

Алина вдруг отвернулась и пошла куда-то в сторону Ветки, одна… Я догнал.

– Алин, ты чего?..

Красные глаза. Заплаканная. Срывающимся тихим голосом, захлёбывающимся:

– …Ты меня любишь?

Я открыл рот…

– При чём тут?.. А-а… Да ничего такого, – забубнил потерянный я.

– Ты меня любишь? – с более сильным акцентом, сквозь просохшие уже слёзы.

– Конечно.

Вот такая история. Куда таким инфантильным семью устраивать, да не одну!?.

Но успокоил. Заверил. Прогулял до Ветки.

Глава 6. Ещё один человек.

«Владыка, прошу Тебя, пусть Божий человек, Которого Ты посылал к нам, придет опять и научит нас, что нам делать с мальчиком, который должен родиться» (Судей 13:8, Новый русский перевод).

Коля Насреддин как раз работал в НИА РиМ анестезиологом в то время. 6 мая, часов в 9 утра он позвонил мне и сообщил, что у Алины началась родовая деятельность и её увезли кесарить. Я повторил ему свою просьбу посодействовать, что в его силах, чтобы бригада не лила в неё бессмысленно плазму. Коля выразил сомнение, тем более что сама Алина не настаивала ни на чём таком. К тому времени заповедь о воздержании от крови далеко не была для меня пустым звуком, и я переживал. Алина же не думала ни о чём, кроме благополучного исхода дела. Голос Коли звучал, как всегда, бодро и жизнеутверждающе. Что же касалось моей просьбы о крови, то тут его интонация мгновенно криворотила, как это было всегда, когда речь заходила о прикладной религиозности. Точно такая же смена интонации имелась у него, к примеру, когда Паша Ястребов, склонявшийся к православию, на нашей пьянке 7-го января предложил выпить за Марию, ибо она как-никак родила же Спасителя, а стало быть так или иначе причастна к сегодняшнему собранию. Коля начинал нудно растягивать гласные, как будто уговаривал смешного, дерзкого, глупого дитятю: «Па-а-аш, ну Па-а-аш…» и подхихикивал. А теперь вот я со своей кровью. «И-и-игорь, ну И-игорь».

– Коль, я серьёзно.

– Да я понимаю, что серё-о-озно. И-игорь. Неужели ты думаешь, что я скажу им, а они не вольют?.. А если она от ДВС загнётся? А они не влили. Им-то что будет?

– Коль, я просто прошу, чтобы ты сказал.

– Хорошо, Игорь, скажу.

«Не скажет, гад…»

Через полчаса он позвонил.

– Игорь, поздравляю тебя: ты папа! – смеётся торжественно. – Мальчик здоровый, 3400. Приезжай, проведу, глянешь.

– Спасибо, Коль. Как Алина?

– Всё нормально у неё.

– Что с сахаром?

– Сахар в норме.

– Мы тут изо всех сил надеемся, что это всё-таки гестационный диабет был.

– Ну, завтра с утра, возьмём сахар натощак.

– Плазму лили?

– Да, Игорь. Я когда к ним пришёл, они уже капали вовсю. Такие дела. Ну ты чего? Проехали уже. Радуйся!

– Эх.

Меня нахлобучило это пренебрежение, в том числе и со стороны Алины, и беспомощность моя. Радость, о которой говорил Насреддин, жирно смазалась. Я сказал родителям про то, что сделали переливание плазмы, – мама расстроилась. «Ну а с другой стороны: что делать, если она пока не верит?» – подумал я и махнул рукой.

У порога НИА меня поджидала уже прознавшая о новости тёща. Она рвалась вместе со мной взглянуть на внука. Нас пропустили, привели. Там было несколько пеленальных столиков с запелёнутыми кряхтящими, змеевато поводящими головами, тельцами и глазами младенчиков. Тёща с порога распознала внука и кинулась к нему с криком «Моё!» Меня перекривило. («Как бы не так, вот ещё выдумала».) На осмотр нам дали только 10 секунд и выгнали. Младенец, мне показалось, был больше и круглее других, рядом лежащих. Мама Арина сказала, что он похож на меня, но мне не казалось, что на таком уровне можно разглядеть какое-то сходство. Я проводил тёщу до машины и побрёл к тёте Рите. Там мне налили, и я выкурил сигарету. Было непривычно есть, пить, жить и курить в этом новом статусе. Неуютно. Не по себе. Слишком много упало вдруг на мою голову и на ту часть меня, что чувствует. Было волнительно, но и беспокойно. Было радостно, но и ошеломляюще и настораживающе. Было гротескно. Водка не легла и сделала меня ещё более отстранённым от реальности и реальных людей. Я как бы со стороны наблюдал за тётей Ритой и её домочадцами: как они отреагируют на новость и меня как на одно из главных действующих лиц? Но они были скупы на яркие эмоции и, казалось, в свою очередь, со стороны выжидательно наблюдали за мной. Я немного посидел и ушёл.

Ещё один человек входит в мир. От меня ожидается, что я, как минимум, буду заботиться о нём, а как максимум – дам ему, в конечном итоге, некое направление в этом мире и отпущу. Он стерилен. Он ещё не знает, что мир угрюм. Мир красив, но красота его трудноуловима и видоизменяема. Мир наполнен страданиями, из которых Мишкины лобковые вши как плата за остроту ощущений, удовольствие и веселье – наименьшее. Как вообще подступиться к этому ребёнку? Вот он лежит там, на дурацком пеленальном столике, ошарашенный и бессмысленно-задумчивый, как его папаша, смотрит на неуловимую точку в пространстве… Ладно, сыграем на взаимной задумчивости. Наверняка и Алина подсобит…

Последнее утверждение оказалось радостно истинным. На другой день, когда я навестил жену в палате, она как раз крутила в руках младенца-Рому. Она делала это так буднично, уверенно и деловито, как будто каждый день покупала детей в магазине. Для неё как будто не существовало родов как вехи. Это всё – и беременность, и роды, и уход за новорожденным – было единым, монолитным процессом. Своей уверенностью она напоминала ту мамочку на детской площадке. Это до определенной степени расслабило меня.

Сахар у Алины остался высоким. Наши надежды на возможность гестационного диабета рухнули. Мы были отныне обречены на пожизненный инсулин, скарификаторы и «гипухи».

В день выписки грохнула гроза, и погода из благоденственно-майской сделалась вдруг ноябрьской. В домах стало холодно. Мы эвакуировали Алину с Ромой из НИА и привезли к моим родителям. Сразу же понадобилась груда всевозможных предметов ухода, и я долго, дрожа от холода, бегал по аптекам. Вернувшись домой, я увидел мизерных размеров ребенка в кроватке и мне стало страшно. В тот момент я пребывал в неизъяснимой, но безапелляционной уверенности, что ребёнок непременно умрёт. Сегодня или завтра. Он слишком мал, чтобы быть способным выжить. Уверенное спокойствие и оживлённая радость окружающих меня поражала. «Как они могут радоваться, если ребенок очевидно вот-вот умрёт?» Но на меня не обращали внимания и всё чего-то бегали с утюгами и пелёнками.

Потом мне вручили ребёнка в руки. Он скрипел. Ему хотелось отрыгнуть воздух, но у него не получалось. Я немножко приклонил его к себе к груди, и он отрыгнул и перестал скрипеть. Я громко озвучил свое открытие и ощутил определенную дозу вдруг влившейся в меня уверенности. Ещё один человек был у меня на руках. И он не скрипел. Страх прошёл. Я как будто, и правда, стал папой.

Несколько дней я был вовлечён в процесс ухода за ребенком. Пеленал, отстирывал и гладил пеленки. Это, как оказалось, было нетрудно и едва ли не увлекательно. Алина вставала по ночам на каждый Ромин вскрип и кормила, ни однажды не зароптав. Не забыла и про меня. В первую же ночь по возвращению она благосклонно ответила на мои домогательства, разрушив мои опасения и на этот счёт. Спала по ночам она мало, днём ложиться досыпать отказывалась. Я переживал, что долго она в таком режиме не протянет. Однако заставить себя встать ночью, чтобы помочь Алине, я не мог. С её стороны, это, несомненно, был неимоверный подвиг, но она несла это спокойно, без всякого раздражения.

Глава 7. Рай.

«Каждый будет сидеть под своею виноградною лозою и под своею смоковницею, и никто не будет устрашать их» (Михея 4:4, Синодальный перевод).

Вскоре кончился мой отпуск, и я вернулся в Просцово. По приезду меня сразу же дёрнули на «мужчину без сознания». Это было рядом, на улице Мичурина, в первом домике в ряду, на боку холма. Я схватил аптечку, сел на велосипед и погнал. Пожилой мужчина лежал снаружи у порога без дыхания. Рядом голосила жена. Убедившись, что это, как минимум, клиническая смерть, я, в который раз за свою бытность в Просцово, приступил к реанимационным упражнениям. Попыхтел минут десять и отстал. «Здравствуй, доктор!» – сказала мне просцовская смерть, – «с выходом!». «Спасибо», – пробурчал я, упаковывая аптечку.

Где-то в К… сосёт грудь моей жены ещё один родившийся человек, а здесь, в деревенском майском приволье, лежит на свеже-проклюнувшейся траве, устремив остановившийся кукольный взор в безмятежное, но и бесстрастное небо уже отживший старый человек. Он уже своё отсосал, отъел и отпил, отлюбил, отработал и отдумал. Хотел ли он уже умереть? Вряд ли. Как и все, в основном… И, однако же, умер.

Я велел овдовевшей пожилой женщине явиться завтра за свидетельством о смерти и отправился домой. Май благоухал. Я пришёл к своему огородику и встал над ним. Да, я унаследовал от повесившегося старичка ещё и огород. Он располагался немного на отшибе, уже даже во дворе двух соседних двухэтажек. Огородик был неухоженный, грядочки сирые. В нём высились три яблони и навозница в углу. Со всеми этими перинатальностями пахота и сев оказались разгильдяйно просроченными, и я стоял над огородом с вопросом во всю голову: а стоит ли вообще тут что-либо затевать? Не был я похож на Моисея на вершине Фасги, – точнее, мысли не были похожи, а внешне – очень может быть, что и напоминал.

Из статуи́рованной, памятникообразной задумчивости меня вывела молодцеватая пожилая женщина, вышедшая из подъезда ближайшей к огороду двухэтажечки. То была Милена Алексеевна (фамилия в данном случае неважна), – ещё одна обитательница посёлка Просцово, которую я поставил в один ряд с Верой Павловной и Вероникой Александровной, чудесными женщинами, встреча с которыми не давала мне полного морального права горько и безнадёжно вздыхать по поводу тотального очерствления рода человеческого. Милена Алексеевна была простяцки-добра, участлива и абсолютно бескорыстна. Я однажды наткнулся на её амбулаторную карту: у неё имелись инфаркт, язва желудка и куча прочей мелочёвки в листе уточнённых диагнозов; но, кажется, за целый год нашего с ней плотного знакомства я ни разу не услышал от неё ни одной жалобы на здоровье. Интонации Милены Алексеевны были завсегда живыми, бодрыми и по-лёгкому растормашивающими. Завидя тогда меня-Моисея, взирающего на неизвестно кем и кому обетованный клочочек землицы, она стремительно примаршировала к моему забору и окликнула:

– Эй, как тебя, Игорь Петрович, что стоишь?

– Да вот, думу думаю: что со всем этим делать и надо ли?

– Как же «не надо»? Надо, конечно. Вон, ту яблоню надо срубить. На ней уже лет 10 как яблок-то нет!

– Да?.. – я поднял на внезапную ласкательноголосую Милену Алексеевну пёсий взгляд (мол, ну давай, руководи, не силён я в огородах этих).

– Конечно! Срубишь, а потом на этом месте под картошку раскопаешь.

– А не поздно?

– Ну а чего?

– Небось, другие все посадили уже давно…

– Ну, мало ли, что другие. Ты-то не посадил. Вот и сажай!

От голоса Милены Алексеевны так и хотелось немедленно схватиться за топор да лопату. Я вдруг почувствовал, что это и впрямь «мой» огород. Меня всегда отторгало от садоводства то неизменное обстоятельство, что огород, где было необходимо работать, никогда не был «моим». При таком раскладе лопата весила тяжело, земля казалась неподатливой, а навоз – вонючим. Ещё одно приятное обстоятельство заключалось в том, что инструкции Милены Алексеевны всегда были общими. Она, к примеру, не говорила, каким образом мне следует выкорчёвывать неплодоносную яблоню. Она давала лишь направление действий, а всё детальное оставалось за мной, как за хозяином. Возможно, как-то так J общался с Адамом. Это действительно было очень приятно.

На другой день я и впрямь срубил яблоню. Подумал какое-то время – выковыривать пень из земли или нет, и, в конце концов, решил – оставить. Побрёл-было за лопатой, но и тут, как бы и кстати, подсуетилась Милена Алексеевна.

– Что это ты, Петрович, задумал?

– Дак вскопать-то огородец надо же…

– Какой!.. Дык ты доктор или не доктор? У тебя же руки-то нежные должны быть!.. Неужели ж не найдём кому вскопать? Найдё-ом!

По соседству с Миленой Алексеевной проживали две молчаливые деревенские девушки, сёстры, деревенскость которых размывала их возраст: трудно было понять, то ли им 18, то ли 32. Света и Таня, конечно же. Пока я находился на работе во вторник, они взрыли мне лопатами весь огородик, как он есть, только пень от яблони на месте оставили. За работу взяли с меня денег эквивалентно двум-трём бутылкам. Взяли загадочно, деревенско улыбаясь, но молча.

– Ну вот! – встретила меня Милена Алексеевна, – а теперь вот тут сей картошку, а вот тут – грядки сделаешь.

– А как их делать?

– Да как сделаешь! – махнула рукой.

Я пожал плечами.

– Ладно…

Участие проявила и Вера Павловна. Дала мне кое-каких семян, колышки с верёвкой для посадки картошки и пару нехитрых советов по технологии посадки.

– А за капустной рассадой ступайте лучше к Скалкину, у него всё самое лучшее для огорода, – весь посёлок у него берёт.

Я знал Скалкина. Он приходил ко мне в амбулаторию по поводу своих, побитых ревматизмом, клапанов. Мои советы по лечению воспринимал серьёзно и обстоятельно. И действительно выполнял все предписания. Приходил же, как часы, ровно каждые полгода, в середине весны и в середине осени. Скалкин был местным Мичуриным, огородным гением. Поговаривали, что у него на огороде нет ни одного сорняка, – может быть, сам Скалкин этим и гордился, но меня сей факт почему-то настораживал. О том, что Скалкин, в некотором неформальном смысле, был значимой фигурой в Просцово, я мог судить хотя бы по тому, что однажды повстречал его в здании «поссовета», колдующим над лимонным деревом в громадном горшке, а в другой раз мэр Варфоломеев Станислав Николаевич указал мне, как на достопримечательность, на полноценный, непридуманный лимон, выросший на этом дереве. Таким образом, ряд выдающихся личностей нашего захолустья, – как я постепенно его прозревал, – пополнился: один мэр, один фабрикант, один доктор, один ремонтёр телевизоров, два милиционера и один великий огородник.

И я действительно пришёл к Скалкину за саженцами капусты. Пока он, в своей манере, скупясь на слова, принимал от меня затребованную сумму и удалялся вырывать лопаточкой капустных подростков, я оглядывал взором просторы легендарного огорода. Сорняков, на вскидку, действительно было не видать.

Проблему незнания технологии оформления полноценной грядки я решил по-простому. Вернувшись к своему наделу с охапкой Скалкинских капустных задохликов, я резко выдохнул, как это делает заправский пьянчуга перед тем, как опрокинуть в себя стопку, и просто пошёл по своей «целине», намечая следами кроссовок незатейливое межгрядье. То, что получилось и стало грядками. В эти островки я и посадил то, что мне дали Вера Павловна, Вероника Александровна и Скалкин. Надо сказать, моя мама впоследствии была изрядно возмущена тем, как я устроил свой огород. В её глазах я был каким-то брезгливым недотёпой. Хорошо хоть Великий Скалкин всей этой крамолы не видел, а то он из чисто банального презрения перестал бы делать ко мне свои осенне-весенние визиты. Однако Милену Алексеевну ничуть не оскорбила моя чайниковская дурашливость, напротив, она меня поощрила и подзадорила, а увидев, как я взялся хитрить с колышками и бечёвками Веры Павловны, и подавно – примкнула ко мне, и стала сеять вместе со мной картошку. И, да, мама оказалась неправа: урожай картошки в том году был дивным; Марья Акимовна, проходя мимо во время жатвы и видя мою гигантскую картошку, заахала и захвалила. Впрочем, возможно, это J дал рост на моём Цоевом «брезентовом поле», чтобы я познал его рай.

И я даже какой-то частичкой познал его. Там, кроме срубленной, было ещё две яблони: одна прямо тут, возле калитки, другая – возле навозницы. Ещё у калитки была скамеечка. И, не знаю кто – мама или Алина – посадили там рядом цветы, не знаю, как зовут, – этакие высокие, чу́дные, разноцветные ромашки; между ними вплеталась ещё эта вуалевидная трава, навроде «ёлочки». И я любил сидеть там тем летом, на скамейке, возле цветов, в сени яблони, и голова моя была подобна голове Ионы под сенью выращенного J растения, когда безжалостное солнце Ниневии перестало припекать, и он уже почти забыл свою обиду, и ему сделалось хорошо. Мне тоже было хорошо. И именно там, и именно тогда я взялся шебуршить «темник» в подаренной мне родителями Библии Макария и подчёркивать стихи, которые хотел запомнить. Иногда я вставал, чтобы полить водой пробивающиеся ростки грядущего урожая, рассматривал бутоны на яблонях. Потом возвращался на скамейку и снова открывал Библию.

Погода стояла приятная тем летом. Тени от яблоневой листвы медленно плавали, шевелились на великих строчках, а я примечал, на каком месте на развороте находится подчёркнутый мною стих: в какой колонке, справа внизу или слева посередине…

В саду мои чувства, обойдя тоску Моисея на вершине Нево, каким-то краем зацепили чувства Адама («это мой сад, данный мне J, и мне хорошо тут»), в общем-то обычные чувства, которые так сродни всем этим «огородным» коммунистическим бабушкам и дедушкам: вот место покоя, место отдохновенного труда, место созидания совместно с небесным родителем. И как же поэтому глупо, что они в большинстве своем презрели Библию, открывающую им Бога, да и самого Бога заодно.

ЧАСТЬ 7

Глава 1. Диспансеризация etc.

«Я взглянул. И вот, передо мной был бледный, болезненного вида конь, и на нём всадник, имя которому – «Смерть», и ад следовал за ним. Им дана была власть истребить четвёртую часть мира войной, голодом, язвами и земными зверями» (Откровение 6:8, Еврейский новый завет).

Всё-таки Просцово для меня было прежде всего – работа. Я был сельским доктором и зарабатывал для семьи какие-никакие деньги. Я заключил второй брак, родил сына, ушёл с головой в Библию, даже стал горе-огородником, – всё как-то менялось, а работа шла своим чередом. Она была подобна лютому зверю: своенравной, жёсткой и непреклонной, – ей наплевать, кого я там родил и где моя голова. В стационаре по-прежнему надо было ежедневно померить давление 25 человекам и настрочить на каждого эпикризы и дневники. В амбулатории же для меня завелась новая «головная боль»: диспансеризация. СССР развалился, экономика дефолтнулась, фабрики встали, люди спились, но приказы Министерства здравоохранения продолжали жить своей стальной бюрократической жизнью, пригибая несчастного просцовского докторишку всё ниже и ниже носом к столу.

В какой-то момент Вероника Александровна шутливо, но и твёрдо стукнула кулачком по столу:

– Всё, Игорь Петрович. Кого я встретила на дороге, я всех на диспансерный осмотр пригласила, – теперь вы давайте за остальными охотьтесь.

– Это как?

– Ходить активно по домам. Вон, «текстильные» дома у вас сейчас под боком. Подберём с Валей вам карты, кто года три уж на осмотре не бывал. Пойдёте с работы домой, – так к ним и заглянете. Посмо́трите, поговорите, да на анализы пригласите, пока вон Альбина-то Степановна как раз работает. А то опять уйдёт скоро корову свою спасать.

Я тяжело вздохнул. Этого ещё не хватало! Непонятно, зачем охотиться за нерадивыми пациентами? И для кого они нерадивые, – для себя или для меня? Вот он, этот здоро́во-коммунистический взгляд на вещи: советский человек не должен быть больным; поэтому, если он, хулиган такой, втихаря болеет, надо его выловить и насильно вылечить, – а то кто же будет светлое-то будущее строить? (Всё, как у Платонова.)

Ещё мне была непонятна эта злосчастная ненасытность диспансеризации. Она хотела поглотить всех, как преисподняя из Книги Притч 27:20. У каждого из прикреплённых к обслуживанию граждан всеми правдами и неправдами выявить болезнь (ибо нет здоровых), наклеить на его амбулаторную карту синий треугольничек или зелёный квадратик (энтот – желудочник, а тот вон – сердешник), и да-авай их наблюдать. А чего наблюдать-то? Да чтоб раньше времени не померли или иждевенцами на шее государства вдруг не сделались, тем самым массу трудоспособных строителей светлого будущего сокращая. А ты думал, для чего ты тут нужен? Думал, только чтоб бабе Кате каждое утро давление её стабильно-немножко-повышенное измерить, а потом в потолок плевать? Не-ет, дорогой доктор! На́ тебе вот восемь карточек с разноцветными маркировочками, и-и – вперёд отлавливать нарушителей. – Уф-ф-ф… – Ладно, не вздыхай, – всем нелегко.

И я пошёл. В те-самые двухэтажки на Текстильной улице. Среди нарушительниц оказалась Света, одна из двух сестёр, перекопавших только что мой огород. У неё на карте был синий треугольник – пиелонефрит, стало быть, хронический. Мы поулыбались друг дружке (она, как всегда, при этом таинственно молча), я велел ей сдать на анализ мочу и удалился. Злая бабка-сердечница пригласила меня внутрь мрачной, несмотря на майское сияние неба, квартиры, обстоятельно усадила, обстоятельно выслушала моё бухтение, основательно держала ответ о здоровии своём и основательно выпроводила долой. Но самым неприятным оказался третий визит. Я даже припомнил ту молодую женщину, когда направлялся к ней. В самом начале ещё моего бытия здесь, когда чего-то слегка зашевелилась фабрика, она побыла у меня немного на больничном. Мне запомнилась её страшная худоба и пропитое лицо. И у неё имелась дикая анемия – не 50 ли гемоглобин? – видимо, к обильным менструациям ещё и недоедание, плюс водка. А на диспансерном учёте была с зелёным квадратиком – язва желудка. И такую-вот красавицу мне необходимо было загнать на диспансерный осмотр. Я, конечно, брезговал, но себя пересилил и постучал. Никто не ответил. Я постучал ещё и немного толкнул дверь. Дверь оказалась незапертой. Я вошёл. Здесь было ещё мрачнее, чем у обстоятельной старухи. Женщина лежала на замусоленной постели в обнимку с тощим же мужичком; я своим явлением разбудил их, пребывающих в любовной неге и дремотной истоме. Мне стало ужасно неприятно-неудобно. Я буркнул что-то про проклятую диспансеризацию и выскочил вон, запнувшись на ходу о пустые бутылки.

«Вот и лови их», – ворчал я про себя, направляясь домой. – «Тем, кто сам о здоровье своём не печётся – а таких процентов 80 – им моя диспансеризация, что назойливая муха: отдохнуть в любимых костлявых объятиях на благоухающем блевотиной сонном ложе, гадина, мешает. Да, и правда, зачем она им: они тут все самогонные и табачные наркоманы, и смысл их жизни теперь, тут, где последняя фабричишка сдохла, – чтобы найти чуть-чуть какой-нибудь шальной денюшки, чтобы догнаться дешёвым пойлом, скурить набитую в газетку махру и отлюбить собутыльника. Какое уж тут здоровье, зачем оно? Бог дал ещё один день для счастья: звякающий фанфурик, пачка астры и тощий любовничек под боком. И тут вдруг вырастает надо мной в моей блаженной обители фигура нелепого докторишки и громогласит, как в фантастическом сне: граждане, все на диспансеризацию! Ну не смешно ли?»

Укупоренный подобными рассуждениями, в дальнейшем я предпочёл претензии Вероники Александровны в отношении застоя на ниве диспансеризации если не игнорировать, то стравливать мимо себя в бездну бездеятельной задумчивой озабоченности. И, спустя пару недель, Вероника Александровна примолкла. Однако же, обнаружилось и то, что помимо разноцветных геометрических фигурок, коими так любовно регистратор Валя по наущению Вероники Александровны украшала амбулаторные карты, по приказу о диспансеризации от 1987 года необходимо было в карту каждого диспансерного помещать описания диспансерных осмотров, а также эпикризы и планы на следующий год. О, бюрократия, как ты могущественна, неодолима и всеобъемлюща; кто сравнится с тобою?!. Тут уж деваться мне было некуда. Если лень к пациентам ходить, покажи во всей красе, что ходил, и как ходил! Это добавило мне горя, памятуя о том, что более всего в своей чудесной работе я ненавидел праздную писанину! Поэтому, оказавшись в очередной раз в К…, я отправился к маме на работу, сел за компьютер и напечатал кучу шаблонов этих-самых планов и эпикризов. Это слегка облегчило задачу, тем более, что иногда Алина предлагала свою помощь в их заполнении.

Однако не успел я выдохнуть на этом поприще, как Вероника Александровна нарисовала передо мной новую проблему.

– А вы не заметили, Игорь Петрович, – сказала она однажды, едва только дверь в кабинет закрылась за очередным онкобольным, – как много онкологии у нас тут, в Просцово.

Я не мог не согласиться. Несмотря на чахлость диагностических возможностей, рак в посёлке всползал на рака и раком уверенно так погонял.

– Ну да, – задумчиво отвечал я, почёсывая небритый подбородок.

– Мы тут один раз собрались всей амбулаторией и обсудили эту проблему, кто чего слышал, и кто чего знает.

– Ну и?..

– Да вот, ходят слухи, что видали несколько лет назад: как-то ночью приезжали на военных машинах и возле котовского леса что-то закапывали. Как бы отходы радиоактивные. А что бы ещё ночью-то им закапывать?..

Я поднял бровь. Вот-те на! А мы с Алиной полгода назад в этот лес гуляли и лимон, в сугробе сидючи, грызли! Вовремя же Вероника Александровна с новостями своими!

– Ну и что народ? – шепчется по углам, а вслух ничего не говорит?

– Да что же, были, конечно, активисты разные, высказывались, да только толку мало!

– Оно и понятно. Откуда бы толку взяться, коли на военных машинах?..

Вероника Александровна пожала плечами. Я рассказал ей про лимон. Вероника Александровна махнула рукой:

– А я вообще на Волынке живу, – (Волынка – один из районов Просцово), – дак там до Котова по полю и километра-то не будет!

– Да,.. беда, – нахлобучился я.

– Вот мы и подумали – вас, Игорь Петрович, задействовать.

– Как так? Да вы что?

– А просто. Вы же – врач! Позвоните в эпидемстанцию в Т… Скажи́те: заболеваемость в Просцово по онкологии очень большая. Пусть приедут и радиацию здесь замеряют. А не послушают – в К… позвоните.

Я сместил свою руку с подбородка на затылок, и зачесал там.

– Ну-у-у, им же надо цифры называть.

Находчивая Вероника Александровна мгновенно достала из выдвижного ящика в столе тетрадочку и развернула передо мной.

– А сколько из них примерло! – припечатала она мою листающую задумчивость.

– М-да, – только и сумел молвить я.

Я поделился историей с Алиной. Она встревожилась и побудила меня быть инициативным. Я переговорил с Татьяной Мирославовной и некоторыми другими сотрудниками, а также с Верой Павловной и прочими знакомыми из простого люда. Не было ни одного, кто бы не знал этой истории с ночными военными машинами.

Ну что ж, айболит, много кем ты побывал, пора радиологом-эпидемиологом становиться. А стало быть, быть тебе активистом!

Я продумал спич, вызнал нужный т-й телефон и, на воодушевлённой всем этим просцовским детективом волне, набрал. Ответила, конечно же, какая-то бюрократка. Что-то про то, что мои цифры эпидемиологически незначимые, что К-я область в целом эндемична по онкологии, и вообще, что радиологических приборов у них в наличии нету, а звони ты, милый друг, в К…, там свою ересь плети, а мы тут сами себе умные, и ты нам не указ. Дала мне к-й телефон.

Я позвонил и туда. Эпидемиолог из К… отнеслась с сочувствием, дала обещание справиться у начальства и велела перезвонить завтра. Назавтра прозвучала та же песня насчёт незначимости цифр. Меня призвали не верить сказкам всяких там дилетантов. Я вернулся пред лицо Вали и Вероники Александровны и развёл руками, мол, не Мартин Лютер Кинг я никакой и – отстаньте от меня. Молча шмыгнули носами и отстали.