Kitabı oxu: «Сталин должен был умереть»
© Гольдман И.Л., 2017
© ООО «Издательство «Вече», 2017
* * *
Каждый человек – это мир, который с ним рождается и с ним умирает; под каждой могильной плитой лежит всемирная история.
Генрих Гейне
Почему я написал эту книгу
При Сталине я родился. При Сталине окончил среднюю школу. При Сталине начал учиться в медицинском институте, который носил его имя. Как и всякий коренной москвич, я много раз видел Сталина издали, на трибуне Мавзолея, проходя в колонне демонстрантов по Красной площади во время государственных праздников. Я знал о нем только то, что мне полагалось знать.
После смерти Сталина о нем стали много писать. Воспоминания тех, кто знал его лично, во многом зависели от складывавшихся у них со Сталиным отношений. От времени их опубликования. От степени осведомленности в тех событиях, которые они комментировали. От политических пристрастий авторов. В жизнеописание Сталина внесли свой вклад профессиональные историки, изучавшие архивные документы и свидетельства. Сталин широко представлен в относящейся к разному времени отечественной и зарубежной художественной литературе.
Большинство из этих книг я прочел и был несказанно удивлен, как неоднозначно там оцениваются одни и те же события минувших дней. На многое я стал смотреть другими глазами.
Характеристика Сталина получилась неприглядной. Из всего этого выглядывает жестокий кровавый тиран, лишенный каких бы то ни было родственных или дружеских привязанностей. Его всепоглощающей страстью была власть. Он был полностью сосредоточен на своей собственной персоне. Он не был способен видеть других людей такими же реальными, как он сам. Он был убежден, что он гений, которому суждено сыграть уникальную роль в истории. Поэтому он считал себя непогрешимым.
Сталин создал бесправное, изолированное от остального мира государство, которое еще долгие десятилетия после него по инерции продолжало катиться под откос истории. За этот неудачный социальный эксперимент заплачено миллионами человеческих жизней.
Достижения в стране, несомненно, были. И немалые. Они создавались талантом народа. Необязательно приписывать их лично Сталину. В том числе отводить ему исключительную роль в нашей победе в Великой Отечественной войне. На самом деле человек с незаконченным церковным образованием, возомнивший себя Богом, как неразумный ребенок разрушал многое, к чему прикасался.
Сторонники иной оценки личности Сталина относятся к тем людям, которые были ослеплены огромной пропагандистской машиной. Они не могли видеть теневой стороны жизни, ибо оттуда редко кто возвращался.
Принятие или непринятие Сталина как человека не может решаться простым голосованием. Судить о нем можно только по его делам. Для этого их следует знать во всех подробностях. Тогда можно будет понять влияние Сталина на развитие нашей страны и мирового сообщества.
Некоторые пытаются объяснить мотивацию поступков Сталина в медицинских терминах. Однако среди тех, кто с ним близко общался, не нашлось ни одного, кто бы, в полном смысле этого слова, посчитал его душевнобольным. Он был в состоянии отвечать за свои поступки. Отмечают сильный природный практический ум Сталина с чрезвычайно цепкой и ёмкой памятью. Он обладал сильной волей. Был целеустремленным, решительным, твердым, смелым, настойчивым, дерзким, уверенным в себе. Он был хитрым, непримиримым соперником.
Акцентируют внимание на патологической подозрительности Сталина. На самом же деле она проистекала из его опасений за свою неправедную жизнь. Вот его мысли вслух: «Я конченый человек. Я никому не доверяю, даже самому себе».
Эту особенность вождя отмечали многие люди, с которыми Сталин в разное время общался и пускался в откровенные разговоры. Подобный случай приведен в книге Б.С. Илизарова «Тайная жизнь Сталина». «В 1934–1936 годах одним из постоянных лечащих врачей Сталина был терапевт М.Г. Шнейдерович. После 1953 года, отсидев в тюрьме, Шнейдерович вспоминал, как его пациент до войны любил иногда “пошутить” Сталин как-то спросил врача: “Доктор, скажите, только говорите правду, будьте откровенны: у вас временами появляется желание меня отравить?” Растерянный врач молчал. Тогда Сталин сокрушенно замечал: “Я знаю, вы доктор, человек робкий, слабый, никогда этого не сделаете, но у меня есть враги, которые способны это сделать…”»
Из позднего времени. Адмирал флота И. Исаков поведал Константину Симонову («Беседы с адмиралом флота И.С. Исаковым») такую характерную для поведения Сталина историю: «В тот раз, о котором я хочу рассказать, ужин происходил в одной из нижних комнат: довольно узкий зал, сравнительно небольшой, заставленный со всех сторон книжными шкафами, а к этому залу от кабинета, где мы заседали, вели довольно длинные переходы с несколькими поворотами. На всех этих переходах на каждом повороте стояли часовые – не часовые, а дежурные офицеры НКВД. Помню, после заседания пришли мы в этот зал, и, еще не садясь за стол, Сталин вдруг сказал: “Заметили, сколько их там стоит? Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо. Вот так идешь мимо них по коридору и думаешь…”»
В публикации А. Орлова «Тайная история сталинских преступлений» есть такая запись: «Сталин создал для себя охрану, насчитывающую несколько тысяч секретных сотрудников, не считая специальных воинских подразделений, которые постоянно находились поблизости в состоянии полной боевой готовности. Только дорогу от Кремля до сталинской загородной резиденции, длиной тридцать пять километров, охраняли более трёх тысяч агентов и автомобильные патрули, к услугам которых была сложная система сигналов и полевых телефонов. Эта многочисленная агентура была рассредоточена вдоль всего сталинского маршрута, в подъездах домов, в кустарнике, за деревьями. Достаточно было постороннему автомобилю задержаться хоть на минуту – и его немедленно окружали агенты, проверявшие документы водителя, пассажиров и цель поездки. Когда же сталинская машина вылетала из кремлёвских ворот – тут уж и вовсе весь тридцатипятикилометровый маршрут объявлялся как бы на военном положении».
Для Сталина власть означала заговор, в котором он выступал сразу в двух лицах: был главным заговорщиком и тем, против кого заговор замышлялся. Он постоянно находился в состоянии борьбы с реальными и вымышленными противниками, для чего создал гигантский репрессивный аппарат, являвшийся гарантией его собственной безопасности. Он видел себя великим человеком перед лицом враждебного мира, населенного завистливыми и коварными врагами, плетущими нити тайного заговора, чтобы его сбросить, если он не нанесет удара первым и не уничтожит их.
Просчеты Сталина в международной и внутренней политике неизменно преподносились не иначе, как происки вражеских сил. Количество его врагов, будь то соратники по партии, управленцы, военачальники, священнослужители, специалисты различных отраслей народного хозяйства, ученые, работники искусства и даже простые рабочие, крестьяне и солдаты, сколько их ни уничтожали, не уменьшалось. Искусственно внедрялась порочная идея непрерывности и даже усиления классовой борьбы по мере строительства социализма.
«У нас есть внутренние враги. У нас есть внешние враги. Этого, товарищи, мы не должны забывать ни на одну минуту», – говорил Сталин.
В докладе на ХХ съезде КПСС Н.С. Хрущев сказал: «Сталин ввел понятие “враг народа”. Этот термин сразу освобождал от необходимости всяких доказательств идейной неправоты человека или людей, с которыми ты ведёшь политику: он давал возможность всякого, кто был только оклеветан, подвергнуть самым жестоким репрессиям с нарушением всяких норм революционной законности. Это понятие, “враг народа”, по существу, уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения».
Современники считали Сталина грубым, лицемерным и беспринципным политиком.
Ближайшие сподвижники Сталина прекрасно знали, насколько он вспыльчив и подозрителен. Они панически боялись Сталина, поскольку за его спиной стояли тюрьма, пытка и расстрел. Говорят, что, когда его спросили, чему бы он отдал предпочтение: верности народа из страха или из убеждения, Сталин, не задумываясь, ответил: «Из страха. Убеждения могут меняться, а страх остается».
Хрущев вспоминал, как Булганин однажды доверительно сказал ему: «Иной раз бывает, человек идет к Сталину по его приглашению как друг. А когда сидит со Сталиным, не знает, куда его через минуту отправят, домой или в тюрьму». Сталин не скрывал, что все должны были его бояться.
В конце концов, скверный характер политического деятеля – его личная беда. Для нас важны не только достижения Сталина, но и те средства, которыми они достигались. Именно тут находятся основные противоречия в общей оценке исторической роли Сталина. Мы должны знать об этом всю правду.
Находятся люди, наивно полагающие, что не стоит оглядываться назад. Но прошлое неотделимо от настоящего. Оно незримо живет внутри нас и исподволь пытается руководить нашими поступками.
Биологическая природа человека такова, что во все времена люди будут разными: хорошими или плохими. Поэтому чрезвычайно важна организация людей в государстве, которое должно обеспечивать невозможность проявления в обществе неоправданной злонамеренности как по отношению к отдельному человеку, так и к характеризуемым по каким-либо признакам группам людей. Не прошло еще одного поколения людей, как мы вышли из такой социальной системы, при которой доминирующим чувством на всех ступенях общественной жизни был страх. Без правого суда любого человека могли лишить свободы и жизни. Забыть такое нельзя. Именно поэтому надо знать собственную историю.
Изучать архивные документы – дело профессиональных историков. Право читателя – оценивать их труд, сопоставлять написанное и сказанное разными людьми, размышлять о своей истории. В этой книге автор выступает в роли такого читателя, который хочет понять время, в котором он жил.
Я попытался рассказать о последнем годе жизни и смерти Сталина.
Я старался правильно донести до читателя мнение многих авторов, которое почерпнул не только из многочисленных книг, но и из толстых и тонких специальных и литературных журналов, газетных публикаций, уже ставших малодоступными. Оно выделено как прямая речь.
Особое значение в оценке Сталина имеют воспоминания близких родственников. Его дочь, Светлана, любила своего отца, поэтому трудно заподозрить ее в том, чтобы она стала возводить на него напраслину. Однако, когда после смерти Сталина ее познакомили с докладом Хрущева на ХХ съезде КПСС, она сказала: «Самое ужасное то, что все это правда». В своих мемуарах об отце и жизни в Кремле Светлана написала, что в нем «не было ничего таинственного или сокровенного. Он был примитивный, злобный и властный человек, интеллектуально очень ограниченный». Свое мнение о нем она не изменила до своей смерти в американском доме для престарелых.
Напротив, некоторые авторитетные советские военачальники в разное время разное говорили о Сталине. Маршал Константин Константинович Рокоссовский, например, числившийся в любимцах Сталина, постоянно хорошо о нем отзывался, однако, умирая от тяжелой болезни, не удержался и, как сообщает в публикации «Преступления коммунистической идеологии» Евгений Миронов, сказал о Сталине: «Этот недоучившийся поп только мешал всем. Мы его обманывали: какое бы несуразное распоряжение он ни отдавал, мы поддакивали и делали по-своему».
Естественно, что в оценке различных сторон личности Сталина присутствует и мое собственное мнение, которое в ряде случаев я пытался проверить в беседах с теми, кого считал для себя авторитетом в рассматриваемых вопросах.
ХХ век оставил после себя свои свершения. Они повсюду. Это новые деревни, города и страны. Это новые научные открытия. Это новые технические достижения. Это новые произведения искусства. Это новые рекорды в спорте.
На моих глазах выросла авиация, появилось телевидение, компьютеры и лазеры. Человек Земли вышел в космос и ходил по Луне. Была высвобождена атомная энергия. В близкой мне профессиональной области, биологии и медицине, раскрыли тайну генетического кода и расшифровали геном человека. Нашли возможность клонирования живых существ. Открыли пенициллин. Появились люди с пересаженным сердцем. К этому, несомненно, можно было бы добавить прорывы во многих других областях деятельности человека.
Задача уходящего поколения состоит не только в том, чтобы передать свои достижения, но и показать сделанные ошибки.
В генетической памяти человечества социальный опыт отсутствует. Каждое новое поколение перенимает его от предыдущего. Не всегда это происходит в полном соответствии с нормальной логикой вещей. Поэтому возникают новые ростки фашизма. Поэтому объявляются новые защитники не оправдавших себя социальных идей.
Наши потомки должны жить лучше и счастливее нас.
Я обращаюсь к молодежи, которая воспринимает сталинское время как далекую историю, сливающуюся с прошлым веком.
Я обращаюсь к своему «потерянному поколению» людей, у которых ностальгия по безвозвратно ушедшему времени. Некоторым оно еще грезится в голубых и розовых тонах. Им кажется, что молодыми они беззаботно жили в стране, где Сталин был их лучшим и заботливым другом. Я хочу, чтобы они призадумались над тем, что их прошлая жизнь была оплачена жизнью других людей. Им действительно повезло. Они не стали разменной монетой в политической игре Сталина.
Я обращаюсь к своим коллегам – медикам, которых приглашаю поразмыслить об особой роли нашей профессии в обществе. Врач первым встречает человека на пороге жизни и последним расстается с ним на пороге смерти.
Я с благодарностью приму все замечания от читателей и был бы рад получить от них какие-либо новые материалы и пояснения по существу рассматриваемых здесь вопросов.
Последний год жизни Сталина
Многие полагают, что в последний год жизни Сталин был уже совсем дряхлым человеком и отдалился от государственных дел. Это не соответствует действительности. Напротив. В стране ничего не делалось без его ведома. Он продолжал оказывать решающее влияние на все сферы жизни общества. В еще большей степени стали проявляться отрицательные черты его характера и отрицательные последствия его деятельности. На склоне лет, находясь на вершине власти и славы, Сталин продолжал без устали искать, находить и карать тех, кого он считал своими врагами и, следовательно, врагами государства. В «Письмах из мертвого дома» Достоевский писал: «Тирания – это привычка, она, в конце концов, развивается в болезнь… Человек и гражданин умирают в тиране навсегда; возвращение к гуманности, раскаянию, перерождению становится почти невозможным».
По вине Сталина в небе далекой Кореи продолжали погибать наши летчики. По его указанию раздували пузырь «новой биологии», выгоняли из научных лабораторий настоящих ученых. Сталин занялся организацией покушения на лидера славянского государства. По тюрьмам, ожидая своего скорбного часа, томились лучшие врачи страны. До последнего своего вздоха он ожидал развенчания светлой памяти злодейски убитого по его приказу выдающегося еврейского артиста Соломона Михоэлса.
Находящаяся в сложном экономическом положении страна стояла на пороге новых политических процессов и новых невинных массовых жертв. Смерть застала Сталина врасплох. Запущенный им кровавый конвейер остановился. И все увидели, чьих это рук дело.
Последняя война Сталина
В начале 1953 года, последнего года жизни Сталина, из внешнеполитических проблем его продолжала заботить война в Корее.
День он начинал с просмотра военной сводки. Она обжигала сильнее утреннего чая. Из очередного донесения следовало, что в период с 9 по 15 января 1953 года американская авиация силами в 200–250 истребителей-бомбардировщиков Ф-80 и Ф-84 нанесла пять массированных ударов по железнодорожным мостам через реки Чёнчёнган и Тэндоган.
Рядом находился запечатанный желтый конверт, на котором стоял гриф «Совершенно секретно», «Вскрыть лично». Сталин разорвал его сам. Из ГРУ сообщали, что «Объединенное командование» считает, «что противник весной 1953 г. может перейти в наступление и высадить крупные десанты с моря…». Ему стало понятным, почему американцы принялись заблаговременно разрушать транспортные коммуникации в тылу северокорейской территории. Сталин поставил стакан с чаем прямо на эти документы и надолго задумался. На документах отчетливо пропечатался круг, оставленный разогретым дном подстаканника.
Сталин решил, что надо незамедлительно усилить оборону западного и восточного побережья. А еще лучше самим провести упреждающие наступательные действия.
Генералиссимус всегда фатально ошибался с началом войн, которые он вел. Советско-финская кампания 1939–1940 годов планировалась как блицкриг, однако наступление Красной армии было остановлено на линии Маннергейма. Ее пришлось прорывать зимой, что стоило беспрецедентно больших потерь не только убитыми, но и просто замерзшими солдатами и офицерами. Сталин запоздал принять необходимые предупредительные меры в 1941 году, что привело к таким потерям живой силы и техники в начале войны, масштаб которых не укладывается в сознании. Победа в Великой Отечественной войне далась нам ценой многих жертв, которые, как утверждают многие видные военные специалисты, не диктовались объективной необходимостью. Теперь он поторопился в 1950 году. Благодаря его попустительству Советский Союз оказался втянутым в военное противостояние со своим недавним союзником– Соединенными Штатами Америки.
Неутешительные сводки с театра военных действий в Корее были для Сталина серьезным поводом для переживаний.
Сначала ничто не предвещало беды. На Корейском полуострове сосуществовали два государства, разделенные 38-й параллелью. Севернее этой параллели, в зоне, где капитуляцию оккупировавшей Корею Японии принимал СССР, образовалась Корейская Народно-Демократическая Республика, провозглашенная 9 сентября 1948 года со столицей в Пхеньяне, южнее, в зоне действий США, – Республика Корея, провозглашенная 15 августа 1948 года со столицей в Сеуле.
В одном из очередных писем из Пхеньяна лидер северокорейских коммунистов Ким Ир Сен попросил у Сталина аудиенции. Сталин такое согласие дал. Из записи в журнале посетителей кремлевского кабинета Сталина следует, что эта встреча состоялась 5 марта 1949 года. С нашей стороны на ней присутствовали министр иностранных дел А.Я. Вышинский и военачальник и дипломат Т.Ф. Штыков, который в 1946–1947 годах возглавлял советскую делегацию в советско-американской совместной комиссии по Корее. Ким Ир Сен приехал вместе с министром иностранных дел КНДР Пак Хен Еном. В ожидании приема у Сталина высоких гостей из Северной Кореи заставили помаяться в приемной вождя около получаса. Зато результат полуторачасовой встречи со Сталиным их полностью удовлетворил. КНДР получила советский кредит в размере 40 миллионов долларов США, обещания поставки машин, оборудования и запасных частей для промышленности, связи и транспорта, для восстановления и развития народного хозяйства.
Не обошлось без обсуждения военных вопросов. Сталин поинтересовался численностью американских войск в Южной Корее. Ким Ир Сен в один голос со Штыковым (впоследствии он стал послом в КНДР и фактически первым советником Ким Ир Сена) оценили ее в 15–20 тысяч человек. Численность южнокорейской армии тогда составляла около 60 тысяч человек.
Сталин тут же посоветовал Ким Ир Сену усилить тайное проникновение северокорейцев в южнокорейскую армию.
Тогда же был решен вопрос о поставках в КНДР из СССР военной техники.
«Помню, как за обедом на сталинской даче, – вспоминал Хрущев, – много шутили. Ким Ир Сен рассказывал нам о быте корейцев, о климате Кореи, об условиях выращивания риса и о рыбной ловле. Много говорил он хорошего о Южной Корее и доказывал, что после воссоединения своих половин Корея станет более полноценной, будет иметь возможность обеспечить сырьем всю свою промышленность, а также потребности народа в пище за счет рыбной ловли, выращивания риса и других сельскохозяйственных культур».
Разговоры о военном объединении Кореи тогда еще не велись. Сталин выжидал. Он присматривался к Ким Ир Сену.
Однако уже тогда было ясно, что объединение Кореи переговорным путем реальных перспектив не имело. КНДР скопировала советскую политическую систему, Республика Корея – западную.
В чьих-то горячих головах возникла идея объединить Корею посредством гражданской войны. Примером был Китай, где в результате народной революции 1 октября 1949 года была образована Китайская Народная Республика, с которой 5 месяцев спустя Советский Союз заключил Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи.
Имея за спиной две великие державы, северокорейцы постоянно ввязывались в приграничные стычки с южнокорейцами.
Самоуправства северокорейцев Сталин не одобрял. В шифровке из Москвы от 27 октября 1949 года он строго указал Штыкову:
«Вам было запрещено без разрешения центра рекомендовать правительству Северной Кореи проводить активные действия против южных корейцев… Вы не донесли о подготовке крупных наступательных действий 2-й полицейской бригады и фактически допустили участие в этих действиях наших военных советников… Обязываем дать объяснение…» (ГАРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 24. Л. 1).
Заглаживая свой промах, напуганный Штыков стал подробно информировать Сталина о настроениях в северокорейском руководстве. 19 января 1950 года он отправил в Москву такую срочную телеграмму:
«Вечером 17 января министр иностранных дел Пак Хен Ен устроил прием в честь отъезда корейского посла в Пекин. Во время него Ким Ир Сен сказал мне следующее: “Теперь, когда освобождение Китая завершается, на очереди стоит вопрос освобождения Кореи на юге страны… Партизаны не решат дела… Я не сплю ночами, думая, как решить вопрос объединения всей страны”.
Ким Ир Сен заявил, что, когда он был в Москве, товарищ Сталин ему сказал о том, что наступать на юг не надо; в случае же наступления армии Ли Сын Мана на север страны можно переходить в контрнаступление на юг Кореи. Но, так как Ли Сын Ман до сих пор не начинает наступления, освобождение южной части страны и ее объединение затягиваются. …Ему, Ким Ир Сену, нужно побывать у Сталина и спросить разрешения на наступление для освобождения Южной Кореи. Ким Ир Сен говорил о том, что сам он начать наступление не может, потому что он коммунист, человек дисциплинированный и указания товарища Сталина для него являются законом. Мао обещал помочь, и он, Ким Ир Сен, с ним тоже встретится.
Ким Ир Сен настаивал на личном докладе Сталину о разрешении наступать на Юг с Севера.
Ким Ир Сен был в состоянии некоторого опьянения и разговор вел в возбужденном состоянии» (там же. Л. 7).
Действительно, в записи беседы советского руководства с правительственной делегацией КНДР, состоявшейся в марте 1949 года в Москве, есть такое высказывание Сталина: «Если у противника существуют агрессивные намерения, то рано или поздно он начнет агрессию. В ответ на нападение у вас будет хорошая возможность перейти в контрнаступление. Тогда ваш шаг будет понят и поддержан всеми».
Ким Ир Сен торопился. Сталину тоже хотелось иметь на нашей восточной границе дружественное единое корейское государство, сродни европейским странам народной демократии. Он смотрел далеко вперед, полагая, что рано или поздно Япония начнет вооружаться и опять станет угрожать советскому Дальнему Востоку.
Китайский лидер в это время находился в СССР на лечении и отдыхе. Сталин решил с ним посоветоваться. Но он хотел переговорить с Мао Цзэдуном с глазу на глаз, без присутствия Лю Шаоци, который его постоянно опекал. Для этого организовали столкновение принадлежащей охранной службе мусоровоза с лимузином, в котором ехал Лю Шаоци, пожелавший присутствовать при встрече Мао со Сталиным. Это «деликатное» задание было выполнено так ловко, что дремавший на заднем сиденье Лю Шаоци даже не проснулся. Пока составляли милицейский протокол происшествия и расчищали дорогу, прошло два часа. Сталину удалось поговорить с Мао Цзэдуном наедине.
Сталин ответил Ким Ир Сену через десять дней:
«30.01.50.
Штыкову, особая.
Сообщение 19 января 1950 года получил. Такое большое дело нуждается в подготовке. Дело надо организовать так, чтобы не было большого риска. Готов принять…
И. Сталин».
Дмитрий Волкогонов («Семь вождей», кн. 1, «Новости». М., 1995) пишет: «После еще одной консультации с Пекином Сталин 9 февраля разрешает начать подготовку широкомасштабной операции на Корейском полуострове, одобрив, таким образом, намерение Пхеньяна военным путем “объединить” родину. Эта дата фактически является официальным началом подготовки КНДР к наступательной войне с целью насильственного воссоединения двух государств. Активизируются поставки из СССР в Северную Корею танков, артиллерии, стрелкового вооружения, боеприпасов, медикаментов, нефти».
На изменение позиции Сталина могли повлиять преувеличенные оценки Штыковым угрозы внезапного нападения южан, которые весной и летом 1949 года он получал от него из Пхеньяна.
Свое решение Сталин аргументировал тем, что «международная обстановка изменилась и более активные действия по воссоединению Кореи стали возможными. Согласно информации, поступающей из США, – добавил Сталин, – это действительно так. Преобладает настроение не вмешиваться в корейские дела».
Возможно, что он имел в виду документ СНБ-48 об американской политике безопасности, принятый в декабре 1949 года, который мог попасть в СССР через советского шпиона-британца Дональда Маклейна. Потом ему стало известно выступление государственного секретаря США Дина Ачесона, который в январе 1950 года заявил, что Корея находится за пределами «оборонительного периметра» Америки.
В обстановке строгой секретности Сталин провел переговоры с Ким Ир Сеном и Пак Хен Еном, которые с 25 по 30 апреля 1950 года снова побывали в Москве.
«Еще в то время, когда эта операция планировалась, – писал Хрущев, – Сталин выражал некоторые сомнения; его беспокоило, ввяжутся ли США или пропустят мимо ушей? Оба склонились к тому, что если все будет сделано быстро, а Ким Ир Сен был уверен, что все произойдет быстро, то вмешательство США окажется исключенным, и они не вступятся своими вооруженными силами».
Сталин понадеялся на то, что Вашингтон не решится ввязаться в межкорейский конфликт, как он оставил на произвол судьбы Чан Кайши в межкитайской войне.
Вместе с тем Сталин дал ясно понять корейцам, что им «не стоит рассчитывать на прямое участие СССР в войне, поскольку у СССР есть другие серьезные задачи, особенно на Западе».
Сталин опять почувствовал себя главнокомандующим. И, как в Великую Отечественную войну, во всех корейских депешах для секретности стал подписываться вымышленной фамилией Филиппов. Главной его задачей было скрыть участие СССР в предстоящих военных событиях в Корее. В отношении этого были подготовлены строжайшие инструкции для советских военных специалистов и советников. Одних отозвали, других отвели во второй эшелон.
Возможно, что поначалу Штыков все это плохо понимал, раз он направил Сталину такую телеграмму:
«Вне очереди. Особая.
Тов. Сталину.
Ким Ир Сен просил передать: для наступления и десанта нужны корабли. Два корабля прибыли, но экипажи не успели подготовить. Просит десять советских советников использовать на кораблях. Считаю, просьбу удовлетворить надо.
20 июня 1950 г.
Штыков»
(там же. Л. 109).
Захваченные пленными или погибшими, советские советники Сталину были не нужны. Он среагировал немедленно: «Ваше предложение отклоняется. Это дает повод для вмешательства» – и подписался фамилией Громыко, который в то время занимал пост заместителя министра иностранных дел.
Свою идею, официально не участвовать в корейской войне, Сталин должен был изложить своему близкому окружению. Однако в своих воспоминаниях Хрущев написал буквально следующее:
«Мне осталось совершенно непонятно, почему, когда Ким Ир Сен готовился к походу, Сталин отозвал наших советников, которые были раньше в дивизиях армии КНДР, а может быть, и в полках. Он отозвал вообще всех военных советников, которые консультировали Ким Ир Сена и помогали ему создавать армию. Я тогда же высказал Сталину свое мнение, а он весьма враждебно реагировал на мою реплику: “Не надо! Они могут быть захвачены в плен. Мы не хотим, чтобы появились данные для обвинения нас в том, что мы участвуем в этом деле. Это дело Ким Ир Сена”. Таким образом, наши советники исчезли. Все это поставило армию КНДР в тяжелые условия».
Хрущев забыл упомянуть, что накануне этой войны Москва, несмотря на недовольство Ким Ир Сена, ликвидировала свою военно-морскую базу в Чонджине и миссии связи ВВС в Пхеньяне и Канге.
В том, какое из корейских государств первым начало широкомасштабные военные действия или они развились в результате случайного локального пограничного конфликта, каждое из них теперь винит противоположную сторону.
Как бы там ни было, но ранним утром 25 июня 1950 года на Корейском полуострове разразилась кровопролитная война.
В Южной Корее хорошо знали о военных приготовлениях северян, поэтому их вооруженные силы загодя начали концентрироваться в районе 38-й параллели. За пять месяцев до открытия военных действий советник США генерал В. Робертс не исключал, что их должен начать Юг.
Джон Ф. Даллес писал Ли Сын Ману: «Я придаю большое значение той решающей роли, которую ваша страна может сыграть в великой драме, которая сейчас разыгрывается».
Радужные прогнозы американских экспертов о том, что южнокорейские войска смогут быстро разгромить Корейскую народную армию и оккупировать КНДР, не оправдались.
Сухопутные войска КНДР лучше подготовились к этой войне. Уже через три дня после начала военных действий северокорейцы стремительно вошли в Сеул и, успешно продвигаясь в глубь южнокорейской территории, к концу сентября вели боевые действия в окрестностях портового города Пусан, находящегося на южной оконечности Корейского полуострова.
Обрадованный Сталин поспешил поздравить Ким Ир Сена с «блестящим успехом» военной операции и тем, что «в скором времени интервенты будут изгнаны из Кореи с позором» (АПФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 347. Л. 5–6, 10–11).
Все шло к благополучному завершению задуманного. Но тут дело приняло неожиданный оборот. Командующий американскими войсками на Дальнем Востоке генерал Д. Макартур направил президенту США Г. Трумэну спешную телеграмму, в которой говорилось, что «потери Южной Кореи, как это показали боевые действия, не свидетельствуют о соответствующих способностях к сопротивлению либо воле сражаться, и, по нашей оценке, нависла угроза полного краха».
Приказ убить Тито
В конце февраля 1953 года генерал-лейтенант МГБ Павел Судоплатов был вызван на дачу к Сталину. «То, что я увидел, меня поразило. Я увидел уставшего старика. Сталин очень изменился, его волосы сильно поредели, и, хотя он всегда говорил медленно, теперь он явно произносил слова как бы через силу, а паузы между словами стали длиннее. Видимо, слухи о двух инсультах были верны: один он перенес после Ялтинской конференции, а другой – накануне семидесятилетия, в 1949 году» (Павел Судоплатов. «Спецоперации. Лубянка и Кремль в 1930–1950 годы». М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997).
Божьего суда Сталин не боялся, а земной вершил так, как хотел сам. До самой смерти он оставался закоренелым преступником. Физическое устранение противников стало для него привычным делом. Он был «государственным заказчиком» многих политических убийств внутри страны и за рубежом. Более резко по этому поводу высказался Никита Хрущев, назвав Сталина «государственным убийцей».
Сейчас он принял решение уничтожить маршала Тито.
Судоплатов посетил Сталина вместе с министром госбезопасности Игнатьевым.
Можно себе представить, как в большой столовой ближней дачи, где несколько лет назад Сталин принимал Тито и где ему самому вскоре придется умереть, в кресле сидит вождь и хищно вглядывается в глаза «гостей».
Его отношения с Тито всегда были непростыми. Одно время Сталин его оберегал. Именно он предупредил Вальтера (партийный псевдоним Тито в период его работы в Москве в Коминтерне) в отношении возможных намерений англичан: «Следует помнить об Интеллидженс сервис и двуличии англичан… Именно англичане, именно они убили Сикорского, ловко уничтожив самолет, – ни тебе доказательств, ни свидетелей! Что им стоит принести в жертву два-три человека ради того, чтобы убрать Тито? У них нет жалости к своим людям!»
Тито прислушался к предупреждению Сталина. В ходе спецоперации «Эндшпиль» Тито, его штаб и члены советской военной миссии при участии советских летчиков секретно перелетели на освобожденную Красной армией территорию Румынии. Вскоре после этого он прибыл в Москву. В Москве Тито был принят Сталиным, который вручил ему золотую саблю. Во время этой встречи Сталин сказал: «А не кажется ли вам, что после освобождения Югославии надо хотя бы временно вернуть на престол вашего короля? Это сплотит нацию». Такой оборот дела в планы Тито не входил.
«Тогда я первый раз в своей жизни встретился со Сталиным (вспоминал Тито) и беседовал с ним. До этого я видел его издали, как, например, на VII конгрессе Коминтерна. На этот раз у меня было несколько встреч с ним, две-три в его кабинете в Кремле, дважды он приглашал меня к себе на ужин. Одним из первых вопросов, которые мы обсудили, был вопрос совместных операций наших двух армий… Я попросил у него одну танковую дивизию, которая помогла бы нашим частям при освобождении Белграда…Сталин, согласившись с моей просьбой, сказал: “Вальтер, я дам вам не танковую дивизию, а танковый корпус!”»
Сталин посмотрел на противоположную сторону стола, где когда-то сидел Тито, и у него снова появилось неприятное чувство раздражения, которое он испытал во время того обеда и которое потом еще долго преследовало его при упоминании о Тито. Он успокоился лишь тогда, когда окончательно удостоверился в «предательстве» Тито. Он даже порадовался тому, что политическое чутье его не подвело: сразу распознал вероломного человека.
Тито тогда тоже заметил, что: «…в ходе первой встречи со Сталиным царила напряженная атмосфера. Почти по всем обсуждавшимся вопросам возникала в той или иной форме полемика…
Например, Сталин говорит мне:
– Вальтер, имейте в виду: буржуазия очень сильна в Сербии!
А я ему спокойно отвечаю:
– Товарищ Сталин, я не согласен с вашим мнением. Буржуазия в Сербии очень слаба.
Сталин замолкает и хмурится, а остальные за столом – Молотов, Жданов, Маленков, Берия – с ужасом наблюдают за этим. Сталин затем начал расспрашивать об отдельных буржуазных политических деятелях Югославии, интересуясь, где они, что делают, а я ему отвечаю:
– Этот подлец, предатель, сотрудничал с немцами.
Сталин спрашивает о ком-то еще. Я ему отвечаю то же самое. На это Сталин вспылил:
– Вальтер, да у вас все подлецы!
А я ему в ответ:
– Верно, товарищ Сталин, каждый, кто предает свою страну, является подлецом».
Называя Тито Вальтером, Сталин сознательно подчеркивал этим, что он продолжает рассматривать его не больше, чем в качестве агента Коминтерна.
На занятых советскими войсками зарубежных территориях обычно создавались временные военные комендатуры. Сталин был вынужден пойти на уступки Тито: «Советское командование (говорилось в сообщении ТАСС от 29 сентября 1944 года) при этом приняло выдвинутое югославской стороной условие, что на территории Югославии, в районах расположения частей Красной армии, будет действовать гражданская администрация Национального комитета освобождения Югославии».
Сталин пытался связать действия Тито Договором о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве, который он поспешил подписать в апреле 1945 года во время приезда Тито в Москву. Еще один шаг навстречу Тито Сталин сделал 9 сентября 1945 года, когда наградил его орденом Победы. Тогда же он подарил ему автомобиль «Паккард», точно такой же, на котором ездил сам. Однако идеологическая пропасть, разделяющая Сталина и Тито, продолжала увеличиваться. Имперские замашки Сталина оказались для Тито неприемлемыми.
Сталин вспомнил, как Тито испортил ему новогодний праздник 1948 года. Приехавшая в Москву под Рождество делегация Югославии подтвердила ему несогласие маршала Тито на политическую подконтрольность Советскому Союзу. Тито считал, что пришел к власти собственными силами в результате гражданской и партизанской войны против немцев, поэтому никому и ничем не обязан. Это шло вразрез с желанием Сталина управлять из Москвы марионеточными режимами социалистических стран.
Лидера югославских коммунистов Милована Джиласа пригласили на сталинскую дачу на обед. Этому предшествовала безуспешная попытка Берии тайно записать разговоры членов югославской делегации между собой.
Джилас не видел Сталина три года и был удивлен тем, как тот сильно постарел, однако за разговорами просидели за столом почти шесть часов. Сталину не нравилось все, что происходило в Югославии. Он не воспринимал югославскую модель социализма. Он считал враждебными Советскому Союзу любые двусторонние переговоры Югославии с Болгарией, Румынией, Албанией об организации Дунайской федерации, о которых, как он выразился, «он узнает на улице». Сталин хотел, чтобы именно в Белграде располагалось Коммунистическое информационное бюро (Коминформ), которое должно было противостоять «планам американской империалистической экспансии». Как вспоминает Джилас, именно тогда Сталин применил пресловутый «угрюмый лозунг» о «двух лагерях». Настоять на своём в отношениях с Югославией Сталину не удалось. Джилас добавляет, что «он оставался прошлым Сталиным – упрямым, колючим, подозрительным, стоило только кому-нибудь с ним не согласиться». Хрущев впоследствии рассказывал, что не на шутку рассердившийся Сталин в своем кругу пригрозил: «Я пошевелю мизинцем, и Тито не станет». Слов на ветер Сталин не бросал.
Сталин стал обвинять Тито в отходе от принципов социализма. Тот пытался дать Сталину возможность маневра, написав в своем ответе, что «как бы кто из нас ни любил страну социализма СССР, он не может ни в коем случае меньше любить свою страну, которая тоже строит социализм». Но Сталин уже закусил удила. «Голос амбиции заглушил голос разума». Он не остановился даже перед денонсацией Договора о дружбе, отзывом посла, прекращением экономических связей. Югославию покинули все советские советники и специалисты. Советская пропаганда начала необузданную кампанию, обличая Тито и «его банду» как «контрреволюционеров», «предателей дела социализма» и «прислужников американского империализма». Югославию исключили из Коминформа.
В самой Югославии началось преследование сталинистов. Илья Константиновский в статье «Долгий путь Югославии» (опубликованной в декабрьском номере журнала «Новый мир» за 1988 г.) процитировал выдержки из переведенного на русский язык романа Исаковича «Голи оток», то есть «Голый остров». Так называлась тюрьма на одном голом и прожаренном солнцем острове Адриатики, куда после сорок восьмого года, без соблюдения особых забот о правовых нормах, ссылали сталинистов.
«Страшная тюрьма, страшные годы. “Голый остров” – это наши Соловки, Магадан, Воркута, вместе взятые, разумеется, сохраняя пропорции… Все смешалось: антисталинисты прибегали к сталинским методам, чтобы одолеть сталинистов. Все это не могло не оставить следов в человеческом сознании. Беззаконие разлагает людей. Лично я давно пришел к выводу, что Сталин и сталинизм – это что-то роковое в истории социализма, это его ограничитель, его наручники, если хотите, его рак. Нужно это вырезать полностью, иначе опухоль снова разрастется. Но как вырезать – насилие соблазнительно, оно освобождает от необходимости работать, думать, искать. Трудно распутать узлы, возникающие при строительстве нового общества, куда легче их разрубить… Сталинские семена, посеянные у нас в первые послевоенные годы, упали на благоприятную почву…»
«Я прежде всего югослав, а потом коммунист», – говорил Тито. Из 285 147 членов КПЮ, которые она имела в начале 1948 года, было исключено 218 370 человек, продолжавших поддерживать линию Москвы и Коминформа. Многие из них прошли жернова концлагерей. Не только «Голи оток», но и «Святой Гргур», «Билеча», «Забела», «Углян», «Рам», «Главняча», «Градишка». Мне довелось побывать в некоторых из этих забытых Богом местах. Жуткое впечатление. Как от сталинских ГУЛАГов.
В югославском курортном местечке Сутаморе, где я однажды отдыхал, судьба свела меня с лодочником на пляже, который хорошо говорил по-русски, поскольку в свое время почти три года проучился в Москве. Образование он заканчивал в лагере «Билеча», откуда вышел инвалидом. Считал, что ему еще повезло, остался живым.
Сталин на долгие годы поссорил два близких славянских народа.
Югославия начала укреплять свою оборону. За три года (1950–1952 гг.) на военные расходы там было потрачено около миллиарда долларов США. Тито был вынужден искать поддержку западных стран. 14 ноября 1951 года Югославия заключила соглашение о военной помощи с правительством США. В сентябре 1952 года посетивший Белград министр иностранных дел Англии А. Иден по поручению своего правительства заявил, что они рассматривают Югославию как «нашу», то есть западную страну.
Сталин посчитал, что пример независимой Югославии стал создавать трудности для поддержания внутриполитической стабильности восточного блока. Он решил, что настала пора расправиться с Тито. Его угроза в отношении Тито прождала своего часа пять лет. Она была приближена еще и тем, что белградский Иосип начал широкую кампанию разоблачения культа личности московского Иосифа. Тито стал нетерпим для Сталина не меньше, чем в прошлые годы Троцкий.
В тот день, когда Судоплатов посетил Сталина, к нему поступило сообщение о том, что 28 февраля 1953 года между Югославией, Грецией и Турцией был подписан Договор о дружбе и сотрудничестве. Стало очевидным, что Югославию затягивают в НАТО. Этим обстоятельством вождь был сильно расстроен.
Судоплатов продолжает:
«Возникла еще одна неловкая пауза. Сталин передал мне написанный от руки документ и попросил прокомментировать его. Это был план покушения на маршала Тито».
План был составлен генерал-майором госбезопасности Питоврановым, которого было арестовали по обвинению в «заговоре Абакумова». Питовранов написал Сталину письмо, в котором указывал на произвол следователей по отношению к кадровому сотруднику госбезопасности. Сталин любил читать «тюремную литературу». И надо же было такому случиться, что это письмо произвело на него хорошее впечатление. Питовранова освободили, подлечили в подмосковном военном санатории для высшего командования «Архангельское» и вернули на прежнее место начальника 2-го Главного управления (контрразведка) МГБ СССР. Года не прошло, как он выразил свою преданность Сталину, разработав по его поручению план очередного политического убийства. Убийства маршала Тито.
Как и для всякого серийного убийцы, Сталину были важны «технические детали» покушения. Сначала подробно рассмотрели идею заражения маршала во время аудиенции бактериями легочной чумы, что надежно гарантировало бы смерть Тито и всех других присутствующих в помещении лиц. Для этого предполагалось использовать спрятанный в складках одежды специальный бесшумный распылитель. Потом оценили возможность направленного отравленного выстрела в Тито из замаскированного под предмет личного обихода оружия. Предположительно это могло произойти во время предстоящего международного приема в Лондоне, куда, как было известно, Тито вскоре собирался поехать. На роль убийцы наметили агента-нелегала И. Григулевича по кличке Макс, завербованного еще во время войны в Испании, который был консулом Коста-Рики при Ватикане. По предложенному сценарию Макс ничего не должен был знать о микроорганизмах. На всякий случай ему должны были ввести противочумную сыворотку. С дипломатического приема Макс должен был исчезнуть, как призрак. Для этого надо было создать панику среди гостей, выпустив слезоточивый газ. Запасным вариантом, где можно было бы добраться до Тито, мог быть дипломатический прием в Белграде. Меньший энтузиазм у Сталина вызвала идея подарить Тито через коста-риканских представителей шкатулку с драгоценностями, при открывании которой срабатывал бы механизм, выбрасывающий сильнодействующее отравляющее вещество. Со времени долго не удававшихся покушений на Троцкого Сталин латиноамериканцам не доверял. Кроме того, потом трудно было бы избавляться от нежелательных свидетелей. Макс-Григулевич всегда был под рукой.
В конце аудиенции Сталин еще раз внимательно посмотрел на Судоплатова и сказал: «Так как это задание важно для укрепления наших позиций в Восточной Европе и для нашего влияния на Балканах, подойти надо к нему исключительно ответственно».
Для себя Судоплатов нашел этот план наивным.
На следующий день, в рабочем кабинете Игнатьева на Лубянке, состоялось специальное заседание, на котором присутствовали еще трое людей из окружения Хрущева. Судоплатов несказанно удивился тому, что такое «деликатное» дело обсуждалось в столь широком кругу. «Раньше это происходило лишь наедине (Сталина с Берия). Я не поверил своим ушам, когда Епишев (в ту пору заместитель министра госбезопасности СССР по кадрам) прочел пятнадцатиминутную лекцию о политической важности задания».
Там же было зачитано письмо Григулевича к жене, из которого следовало, что если это будет необходимым, то он «добровольно» пожертвует собой во имя общего дела. Судоплатов понял, что Макс обречен.
«Через десять дней Игнатьев поднял оперативный состав и войска МГБ по тревоге и конфиденциально проинформировал начальников управлений и самостоятельных служб о болезни Сталина».
Тито остался одним из немногих врагов Сталина, которому удалось умереть в собственной постели. Он умер в 1980 году, оставаясь президентом республики, которую основал более тридцати лет назад.
Прав был Судоплатов, забраковавший план покушения на Тито. Позднее сотрудники югославских спецслужб не оставили от него камня на камне. Тито охранялся так, что никто из посторонних приблизиться к нему не мог. Никакие подарки с сюрпризами в руки Тито без предварительного просмотра попасть не могли. При возникновении нештатных ситуаций в помещении, где находился Тито, автоматически закрывались все двери. Так что террористу оттуда было не выбраться.
Можно не сомневаться, что Сталин все равно бы до него добрался.
Смерть Сталина подарила Тито еще 27 лет жизни.
Евгений Питовранов, автор неосуществленного плана устранения маршала Тито, долгое время продолжал работать по «специальности», сначала в Москве, потом в ГДР и Китае. Закончил карьеру начальником Высшей школы КГБ им. Ф.Э. Дзержинского.
«Добровольный» смертник Григулевич целым и невредимым вернулся в Советский Союз, где написал несколько исторических книг и стал членом-корреспондентом Академии наук.
Когда Судоплатова арестовали, то в числе других прегрешений ему припомнили, что он «самым трусливым и предательским образом сорвал операцию по ликвидации Тито». Стало быть, под приговором Тито была подпись не только Сталина.
Восстанавливать отношения с Югославией пришлось уже Хрущеву. Находясь в Белграде, он был вынужден сделать запоздалое признание: «Каждая страна выбирает свой путь в соответствии со своими традициями, со своей культурой».
Сказка о живом веществе
Во времена Сталина все, что было связано с научной деятельностью (студенческая дипломная работа, кандидатская или докторская диссертация, монография, семинар, конференция, конгресс), в обязательном порядке должно было начинаться и заканчиваться здравицей в его честь. Причина этого состояла в том, что Сталин считал для себя возможным определять, какие научные направления правильные, а какие неправильные, становясь, таким образом, как бы соавтором поддерживаемых лично им научных идей. Славословие в адрес Сталина было подтверждением политической благонадежности ученого. Моральный и экономический урон, который Сталин нанес российской науке, ощущался долгое время после его смерти. Сталин прозевал развитие атомной физики. Еще при его жизни пришлось поспешно догонять американцев, первыми создавшими атомную бомбу, что потребовало огромных финансовых затрат и не обошлось без воровства чужих технологических секретов. Теорию относительности Эйнштейна при Сталине называли не иначе, как «реакционным эйнштейнианством». Сталин посчитал буржуазной наукой кибернетику. Классическую генетику при Сталине объявили «продажной девкой империализма».
Сталин намеревался «подправить» великий русский язык, проведя реформу в языкознании.
При Сталине многие ученые, ставшие впоследствии всемирно известными, начинали свой творческий путь за колючей проволокой, в так называемых шарашках. Например, авиаконструктор Андрей Туполев, давший жизнь более 100 типам военных и гражданских самолетов. Не избежал этой печальной участи и создатель ракетной и космической техники Сергей Королев.
Вместе с тем около Сталина роились недоступные для критики псевдоученые.
В начале 1953 года Сталин решил устроить Ольге Борисовне Лепешинской, которая при его активной поддержке сочинила быль о небыли – сказку о живом веществе, очередной научный бенефис.
Двумя годами раньше я сам чуть было не клюнул на ее удочку.
В 1951 году я был первокурсником 2-го Московского медицинского института им. И.В. Сталина. Посещал биологический кружок, которым руководила профессор Маховка (имя ее я запамятовал). Однажды Маховка попросила меня принять участие в чествовании академика Академии медицинских наук Ольги Борисовны Лепешинской, которое должно было состояться в Политехническом музее.
Признаюсь, я тогда не знал, кто такая Ольга Борисовна Лепешинская и чем она знаменита, но приглашение профессора было лестным. Представлялась возможность выступить на публике с небольшим приветственным словом, текст которого Маховка должна была для меня написать. Для храбрости со мной пошел мой институтский товарищ.
Около служебного входа в Политехнический музей Маховка передала меня с рук на руки администратору, который лестницами и закоулками провел за кулисы. Там уже суетился распорядитель, который, сверяясь со своим списком, формировал президиум. Меня посадили крайним с правой стороны длинного, покрытого кумачом стола.
Большой зал Политехнического музея был переполнен.
Я был здесь в первый раз, но еще раньше читал о том, как тут неоднократно выступал Владимир Маяковский, дискутировал с духовенством нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский.
Какой-то ответственный чиновник из отдела науки ЦК партии открыл торжество. Смысл его выступления состоял в том, что благодаря заботе партии и отеческого внимания товарища Сталина к ученым в нашей стране сделано биологическое открытие мирового значения. Автор этого выдающегося открытия – Ольга Борисовна Лепешинская, которой недавно было присвоено звание лауреата Сталинской премии.
Со стула, поставленного около трибуны, поднялась скромно сидевшая там благообразная 80-летняя старушка со значком депутата Верховного Совета СССР на левом лацкане пиджака и знаком лауреата Сталинской премии на правом лацкане. На несколько минут зал взорвался аплодисментами.
Я плохо ориентировался в происходящем и нервно теребил букет цветов, который мне предстояло вручить «божьему одуванчику».
Выдержки из выступления Ольги Борисовны Лепешинской привожу дословно, поскольку к концу того же года издательство «Молодая гвардия» (тиражом 50 000 экземпляров) выпустило эту «научно-популярную лекцию» отдельной брошюрой.
«В течение 100 лет в биологии господствовала клеточная теория реакционера в науке и политике немецкого ученого Р. Вирхова, – начала Ольга Борисовна. – Вирхов считал, что клетка есть создание творца небесного, и совершенно отрицал возможность ее развития. Клетка, по его мнению, происходит только от клетки, жизнь начинается только с клетки, и до клетки не было и нет ничего живого.
Во всех учебниках и руководствах по биологии и патологии говорилось, что клетка – это “основа жизни”, “единица жизни”, что организм – это сумма клеток».
Далее Ольга Борисовна позволила себе небольшое философское отступление:
«Клетка, несмотря на развитие морфологических и физиологических наук, и по сие время оставалась таинственной незнакомкой, в которой много невыясненного и неизученного.
Причина такого обстоятельства заключается в том, что многие ученые не руководствовались учением Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина и не изучали клетку в ее движении и изменении, в ее развитии и происхождении.
Таким образом, оказывается, что учение о клетке и есть тот уголок науки, где до сих пор еще фактически ютятся отживающие идеалистические взгляды, задерживающие продвижение науки вперед».
На большом экране Ольга Борисовна под бурные аплодисменты присутствующих продемонстрировала микрофотографии, на которых были представлены три цитологических компонента крови лягушки и головастика: «зернистость», «желточные шары» и «клетки».
Затем она ударилась в воспоминания:
«Это было в 1933 году (как раз год моего рождения). Я увидела желточные шары самой разнообразной формы. Один шар состоял только из желточных зерен, без всяких признаков ядра; другой с ядром, но без хроматина и с уменьшенным количеством желточных зерен; третий шар был еще меньшего размера и с еще меньшим количеством зернистости в шаре, но ядро было уже вполне оформленным, с хроматином; и, наконец, четвертый шар был с ядром в стадии кариокинетического деления и только со следами желточной зернистости в протоплазме». Воспринимать все это на слух неподготовленному слушателю было сложно. И мне представилась новогодняя елка, разряженная светящимися желтыми шарами, а слово зернистость ассоциировалось с вкусными бутербродами с икрой. Со школьных лет у меня такая психологическая особенность: если что-либо мне непонятно, я выключаюсь.
«Внимательно изучив несколько таких препаратов, я пришла к мысли, что передо мной картина развития какой-то клетки из желточного шара».
Отсюда Ольга Борисовна сделала обобщающий вывод о том, что «клетки размножаются не только путем деления, но и путем распада на мельчайшую зернистость, которая снова развивается и дает новые клетки с новыми качествами по сравнению с теми клетками, из которых они образовались».
Она не преминула еще раз лягнуть Вирхова и заодно генетику: «Положение Вирхова “всякая клетка – от клетки”, по сути дела, отрицает общую закономерность поступательного развития, развития от простого к сложному, от низшего к высшему. Ясно, что эта концепция Вирхова реакционна. Опровергая Вирхова, мы одновременно отрицаем и вейсманизм, менделизм и морганизм, которые построены на основе идеалистического учения Вирхова. Наблюдаемая нами высокая мобильность и изменчивость ядерного вещества в процессе образования клеток достаточно убедительно противоречит утверждениям вейсманистов о непрерывности ядерного вещества и его неизменности».
«Значение этих работ, – говорила Ольга Борисовна Лепешинская, – заключается в том, что они еще больше приближают нас к изучению вопроса о переходе белков неживых в живые, о переходе от вещества к существу (полная бессмыслица. – Автор), к разрешению широчайшей проблемы происхождения жизни».
Дошла очередь и до практики:
«Памятуя слова товарища Сталина, что теория становится беспредметной, если она не связывается с практикой, точно так же, как и практика становится слепой, если она не освещает себе дорогу научной теорией, мы охотно предприняли новую работу по изучению роли живого вещества в процессе заживления ран. Заживление ран – большая теоретическая проблема, имеющая не только громадное оборонное значение, но чрезвычайно важная и для медицины вообще…
После этих наблюдений остается сделать заключение, что новообразование клеток в процессе заживления ран идет не только путем деления клеток и миграции их из сосудов, но и путем их новообразования из живого вещества, выделенного при разрушении и распаде клеток в виде мельчайшей зернистости».
«Мы работаем над проблемой происхождения клеток из живого вещества более пятнадцати лет, и до сих пор наши данные еще никем экспериментально не опровергнуты, а подтверждения, в особенности за последнее время, есть…» Тут она назвала с десяток фамилий, но среди них оказались только ее ученики или последователи.
Если бы Ольга Борисовна на этом закончила, быть бы ей с моим букетом. Она же ополчилась против своих оппонентов (эту часть ее выступления я слушал с большим вниманием):
«Спрашивается, почему иные ученые так цеплялись за концепции Вирхова и так боролись против новых идей и экспериментальных данных, построенных на основании учения Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина?
На этот вопрос можно получить ответ из двух откровенных высказываний.
Когда я первую свою работу о происхождении клеток из живого вещества принесла для опубликования ее в “Биологическом журнале”, редактор сказал мне, что против фактического материала работы он не протестует и ему он даже нравится, но с выводами из него он никак не может согласиться, так как, если он согласится с ними, то ему придется все свои многолетние труды с совершенно противоположными выводами сложить в мешок и сжечь в печке, то есть произвести над собой научное самоубийство. А на это у него нет сил, и этого он никогда не сделает.
Другой профессор в своей рецензии на мою книгу, подготовленную к печати, писал следующее: “Если бы биологам удалось найти хотя бы некоторые указания на существование подобных доклеточных стадий, было бы достаточно, чтобы произвести полную революцию во всей биологии… Поскольку же вся биология утверждает, что все организмы при своем развитии происходят из одной делящейся клетки, поскольку все современные экспериментальные данные говорят за то, что новая клетка может произойти только путем деления материнской клетки, постольку постановка вопроса о доклеточных стадиях клетки и индивидуальном развитии кажется современным биологам совершенно непонятной и, если угодно, дерзкой”.
Один испугался признания своей научной несостоятельности, а другой испугался новаторства в науке.
В речи на первом Всесоюзном совещании стахановцев товарищ Сталин указывал, что сила стахановского движения – в смелой ломке консерватизма в технике, в ломке старых традиций и норм и утверждении новых, передовых технических норм».
Ольгу Борисовну понесло. Ей захотелось публично пригвоздить всех своих обидчиков:
«Тринадцать ленинградских ученых, ярых последователей Вирхова, выступили с критикой наших взглядов. Они считали, что описанные картины представляют собой процесс дегенерации (разрушения клеток)…» (так оно и оказалось на самом деле. – Автор).
Я внутренне насторожился. Бабушка, внешне смахивающая на лифтершу, огульно зачеркивала научное творчество целого поколения ученых. Кстати, недавно я успешно сдал зачет по гистологии на кафедре известного российского цитолога Григория Константиновича Хрущова, ранее бывшего директором Института цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР. О Лепешинской на этой кафедре тогда никто и не заикался.
В выступлении Лепешинской было что-то нескромное, кричащее, истеричное, кликушеское.
«В своей борьбе против новаторов в науке, – гремела Ольга Борисовна, – против последователей учения Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина такие ученые не пренебрегают ничем. Они прибегают и к подтасовке фактов, к передержкам. Чтобы дискредитировать новую проблему о происхождении клеток из живого вещества, подобные ученые отождествляют эту проблему с ненаучной фантазией Парацельса (в XVI веке) о происхождении высокоорганизованных существ (таких, как мыши и рыбы) из гнилой воды. Они уверяют, что “происхождение клеток из живого вещества есть повторение опытов Парацельса”, а поэтому это такая же ненаучная фантазия, которую изучать нельзя».
Аналогия с «гнилой водой» явилась последним аргументом, навсегда приобщившим меня к Вирхову. Случилось это за столом президиума в большом лекционном зале Политехнического музея. От роду мне было тогда 17 лет.
В заключение Ольга Лепешинская принесла «глубокую, самую сердечную благодарность нашему великому учителю и другу, гениальнейшему из всех ученых, корифею передовой науки, дорогому товарищу Сталину».
Последние слова выступления Ольги Борисовны потонули в аплодисментах. Все встали. Президиум смешался. Я быстро сунул свой букет стоящему рядом со мной незнакомому человеку и юркнул за сцену.
Потом вместе со своим другом мы долго молча шли по ночной Москве.
Ольга Борисовна Лепешинская (урожденная Протопопова) родилась в 1871 году в богатой купеческой семье. В 1894 году она примкнула к революционному движению, вышла замуж за профессионала-революционера П.Н. Лепешинского, с ним побывала в ссылке в Сибири, а затем в эмиграции, где они тесно общались с Лениным. В партию Лепешинская вступила в 1898 году, когда оканчивала Рождественские фельдшерские курсы в Петербурге. Потом она чему-то училась в Лозанне (1902 г.). В 1906 году продолжила медицинское образование на частных женских медицинских курсах в Москве. В 1915 году выдержала экзамены при Московском университете, получила диплом лекаря. Многие сомневаются, что ее университетское образование было систематическим, поскольку ее дальнейшая деятельность с этим утверждением плохо вяжется.
Признание в убийстве Соломона Михоэлса
Трагически погибшего в 1948 году Соломона Михоэлса, великого актера, художественного руководителя Московского еврейского театра, всенародно хоронили в звании народного артиста СССР.
Звание «Народный артист СССР» присваивалось только прижизненно. Сталин намеревался создать прецедент, когда его могли отнять посмертно.
В 1953 году, спустя пять лет после пышных государственных похорон, Сталин решил лишить Михоэлса всех присвоенных ему наград и званий.
Соломон Михоэлс стал народным артистом РСФСР в 1935 году. В 1939-м – кавалером ордена Ленина и народным артистом СССР. В 1946 году за спектакль «Фрейлехс» он получил Сталинскую премию 1-й степени.
Соломон Михоэлс немало сделал не только для развития советской многонациональной культуры, но и для нашей победы в Великой Отечественной войне. В 1943 году «Соломон мудрый», как тогда еще называл его Сталин, был отправлен в Америку, Канаду, Мексику, Англию, где он как представитель Еврейского антифашистского комитета агитировал американцев, и в первую очередь богатых американских евреев, за открытие второго фронта и оказание материальной помощи Красной армии, ведущей смертельную схватку с фашизмом. Миссия Соломона Михоэлса была успешной. Из Америки он привез 45 миллионов долларов на нужды Красной армии. В СССР пошли продовольственные и вещевые посылки для населения, пострадавшего от нашествия гитлеровцев.
Скорее всего, что именно тогда у Сталина зародилось подозрение о том, что раз советским евреям так быстро удалось договориться с американскими евреями, то и американским евреям при необходимости не составит большого труда договориться с советскими евреями. Сталин утвердился в своем мнении, что в советском обществе евреи представляют собой пятую колонну. Кроме того, он обычно переставал доверять людям, побывавшим за границей.
Начавшееся вскоре после войны движение за национальную автономию евреев он персонально связал с Михоэлсом. Стараясь угодить Сталину, спецслужбы наперебой представляли Михоэлса новым Моисеем, который намеревался вывести советских евреев в Палестину. Постоянно перехватывали адресованные Михоэлсу многочисленные письма желающих ехать в Землю обетованную. «Соломон Михайлович был главой и душой огромной общины российских евреев, – рассказывала дочь Соломона Михоэлса Наталия Соломоновна. – Он сам говорил: “Я обвешан человеческими судьбами”. Он был убежден, что еврейский народ должен сохранить свои корни, свою культуру…» Эмиграция евреев на историческую родину рассматривалась партийным руководством как измена Родине.
В 1947 году советская делегация в ООН активно поддержала идею создания еврейского государства. Несколько раз глава нашей делегации Громыко выступал по этому поводу с эмоциональными речами.
Широкая публика в СССР об этом ничего не знала. До тех пор пока на одном из декабрьских вечеров в Политехническом музее Михоэлс не рассказал о решении ООН по созданию еврейского государства и о выступлениях там Громыко. В правительстве это было расценено как разглашение государственной тайны.
В мае 1948 года СССР был первой страной, юридически признавшей новое государство Израиль. Сталин наивно полагал, что Израиль станет оплотом антиимпериализма на Ближнем Востоке и поможет СССР закрепиться на Средиземном море. В период нападения арабских стран на Израиль в 1948–1949 годах СССР оказал мощную дипломатическую, пропагандистскую и военную поддержку молодому еврейскому государству. В Израиле распространялось позитивное восприятие СССР. Однако надежды на то, что Израиль неотъемлемой частью войдет в возглавляемый СССР революционный лагерь, не оправдались. Израиль взял курс на укрепление политических и экономических связей с Соединенными Штатами Америки. Сталин в очередной раз проиграл Западу. В марте 1949 года со своих постов одновременно были сняты три ключевых министра, которые должны были отслеживать положение дел в Израиле: министр иностранных дел В. Молотов, он отвечал за службу внешней разведки, министр Вооруженных сил Н. Булганин, в его ведении находилось армейское ГРУ, и министр внешней торговли А. Микоян, осуществлявший продажу оружия Израилю. Они вернулись на свои посты только после смерти Сталина.
У Сталина появились к Соломону Михоэлсу и личные претензии. Органы государственной безопасности подсунули ему развернутую картину «враждебной деятельности» артиста, который через зятя Сталина Григория Морозова (еврея по национальности) пытался получить конфиденциальную информацию о его здоровье, интересующую сионистские круги Запада вкупе с американской разведкой.
В глазах Сталина Михоэлс постепенно превращался в политического противника. Он был обречен.
Мировая популярность Михоэлса не позволяла расправиться с ним проторенным Сталиным судебным путем. Поэтому он нашел самое простое решение вопроса. Михоэлса следовало убить.
В СССР устранение «врагов народа» производилось исключительно на основании специальных решений Политбюро, позднее Президиума ЦК. Такое решение по Михоэлсу должно где-то лежать.
Соломон Михоэлс погиб 13 января 1948 года в городе Минске. Его смерть представили как несчастный случай в результате наезда грузовика. Однако некоторые обстоятельства этого дела с самого начала заставляли усомниться в правдивости официальной версии.
Поначалу смерть Михоэлса с именем Сталина не связывали. Был распущен слух, что его убили «польские фашисты».
Известно, что 5 января 1948 года Михоэлс присутствовал на заседании комитета по Сталинским премиям, где он сообщил: «…в Минск я выезжаю 7 января вместе с Волгиным». В Минске ему предстояло посмотреть два спектакля, выдвинутые на соискание Сталинской премии: «Константин Заслонов» в русском драмтеатре и «Алеся» в оперном театре. В этой служебной командировке, которую подписал А. Фадеев, у него оказался совсем другой попутчик: искусствовед Владимир Голубов-Потапов, который в число друзей Михоэлса никогда не входил. Более того, он его сильно недолюбливал за то, что в 1937 году тот опубликовал в газете «Советское искусство» критическую статью под названием «Прошлое и настоящее ГОСЕТа», где нелестно отзывался о самом Михоэлсе и предъявлял претензии по поводу оформления фойе еврейского театра формалистическими работами Шагала. Пришлось их убрать. После этого Михоэлс не разговаривал с Голубовым несколько лет.
Накануне поездки в Минск Михоэлс 7 января зашел к одному своему знакомому писателю, у которого в то время находился друг Михоэлса, его тезка – Соломон Моисеевич Беленький, который впоследствии рассказывал, что «Михоэлс достал из портфеля бутылку водки. Мы выпили по стопке, он сам неожиданно для нас закрыл бутылку корковой пробкой и сказал: “Это пусть останется до весны. У нас будет повод допить эту бутылку, весной будет большой праздник у всех евреев мира”». До весны, когда было объявлено об образовании государства Израиль, он не дожил.
Итак, в морозный день 8 января 1948 года Михоэлс с Голубовым высадились на заснеженном железнодорожном перроне в Минске. Гостей из Москвы встречали начальник Республиканского управления по делам искусств Люторович и группа актеров различных белорусских театров.
Сразу же по приезде Михоэлс намеревался посетить территорию бывшего Минского гетто, где был установлен единственный в ту пору в СССР памятник с надписью на идиш: «Евреям – жертвам нацизма».
Как вспоминает актриса бывшего БелГОСЕТа Юдифь Самойловна Арончик, «9 января Михоэлс побывал в нашем театре на спектакле “Тевье-Молочник”. Большой актерской компанией повели Соломона Михайловича после спектакля ужинать в ресторан. А из ресторана, под полночь, “заведшись”, отправились ко мне домой пить кофе… Навсегда врезалась в память странная группа из четырех-пяти мужчин, протопавшая тяжелыми сапогами мимо нас, когда мы вдвоем, Михоэлс и я, чуть поотстали от остальной компании. Мы даже отпрянули. Михоэлс схватил меня за руку. Очень уж неприятные ассоциации вызвала экипировка пробежавших: все в сапогах, в одинаковых шляпах и одинакового силуэта плащах». Если на самом деле это были боевики, то они должны были приехать в Минск с Михоэлсом одним поездом.
Михоэлс прибыл в Минск как представитель комитета по Сталинским премиям, поэтому постоянно находился в окружении официальных лиц и актеров, чьи спектакли он рецензировал. Убийцы теряли терпение. Случай представился ближе к вечеру 12 января, когда Михоэлс и Голубов, поужинав в ресторане, вернулись в гостиницу. Потом, как заранее было договорено с Голубовым, который являлся осведомителем, ему позвонил боевик и приказал уговорить Михоэлса пойти на чью-то свадьбу.
Тут их следы обрываются. В гостиницу они уже не вернулись.
«Ранним утром 13 января спешившие к началу смены рабочие наткнулись на углу Белорусской и Ульяновской улиц на два трупа, явно раздавленных грузовой автомашиной. Они заявили в милицию». Трупы Михоэлса и Голубова были сразу опознаны и отправлены в морг.
В протоколе этого происшествия, составленного приехавшими в Минск московскими дознавателями, можно было прочесть следующее: «Оба трупа оказались вдавленными в снег, который шел с вечера 12 января при значительном ветре…
Судебно-медицинским исследованием трупов, производившимся 13 января главным судебно-медицинским экспертом Министерства здравоохранения БССР Прилуцким и экспертами-врачами Наумович и Карелиной, установлено, что смерть Михоэлса и Голубова-Потапова последовала в результате наезда на них тяжелой грузовой автомашины. У покойных оказались переломанными все ребра с разрывом тканей легких, у Михоэлса – перелом позвонка, у Голубова-Потапова – тазовых костей. Все причиненные повреждения являлись прижизненными».
Такая деталь: «У часов Михоэлса отсутствовало лишь стекло, однако эти часы, как и часы Голубова-Потапова, в момент осмотра трупов были на ходу». Часы оказались более прочными, чем переломанные кости покойных. Так что определить точное время наезда не представлялось возможным.
Назначенный после смерти Михоэлса руководителем Московского государственного еврейского театра В. Зускин впоследствии рассказывал:
«14 утром в Москву прибыл гроб с телом Михоэлса. Перед этим нам позвонил академик Збарский, который был дружен с Михоэлсом, и сказал, что, как только прибудет гроб с телом в театр, чтобы позвонили ему, так как он хочет осмотреть, в каком состоянии находится тело и можно ли его выставлять для прощания. И в 11 часов, как только прибыло тело, прибыли академик Збарский, Вовси (брат Михоэлса) и художник Тышлер.
Когда раскрыли оцинкованный гроб, около гроба мы были впятером, мы увидели проломанный нос, левая щека – сплошной кровоподтек, и тогда мне академик Збарский заявляет, что он заберет труп к себе в институт, где обработает лицо, чтобы можно было выставлять.
Когда Збарский приехал на похороны, он мне говорил, что, безусловно, смерть Михоэлса последовала вследствие автомобильной катастрофы, и объяснил мне, что одна рука сломана и потом эта же щека в кровоподтеке. Это случилось вследствие того, что одна машина, шедшая навстречу, налетела на другую, и их обоих отбросило в сторону, значит, они погибли в результате удара машиной. И здесь же он мне сказал, что он умер хорошей смертью. Если бы ему оказали сразу помощь, то, может быть, можно было кое-что сделать, но он умер от замерзания, потому что лежал несколько часов в снегу».
Те, кто принял первоначальную официальную версию смерти Михоэлса и его попутчика, обычно ссылались на эту запись. Разве оставили бы наемные убийцы их на дороге полуживыми? А вдруг оклемаются и все расскажут.
В своих предположениях Збарский ошибался. Ничего противоречивого в его суждениях с заключением судебно-медицинских экспертов нет. Збарский описал лишь наружные телесные повреждения, которые были зафиксированы и в официальном протоколе патологоанатомического исследования трупов. Разночтение состоит лишь в том, что Збарский указал на имеющийся еще у Михоэлса перелом руки. Судить на основании поверхностного осмотра трупа, был ли это ушиб автомашиной или наезд, а тем более судить о совместимости этих травм с жизнью, нельзя. Обнаружить при внешнем осмотре окоченевшего трупа «перелом позвонка», «перелом всех ребер», «разрыв тканей легкого» невозможно. Так что не синяки и ссадины, не перелом носа и руки, и не переохлаждение явились непосредственной причиной смерти Михоэлса. Скорее всего, что основной причиной смерти артиста явился ушиб головы, болевой шок и массивное внутреннее кровотечение. Так что умер он довольно быстро, если не сразу.
Как врачу, работавшему одно время на «скорой помощи», мне не раз доводилось выезжать на подобные транспортные происшествия. Нередко, после наезда большегрузных автомашин на пешеходов, трупы с закрытыми массивными внутренними кровотечениями лежали потом на почти что сухом асфальте или на чистом снегу. Так что и погибшие на месте, и подброшенные трупы могли быть неотличимы.
То, что Михоэлса убили, некоторые знали наверняка, а многие догадывались об этом уже в день его похорон. На панихиде и похоронах Соломона Михоэлса присутствовала жена Молотова, Полина Жемчужина, которая шепнула его соратникам: «Это было убийство». Лазарь Моисеевич Каганович, передавший через племянницу свои соболезнования семье погибшего, настоятельно советовал им «никогда никого ни о чем не расспрашивать». В день похорон артиста-мученика поэт Перец Маркиш не побоялся написать обличительные стихи, как в свое время М.Ю. Лермонтов на смерть А.С. Пушкина:
Разбитое лицо колючий снег занёс,
От жадной тьмы укрыв бесчисленные шрамы,
Но вытекли глаза двумя ручьями слез,
В продавленной груди клокочет крик упрямый:
О вечность! Я на твой поруганный порог
Иду зарубленный, убитый, бездыханный.
Следы злодейства я, как мой народ сберёг,
Чтоб ты узнала нас, вглядевшись в эти раны.
Течет людской поток – и счета нет друзьям,
Скорбящим о тебе на траурных поминах,
Тебя почтить встают из рвов и смрадных ям
Шесть миллионов жертв, запытанных, невинных.
Газета «Правда» в те дни напечатала проникновенный некролог. На большой экран выпустили посвященную этому событию документальную кинохронику.
«…Общественный резонанс, который вызвала в мире смерть Михоэлса, – пишет Геннадий Костырченко («Тайная политика Сталина». М.: Международные отношения, 2001), – был впечатляющим. Из США, Австралии, Франции, Аргентины, Палестины, Югославии, других стран были получены сообщения о массовых собраниях, посвященных его памяти. В Нью-Йорке Американский комитет еврейских писателей, художников и ученых 14 февраля организовал в Манхэттене массовый митинг в честь погибшего артиста. Со всего мира в Москву стекались телеграммы с выражением сочувствия и соболезнования, подписанные в том числе А. Эйнштейном и М. Шагалом».
Осведомители спецслужб доносили, что художественная общественность сомневается в случайном характере смерти Михоэлса. Сталин себя прескверно чувствовал. Много позже, оправившись, он начал постепенно устранять нежелательных свидетелей и попытался стереть в общественном сознании образ артиста-мученика.
Со смертью Михоэлса российское еврейское движение, как рассчитывал Сталин, обезглавлено не было. В Московской хоральной синагоге 4 октября 1948 года, в день празднования еврейского Нового года, 30-тысячная толпа евреев приветствовала израильского посла Голду Меир.
Отныне борьба с сионизмом, на алтарь которой был положен Михоэлс, стала навязчивой идеей Сталина.
С упорством, достойным лучшего применения, он продолжал бороться с мертвым актером. Для политических судебных спектаклей Сталину были нужны известные актеры. Как опытный режиссер, он тщательно подбирал труппу. В тюрьмах попеременно томились, ожидали своей незавидной участи «враги народа». Мертвый Михоэлс был неподсуден, но если представить его резидентом империалистических разведок, то он мог объединить всех тех, кто был намечен Сталиным для заклания. Если бы у Сталина не было таких намерений, то о Мейерхольде следовало забыть.
В первом квартале 1953 года со дня на день Сталин нетерпеливо ожидал обещанного ему выхода Указа Президиума Верховного Совета СССР о лишении Соломона Михоэлса всех регалий.
Сталин устранил Михоэлса физически, но был вынужден постоянно видеть его, когда смотрел полюбившийся советскому зрителю кинофильм «Цирк», где еврейские актеры Соломон Михоэлс и Вениамин Зускин поют на идиш колыбельную песню маленькому черному ребенку, вызывая шквал аплодисментов и на экране, и в зале. На премьере фильма среди аплодировавших был и Сталин. После очередного просмотра «Цирка» он приказал вырезать этот фрагмент.
Ответ на вопрос о том, погиб Михоэлс в результате несчастного случая или был насильственно умерщвлен, был получен только после смерти Сталина.
Благодаря стараниям Берии открылась страшная картина убийства Соломона Михоэлса.
ЗАПИСКА Л.П. БЕРИИ В ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС
О ПРИВЛЕЧЕНИИ К УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЛИЦ,
ВИНОВНЫХ В УБИЙСТВЕ С.М. МИХОЭЛСА И В.И. ГОЛУБОВА
№ 20/Б 2 апреля 1953 г.
Совершенно секретно.
Т. МАЛЕНКОВУ Г.М.
В ходе проверки материалов следствия по так называемому «делу о врачах-вредителях», арестованных быв. Министерством государственной безопасности СССР, было установлено, что ряду видных деятелей советской медицины, по национальности евреям, в качестве одного из главных обвинений инкриминировалась связь с известным общественным деятелем – народным артистом СССР МИХОЭЛСОМ. В этих материалах МИХОЭЛС изображался как руководитель антисоветского еврейского националистического центра, якобы проводившего подрывную работу против Советского Союза по указаниям из США.
Версия о террористической и шпионской работе арестованных врачей ВОВСИ М.С., КОГАНА Б.Б. и ГРИНШТЕЙНА А.М. «основывалась» на том, что они были знакомы, а ВОВСИ состоял в родственной связи с МИХОЭЛСОМ.
Следует отметить, что факт знакомства с МИХОЭЛСОМ был также использован фальсификаторами из быв. МГБ СССР для провокационного измышления обвинения в антисоветской националистической деятельности П.С. ЖЕМЧУЖИНОЙ, которая на основании этих ложных данных была арестована и осуждена Особым совещанием МГБ СССР к ссылке.
В связи с этими обстоятельствами Министерством внутренних дел СССР были подвергнуты проверке имеющиеся в быв. МГБ СССР материалы о МИХОЭЛСЕ.
В результате проверки установлено, что МИХОЭЛС на протяжении ряда лет находился под постоянным агентурным наблюдением органов государственной безопасности и наряду с положительной и правильной критикой отдельных недостатков в различных отраслях государственного строительства СССР иногда высказывал некоторое недовольство по отдельным вопросам, связанным главным образом с положением евреев в Советском Союзе.
Следует подчеркнуть, что органы государственной безопасности не располагали какими-либо данными о практической антисоветской и тем более шпионской, террористической или какой-либо иной подрывной работе МИХОЭЛСА против Советского Союза.
Необходимо также отметить, что в 1943 году МИХОЭЛС, будучи председателем Еврейского антифашистского комитета СССР, выезжал, как известно, в США, Канаду, Мексику и Англию, и его выступления там носили патриотический характер.
В процессе проверки материалов на МИХОЭЛСА выяснилось, что в феврале 1948 года в гор. Минске бывшим заместителем министра госбезопасности СССР ОГОЛЬЦОВЫМ совместно с бывшим министром госбезопасности Белорусской ССР ЦАНАВА по поручению бывшего министра государственной безопасности АБАКУМОВА была проведена незаконная операция по физической ликвидации МИХОЭЛСА.
В связи с этим Министерством внутренних дел СССР был допрошен АБАКУМОВ и получены объяснения ОГОЛЬЦОВА и ЦАНАВА. Об обстоятельствах проведения этой преступной операции АБАКУМОВ показал:
«Насколько я помню, в 1948 году глава Советского правительства И.В. Сталин дал мне срочное задание – быстро организовать работниками МГБ СССР ликвидацию МИХОЭЛСА, поручив это специальным лицам.
Тогда было известно, что МИХОЭЛС, а вместе с ним его друг, фамилию которого не помню, прибыли в Минск. Когда об этом было доложено И.В. Сталину, он сразу же дал указание именно в Минске и провести ликвидацию МИХОЭЛСА под видом несчастного случая, т. е. чтобы МИХОЭЛС и его спутник погибли, попав под автомашину.
В этом же разговоре перебирались руководящие работники МГБ СССР, которым можно было поручить проведение указанной операции. Было сказано: возложить проведение операции на ОГОЛЬЦОВА, ЦАНАВА и ШУБНЯКОВА.
После этого ОГОЛЬЦОВ и ШУБНЯКОВ вместе с группой подготовленных ими для данной операции работников выехали в Минск, где совместно с ЦАНАВА и провели ликвидацию МИХОЭЛСА.
Когда МИХОЭЛС был ликвидирован и об этом было доложено И.В. Сталину, он высоко оценил это мероприятие и велел наградить орденами, что и было сделано».
ОГОЛЬЦОВ, касаясь обстоятельств ликвидации МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА, показал:
«Поскольку уверенности в благополучном исходе операции во время “автомобильной катастрофы” у нас не было, да и это могло привести к жертвам наших сотрудников, мы остановились на варианте – провести ликвидацию МИХОЭЛСА путем наезда на него грузовой машины на малолюдной улице. Но этот вариант хотя и был лучше первого, но он также не гарантировал успеха операции наверняка. Поэтому было решено МИХОЭЛСА через агентуру пригласить в ночное время в гости к каким-либо знакомым, подать ему машину к гостинице, где он проживал, привести его на территорию загородной дачи ЦАНАВА Л.Ф., где и ликвидировать, а потом труп вывезти на малолюдную (глухую) улицу города, положить на дороге, ведущей к гостинице, и произвести наезд грузовой машиной. Этим самым создавалась правдоподобная картина несчастного случая наезда автомашины на возвращающихся с гулянки людей, тем паче что подобные случаи в Минске в то время были очень часты. Так было и сделано».
ЦАНАВА, подтверждая объяснения ОГОЛЬЦОВА об обстоятельствах убийства МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА, заявил:
«…Зимой 1948 года, в бытность мою министром госбезопасности Белорусской ССР, по ВЧ позвонил мне АБАКУМОВ и спросил, имеются ли у нас возможности для выполнения одного важного задания И.В. Сталина. Я ответил ему, что будет сделано.
Вечером он мне позвонил и передал, что для выполнения одного важного решения правительства и личного указания И.В. Сталина в Минск выезжает ОГОЛЬЦОВ с группой работников МГБ СССР, а мне надлежит организовать ему содействие.
…При приезде ОГОЛЬЦОВ сказал нам, что по решению правительства и личному указанию И.В. Сталина должен быть ликвидирован МИХОЭЛС, который через день или два приезжает в Минск по делам службы… Убийство МИХОЭЛСА было осуществлено в точном соответствии с этим планом… Примерно в 10 часов вечера МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА завезли во двор дачи (речь идет о даче ЦАНАВА на окраине Минска). Они немедленно с машины были сняты и раздавлены грузовой автомашиной. Примерно в 12 часов ночи, когда по городу Минску движение публики сокращается, трупы МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА были погружены на грузовую машину, отвезены и брошены на одной из глухих улиц города. Утром они были обнаружены рабочими, которые об этом сообщили в милицию».
Таким образом, произведенным Министерством внутренних дел СССР расследованием установлено, что в феврале 1948 года ОГОЛЬЦОВЫМ И ЦАНАВА совместно с группой оперативных работников МГБ – технических исполнителей, под руководством АБАКУМОВА, была проведена преступная операция по зверскому убийству МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА.
Учитывая, что убийство МИХОЭЛСА И ГОЛУБОВА является вопиющим нарушением прав советского гражданина, охраняемых Конституцией СССР, а также в целях повышения ответственности оперативного состава органов МВД за неуклонное соблюдение советских законов Министерство внутренних дел СССР считает необходимым:
а) арестовать и привлечь к уголовной ответственности бывшего заместителя министра государственной безопасности СССР ОГОЛЬЦОВА С.И. и бывшего министра государственной безопасности Белорусской ССР ЦАНАВА Л.Ф.;
б) Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями участников убийства МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА отменить.
Л. Берия
(АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 536. Л. 103–107. Подлинник [машинопись с рукописными вставками над прочерками фамилии И.В. Сталин]).
Сергей Огольцов, главный организатор убийства Михоэлса, который после этого стал пользоваться особым расположением Сталина и одно время даже исполнял обязанности министра госбезопасности, 3 апреля 1953 года был арестован. За убийство Михоэлса ему грозил расстрел. Но после ареста Берии он был освобожден, полностью реабилитирован и отправлен в запас.
В конце концов справедливость все же восторжествовала. В 1958 году «За грубое нарушение социалистической законности, в результате которого к высшей мере наказания и длительным срокам заключения были приговорены работники ленинградских высших учебных заведений» Огольцов был исключен из партии, лишен воинского звания и правительственных наград «как дискредитировавший себя за время работы в органах». В 1976 году он умер.
Бывший министр госбезопасности Белорусской ССР Лаврентий Цанава, на даче которого был умерщвлен Михоэлс, через месяц после смерти Сталина был арестован. Расстрела дожидаться не стал. В тюрьме покончил жизнь самоубийством.
Полковник госбезопасности Федор Шубняков, который по иронии судьбы занимал тогда пост начальника отдела МГБ СССР по работе с интеллигенцией, 18 марта 1953 года показал следующее:
«1. После того как я доложил т. Огольцову, что Михоэлс и агент доставлены на дачу, он сообщил об этом по ВЧ Абакумову, который предложил приступить к ликвидации Михоэлса и агента – невольного и опасного свидетеля смерти Михоэлса.
2. С тем, чтобы создать впечатление, что Михоэлс и агент попали под автомашину в пьяном виде, их заставили выпить по стакану водки. Затем они по одному (вначале агент, а затем Михоэлс) были умерщвлены – раздавлены грузовой автомашиной.
3. Убедившись, что Михоэлс и агент мертвы, наша группа вывезла их тела в город и выбросила их на дорогу одной из улиц, расположенных недалеко от гостиницы. Причем их трупы были расположены так, что создавалось впечатление, что Михоэлс и агент были сбиты автомашиной, которая переехала их передними и задними скатами».
Известный журналист Евгений Жирнов, ссылаясь на рассказ Шубнякова, сообщил, что тот никогда раньше не присутствовал и не хотел присутствовать при подобном, поэтому он повернулся, чтобы уйти в свою комнату на даче. Но прозвучал приказ: «Всем стоять, как стояли!» Боевик тяжелой дубиной ударил Михоэлса и Голубова по голове. Все было кончено – руководители группы ушли в дом. Потом трупы увезли в город, а когда боевики вернулись, вся команда, кроме Цанава, уехала в Москву».
Нашлось письмо С. Огольцова к Берии от 18 марта 1953 года, которое Матвей Гейзер привел в своей публикации в «Еврейском обозревателе», приуроченной к 55-й годовщине со дня гибели Михоэлса:
«По Вашему требованию докладываю об обстоятельствах произведенной операции по ликвидации главаря еврейских националистов Михоэлса в 1948 году. В ноябре-декабре (точно не помню) 1947 года Абакумов и я были вызваны в Кремль к товарищу Сталину И.В. по вопросу следственной работы МГБ. Во время беседы товарищем Сталиным была названа фамилия Михоэлса и дано указание Абакумову о необходимости проведения специального мероприятия в отношении Михоэлса и что для этой цели надо устроить “автомобильную катастрофу”. К тому времени Михоэлс был известен как главный руководитель еврейского националистического подполья, проводивший по заданию американцев активную вражескую работу против Советского Союза. В первых числах января 1948 года Михоэлс выехал по делам театра в г. Минск. Воспользовавшись этой поездкой, Абакумовым было принято решение во исполнение указания провести операцию по ликвидации Михоэлса в Минске. Организация операции была поручена мне и бывшему министру госбезопасности Белорусской ССР товарищу Цанава Л.Ф.
Числа 6–7 января я с группой товарищей: Шубняков Ф.Т., бывший в то время зам начальника 2-го Главного управления, Лебедев В.Е. и Круглов Б.А., бывший работник аппарата тов. Судоплатов (последний об этой операции не знал) выехал на машине в Минск. После прибытия в Минск мы с товарищем Цанава Л.Ф. в присутствии тт. Шубнякова и Лебедева наметили план проведения операции (документов не составляли, как положено в таких случаях)…
Для того чтобы сохранить операцию в строжайшей тайне, во время операции над Михоэлсом были вынуждены пойти с санкции Абакумова на ликвидацию и агента, прибывшего с ним из Москвы. Потому что последний был в курсе всех агентурных мероприятий, проводившихся по Михоэлсу, он же поехал с ним в гости. Доверием у органов агент не пользовался.
Непосредственными исполнителями были: тов. Лебедев В.Е., Круглов Т.А. и Шубняков Ф.Т.
О ходе подготовки и проведения операции мною докладывалось Абакумову по ВЧ, а он, не кладя трубки, по АТС Кремля докладывал в инстанцию.
Участники операции за образцовое выполнение специального задания правительства были награждены орденами Советского Союза».
Дали невинно убиенным перед смертью по стакану водки, а потом ударили тяжелой дубиной по голове (как показывает Шубняков) или слегка придушили и сделали какой-то наркотизирующий укол (как предполагает генерал-лейтенант Судоплатов), непринципиально. Главное, что обездвиженных, но еще живых их положили под колеса грузовой автомашины, которая двумя осями по ним проехала и раздавила.
Есть еще одна версия этого события. Ольге Григорьевне Шатуновской, живой легенде Бакинского подполья, члену партии с 1916 года, познавшей Лубянку, Колыму и ссылку, которая в 1960 году была членом комиссии Шверника, довелось выслушивать объяснения Маленкова по поводу антипартийной группировки Молотова, Маленкова, Кагановича. Маленкова тогда спросили, почему члены Политбюро (или Президиума ЦК) не сопротивлялись безумным решениям деспота. «Мы его смертельно боялись», – ответил Маленков. О. Шатуновская слово в слово пересказала то, что говорил Маленков об убийстве Михоэлса:
«Сталин, смакуя, излагал свой сценарий убийства Михоэлса и заодно Голубова (другого эксперта, посланного в Минск отбирать кандидатов на премии). Обоих пригласил министр ГБ, угостил вином – чтобы при вскрытии в желудке нашли алкоголь, – а затем вошли палачи, набросили на обреченных мешки и не торопясь, в течение часа, били по ним ломами. Мне почему-то запомнилось, что в течение часа. Я совершенно не уверен, что убийство было совершено точно так, Сталин мог любоваться сценарием, пришедшим в голову задним числом, и сами убийцы могли схалтурить».
«Маленков, – считает Шатуновская, – не мог мгновенно придумать эту историю, воображения бы не хватило. Это канцелярист, а не поэт застенка».
Недавно всплыло имя еще одного боевика, который мог принимать участие в убийстве Михоэлса и Голубова. Перебежавший на Запад сотрудник КГБ Дерябин выпустил книжку о спецподразделениях, озаглавив ее «Стражи Кремля». Он рассказал, что в период всевластия Сталина в роли главного палача обычно выступал некто Окунев. «Помимо особого пристрастия к столь необычному ремеслу, как лишение людей жизни, он слыл также заядлым пьяницей, каковым был уже к 1947 году, когда вступил в новую для себя должность. Его сторонились не из-за отвращения к возложенным на него обязанностям, а лишь потому, что слишком уж часто приходилось им видеть, как брел он шаткой походкой по коридорам штаб-квартиры охранной службы в здании на площади Дзержинского, держа в руке неизменную бутылку водки и не замечая слюны, стекавшей из его рта.
Одной из первых крупных акций, совершенных для управления полковником Окуневым, стало убийство выдающегося еврейского актера и режиссера Соломона Михоэлса».
Генерал госбезопасности Павел Судоплатов («Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы». М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997) в своих воспоминаниях тоже признался, что его ведомство осуществило этот теракт. Опровержения с Лубянки не последовало.
Об убийстве Соломона Михоэлса написаны книги. В них подробно изложена история его непростых отношений со Сталиным, которые закончились тем, что прямо с заседания Комитета по Сталинским премиям тот, не задумываясь, отправил его под колеса грузовика.
При малейшей на то возможности бывшее руководство КПСС никогда бы не признало гибель Соломона Михоэлса спланированным государственным преступлением. Они бы от всего этого всеми силами открещивались. Никто из них не опровергал известной записки Министерства внутренних дел от 2 апреля 1953 года за № 20/Б, в которой во всех деталях описано, кем это преступление было инициировано, как было спланировано и кем было осуществлено. Никто не опровергал наличия Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении боевыми орденами тех лиц, на которых указывают как на участников этого преступления, и Указа об отмене этих наград. Они полагали, что этим смогут снять с себя вину за совершенное злодеяние. Они знали, что шила в мешке было не утаить. При проведении этой карательной операции были задействованы десятки людей, и информация об этом преступлении рано или поздно обязательно должна была выйти наружу. Но тогда указали бы и на тех, кто своими подписями тайно скрепил смертный приговор Михоэлсу. Поэтому более безопасным для себя они посчитали рассказать о том, что трагическая гибель Соломона Михоэлса была преступлением, выполненным по личному приказу Сталина.
Никто из тех, кто в связи с делом Михоэлса был обвинен, не выступили в защиту своего честного имени. Напротив, они чистосердечно раскаялись в содеянном преступлении и дали исчерпывающие признательные показания.
Когда Министерство государственной безопасности организовало на Соломона Михоэлса компромат (эти документы сохранились), Сталин вычеркнул его из жизни.
Сталин не дождался столь ожидаемого им «Указа», лишающего Михоэлса звания народного артиста СССР. Он появился только через день после его смерти. Опубликовывать его, естественно, не стали. Спустя полтора месяца этот несправедливый указ в закрытом порядке был отменен.
Последнее расстрельное дело Сталина
Осенью 1948 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о роспуске Еврейского антифашистского комитета. ЕАК был создан в годы войны (февраль-март 1942 года), как официально указывалось, для сплочения антифашистских сил в борьбе с фашистским геноцидом. На самом же деле ему ставилась задача выбивания финансовых средств у богатых американских евреев для ведения войны. В ЕАК вошли известные еврейские деятели: актер-трагик Соломон Михоэлс, поэты и писатели И.С. Фефер, Л.М. Квитко, П.Д. Маркиш, Д.Р. Бергельсон, С.З. Галкин, художественный руководитель Московского государственного еврейского театра (ГОСЕТ) В.Л. Зускин, главный врач ЦКБ им. Боткина Б.А. Шимелиович, директор Института физиологии АМН, академик АН и АМН Л.С. Штерн, председатель Совинформбюро С.А. Лозовский и др. Комитет имел свой печатный орган – газету «Эйникайт» («Единение»), распространявшуюся главным образом за рубежом.
Сталин посчитал, что после окончания Второй мировой войны этот комитет исчерпал свои задачи и постепенно трансформировался в активный националистический центр. По его мнению, установившиеся контакты советских евреев с зарубежными еврейскими организациями создали нежелательный канал для передачи в обе стороны различного рода информации, которую он признал вредной, антисоветской.
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 20 ноября 1948 года предписывало: «Еврейский антифашистский комитет немедля распустить, так как, показывают факты, этот комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки. В соответствии с этим органы печати этого комитета закрыть, дела комитета забрать. Пока никого не арестовывать».
На Лубянку свезли кипы бумаг, изъятых из офиса ЕАК. Некоторое время мне пришлось работать в здании на Кропоткинской улице, дом 10 (теперь это улица Пречистенка), где раньше находился ЕАК. Один из технических сотрудников, который там служил в послевоенные годы, рассказал, как это происходило. Он видел, как в один из дней, в полночь, вдоль Кропоткинской улицы выстроилась вереница грузовиков, в которые сносили большие мешки с бумагами ЕАК.
Абакумов лично изымал материалы в бывшем кабинете Михоэлса в Еврейском театре, который стал мемориальным музеем артиста.
Большинство документов ЕАК было на иврите. «Комитетчики» нужным количеством переводчиков не располагали, поэтому при всем желании прочесть все эти материалы не могли. Но этого уже не требовалось. Сталин заранее записал членов ЕАК в шпионы.
Основную крамолу он увидел в том, что ЕАК, изменив первоначальной направленности своей деятельности, переключился на разработку идеи создания еврейской автономии в Крыму. Ни для кого это не было секретом, поскольку члены Еврейского антифашистского комитета еще до окончания войны проговаривали этот вопрос с Молотовым:
«Он нас принял… и мы поставили вопрос о создании еврейской республики в Крыму или на территории, где была Республика немцев Поволжья. Тогда нам это нравилось и красиво звучало: где раньше была республика немцев, должна стать еврейская республика. Молотов сказал, что это демагогически хорошо звучит, но не стоит ставить этот вопрос и создавать еврейскую республику на этой территории, так как евреи – народ городской и нельзя сажать евреев за трактор. Далее Молотов сказал: “Что касается Крыма, то пишите письмо, и мы его посмотрим”» (из выступления Фефера на суде).
Отчасти Молотов был прав. Неудачная плановая аграризация евреев началась в 1924 году, когда был основан Комитет по земельному устройству трудящихся евреев при президиуме Совета национальностей ЦИК СССР (Комзет) и в 1925 году – добровольное Всесоюзное общество по земельному устройству трудящихся евреев в СССР (Озет). В том же году к ним присоединился Агроджойнт (АДЖ), дочернее общество Американского объединенного распределительного комитета (Джойнт), которое в тесной кооперации с Комзетом взяло на себя обязанности по содействию земельному устройству евреев – сначала в Украине, а с 1926 года – в Крыму, где американскому товариществу были переданы земельные фонды. Поддержка хозяйств осуществлялась путем перечисления денег, поставки семян и сельскохозяйственной техники. Общая сумма затрат АДЖ на сельхозмероприятия в Советском Союзе за 10 лет (1925–1935 гг.) составила более $13 млн. Созданию устойчивых сельскохозяйственных еврейских поселений в Крыму мешало отсутствие у коммунаров крестьянских навыков. Центральные и местные власти на русский лад переименовывали национальные названия поселений, меняли уклад их жизни, постоянно вмешивались в хозяйственную деятельность. Наравне с другими национальными группами, населявшими Крым, еврейские поселенцы, особенно имея в виду, что они тесно общались с иностранцами, не избежали сталинских репрессий. Часть из них постепенно перебралась в города. В начале войны большинство крымских еврейских коммунаров вместе с колхозным скотом были эвакуированы через Керчь на Кубань и Кавказ. Те, кто остался, стали жертвами немецкой оккупации Крыма.
Инициаторы письма к Сталину должны были все это хорошо знать. Тем не менее в виде записки 15 февраля 1944 года оно было направлено Сталину. Копию письма Михоэлс передал Молотову через его жену Полину Жемчужину. В исторической литературе оно потом стало именоваться «крымским письмом».
«Я думал, что раз существует Автономная еврейская область Биробиджан, – говорил потом на суде один из авторов этого письма Юзефович, – то почему не может существовать такая же республика в Крыму. Из Биробиджана евреи все сбежали потому, что там было плохо и, кроме того, там была недалеко граница с Японией, а в Крыму они могли обосноваться. Я не видел в этом ничего особенного».
Павел Судоплатов по этому поводу вспоминает: «Мысль о создании еврейской социалистической республики в Крыму открыто обсуждалась в Москве не только среди еврейского населения, но и в высших эшелонах власти». В июне 1944 года президент американской торговой палаты Эрик Джонстон вместе с американским послом Аверелом Гарриманом был принят Сталиным для обсуждения проблем возрождения областей, бывших главными еврейскими поселениями в Белоруссии, и о переселении евреев в Крым. «Джонстон нарисовал перед Сталиным весьма радужную картину, говоря, что для этой цели Советскому Союзу после войны будут предоставлены долгосрочные американские кредиты». Сталин рассчитывал на 10 миллиардов долларов, которые были необходимы нам для восстановления разрушенной войной экономики страны.
«Поговаривали, – сообщает Павел Судоплатов, – что Михоэлсу может быть предложен пост председателя Верховного Совета в еврейской республике. Кроме Молотова, Лозовского и нескольких ответственных сотрудников Министерства иностранных дел Михоэлс был единственным человеком, знавшим о существовании сталинского плана создания еврейского государства в Крыму. Однако решение вопроса о создании еврейской республики было отложено до окончания войны, и письмо лежало без движения в течение четырех лет, о его содержании ходили самые разные слухи».
Павел Судоплатов вспоминает также, что «видел сообщение о том, что Сталин после войны обсуждал с делегацией американских сенаторов план создания еврейской республики в Крыму и возрождения Гомельской области, места компактного проживания евреев в Белоруссии. Он просил их не ограничивать кредиты и техническую помощь этими двумя регионами, а предоставить ее без привязки к конкретным проектам». Это и явилось камнем преткновения в переговорах. Американцы настаивали на целевом использовании предоставляемых кредитов исключительно для обустройства советских евреев. Сталин не собирался делать им такие подарки.
Его отношение к созданию еврейской автономии в Крыму с самого начала было отрицательным. Он хорошо понимал, что евреев нельзя будет удержать в пределах степного Крыма и они непременно оккупируют Черноморское побережье, которое являлось «Всесоюзной здравницей», ежегодно посещаемой миллионами советских людей со всех уголков страны. Если бы курортное дело оказалось в руках евреев, это потенциально могло явиться причиной разогрева в обществе антисемитских настроений и спровоцировать межнациональный конфликт. Кроме того, на эту территорию претендовали выселенные оттуда крымские татары.
К середине лета 1944 года Сталин уже принял по данному вопросу окончательное решение. Руководители ЕАК Михоэлс, Фефер и Эпштейн были приглашены на беседу к Кагановичу. Разговор этот был трудным и продолжительным. Каганович выполнил поручение Сталина и довел до их сведения, что «хозяин» этой инициативой недоволен. Те, кто шел наперекор Сталину, долго не жили.
После победы над гитлеровской Германией, в июне 1945 года, в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР Крым стал административной областью в составе РСФСР. Вопрос о «Калифорнии в Крыму» был окончательно закрыт.
Еврейский антифашистский комитет по инерции продолжал функционировать. Фактически он стал местом регулярных встреч радикально настроенной еврейской общественности. Можно себе представить, сколь вольные для того времени там могли вестись разговоры и что могли доносить об этом осведомители. Банальная еврейская болтовня была квалифицирована как государственное преступление.
Наверняка, что осведомители перестарались в выпячивании антисталинских настроений евреев, поскольку вождь решил обезглавить ЕАК, физически уничтожив Михоэлса.
Распрощавшись с иллюзорной мечтой вовлечь Израиль в сферу советского влияния, Сталин перестал церемониться и с собственными евреями.
В конце 1948 – начале 1949 года основные функционеры ЕАК были взяты под стражу. Открыли следственное дело.
За подписью министра государственной безопасности СССР Абакумова в Политбюро ЦК КПСС пошло заключение по ЕАК.
«Обнаруженные при роспуске Еврейского антифашистского комитета документы подтверждают агентурные материалы и показания арестованных еврейских националистов о том, что комитет во главе с Михоэлсом, Фефером и другими, по существу, превратился в антисоветский центр, который, ориентируясь на Америку, проводил в СССР подрывную работу».
При подготовке политических процессов Сталин всегда тщательно подбирал состав обвиняемых. В нем обязательно должны были присутствовать всеми узнаваемые лица, иначе процесс мог показаться малозначительным. Для «Дела ЕАК» в качестве ключевой фигуры был выбран член ЦК ВКП(б) Соломон Абрамович Лозовский, который к тому времени руководил кафедрой истории международных отношений и внешней политики в Высшей партийной школе при ЦК ВКП(б). Это был один из немногих уцелевших после многочисленных сталинских чисток старых большевиков. Требовалось лишить его партийного иммунитета.
Сын сельского учителя Лозовский (настоящая фамилия Дридзо) в 1901 году вступил в РСДРП. Вел партийную работу в Петербурге, Казани, Харькове. Революция 1905–1907 годов застала его в Казани. Был арестован и отправлен в ссылку, бежал за границу. Выполнял партийные поручения в Женеве и Париже. В 1917 году вернулся в Петроград, где за выступление против решений партии вскоре был исключен из РКП(б). Через год его в партии восстановили и направили на профсоюзную работу. Больше 15 лет он был генеральным секретарем Профинтерна, собиравшего «пятые колонны» в разных странах мира.
После смерти Ленина Лозовский безоговорочно принял сторону Сталина, что позволило ему в разное время занимать должности директора Гослитиздата, заместителя наркома иностранных дел СССР, начальника Совинформбюро.
Поручения Сталина выполнялись быстро. Лозовского вызвали на Старую площадь, где 13 января (день годовщины убийства Соломона Михоэлса) находящемуся на восьмом десятке лет профессору многоопытные функционеры Маленков и Шкирятов учинили перекрестный допрос. Лозовский не отрицал, что имел встречи с Михоэлсом, Фефером, Юзефовичем и другими еврейскими деятелями и то, что после приезда из Америки Михоэлс и Фефер рассказывали ему, что американские евреи поддерживают идею создания еврейской республики в Крыму.
К Сталину немедленно полетела докладная записка, в которой, в частности, указывалось, что «…Лозовский должен был увидеть антисоветское лицо Михоэлса и Фефера и довести об этом до сведения Центрального Комитета ВКП(б). Но Лозовский этого не сделал, а, наоборот, посоветовал Михоэлсу и Феферу направить докладную записку в правительство о создании еврейской республики в Крыму и сам принял участие в редактировании записки».
Ничего нового тут ни для кого не было. Более того, если вернуться к реальной истории написания «крымского письма», то роль осторожного Лозовского сводилась лишь к сглаживанию острых углов и неудачных формулировок. Никаких других серьезных прегрешений они за Лозовским найти не смогли.
Он тоже не чувствовал за собой никакой вины, поэтому никак не мог предполагать, что над ним сгущаются тучи.
Сталин был сильно раздосадован. Формулировка «политически неблагонадежные связи и недостойное… поведение» для расстрельной статьи не подходила. «Редакцию» проекта решения выполнили в МГБ:
«…Из материалов, поступивших в ЦК ВКП(б) от органов Министерства госбезопасности, видно, что член ЦК ВКП(б) Лозовский… сговаривался за спиной ЦК ВКП(б) с антифашистским еврейским комитетом о том, как выполнить план американских капиталистических кругов по созданию в Крыму еврейского государства и с каким заявлением обратиться в Советское правительство, чтобы скорее добиться успеха в этом деле. Кроме того… Лозовский неоднократно принимал американских корреспондентов Гольдберга, Новика, являющихся американскими разведчиками, широко снабжая их секретными материалами о состоянии оборонной промышленности СССР без ведома и разрешения правительства… Считая несовместимым поведение Лозовского со званием члена ЦК ВКП(б) и члена партии, исключить Лозовского С.А. из состава членов ЦК ВКП(б) и из членов партии».
Опросом членов Политбюро по телефону 20 января 1949 года данное постановление было единогласно утверждено. Спустя неделю Лозовского арестовали.
Почти одновременно с Лозовским был взят под стражу академик двух академий (АН и АМН СССР), директор Института биохимии АН СССР Я.О. Парнас, который в ходе первого же допроса с пристрастием скоропостижно скончался. Мертвые души в «Деле ЕАК» Сталину были не нужны, поэтому Парнас в связи с этим делом нигде больше не упоминается. Смерть Парнаса долго замалчивали. От его жены в течение нескольких лет продолжали принимать передачи.
Следователи МГБ начали методично выбивать из подследственных нужные для фабрикации дела признательные показания.
В книге Арно Люстигера «Сталин и евреи. Трагическая история Еврейского антифашистского комитета» (РОССПЭН, 2008) собраны многочисленные документы, показывающие, как это происходило:
«В следствии (по “Делу ЕАК”) участвовали в общей сложности 35 следователей – некоторые были преступниками за письменным столом, другие настоящими палачами. Например, Маркиша (известный еврейский поэт) подвергали продолжительным допросам, которые могли длиться до 17 часов, часто за полночь назначался ночной допрос, продолжавшийся до утра. Такое обращение применялось по отношению к Маркишу до 29 апреля. За это время ему пришлось провести в общей сложности 16 дней в тяжелейших условиях в темном карцере». В этих и других противоправных действиях с подследственными мучители впоследствии признавались сами, когда они были арестованы. Лину Штерн (академик Академии наук и Академии медицинских наук СССР, опубликовала более 400 научных работ по физиологии и биохимии. Она была награждена многими орденами и медалями. В 1943 году ей была присуждена Сталинская премия. Единственная из руководства ЕАК не была расстреляна) «28 января гражданский сотрудник МГБ привел к Абакумову, и тот сразу же заорал: “Мы все знаем! Признавайтесь! Вы сионистка, вы хотели оторвать Крым от России, чтобы создать там еврейское государство”. Когда она стала возражать, министр рявкнул: “Что ты врешь, старая шлюха!” (Она никогда не была замужем.) Затем Штерн сидела в Лефортовской и Лубянской тюрьмах. Один только следователь Рассыпнинский допрашивал ее 97 раз, но не смог узнать ничего конкретного и отягчающего. Поэтому следователи попытались истолковать ее международные контакты и визиты иностранных ученых в Советский Союз как шпионаж в интересах США в области атомной и бактериологической войны».
Бергельсон (писатель на идиш) …«позже показывал перед судом, как возникали протоколы следствия. Когда, например, следователь заявил, что Гольдберг – американский шпион, он удивленно спросил: “Да?” В протоколе же вопросительный знак был убран, а протесты Бергельсона были отвергнуты, и его принудили подписать протокол. Ту же технику конструирования протоколов описал перед судом и обвиняемый Ватенберг. Его следователь дал ему понять, что он – не “секретарь” подследственного, то есть записывал протоколы не с его слов, а изменял или фильтровал с точки зрения обвинения».
Большинство членов ЕАК, поняв, что им не удастся доказать свою правоту следователям, которые для достижения своей цели готовы были пойти на крайние меры, решили, что для них будет лучше, если они подпишут фальсифицированные протоколы допросов, сохранят свое здоровье и перенесут борьбу за свое честное имя в суд.
«Дело ЕАК» было уже давно созревшим плодом, но, к удивлению многих, он почему-то не падал. Кое-кому уже стало казаться, что на этот раз пронесет, обойдется без обычного кровопускания и обвиняемых в худшем случае ожидают тюрьма, лагерь или ссылка. Оказалось, что это далеко не так. Сталин просто взял передышку для того, чтобы расправиться с женой Молотова Полиной Жемчужиной.
С некоторых пор ему вообще перестала нравиться эта семья.
Молотов был постоянным напоминанием Сталину о его неудачных переговорах с немцами, что, в конце концов, привело к неожиданному нападению Германии на Советский Союз. Свою вину за это Сталин склонен был переложить на своего министра иностранных дел Молотова. Сталин не забыл, что в прошлом Молотов был одним из ближайших сотрудников Григория Зиновьева. И то, что в 1936 году Молотов активно противился проведению открытого суда над Каменевым и Зиновьевым. Он тогда сам едва избежал ареста.
Жемчужина была последней, кто имел долгий разговор с женой Сталина Надеждой Аллилуевой в ночь ее самоубийства. О содержании этого разговора нетрудно было догадаться по его последствиям.
Известен и такой факт. На одном из послевоенных заседаний Политбюро Сталин неожиданно заявил, что представительские расходы семьи Молотова непомерно велики. «Может быть, около них кормится охрана или кто-нибудь еще. Это же относится и ко всем другим», – добавил Сталин. Разобраться в данном вопросе поручили Алексею Косыгину. Вмешательство в семейные дела своих старших коллег, как он впоследствии вспоминал, было тогда для него малоприятным.
Вопреки тому, о чем теперь многие пишут, Полина Жемчужина и Вячеслав Молотов были дружной парой. Сталину, который сам никогда не был счастлив в семейной жизни, это тоже не нравилось.
Следует сказать, что Сталин всегда подозрительно относился к родственникам своих соратников. Как, впрочем, и к своим собственным. Особенно он не доверял их женам, считая, что они могут быть каналом утечки различного рода конфиденциальной информации, в том числе и о нем самом, которую он тоже относил к разряду государственных тайн.
Были арестованы жены «всесоюзного старосты» Калинина и занимавшего большие военные и хозяйственные посты Хрулёва. Сидели жена и сын Куусинена, сноха Хрущева, два сына Микояна, брат Орджоникидзе. Для каждого из них находили собственные прегрешения.
Мало кому удавалось заступиться за близких родственников.
Генерал-лейтенант Поскребышев, который был одним из немногих людей, искренне преданных Сталину. С 1935 года он бессменно заведовал канцелярией генерального секретаря ЦК ВКП(б). Через него к вождю шла вся информация. Фактически он был наиболее доверенным лицом Сталина, готовил ему документы, выполнял личные задания. Когда вскоре после войны арестовали жену Поскребышева, Брониславу Соломоновну, бывшую дальней родственницей Троцкого, он умолял Сталина ее пощадить, тот наотрез отказал. Три года она провела в тюрьме. Потом ее расстреляли по обвинению в шпионаже.
Со Сталиным бывало и такое, что некоторых арестованных он неожиданно отпускал личным распоряжением, невольно показывая тем самым, что они сидели зазря. Однажды он спросил у Куусинена, почему тот не хлопочет о своем сыне. «Очевидно, были серьезные причины для его ареста», – дипломатично ответил Куусинен. Сталин усмехнулся. Через некоторое время сын Куусинена был освобожден. Но его жену Айво, бывшую агентом военной разведки, которая сначала находилась на нелегальной работе по линии Коминтерна в США, а потом под именем Элизабет Хансен в Японии (вместе с Рихардом Зорге), по распоряжению Сталина в 1937 году вызвали в Москву и арестовали. После освобождения и реабилитации она не захотела жить в Советском Союзе и вернулась в Финляндию.
В этом еще одна непостижимая черта характера Сталина. Почему при всей его подозрительности он не боялся держать около себя людей, которым нанес смертельную обиду.
Другой парадокс заключался в том, что те, у кого Сталин разорил семью, продолжали, а скорее были вынуждены ему преданно служить.
Он хорошо знал, что таким образом может их постоянно шантажировать. Обычно члены семей репрессированных лишались политического доверия или тоже арестовывались. Продолжая с ними работать, Сталин давал понять, что они находятся на свободе исключительно благодаря его милости, за что должны были быть ему еще благодарны.
Супругу Калинина Екатерину Ивановну Лоорберг (члена РСДРП(б) с 1917 года, члена Верховного суда СССР) задолго до войны по личному распоряжению Сталина арестовали и приговорили к исправительно-трудовым лагерям сроком на 15 лет. В обвинительном заключении было указано, что она «предоставляла свою квартиру (члена Политбюро) для контрреволюционных сборищ». Ей припомнили сокрытие того факта, что ее брат состоял агентом царской охранки. Калинин не предпринял никаких шагов к ее освобождению, опасаясь даже незначительного конфликта со Сталиным.
Ставшая за 7 лет инвалидом, 9 мая 1945 года она обратилась со слезным письмом в адрес вождя. По личному распоряжению Сталина пожилую женщину помиловали, чтобы она смогла закрыть глаза смертельно больному супругу.
Сталину нужно было постоянно держать в узде непослушного Калинина, номинально являвшегося главой государства. Для этого годились все средства. Об этих истинных намерениях Сталина свидетельствует такая его записка к Молотову:
«Что Калинин грешен, в этом не может быть никакого сомнения. Все, что сообщено о Калинине, – сущая правда. Обо всем надо осведомить ЦК. Чтобы Калинину впредь неповадно было путаться с пройдохами».
В своих таких действиях Сталин не ошибся. «Всесоюзный староста» послушно выстраивал законодательную базу под все беззакония Сталина. Именно Калинин подписал пресловутое постановление ЦИК, устанавливающее 10-дневный срок ведения следствия, предоставление обвинительного заключения обвиняемым за день до суда, слушание дела без участия сторон, лишение возможности обжалования приговора, отмену ходатайства о помиловании, немедленный расстрел приговоренного к высшей мере наказания.
Соратники Сталина из кожи вон лезли для того, чтобы оправдать его доверие и сохранить себе жизнь. При малейшем подозрении таких людей, кто бы они ни были, он немедленно от себя отдалял. Так, в конце концов, случилось и с Поскребышевым, и с Молотовым.
В записи неопубликованной речи Сталина на Пленуме ЦК КПСС (16 октября 1952 года), сделанной Л.Н. Ефремовым, есть такой абзац:
«Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и ее друзьями. А её окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо».
Биография Полины Жемчужиной (настоящие имя и фамилия – Пери Семеновна Карповская) была самой что ни на есть пролетарской. Родилась в семье бедного еврея-портного, трудовую деятельность начала с 13 лет, работая сначала папиросницей на табачной фабрике, а затем кассиром в аптеке. В 1918 году она вступила в РКП(б) и в Красную армию. Постепенно поднималась по партийной лестнице от рядового политработника в частях 12-й армии до инструктора райкома РКП(б) в Москве.
В 1921 году, в возрасте 24 лет, Полина Жемчужина вышла замуж за Вячеслава Молотова. Вскоре она начала учиться в Московском институте народного хозяйства имени Г.В. Плеханова на экономическом факультете. После получения высшего образования занимала руководящие посты в Наркомате пищевой промышленности, парфюмерно-косметической, синтетической и мыловаренной, в текстильно-галантерейной промышленности.
Своих симпатий к евреям Полина Жемчужина никогда не скрывала, поэтому осведомителям, которые постоянно следили за семьями членов Политбюро, не составляло никакого труда регулярно поставлять Сталину информацию о «сионистских» настроениях жены Молотова. Сталин неоднократно указывал на это Молотову в личном разговоре. Однако он считал «Вячу» «подкаблучником», совершенно неспособным повлиять на поведение своей жены, поэтому решил вынести этот вопрос на коллективное обсуждение.
На XVIII партконференции (1941 г.) по предложению Сталина Жемчужину вывели из кандидатов в члены ЦК, куда она была избрана в 1939 году. При голосовании по его супруге Молотов дипломатично воздержался. Сталин воспринял это как отход от общей партийной линии.
Полину Жемчужину это не насторожило и не остановило. Особую дружбу она завела с еврейскими общественными деятелями ЕАК.
На дипломатическом приеме, устроенном ее супругом, тогда еще главой МИДа, по случаю 31-й годовщины Октябрьской революции, ее заметили оживленно беседующей на идише с израильским посланником Голдой Меир, при этом она с гордостью заявила: «Ich bin a iddishe tochter» («Я еврейская дочь»).
Полина Жемчужина была женой члена Политбюро и членом партии. Больше ее своеволия Сталин терпеть не захотел, поэтому поручил Абакумову и Шкирятову дать на нее компрометирующий материал. При допросах многих арестованных членов ЕАК имя Полины Жемчужиной всплывало неоднократно. Для того чтобы придать делу законный вид и толк, Сталин приказал провести очные ставки между Жемчужиной и предварительно обработанными арестованными Фефером, Зускиным и Слуцким.
Сталину настолько не терпелось заполучить эти материалы, что он попросил доставить их к нему на дачу в тот же вечер курьером. Абакумов представил Полину Жемчужину в роли пособницы еврейских националистов:
«В течение длительного времени… поддерживала знакомство с лицами, которые оказались врагами народа, имела с ними близкие отношения, поддерживала их националистические действия и была их советчиком…Вела с ними переговоры, неоднократно встречалась с Михоэлсом, используя свое положение, способствовала передаче… политически вредных, клеветнических заявлений в правительственные органы. Организовала доклад Михоэлса в одном из клубов об Америке, чем способствовала популяризации американских еврейских кругов, которые выступают против Советского Союза. Афишируя свою близкую связь с Михоэлсом, участвовала в его похоронах, проявляла заботу о его семье и своим разговором с Зускиным об обстоятельствах смерти Михоэлса дала повод националистам распространять провокационные слухи о насильственной его смерти. Игнорируя элементарные нормы поведения члена партии, участвовала в религиозном еврейском обряде в синагоге 14 марта 1945 г., и этот порочащий ее факт стал широким достоянием в еврейских религиозных кругах…»
Ей припомнили и то, что в 1943 году она просила Михоэлса встретиться в Америке с ее братом, бизнесменом Сэмом Карпом.
Pulsuz fraqment bitdi.