Kitabı oxu: «Исаак Левитан»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Художественный облик Левитана

Как известно, жизнь каждого яркого дарования делится обычно на три периода. Сначала его осыпают насмешками и бранью, всячески угнетают и преследуют. Потом открывается счастливое время признания, за которым следуют дни восторженного поклонения. Наконец, так же неминуемо наступает охлаждение, сопровождающееся нередко резкими выпадами по адресу недавнего любимца и властителя дум. Этой трафаретной схемы избежали немногие даровитые люди, и единственный вариант, вносимый в нее жизнью, сводится к тому, что одни умирают в расцвете славы, а другим суждено ее пережить, изведать к концу жизни всю горечь забвения. Исключения почти не встречаются.

По такому же трафарету сложилась и жизнь Левитана. Сперва его гонят с передвижной выставки, заправилы которой – отчасти здравствующие и поныне только глумятся над его «неконченой живописью». Из четырех картин, отправляемых им на выставку, принимают только одну. Но постепенно картины его становятся настолько заметными, и о них все так много говорят, что Левитана с грехом пополам «признают». Понемногу он превращается в одного из популярнейших русских художников. Имя Левитана становится нарицательным даже в самых широких кругах, почти таким, каким раньше долгое время было имя Айвазовского. Левитан умер в зените своей славы, и лишь значительно позже стал намечаться ее ущерб. Пришли новые времена, новые люди и новые идеи, и живопись Левитана как будто утратила долю своего прежнего обаяния. За крикливой суетой, гомоном и пестротой новейшей художественной жизни она многим кажется бедной и тусклой. Но разве чудесный, нежный, обаятельный голос талантливого певца не затеряется среди шума и крика толпы? И разве можно заметить кусок драгоценного старого венецианского бархата среди беспорядочной кучи свеже намалеванных суриком и медянкой вывесок базара?

Левитан – это целая полоса русской живописи, такая же, какой в литературе был Тургеневский период. И Левитановский пейзаж не без основания приравнивали к Тургеневской природе. Даже само «охлаждение» к Левитану похоже на «охлаждение» к Тургеневу, так как оно прежде всего коснулось стилистической стороны творчества обоих художников. Приелась простая, немудреная еда и всех потянуло на всяческие кулинарные ухищрения и гастрономические трюки: только бы побольше пряностей и остроты. Но приелась и острота, и захотелось корки черного хлеба. Хорош только грубый «мужичий» стол. И стало любо и дорого только грубое, и топорное. Среди этой кинематографической быстроты в смене настроений и неврастенической растерянности, друзья Левитана спокойно могут выжидать, когда в фантастической скачке очередь снова дойдет до его картин. А она несомненно дойдет, и время это не за горами.

В конце 1880-х годов среди молодых Московских художников, только что переживших эпоху страстного увлечения западноевропейской живописью, стало намечаться тяготение ко всему родному. То была естественная реакция против предыдущих лет, когда совершались чуть ли не ежедневные паломничества в картинные галереи «художественных западников» Дмитрия Петровича Боткина и Сергея Михайловича Третьякова, где были шедевры новейшей французской школы, главным образом произведения Барбизонских мастеров. Нельзя сказать, чтобы увлечение французским искусством неожиданно прошло: все так же восхищались картинами Коро и Милле, и даже эпигоны их вызывали восторги, но, преклоняясь перед барбизонцами, в них начали ценить великих национальных художников, неподражаемо передававших свою родную, французскую природу. И центр тяжести от красивой, приятной, выхоленной и «вкусной» живописи понемногу стал передвигаться в сторону национализации пейзажа. Шишкин со своими вечными соснами казался каким-то интернациональным пейзажистом, любившим больше красоту дерева и леса вообще, нежели русского дерева и русского леса. Как раз в это же самое время закипела работа в Абрамцеве у Саввы Ивановича Мамонтова. Вскоре и в Мамонтовской опере стала появляться на ряду с «итальянщиной» русская музыка «Снегурочки, и занималась заря Садко и Салтана. На художниках, вышедших из школы Саврасова и позже Поленова, не могли не отразиться так или иначе те чувства и настроения, которые толкнули в область декоративного и прикладного искусства Виктора Васнецова, Василия Поленова, Елену Поленову, Александра Головина и Марию Якунчикову. Охватившее всех настроение было какой-то безотчетной тоской по родной природе. Было похоже на то, как будто все в течение долгих лет находились взаперти, где-то в неведомом замке, из окон которого, куда ни взглянешь, открывались бесконечные перспективы «иностранных» пейзажей, то немецких – Ахенбаховских, то швейцарских – Каламовских, то мнимо итальянских – академически холодных. Но вот пришли из Барбизона французы и открыли настежь двери замка, выпустив узников на свободу. И только тогда обнаружилось, что иностранные пейзажи в окнах были чистой аберрацией, каким-то непонятным оптическим обманом, почти дьявольским наваждением: кругом расстилался чудесный русский пейзаж, с далекими полями, овражками, весенними ручьями, перелесками, березками и осинками. Все словно опьянели от счастья, захлебываясь от восторга, делились друг с другом радостными впечатлениями, от которых сладко кружилась голова.

Открылась эпоха «искания Руси». Искали наилучшего выражения того, что зовется русским духом, искали русской красоты, русской природы и даже русского отношения к ней, русского миропонимания. Где бы ни встречались тогдашние художники-москвичи, разговор тотчас же переходил на волновавшую всех тему. На все лады толковали о «русской сути» и, показывая свои летние этюды, жадно ловили замечания товарищей о «русских» и «нерусских» мотивах. Насколько это было на языке у всех, можно увидеть из характерного замечания, оброненного мимоходом наиболее влиятельным и уже немолодым художником тогдашней Москвы. Даровитый петербуржец, заканчивавший в то время Академию Художеств, прислал на конкурсную выставку Московского Общества Любителей Художеств портрет девушки, приобретенный тогда Третьяковым. Популярный москвич был решительно против присуждения премии автору портрета в виду того, что последний написан «не по-русски» – «Ну разве эта рука по-русски написана?» – спрашивал он, подводя членов жюри к картине. Теперь все это кажется только забавным и анекдотическим, но тогда дело шло о большой исторической задаче, своего рода миссии, и все чувствовали, что на их плечах лежит тяжкая и ответственная ноша. Все сознавали, что совершается знаменательный перелом в русской живописи, и каждому хотелось внести свое толкование. Левитан был всецело захвачен общим увлечением, и больше других задумывался над вопросом о русских элементах подмосковного и Волжского пейзажа. И если не он поставил саму задачу, то он дал лучшее ее решение: Левитан любил русскую природу фанатически, почти исступленно и, благодаря своей особой чуткости и нервной проникновенности, он сумел вобрать в себя все мысли и чувства, которыми горели его сверстники и товарищи. Претворив их в своем индивидуальном, ему одному присущем лиризме, он вылил все это в длинном ряде картин, отразивших искания целого поколения. Левитановские картины тем и значительны, что они – результат собирательного творчества. Вот почему Левитана так часто упрекали в «профитерстве», в хищническом использовании чужих мотивов, не им самим подмеченными в природе. У него было немало историй с товарищами, обвинявшими его в плагиате мотива. Теперь это звучит странно, но в то время мотив пейзажа означал зачастую всю суть его. Потому что ни в чем другом, как собственно в этом мотиве, видели обычно разгадку «Руси». Погоня за мотивами заслоняла одно время те стороны Левитановского творчества, которыми он был сильнее своих сверстников. Он серьезнее, строже и главное, систематичнее изучал природу и, благодаря огромной работе, лучше, чем кто-либо умел выражать то впечатление, которого добивался. Он был самым большим, и самым мудрым мастером русского пейзажа. Блестящий художник, он понимал, задачи живописи не так примитивно, как прямолинейный Шишкин, часто впадавший в фотографическую точность. Рисунок Левитана необычайно гибок, и в него вкладываются самые разнообразные и прихотливые возможности.

В зависимости от темы и настроения, он пишет то деловито и сурово, оставаясь на строго реалистической почве, то вдруг уходит от «будней» в область чистой живописи, и тогда создает несравненные холсты с той чудесной поверхностью, тонкой, драгоценной, почти эмалевой, которая бывает только на картинах величайших мастеров-живописцев.

Но живопись Левитановских картин далеко не главное их достоинство, и не за нее мы любили его. Не из-за одних только красок – пусть тусклых сейчас, тогда же горевших для нас самоцветными камнями – мы с нетерпением ждали некогда открытия Передвижной выставки, и жадно искали уголка с его новыми картинами. Каждая из них была для нас новым откровением, ни с чем не сравнимым наслаждением и радостью. Они вселяли бодрость и веру в нас, они заражали и поднимали. Хотелось жить и работать. Велика должна быть сила художественных произведений, если они действуют столь неотразимо и благодатно. В них есть дыхание истинной жизни и скрыта подлинная поэзия. Поэтому сквозь их, сейчас, быть может, чуть-чуть старомодный красочный наряд и через головы самых модных живописцев, из глубины вызвавшего их к жизни чувства до сих пор светит и не перестанет светить таинственно прекрасное приветливое искусство великого поэта русской природы.

Игорь Грабарь.

Аушино. 10-го октября 1912 года.

Исаак Ильич Левитан

 
О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!
 

Тютчев

Левитан, вместе с целым рядом других художников, стоит на том перевале, который отделяет передвижников от искусства, зародившегося у нас под влиянием целого ряда западных, веяний позднее, в конце восьмидесятых годов XIX столетия. Все эти художники с одной стороны были тесно связаны с отживавшим и воспитавшим их искусством, но с другой – всеми силами души стремились вперед, к новым горизонтам. Это не были эпигоны, повторявшие уже сказанное теми, кого колесо истории сметало со своего пути, но они не были и новаторами или пророками грядущего. Это были именно художники перелома, стоявшие одной ногой еще в прошлом, но другой ступавшие в будущее.

Среди этих художников Левитану принадлежит очень видное место. С его именем связан целый период в истории русской пейзажной живописи, несмотря на то, что на том же пути одновременно с Левитаном работали и другие, не менее даровитые художники, влиянию которых во многом был подвержен и сам Левитан.

Это произошло потому, что в живописи Левитана все искания современных ему русских пейзажистов нашли себе какое-то особенно яркое, полное и наиболее законченное выражение и в конце концов создали даже маленькую школу «русских барбизонцев».

Что же за человек был Левитан и как протекала его жизнь? О чем он мечтал, к чему рвалась его душа, что радовало его и о почему он страдал? Увы! Материалы для его биографии более чем скудны, но и то немногое, что уцелело в воспоминаниях, различных сталкивавшихся с ним людей и в кое-каких сохранившихся у них письмах Левитана, все-таки в очень определенных очертаниях рисуют личность этого влюбленного в русский пейзаж поэта.

I. Семья и детство

Левитан – еврей. Его дед был раввином, отец учился сначала в раввинском училище, но затем стал усердно заниматься дальнейшим своим образованием и добился того, что впоследствии даже сам мог учительствовать. Служил он на железной дороге близ западной границы, занимая то на той, то на другой станции разные мелкие должности, и в 1861 г., в то время, когда он служил на станции Вержболово, в соседнем местечке Кибарты¹, где жила семья Левитанов, родился маленький Исаак, который и был приписан к Кейданскому мещанскому обществу Ковенской губернии.

Еще ребенком Левитана увезли в Москву, куда, бросив железнодорожную службу в надежде на лучшие заработки, переселился его отец. Однако, ни хорошей работы, ни сносного места отцу Левитана найти не удалось и пришлось перебиваться кое-как грошовыми уроками. Дети росли и, чем старше становился Исаак, тем ярче сказывалось в нем желание стать художником². В Москве семье Левитана не повезло. Сначала заболела и умерла мать, а затем эпидемия брюшного тифа постигла отца Левитана и его самого. Обоих увезли в разные больницы, и когда маленький Левитан, оправившись, вернулся домой, он узнал, что отец в больнице умер. Дети остались без куска хлеба и без крова. Как пережили они это трудное время, и кто им тогда помогал, остается совершенно неизвестным, известно только, что в 1873 г. двенадцатилетний Исаак Левитан от своего собственного имени подал прошение в Училище Живописи и Ваяния и был зачислен туда учеником.

II. Школьные годы

Кто помогал Левитану в первые годы его пребывания в училище, остается тоже неизвестным, но, вероятно, кто-то уже тогда заинтересовался талантливым мальчиком и вносил за него плату, или же приходило к нему на помощь само Училище. В бытовом плане Левитану это, однако, помогало не всегда, и часто ему даже негде было ночевать. Художник Михаил Васильевич Нестеров в своих воспоминаниях рассказывает: «Красивый мальчик еврей, более похожий на мальчиков, которые с цветком в кудрявых волосах так часто встречаются на площадях Неаполя и Венеции, Левитан обращал на себя внимание и тем, что тогда уже слыл в школе за талант. До чрезвычайности скромно одетый, как сейчас помню, в клетчатый пиджачок, он терпеливо ожидал, когда более счастливые товарищи его, насытившись у старика «Моисеича», расходились по классам. Тогда и Левитан застенчиво подходил к Моисеичу, чтобы попросить его потерпеть прежний долг (копеек 39) и дать вновь «до пятачка». Это было для него в то время и завтрак, и обед, и ужин».

«Левитан тогда вообще очень нуждался. Про него ходило в школе много рассказов, с одной стороны, о его даровании, а с другой-о его великой нужде. Говорили, что он не имеет иногда и ночлега. Рассказывали, что, бывало, после вечерних классов он исчезал, незаметно прятался в верхнем этаже огромного старого дома Юсупова, где школа помещалась уже и тогда, и где когда-то при Александре I собирались масоны (позднее дом этот смущал москвичей страшными привидениями). И здесь-то Левитан, выждав последнего обхода солдатом Землянкиным, прозванным «Нечистая сила», оставался один коротать в тепле длинный зимний вечер и долгую ночь с тем, чтобы утром голодным снова начать день влюбленными мечтаниями о нежно любимой природе. Так шли многие дни и многие ночи, сменяя страх и горе восторгом и радостью. Талант в самом, деликатном своем возрасте встретился с жестокой нуждой и завязалась борьба на долгие годы»³…

Из воспоминаний других сверстников Левитана известно также, что в особо трудное для мальчика время товарищи собирали немного денег и эти гроши отдавали Левитану.

Классные занятия Левитана шли в Училище очень успешно, и в работах его скоро стал сказываться настоящий художник. В 1877 г. печать уже отмечает на ученической выставке шестнадцатилетнего Левитана как художника, «который умеет чувствовать природу и верно передавать свои впечатления», а при обзоре следующей выставки говорит о присутствии большого чувства в работах «молодого художника, который пишет по впечатлению, а не просто копирует». Михаил Васильевич Нестеров в своих воспоминаниях тоже отмечает, что Левитан скоро очень выдвинулся на ученической выставке и его, хотя не оконченный, но полный тихой поэзии «Симонов монастырь» был даже одной из лучших вещей на первой ученической выставке.