Kitabı oxu: «Император Август и его время»

Name: Император Август и его время
Author: Игорь Князький
ISBN: 978-5-00165-385-1

Игорь Князький

Şrift:

Серия «Новая античная библиотека. Исследования»

Рецензенты: доктор исторических наук А. П. Скогорев кандидат исторических наук В. О. Никишин

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

* * *

Республика – ничто,
пустое место без тела и облика.
Цезарь

Республику из своей власти
я на усмотрение сената
и римского народа передал.
Август

Глава I
Юные годы Гая Октавия

Шёл 691-ый год от основания Рима, и вот «в консульство Марка Туллия Цицерона и Гая Антония, в девятый день до октябрьских календ, незадолго до рассвета, у Бычьих голов в палатинском квартале Рима»¹, в семье Гая Октавия и его супруги Атии родился сын, поименованный подобно же его отцу Гаем Октавием. Такова была семейная традиция этого рода: все мужчины получали при рождении такое имя. По нашему летоисчислению появился на свет очередной Гай Октавий, коему суждено будет войти в римскую и мировую историю под именем Августа, 23 сентября 63 года до н. э.

Род Октавиев не входил в число особо известных родов Рима. К знати он не принадлежал. Предки Августа были плебеями, обретшими всадническое достоинство. О них мы знаем лишь то, что прадед нашего героя сражался в Сицилии с карфагенянами во время Второй Пунической войны, дед его жил в городке Велитры, где имел загородную усадьбу. Должно быть, в детстве маленький Гай бывал у дедушки в гостях на этой вилле, где ему отводилась маленькая комнатка, похожая скорее на кладовую². Позже, когда потомок скромных Октавиев станет могущественным Цезарем Августом, жители Велитр и сами с гордостью уверятся и станут всех уверять, что в этой комнатушке будущий император и родился.

Дед Гая особой карьеры не сделал, да и не стремился к таковой, довольствуясь скромными муниципальными должностями. Прожил он до старости в добром достатке, семью свою оставив в богатстве. Муниципальные должности особых богатств не сулили, потому так ли уж стоит подвергать сомнению утверждение Марка Антония, что дед Октавия был ростовщиком. Ведь именно римские всадники являлись сословием, весьма успешным в финансовых делах. Сенаторам-то денежные операции воспрещались! Да и кто был богатейшим человеком Римской республики в то время, о котором мы ведём речь? Представитель всаднического сословия, из плебейского рода вышедший Марк Лициний Красс. Октавиям, конечно же, до Красса было безнадёжно далеко, но к числу людей весьма зажиточных они, безусловно, относились.

Отец будущего властелина Рима, выросший в богатстве, решил заняться политической карьерой и в деле этом немало преуспел. В 26 лет он стал военным трибуном, а через год, в 73 г. до н. э., квестором – финансовым чиновником. Это была весьма подходящая должность для представителя всаднического сословия. В 64 г. до н. э. он был избран плебейским эдилом и, наконец, через два года – претором Римской республики, то есть, вершителем городского правосудия по гражданским делам. Эта должность открывала Гаю Октавию-отцу как дорогу к наместничеству в какой-либо провинции после истечения годичного срока преторских обязанностей, так в перспективе и к консульству – вершине политической карьеры римского гражданина. По уверению Гая Светония Транквилла, Октавий свои обязанности исполнял отлично, потому и достигал сих почётных должностей без особого труда. Тут же Светоний, правда, сокрушается, что находились люди, объявлявшие его «ростовщиком и даже раздатчиком взяток при сделках на выборах»³. Что можно сказать по этому поводу? Похоже, сыну здесь приходилось расплачиваться за дела деда нашего героя, а что до взяток – так состояние Октавиев, финансовыми талантами деда укреплённое и выросшее, это, скажем прямо, оказывалось делом нетрудным.

Тем более что в те годы в Римской республике этим сложно было кого-либо удивить. Что впрочем не отменяет высокой оценки служебной деятельности на пользу общества Гая Октавия-отца, доказательством чего можно уверенно полагать его продвижение по политической лестнице. Претором Гай Октавий был достойным. Достойно же за свою претуру он и был вознаграждён, получив важное, почётное и ответственное назначение наместником в Македонию. Управлять территорией, некогда бывшей могучим царством, давшим миру славного Филиппа II и его сына Александра Великого, раздвинувшего пределы своих владений почти до сердца Индии – почёт первостатейный. Хотя и ответственность тоже немалая, ибо северные соседи провинции – воинственные фракийские племена, с каковыми римлянам приходилось уже не раз сражаться. А один из фракийцев племени медов по имени Спартак за десяток лет до описываемых событий возглавил грандиозное восстание римских гладиаторов и рабов, сотрясшее всю Италию. Любопытно, что погасить последние искры спартаковского восстания довелось как раз Гаю Октавию-отцу. Дело в том, что хотя армия Спартака и была разгромлена римскими легионами под командованием Марка Лициния Красса, а Гней Помпей Великий уверял, что «вырвал войну с корнем»⁴ ещё в 71 г. до н. э., но в следующем Марк Туллий Цицерон, направляясь в Сицилию, с трудом и с риском для жизни сумел пробраться через южные области Италии, поскольку там продолжали действовать отряды бывших воинов армии Спартака. А после подавления в 62 г. до н. э. мятежа Луция Сергия Катилины часть его недобитых сторонников ухитрилась из Этрурии добраться до юга Италии и присоединиться к бывшим спартаковцам. В результате мятежные рабы, усиленные катилинарами (римскими гражданами!), осмелели настолько, что в том же году захватили на стыке Брутия и Луккании город Фурии! Потому Гай Октавий, отправлявшийся в Македонию в должности наместника-пропретора, получил особое поручение сената уничтожить захвативших Фурийский округ отряды спартаковцев и катилинаров. С чем доблестный пропретор блестяще справился⁵. В честь этой своей военной победы он решил добавить к имени своего сына прозвание Фурин, фуриец. Дело в том, что Октавии в своём роду традиционно носили, подобно большинству незнатных римлян, только два имени: личное (praenomen) и родовое (nomen). Теперь маленький Гай получил и родовое прозвание – (cognomen).

Есть, правда, и иное толкования прозвания Фурин, поскольку из Фурий происходили предки Октавиев. В любом случае наш герой от младенчества именовался Гай Октавий Фурин.

Гай Октавий-отец в Македонии оказался на своём месте. В качестве наместника он прославился своей справедливостью в отношении её населения, умело ладил с соседними союзными племенами и, более того, отличился и в делах военных: разбил враждебных Риму фракийцев в большом сражении⁶. Свидетельством справедливости высокой оценки наместничестива Гая Октиавия в Македонии являются письма Марка Туллия Цицерона своему брату Квинту, в те же годы бесславно управлявшему провинцией Азия (бывшее царство Пергам на западе Малой Азии). В этих письмах он побуждал брата и увещевал его брать пример с наместника-соседа Октавия. Цицерон не был склонен к особым похвалам кого-либо, кроме себя, потому данные письма заслуживают полного доверия⁷.

Вполне возможно, что по возвращению в Рим Гая Октавия ждало успешное продолжение политической карьеры в сенате и, может быть, избрание консулом, но жизнь его внезапно оборвалась по дороге на родину. Так в четыре года маленький Гай Октавий Фурин остался без отца.

Мать Гая, Атия, происхождение имела достойной знатности. Её мать, Юлия, была родной сестрой Гая Юлия Цезаря, а отец, Марк Атий Бальб, приходился двоюродным братом славного полководца Гнея Помпея Великого. Замуж за Октавия она вышла в 70 г. до н. э. Сразу заметим: этот брак стал главной жизненной удачей Гая Октавия Фурина за семь лет до его рождения! Не будь его – никогда мир не знал бы великого Цезаря Августа, создателя Римской империи!

У Гая были две сестры: старшая сводная Октавия Старшая (дочь его отца и его первой жены Анхарии), а также ещё одна старшая родная сестра, которая родилась на шесть лет раньше брата, Октавия Младшая.

Теперь обратимся ко времени, когда появился на свет будущий Август, владыка Римской империи. А оно было насыщено знаменательными событиями в Римской истории.

Итак, 691 год от основания Рима (Ab urbe condita) или же 63 г. до н. э. Для римлян он также год консульства Марка Туллия Цицерона и Гая Антония. На первом месте, впрочем, было, конечно же, имя величайшего оратора, мыслителя, политика Цицерона. Для него этот год оказался вершиной его политических успехов, его славы как государственного деятеля. Не случайно историк Веллей Патеркул свою пространную характеристику столь значимого для Рима года начинает как раз с упоминания имени Цицерона: «Консульству Цицерона придало немалый блеск рождение в том году (девяносто два года назад) божественного Августа, которому предстояло затмить своим величием всех мужей всех народов. Может показаться излишним указывать время жизни выдающихся талантов. Кому, в самом деле, неизвестно, что в это время расцвели разделённые несколькими годами Цицерон и Гортензий, а до них Красс, Котта, Сульпиций, а вскоре после этого Брут, Калидий, Целий, Кальв и Цезарь, наиболее близкий к Цицерону, а также те, которые были как бы их учениками, Корвин и Азиний Поллион, подражатель Фукидида Саллюстий, авторы поэтических произведений Варрон и Луккреций, а также Катулл, не менее великий в своём поэтическом творчестве. Едва ли не глупо было бы перечислять гениев, которых мы еще помним, среди них выдающегося в нашем веке принцепса поэтов Вергилия, Рабирия, последователя Саллюстия Ливия, Тибулла и Назона, ведь насколько велико восхищение, настолько затруднительна оценка»⁸.

Патеркул перечисляет блистательную плеяду великих римлян во всех сферах культуры. Здесь и великие ораторы – Цицерон, Гортензий, Цезарь (в то время еще не великий полководец и политик). Много менее нам известные, но высоко ценимые современниками ораторы и политики: Калидий, Целий Руф, Кальв, Корвин. Далее идут знаменитые историки Саллюстий, Азиний Поллион, Тит Ливий, поэт и философ Гай Рабирий, учёный и поэт Марк Теренций Варрон, великие поэты Тит Луккреций Кар, Катулл, Вергилий, Тибул, Овидий Назон… Надо помнить, что именно в эти годы римляне осознают, что их культура более не ученическая по отношению к эллинской, но стоит с нею наравне. Считалось, что Цицерон был первым, кто обеспечил это равенство, а в чём-то и превосходство. Да, Вергилий по привычке в своей «Энеиде» всё ещё напишет, что римлянам досталось лишь превосходство в войне и политике, а греки превосходят их интеллектуально, но в действительности в эту эпоху всё уже было иначе⁹. Правление Августа войдет в историю как «Золотой век римской литературы». Но, можно сказать, уже в год его рождения основы этого были блистательно заложены.

Более чем замечателен был этот год и для величия и славы Рима. Он стал последним годом жизни злейшего врага Рима царя Понта Митридата VI Евпатора. Второй после Ганнибала неукротимый противник римлян, ведший с ними три войны, обрёл свою кончину в далёком Пантикапее у Боспора Киммерийского. Разгромленный Луцием Лицинием Луккуллом, добитый на полях сражений Помпеем Великим понтийский владыка обрёл убежище в Боспорском царстве. Удивительно, но и здесь в совершенно безнадёжном положении он пытался строить грандиозные планы продолжения войны с ненавистным Римом.

«Неудачи не смирили Митридата, считаясь скорее со своими желаниями, нежели с возможностями, он задумал (дело в том, что Помпей находился в то время в Сирии) пройти через скифские владения до берегов Истра, а оттуда вторгнуться в Италию. Строить грандиозные планы было свойственно Митридату» – так писал о его последних воинственных замыслах Дион Кассий¹⁰.

Окружение царя, его боспорские подданные и, главное, его сын Фарнак, правивший на Боспоре, отважных планов старого царя не оценили, Фарнак сам возглавил заговор против отца, и судьба всеми покинутого недавно ещё грозного воителя была решена. «Митридат пытался покончить с собой. Он прежде всего отравил своих жён и детей – тех, кто ещё был при нём, а остаток яда выпил сам, но ни яд, ни меч не помогли, и ему не удалось самому уйти из жизни, ибо царь укрепил свой организм, принимая из предосторожности большие дозы противоядия. И удар меча оказался недостаточно сильным – рука Митридата была ослаблена и возрастом, и горестями, которые выпали ему на долю. Да и отравление всё же сказалось»¹¹. Добили старика мечами и копьями те же воины, которых он послал убить изменника-сына. Тело его не сразу нашло успокоение. «Набальзамированное тело Митридата Фарнак послал Помпею как свидетельство своего подвига. Он подчинил себя и свои владения римлянам. Помпей не выдал труп Митридата на посрамление, но приказал похоронить его в отеческих курганах: он считал, что вражда угасает вместе с жизнью и не гневался потому на мертвого. Боспорское царство он пожаловал Фарнаку за его кровавое злодеяние, причислил его самого к друзьям и союзникам римского народа»¹².

Так Гней Помпей Великий раздвинул пределы Римской республики не только до берегов Понта Эвксинского, но и до Меотиды (Азовского моря) и нижнего течения Танаиса (Дона). Его же стараниями 64 г. до н. э., 690-й от основания Рима, стал последним годом существования некогда крупнейшего эллинистического государства – державы Селевкидов или же Сирийского Царства. Оно просуществовало почти два с половиной столетия (312–64 г. до н. э.) и при своём основателе Селевке Никаторе (Победителе) включало в себя большую часть державы Александра Македонского. Эта держава простиралась от гор Тавра в Малой Азии до вершин Памира и Гиндукуша в Центральной Азии, от берегов Средиземного моря до берегов реки Яксарт (Сыр-Дарья). Изначальной столицей её был Вавилон, последняя резиденция Александра Великого, где он и скончался. Но постепенно держава ослабела, на востоке в середине III века до н. э. от неё отделились Греко-Бактрийское царство в Центральной Азии и Парфия на землях современной Туркмении и иранского Хорасана. Затем царство Селевкидов потерпело в 190–188 гг. до н. э. жестокое поражение от Рима, после чего начались его очевидное ослабление и потери всё новых и новых земель. Парфянский царь Митридат I (170–136 гг. до н. э.) отнял у Селевкидов Иран и Месопотамию после восстания Маккавеев (167–160 гг. до н. э.). Иудея добилась независимости. В начале I века до н. э. от некогда могучей эллинистической державы остались только территории собственно Сирии и Финикии и те в 83 г. до н. э. были завоёваны армянским царем Тиграном II Великим. В 69 г. до н. э., правда, победоносный Лукулл восстановил Сирийское царство Селевкидов, но, спустя пять лет, Помпей Великий обратил его окончательно в очередную им приобретённую римскую провинцию. В 63 г. до н. э., о главных событиях которого мы и ведем речь, Помпей двинулся на юг, мечтая достигнуть берегов Красного моря. Как пишет Плутарх о Помпее: «Теперь им овладело бурное стремление захватить Сирию и проникнуть через Аравию к Красному морю, чтобы победоносно достигнуть Океана, окружающего со всех сторон обитаемый мир. Ведь и в Африке он первый дошёл с победой до внешнего моря и в Иберии сделал Атлантический океан границей Римской державы, а незадолго до этого, преследуюя альбанов, едва не дошёл до Гирканского (Каспийского – И.К.) моря. Итак, Помпей решил снова выступить с войском, чтобы замкнуть Красным морем круг своих походов»¹³.

К югу от Сирии лежала Иудея, где за власть вели упорную борьбу братья Гиркан и Аристобул. Помпей настолько успешно вмешался в их спор, взяв под покровительство Гиркана, что вскоре римские войска заняли земли Израиля и Иудеи, взяв штурмом Иерусалим. Здесь особо отличился, первым ступив на стену города при его взятии, Фавст Корнелий Сулла, сын знаменитого диктатора Луция Корнелия Суллы. Помпей, не вникавший в традиции и обычаи народа вновь покоренной страны, но движимый любопытством, совершил поступок, потрясший иудеев: он вошел в святая святых Иерусалимского храма, куда доступ раз в году имели только иудейские первосвященники.

«Сильное поругание постигло тогда и святилище, которое тогда было закрыто и невидимо. Дело в том, что туда проникли Помпей и немалое число его товарищей, и узрели то, что не было разрешено видеть никому, кроме первосвященников. Несмотря на то, что он нашёл здесь золотую трапезу со светильником, жертвенные чаши и множество курений, да, кроме того, в казне еще около двух тысяч талантов священных денег, он, в силу своего благочестия, ничего этого не тронул, но поступил так, как того и следовало ожидать от его добродетели»¹⁴.

С завоеванной страной он поступил следующим образом: «Иерусалим он заставил платить дань римлянам, те же города Келесирии (южная Сирия, примыкающая к Иудее), которые прежде находились в зависимости от жителей Иерусалима, он занял сам и подчинил их своему собственному полководцу, народ же весь (иудейский), дошедший прежде до высокой степени могущества и распространения, он втиснул обратно в пределы его страны»¹⁵.

Первосвященство в Иерусалиме теперь получил во всём покорный Риму Гиркан. Взятие Иерусалима произвело большое впечатление на царя Набатеи Арету III Филэллина. Если «сначала он ни во что не ставил римлян, а теперь в сильном испуге отправил Помпею послание, извещая о своей готовности ему подчиниться. Желая укрепить такое настроение царя, Помпей двинулся к Петре»¹⁶, столице Набатейского царства. Во время этого похода он получил уже упомянутое известие о гибели Митридата VI Евпатора. Теперь Помпей счёл свою Восточную войну завершённой и, передав вновь созданную провинцию Сирия легату Марку Эмилию Скавру – земли от Евфрата до границы Египетского царства Птолемеев, он отбыл в Киликию.

Скавр, под командованием которого осталось два легиона, «предпринял поход на аравийскую Петру и, так как её было трудно взять и он кругом неё опустошил всю страну, войску его пришлось страдать от голода»¹⁷. Царь набатеев Арета счел за благо откупиться от римлян. Получив 300 талантов, Марк Эмилий Скавр отвел свои войска обратно в Сирию.

Таким образом, в год рождения будущего основателя Римской империи владычество и влияние Рима на Востоке достигали таких пределов: Киликия, Сирия, Финикия вошли в состав Римской державы, Иудея стала зависимой от римлян страной, Боспорское царство и царство Набатейское признали покровительство Рима. Восточной границей римских владений стала теперь река Евфрат. А в целом с севера на юг на Востоке сфера влияния Рима отныне простиралась от Боспорского царства в Приазовье до царства Набатейского, чьи земли прилегали к Красному морю. Подлинно великий и славный год для римской республики!

Казалось бы в Риме должно было царить сплошное ликование и предвкушение возвращения в столицу победоносного полководца с невиданной доселе добычей… Но на самом деле победные дела восточные в этом знаменательном году для жителей Рима отошли на второй план, уступив место чрезвычайным волнениям по поводу судьбы самого государственного строя Римской державы. Что же могло вдруг угрожать находящейся на такой ранее невиданной вершине могущества республике? А это было то, что вошло в историю под названием «заговор Катилины». Собственно, так его и увековечил в своём знаменитом творении «О заговоре Катилины» выдающийся римский историк Гай Саллюстий Крисп, бывший его современником. Надо сразу оговорить, что споры вокруг этого события, его трактовка, оценка личности самого предводителя заговорщиков являются по сей день предметом дискуссий между историками. Вступать в эти споры – не является нашей задачей, но коснуться этого исторического события необходимо, ибо оно не только происходило в год рождения нашего героя, но и наложило свой отпечаток на последующие события римской истории.

Итак, Луций Сергий Катилина родился предположительно около 108 г. до н. э. Он выходец из старинного, знатного патрицианского рода. Род Сергиев, согласно преданию, традиционно полагал своим предком сподвижника Энея Сергеста.

Луций Сергий Катилина впервые стал известен во время Союзнической или Марсийской войны 91–88 гг. до н. э., когда римляне сражались с мятежными италийцами, добившимися равных прав в государстве. Предположительно, он мог быть одним из шести трибунов легиона или префектом, возглавлявшим вспомогательные войска. Война эта, как известно, закончилась военной победой римлян, но италийцы при этом добились своего: былые «союзники» стали, наконец, полноправными римскими гражданами. Принял Катилина участие и в другой войне на землях Италии – в гражданской войне сулланцев и марианцев. Здесь, предположительно, он был уже легатом в армии Суллы и одним из наиболее верных его соратников. Расположение Луция Корнелия Суллы к молодому военачальнику очевидно, ибо Катилина принял активное участие в проскрипциях против действительных, а часто и мнимых марианцев после торжества Суллы в гражданской войне. На этом деле он недурно поживился, но, будучи человеком, не умеющим сберегать богатства, а имея огромный талант деньги транжирить, не считая, он довольно быстро не только утратил неправедно приобретённое, но и оказался в долгах. Разумеется, его участие в кровавых и грабительских сулланских проскрипциях в нравственном отношении характеризует Луция Сергия прескверным образом, но таких людей в Риме было не так уже и мало, потому он, желая поправить свои дела, окунулся в политическую жизнь республики. Этому не помешал даже такой крупный скандал, как обвинение Катилины в кощунственной связи с весталкой Фибрией. Но на суде, где его защищал весьма известный и уважаемый Квинт Лутаций Катулл, он был полностью оправдан. Спустя несколько лет, в 68 г. до н. э., Катилина становится претором – весьма высокая и престижная магистратура. Ранее, еще при Сулле, он побывал и в должности квестора и был введён в сенат. В 67–66 гг. до н. э. Катилина был наместником провинции Африка. Это было и весьма престижно, и в положении Луция Сергия выгодное назначение. Африка была обширной, многочисленной и замечательно богатой провинцией, житницей, обильно снабжавшей Рим хлебом, фруктами, оливками, овощами. Как он там управлял – подробных сведений нет. Но надо помнить, что в республиканскую эпоху провинции рассматривались, прежде всего, как источник доходов, а те, кто их возглавлял, свои пропреторства или проконсульства использовали и для личного обогащения. Добродетельные и толковые наместники, подобные Гаю Октавию-отцу, были в ту эпоху, увы, немалой редкостью.

Катилина, судя по всему, себя не обижал, почему и вскоре после его пропреторства, в 65 г. до н. э., в Рим прибыла целая делегация из провинции Африка с жалобой на многочисленные злоупотребления наместника. На суде, однако, Катилина вновь был оправдан. Думается, злоупотреблений у него там было предостаточно, о личном обогащении он едва ли забывал, но вопиющих преступлений, как у печально знаменитого наместника Сицилии Гая Верреса, у него всё же не было. Гай Веррес, можно сказать, был «образцом» наместника-преступника. Будучи ещё скромным квестором в Галлии, он нагло присвоил казённые деньги. Когда он был в Малой Азии, его назвали «бичом провинции», а за три года хозяйничания в Сицилии он так разорил этот цветущий остров, что Цицерон свидетельствовал: провинцию совершенно невозможно восстановить в прежнем состоянии.

Но на карьере политической Катилины африканская жалоба всё же отразилась. Ему пришлось из-за прибытия жалобщиков снять свою уже выдвинутую на должность консула кандидатуру. Существует версия, что крайне удручённый таким поворотом дел Катилина составил в том же году натуральный антигосударственный заговор. В заговоре этом ему сопутствовали ещё два незадачливых претендента на консульство – Публий Автроний Пет и Публий Корнелий Сулла. Эти двое были даже избраны консулами, но затем уличены в подкупе избирателей и постов своих, бесчестно обретённых, немедленно лишились. В «заговоре» якобы поучаствовали два достаточно известных человека: победитель Спартака Марк Лициний Красс и видный аристократ, набирающий силу политик Гай Юлий Цезарь. «Заговорщики» якобы были намерены убить вновь избранных консулов и вручить консульские полномочия Автронию и Сулле. Провалился «заговор» вроде как из-за нерасторопности Красса, не явившегося на заседание сената, а потом по бестолковости Катилины, не сумевшего своевременно подать «сигнал к действию».

Никаких репрессий против участников этого ужасного заговора не последовало. Думается, справедливым здесь представляется мнение, что «заговор» серьезного внимания и не заслуживал, не выходя за пределы досужей болтовни, за которой не стояло и тени действительных кровавых намерений¹⁸.

Катилина тем временем продолжает официальную, совершенно законную борьбу за должность консула. В выборах на год 64 до н. э. он опять не смог принять участие, поскольку «африканское дело» затянулось, пусть и закончилось для него вполне благополучно. На год 63 до н. э. Катилина вновь выдвигает свою кандидатуру, мобилизует своих сторонников. На сей раз, казалось, у него есть все шансы на успех. Его кандидатура и кандидатура близкого к нему Гая Антония выглядели наиболее перспективными среди семи человек, участвовавших в выборной гонке. Цицерон до поры до времени серьезным соперником не выглядел из-за своего скромного всаднического происхождения. Но вот случилось неожиданное: друг Катилины и его соратник Квинт Курий выболтал своей любовнице планы Луция Сергия и его сторонников на случай успешного завоевания консульства. Якобы Катилина сулил тем, кто его поддерживал, «отмену долгов, просскрипции состоятельных людей, магистратуры, жреческие должности, возможность грабить и всё прочее, что несут с собой война и произвол победителей»¹⁹. Любовница оказалось болтуньей, и вскоре весь Рим обсуждал зловещие планы Катилины и его сторонников в случае их прихода к власти.

Скорее всего, обещание отмены долгов было реальным, обещание магистратур, жреческих должностей своим друзьям, несомненно. Иначе зачем бы они его поддерживали? Но вот уже проскрипции представляются обещанием, придуманным для дискредитации Катилины. Ведь все знали об участии его в сулланских проскрипциях, каковые и тогда, почти двадцать лет спустя, римляне вспоминали с содроганием. Что до слов о грабежах, войне и тому подобных ужасах, то они никак не могли входить в сферу деятельности будущих консулов, да и менее всего были им нужны в случае успеха на выборах.

Гаю Антонию разговоры об ужасных намерениях Луция Сергия не помешали избраться на должность консула, Катилина же на выборах провалился, и вторым консулом стал Марк Туллий Цицерон, человек, к нему отнюдь не дружественный.

И после очередного провала Катилина продолжает совершенно законный, открытый путь борьбы за высшую должность в римской республике. Он готовится к новым выборам консулов на следующий 62 г. до н. э. При этом, правда, он уже действительно не исключает силовой борьбы за власть. Вербуются сторонники решительных действий, заготавливается оружие, а верный друг Катилины Манлий, щедро снабжённый деньгами, готовится набрать войска в Этрурии²⁰.

Этрурия была избрана местом вербовки сторонников переворота, поскольку в этой области Италии народ «ввиду нищеты и несправедливостей жаждал переворота, так как он при господстве Суллы лишился земель и всего своего достояния»²¹. Любопытно, что соратник бывшего сулланца Катилины вербовал в его войско людей, более всего от Луция Корнелия Суллы пострадавших. В то же время и былые сулланцы забыты не были, так как Манлий вербовал также «и кое-кого из жителей сулланских колоний – тех, кто из-за распутства и роскоши из огромной добычи не сохранил ничего»²². Достойные сторонники Катилины, очень близкие ему по духу и образу жизни!

Сулланских ветеранов на самом деле рассматривали как сторонников Катилины. По Риму шли разговоры, что он намерен привести этих самых ветеранов из Этрурии на консульские выборы.

А положение в выборной кампании неожиданно стало угрожающим для тех, кто не желал победы Катилины. На сей раз претендентов было четыре: Катилина, Сульпиций Руф, Лициний Мурена и Децим Юний Силан²³. Но вот Сульпиций Руф, видный правовед, объявляет о выходе из предвыборной борьбы и, более того, возбуждают дело против Лициния Мурены, обвиняя его в подкупе избирателей. Кажется, наконец-то путь к заветному консульству для Катилины открыт, но именно это обстоятельство мобилизует его противников. Да еще как мобилизует! Слухи об ужасах, кои Луций Сергий Катилина готовит для мирных римских граждан, следуют один за другим, оглашаются письма, изобличающие страшные намерения заговорщиков… Всё это решительным образом поворачивает общественное мнение и настроение в Риме: «События эти потрясли гражданскую общину и даже изменили внешний вид Города. После необычайного веселья и распущенности, порождённых долгим спокойствием, всех неожиданно охватила печаль; люди торопились, суетились, не доверяли достаточно ни месту, ни человеку, не вели войны и не знали мира; каждый измерял опасности степенью своей боязни. В довершение всего женщины, охваченные страхом перед войной, от чего они отвыкли ввиду могущества государства, убивались, с мольбой вздымая руки к небу, сокрушались о своих маленьких детях, всех расспрашивали и, забыв свою заносчивость и отказавшись от развлечений, не рассчитывали ни на себя, ни на отечество»²⁴.

На Катилину в сенате обрушиваются Марк Порций Катон Младший и главный его ненавистник Марк Туллий Цицерон. Он в ответ, взбешённый нападками и обвинениями, крайне неосторожно бросает слова: «Так как недруги, окружив, преследуют меня и хотят столкнуть в пропасть, то пожар, грозящей мне, я потушу под развалинами»²⁵. Стоит ли удивляться, что противники Катилины во главе с Цицероном блестяще используют эти неосторожные, да и не умные слова для уже просто яростного натиска на него. Вскоре сенат после доклада Цицерона о положении дел, где есть и правдивые сведения о сборе войск, вынес постановление против Катилины по формуле: «Videant consules ne quid Respublica detrementi capiat!» – «Да смотрят консулы за тем, чтобы государство не потерпело ущерба!» Смысл постановления: «Это наибольшая власть, какую сенат, по римскому обычаю, предоставляет магистрату – право набирать войско, вести войну, применять к союзникам и гражданам всяческие меры принуждения, в Городе и за его пределами и в походах обладать не только высшим империем, но и высшей судебной властью»²⁶.

Этим судьба Катилины и всего его движения была решена. Новые выборы прошли спокойно. Консулами стали Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена, которому как-то простили грозное обвинение в подкупе избирателей. Теперь Катилина не мог не понять, что законным образом он заветного консульства не достигнет никогда. Отсюда отчаянная попытка добиться силой того, что не удалось получить миром. Таким образом весь этот «заговор Катилины» вполне можно назвать «мятежом от отчаяния». Битву за общественное мнение Катилина и его соратники безнадёжно проиграли, и их дальнейшие действия только усугубляли ситуацию, приближая конечную погибель. Чего стоит только «покушение» на жизнь Цицерона двух видных приверженцев Луция Сергия. Они явились к нему поутру, но, когда услышали от раба переданный им отказ в приёме, то безропотно ушли. А вот Публий Корнелий Лентул, возглавивший заговорщиков в Риме, после того, как сам их предводитель отбыл в Этрурию на поиски воинства Гая Манлия, попытался найти союзников в лице послов галльского племени аллоборгов, приехавших в Рим с жалобой на обиды, чинимые им администрацией, доведшей их несчастную общину до полной нищеты. Аллаборги, однако, сочли предложение Лентула для себя малоперспективным и решили сообщить о таковом в сенат, разумно полагая, что такая верность законной власти зачтётся всему их племени. В результате пятеро изобличённых заговорщиков были удушены рукой палача в подземелье Мамертинской тюрьмы, хотя это и было нарушением закона, поскольку казнить римских граждан без одобрения народного собрания было нельзя. Но Цицерон и Катон так настроили и сенат, и общественное мнение, что Гай Юлий Цезарь, выступивший против беззаконной смертной казни, едва сохранил свою собственную жизнь, подвергнувшись нападению нескольких особо рьяных поклонников красноречия Цицерона и воинственного пыла Катона.

В самом начале 62 г. до н. э., 5 января, близ городка Пистория в Этрурии (нынешний город Пистойя в Тоскане) состоялся бой между войсками Катилины и консульской армией, которой командовал Марк Петрей. Консул Гай Антоний, былой друг Катилины, сказавшись больным, передал командование своему легату. Силы, конечно же, были неравны. У Катилины лишь четверть войска была вооружена настоящим оружием. Остальные были вооружены «как кого вооружил случай»²⁷. Так что два «легиона», образованные Катилиной и Манлием, возможно, по численности таковыми и были, но никак не по действительным боевым возможностям. А противостояли им когорты ветеранов, прекрасно вооруженные и организованные, да и возглавляемые военачальниками, более тридцати лет прослужившими в войсках.

Катилина свой последний бой провёл героически. Во время битвы он находился в первых рядах сражающихся, «поддерживал колебавшихся, заменял раненых свежими бойцами, заботился обо всём, нередко бился сам, часто поражал врага; был одновременно и стойким солдатам, и доблестным полководцем»²⁸.

Отвагу и мужество явило собою всё войско Катилины, но силы были уж больно неравны. «Заметив, что его войско рассеянно и он остался с кучкой солдат, Катилина, помня о своём происхождении, бросается в самую гущу врагов, и там в схватке его закалывают»²⁹.

Так же сражаясь в первых рядах, доблестно пал Манлий. «Однако победа, одержанная войском римского народа, не была ни радостной, ни бескровный, ибо все самые стойкие бойцы либо пали, либо покинули поле боя тяжелоранеными. Но многие солдаты, вышедшие из лагеря осмотреть поле битвы и пограбить, находили, переворачивая тела врагов, – один – друга, другой – гостеприимца или родича; некоторые узнавали и своих недругов, с которыми бились. Так всё войско испытывало разные чувства: ликование и скорбь, горе и радость»³⁰.

Что ж, обыкновенная картина после сражения в гражданскую войну. Она верна для всех времён, для всех народов.

Как же вошел в историю Луций Сергий Катилина? Надо сказать, что современники сделали всё возможное, чтобы предельно очернить его образ. Это, прежде всего, знаменитые «Катилинарии» Цицерона, добросовестно им изданные и потому прекрасно дошедшие до потомков, исторический труд Саллюстия, непосредственно заговору Катилины посвящённый. Под влиянием такой традиции очевидно и Плутарх в своей биографии Цицерона представил Катилину и его соратников совершеннейшими монстрами, скреплявшими своё единство ритуальным человекоядением: «Поставив его (Катилину – И.К.) над собою вожаком, злодеи поклялись друг другу в верности, а в довершении всех клятв закололи в жертву человека и каждый отведал его мяса»³¹.

Не изменилась радикально репутация Катилины и в Средние века. В эпоху Возрождения Макиавелли в целом разделял взгляды на его личность, ещё Цицероном и Саллюстием сформированные. В Новое время сложилось уже два подхода к личности Луция Сергия Катилины. Для одних он оставался честолюбивым злодеем, для других он стал борцом за свободу, своего рода романтическим героем. Таким он предстаёт в знаменитом историческом романе Рафаэлло Джованьоли «Спартак». И в настоящее время у историков нет сколь-либо единого подхода к личности Катилины, к его заговору. Это проявляется и в новейших исторических трудах. Если в одном случае оценки Цицерона сомнению не подвергаются³², то в другом – взгляд на Катилину куда более взвешенный³³.

Каким же был он? Безусловно, его нельзя назвать нравственно достойным человеком. Одно участие в сулланских проскрипциях говорит о многом. Если даже далеко не все убийства и иные злодеяния, ему приписываемые, правдивы, то, надо думать, добродетельной жизнь его, конечно же, не назовёшь. Были ли у него грандиозные цели по сокрушению Республики, установлению единоличной власти и массовому истреблению политических противников? Таковые ему, прямо говоря, голословно приписываются вполне злонамеренными современниками. Реально, о чём свидетельствуют исторические факты, Катилина со товарищи стремился до последнего момента абсолютно законным путём обрести консульство и ряд других почтенных магистратур прежде всего для того, чтобы кассировать долги. Свои собственные в первую очередь! Ну и, надо полагать, использовать пребывание на высоких должностях для личного обогащения. В заговор они объединились лишь, когда поняли, что шансов на обретение власти законным путём у них никаких не имеется, вот и стали катилинары мятежниками от отчаяния. Занятно, что, уже подняв вооруженный мятеж, Катилина в своём лагере в Этрурии ходил в консульском облачении. Никакой иной магистратуры он себе, очевидно, не представлял. Потому не стоит в Катилине видеть неудачливого, можно даже сказать незадачливого борца за единовластие и врага республиканского строя. На самом деле будущий единовластный правитель Рима на протяжении ряда десятилетий только-только появился на свет – в самый разгар событий, с «заговором Катилины» связанных. И звали его Гай Октавий.

Итак, в возрасте четырёх лет Гай Октавий Фурин остался без отца. Теперь ему и буквально пришлось провести своё раннее детство «in gremio ac sinu matris educari», что означало «быть воспитанным на груди и лоне матери». Мать Октавия Атия отдала сына на воспитание своей матери Юлии. Бабушка Октавия, сестра тогда уже весьма известного и популярного в Риме Гая Юлия Цезаря, самым добросовестным образом стала помогать дочери в воспитании внука. В доме Юлии Гай провел восемь лет – она скончалась в 51 г. до н. э.

Атия около двух лет скорбела о первом муже, а потом, в 57 г. до н. э., вышла замуж за Луция Марция Филиппа. Отчим маленького Гая происходил из знатного плебейского рода Марциев. По словам Николая Дамасского, род его прославился ещё в начале II в. до н. э. в числе победителей македонского царя Филиппа V во Второй Македонской войне³⁴. О незаурядности мужа Атии говорит и то, что вскоре, в 56 г. до н. э., он был избран консулом. Филипп к своим обязанностям отчима относился самым серьезным образом и искренне старался заменить ребенку рано ушедшего из жизни родителя. По словам того же Николая Дамасского, «воспитывался Гай у Филиппа, как у родного отца»³⁵. Атия и Филипп позаботились, чтобы у Гая были достойные учителя. Среди таковых особо стоит выделить Марка Эпидия, латинского ритора. Любопытно, что в своё время, лет так за двадцать до Октавия, учеником его был Марк Антоний, будущий противник, потом союзник и, наконец, злейший враг нашего героя. А за несколько лет до Гая Октавия Марк Эпидий побывал в наставниках у Вергилия, чьё поэтическое творчество расцветёт в годы правления уже императора Августа… Среди учителей Гая Октавия нам также известны раб-педагог Сфер, греки-философы Арей из Александрии и Афинодор Канаит из Тарса. Помимо ритора латинского был ритор греческий – Аполлодор из Пергама. Учителей своих Гай почитал. Об этом свидетельствует то, что, когда Сфер скончался в 40 г. до н. э., благодарный воспитанник устроил ему публичные похороны³⁶. А вот Арей, очевидно, особо чтимый из учителей, получил и римское гражданство с родовым именем Юлиев, был в числе личных друзей уже правителя империи и даже получил пост наместника Египта³⁷.

Как учился Гай Октавий? Если полностью довериться Николаю Дамасскому, то: «Достигнув не более как девятилетнего возраста, юный Цезарь вызывал у римлян немалое удивление проявлением в столь раннем возрасте выдающихся природных дарований»³⁸.

Надо сказать, что пребывание в доме Юлии обеспечило мальчику, что называется, хорошее общество друзей детства. Юлии – знатнейший род, поэтому и сверстники Гая в их доме были из достойнейших семей Рима: «Он всегда был окружён многочисленной толпой своих ровесников, детей знатнейших граждан»³⁹.

Как непосредственно проходила его учёба? Николай Дамасский пишет: «Он упражнял свой ум в возвышенных науках, тело своё закалял в благородных воинских упражнениях, а воспринятые от своих учителей знания скорее их самих умел применять к жизни, что вызывало большое восхищение в его родном городе. За ним следила его мать и муж её Филипп, спрашивавшие каждый день у его учителей и у людей, надзиравших за ним, что он сделал за этот день, куда ходил, чем был занят и с кем встречался»⁴⁰.

Воспринимать всерьёз льстивое славословие биографа поразительным способностям Гая, разумеется, невозможно. Но ценная информация здесь всё же присутствует. Прежде всего, описание круга его сверстников, из представителей высшей знати состоявшего, и, главное, замечательная забота матери и отчима об образовании мальчика. Так поставленная и контролируемая каждодневно учёба не могла не принести свои плоды. Гай Октавий, что достаточно общеизвестно, не обладал выдающимися талантами, подобно своему двоюродному деду Юлию Цезарю. На первый взгляд, он едва ли сколь-либо заметно мог возвышаться над средним уровнем выходцев из высших слоев римского общества, получивших подобное же образование. Образование это, как мы видим, было вполне добротным, хотя бы потому, что учителя были отменные и контроль родительский за его учебой был жёстким. Кроме того, сам ученик относился к своим занятиям именно так, как могли желать его учителя и наставники. Куда более, нежели Николай Дамасский, критически настроенный к своему персонажу Светоний – автор, в принципе чуждый какому-либо славословию, тем не менее, отмечал в своей биографии Августа: «Красноречием и благородными науками он с юных лет занимался с охотой и великим усердием»⁴¹. Более того, учителя и наставники добились того, что желание наращивать свои знания и умения сохранились у их подопечного и после выхода из ученического возраста: «В Мутинской войне (43 г. до н. э. – И.К.) среди всех своих забот он, говорят, каждый день находил время и читать, и писать, и декламировать»⁴².

А вот пространное сообщение Светония о том, как Гай Октавий освоил греческую словесность, что для просвещённого римлянина было обязательно: «Греческой словесностью занимался он с не меньшим усердием и достиг больших успехов. Его учителем красноречия был Аполлодор Пергамский, которого он в молодости даже увез с собой из Рима в Аполлонию, несмотря на его преклонный возраст. Много разных познаний дала ему потом близость с философом Ареем и его сыновьями Дионисием и Никанором. Все же по-гречески он бегло не говорил и не решался что-либо сочинять, а в случае необходимости писал, что нужно, по-латыни и давал кому-нибудь перевести. Однако поэзию он знал хорошо, а древней комедией даже восхищался и не раз давал её представления на зрелищах»⁴³.

Достоин внимание его практический подход к литературному наследию и греков, и соотечественников римлян: «Читая и греческих, и латинских писателей он больше всего искал в них советов и примеров, полезных в общественной и частной жизни»⁴⁴.

Одним из важнейших элементов античного образования как в Греции, так и в Риме было, разумеется, ораторское искусство. Потому среди учителей Гая мы видим видных риторов, представляющих как эллинское, так и римское красноречие. Судя по всему, Октавий успешно осваивал сей очень непростой вид искусства. К двенадцати годам он уже настолько познакомился с ораторскими приёмами, что, когда скончалась его бабушка Юлия, он был способен произнести на её похоронах речь⁴⁵. И его первое выступление «перед большим собранием было встречено шумным одобрением взрослых людей»⁴⁶. Важность этого выступления была не только в демонстрации степени овладения ораторским искусством, каковую продемонстрировал puer – ребенок от семи до четырнадцати лет – Гай. Похороны-то были представительницы знатнейшего рода Юлиев.

А вот, что говорил о своём роде сам Гай Юлий Цезарь, чьим внучатым племянником и был Гай Октавий, на похоронах своей тетушки: «Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же к бессмертным богам: ибо от Анка Марция происходят Марции-цари, имя которых носила её мать, а от богини Венеры – род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечён неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари»⁴⁷.

Скромные Октавии и помыслить не могли о таких славных предках, как четвёртый римский царь Анк Марций, внук второго царя Нумы Помпилия, не говоря уж об Аскании Юле, предке рода Юлиев, бывшего сыном Энею, рождённому самой богиней Венерой. Теперь же Гай Октавий выступал в качестве человека, к роду этому великому причастного. Но главным было иное: имя главы рода в эти дни, Гая Юлия Цезаря, звучало совершенно иначе, нежели за двенадцать лет до этого. Конечно, и тогда он был фигурой среди римской знати неординарной. Родовитый патриций, блестяще образованный, имевший славу храброго воина, выдающийся оратор, прошедший через все ступени политической карьеры знатного римлянина. На семнадцатом году жизни он стал жрецом Юпитера, войдя в число так называемых фламинов, служителей богов Юпитера, Марса и Квирина. Первой же его должностью, присуждённой ему народным голосованием, была должность войскового трибуна⁴⁸. Далее он стал квестором в провинции Дальняя Испания, где исполнял ряд поручений местного претора по делам судебным и финансовым, отличился в Риме в должности эдила заботой об украшении столицы и устроением игр и развлечений для народа, был избран претором в непростые для Рима дни «заговора Катилины». А перед этим, в год рождения Гая Октавия, Цезарь был избран и верховным понтификом, главой Верховной коллегии жрецов-понтификов из пятнадцати человек. Эту должность он сохранит пожизненно. После претуры Цезарь получил назначение в хорошо ему уже знакомую Дальнюю Испанию, где успешно навёл порядок. Следующее десятилетие стало для Гая Юлия Цезаря подлинно победоносным, и к тому дню, когда Октавий произносил свою первую публичную речь, он был одним из двух могущественнейших людей в Риме. Потому-то родство, пусть и не самое близкое, с таким человеком стало главным залогом достойной судьбы маленького Гая.

Теперь обратимся к рассказу о важнейших событиях, случившихся в римской республике после разгрома заговора и мятежа Катилины и катилинаров.

62 г. до н. э. стал замечательно памятным для римлян в связи с возвращением в Италию Гнея Помпея Великого после многолетней победоносной войны на Востоке. Славному воителю предстоял грандиознейший триумф, по богатству с которым не мог бы сравниться ни один из триумфов веков минувших. Но, как сие не покажется странным, далеко не все в Риме были рады возвращению великого полководца, добывшего для Рима и воинскую славу, и богатейшую добычу, и обширные территориальные приобретения. Это был страх, что победоносный полководец, опираясь на свою могучую армию, установит в Риме единовластие. Прецедент был: возвращение Суллы из победного похода на тот же Восток. Сулла, правда, возвращался в Италию, объятую гражданской войной его сторонников с марианцами. И высшая нераздельная власть была ему нужна для восстановления мира и порядка в Республике, для уничтожения самих корней гражданского противостояния, как он это понимал. Помпей, однако, пусть и бывшей сулланец, самим Луцием Корнелием Суллой в Великие произведённый, возвращался в Италию, совершенно мирную, где вспышка гражданской войны, на каковую Катилину и его соратников Цицерон и большинство сената добросовестно спровоцировали, была без особых трудов, но с пребольшим шумом подавлена. Таким образом, Помпей мог бы стремиться к единовластию исключительно в силу своего честолюбия. Разумеется, знаменитый полководец, побывавший уже и консулом в 70 г. до н. э., удостоенный двух триумфов и имевший право на третий, был человек честолюбивый. Но вот насколько это честолюбие соединялось с властолюбием?

Если Помпей и был властолюбив, то возможность достижения высшей единоличной власти в Республике силовым образом, преступая римские законы, он решительно не принимал. Вот что пишет Плутарх о его возвращении в Италию по завершении войны на Востоке в 62 г. до н. э.:

«В Риме шли о Помпее всевозможные слухи, и еще до его прибытия поднялось сильное смятение, так как опасались, что он поведёт тотчас свое войско на Рим и установит твёрдое единовластие. Красс, взяв с собой детей и деньги, уехал из Рима, оттого ли, что он действительно испугался, или, скорее, желая дать пищу клевете, чтобы усилить зависть к Помпею. Помпей же тотчас по прибытии в Италию собрал на сходку своих воинов. В подходящей к случаю речи он благодарил их за верную службу и приказал разойтись по домам, помня о том, что нужно будет вновь собраться для его триумфа. После того, как войско таким образом разошлось и все узнали об этом, случилось нечто совершенно неожиданное. Жители городов видели, как Помпей Магн без оружия, в сопровождении небольшой свиты, возвращается, как будто из обычного путешествия. И вот из любви к нему они толпами устремлялись навстречу и провожали его до Рима, так что он шёл во главе большей силы, чем та, которую он только что распустил. Если бы он задумал совершить государственный переворот, для этого ему вовсе не нужно было бы войска⁴⁹».

Если… если тысячи и тысячи римлян, сопровождавших Помпея с его скромной свитой от Брундизия до столицы действительно были бы рады установлению единовластия в Республике в лице обожаемого победоносного покорители Азии, то это означает наличие в Италии массы людей, вовсе не считающих упразднение исторического многовластия преступлением и готовых приветствовать правителя Рима, даже путём государственного переворота свое владычество обретшего. Не исключено, однако, что эти толпы просто желали выразить свою любовь к полководцу-победителю, вовсе не подвигая его на борьбу за единоличную власть в Римской державе. Ведь прецедентов-то государственных переворотов Рим до сих пор не знал со времени свержения последнего царя Луция Тарквиния Гордого в 509 г. до н. э. Напомним, что и Сулла переворота не совершал, а лишь методами, кои почитал наилучшими, восстанавливал Республику, где верховная власть принадлежала бы Сенату римского народа и где возможности политические отвратительных ему плебейских трибунов стали бы сугубо декоративными, не давая им возможности из-за своих непомерных амбиций ввергать государство в кровопролитие вплоть до гражданских войн.

Конечно же, ретроспективный взгляд на случившиеся в 62 г. до н. э. в Брундизии события в свете грядущего превращения Римской республики в Империю заставляет думать, что Гней Помпей нелепейшим образом упустил свой шанс возглавить державу. Ведь, опираясь на преданное ему победоносное войско, обожавшее своего полководца, на любовь народа, в чём нельзя было усомниться по пути в столицу, власть в Риме он мог обрести бескровно и к всеобщему восторгу. Против такой военной силы, да ещё и на народную поддержку всей Италии опирающуюся, защитники республики во главе с сенатом ничего бы противопоставить не могли. Их бы просто смели… Но такой ход событий в тогдашней Римской республике был решительно невозможен. Прежде всего потому, что Гней Помпей Великий был римлянином, глубоко почитающим Римское государство, римские законы, обычаи, опыт столетий. Для него силовое свержение законной власти, пусть и в свою пользу, не могло быть ничем, кроме тяжелейшего государственного преступления, самого сурового наказания заслуживающего. Он мог быть недоволен, раздражён, даже возмущён теми или иными действиями высших магистратов Рима, того же сената, но менять весь государственный строй – никогда! Но вот именно эти его качества, с точки зрения римлянина тех времён, качества наидостойнейшие, с точки зрения потомков ставятся ему в упрёк уже более двух тысячелетий! Плутарх ещё очень мягко упрекнул его в неумении или нежелании по недомыслию использовать столь блистательно представившуюся ему возможность обретения, причём бескровного, высшей власти. Историки новейших времён здесь куда более жёстки! Величайший немецкий антиковед XIX века Теодор Моммзен объяснял его поведение в 62 г. до н. э. исключительно его личной слабостью, неспособностью действенно бороться за власть. Он искренне поражался поведению политика, имевшего возможность без всякого труда получить корону и упустившего свой шанс из-за отсутствия мужества! Именно слабость характера, заурядность, почему в нужное время мужество ему изменяет, – вот главные черты Гнея Помпея по Моммзену⁵⁰!

Решительно не разделявший взгляд Моммзена на Помпея российский антиковед XX в. С. Л. Утченко вовсе не полагал верность его римским законам и традициям слабостью, но, скорее, видит в этом достоинства его личности. По словам этого учёного, вся карьера Гнея Помпея Великого – редчайший пример завоевания чрезвычайно крупных успехов «честным путём»⁵¹. Правда, и он упрекает славного полководца в роковой для него «гипертрофированной лояльности»⁵².

Весьма расположенный к Помпею немецкий историк Эдуард Мейер полагал, что тот был историческим предвестником Августа, сумевшего после краха монархического проекта Цезаря создать действенную форму правления – принципат⁵³. В новейшем исследовании, эпохе Августа посвящённом, такой подход представляется много более историческим, нежели уничижительные суждения о личности Помпея Теодора Моммзена⁵⁴.

Нельзя не признать глубоко справедливым и несогласие с характеристикой «гипертрофированная лояльность». На деле эта лояльность была глубоко естественной⁵⁵.

Действительно, ведь верность отеческим законам, обычаям, почитание Республики – это сугубо положительные качества римлянина, основа его мировоззрения. Да и кто, собственно, за всю римскую историю на них всерьёз покушался? И Спурию Кассию, и Спурию Мелию, и Манлию Капитолийскому, и братьям Гракхам, и Сатурнину, да и Катилине, наконец, претензии на захват «царской власти» просто удачно приписывались их врагами. Потому не будем упрекать Помпея Великого в «неразумном» поведении. Это было поведение честного римлянина.

Теперь Помпей праздновал триумф. Он «был столь велик, что, хотя и был распределён на два дня, времени не хватило и многие приготовления, которые послужили бы украшению любого другого великолепного триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море»⁵⁶.

Колоссальным был денежный вклад Помпея в казну Римского государства, в эрарий: «Помпей внёс в государственную казну чеканной монеты и серебряных и золотых сосудов на двадцать тысяч талантов»⁵⁷. Это была сумма, более значительная, чем когда-либо в римской истории, исключая триумф Эмилия Павла, победителя в Третьей Македонской войне⁵⁸. Тот триумф длился три дня⁵⁹.

Но дело было не только в захваченной Помпеем добыче. В триумфе были пронесены особые таблицы, указывавшие, «что доходы от податей составляли до сих пор пятьдесят миллионов драхм, тогда как завоеванные им земли принесут восемьдесят пять миллионов⁶⁰.

Понятно, что за такие достижения, за такой замечательный вклад в казну и грядущие доходы государства, беспрецедентное его расширение на Востоке и образцовую лояльность, проявленную при возвращении в Италию, уже по дороге в Рим Гней Помпей Великий был вправе рассчитывать на такую же лояльность и доброжелательность сената. Потому он, никак не ожидая какого-либо противодействия, обратился в сенат с совершенно естественной просьбой утвердить все его распоряжения на Востоке. Не менее естественной и совершенно справедливой была просьба вознаградить ветеранов его победоносных войн землёй.

Но тут-то и нашла коса на камень! Сенат проявил совершенно неожиданную для Помпея строптивость: «оптиматы заняли бескомпромиссную позицию, решив «поставить Помпея на место»⁶¹.

Недоброжелатели Помпея в сенате немедленно вспомнили о Луции Лицинии Лукулле, который в своё время так успешно начинал Третью Митридатову войну, нанёс решающие поражения и самому понтийскому царю, и царю Армении Тиграну, союзнику Митридата. Обеспечив по сути успешный исход войны, он, по предложению плебейского трибуна Гая Манилия, активно поддержанного Марком Туллием Цицероном, был лишён командования, уступив таковое Помпею. Вынуждено возвратившись в Рим, Лукулл поселился на своей вилле близ Неаполя и утешал себя гастрономическими изысками. За недостатком гостей частенько прибегал к самогостеприимству, когда «Лукулл обедал у Лукулла». Возможность хоть как-то отомстить похитителю своей воинской славы Лукулла вдохновила. И с помощью Метелла Критского, имевшего свои претензии к Помпею, поскольку тот в своём триумфе провел ряд вождей, пленённых им, на что Метелл имел право жаловаться⁶², а также извечного, можно сказать, патологического борца против даже тени стремления к единовластию Марка Порция Катона Младшего в сенате ему удалось создать сильнейшую оппозицию победоносному полководцу-триумфатору. Утверждение итогов восточного похода Помпея, его, кстати, весьма здравых и полезных для Римского государства распоряжений в 61 г. до н. э. было заблокировано. Сенат сам вбил клин между собой и самым в то время заслуженно популярным человеком в Республике. Помпей от неожиданности, похоже, даже впал в нечто, напоминающее отчаяние: «Потерпев поражение и теснимый в сенате, Помпей был вынужден прибегнуть к помощи народных трибунов и связаться с мальчишками»⁶³. Получив поддержку плебейского трибуна Клодия, наглого проходимца и отъявленного авантюриста, пусть по-своему и незаурядной личности, Помпей был вынужден пожертвовать ради этого сомнительного во всех отношениях политического союза многолетней дружбой с Цицероном. Великий оратор после того, как Помпей не принял его, от страха даже тайно покинул Рим. И вот тут-то на помощь Помпею пришёл человек, чей престиж в Риме в последние годы непрерывно рос – Гай Юлий Цезарь. Римляне помнили его заслуги в должности курульного эдила, он достойно исполнял преторские обязанности, а совсем недавно отлично проявил себя пропретором в Дальний Испании. Честолюбие Цезаря, в каковом во всей республике, похоже, равных ему не было, естественно, толкало его на соискание консульской должности. Но здесь ему нужны были серьёзные политические союзники, ибо господствовавшие в сенате оптиматы явного популяра Цезаря вовсе не жаловали, несмотря на его блистательное аристократическое происхождение и уже всем очевидные и выдающиеся разносторонние таланты. Своими союзниками доблестный Юлий сумел сделать людей, до этого друг друга весьма не жаловавших. Гней Помпей Великий и Марк Лициний Красс были не в лучших отношениях и порой крепко не ладили между собой. Цезарь сумел найти подход к обоим, вполне убедительно пояснив, что, вредя друг другу, они лишь усиливают Цицеронов, Катуллов и Катонов, влияние которых обратится в ничто, если они, Красс и Помпей, соединившись в дружеский союз, будут править совместными силами и по единому плану⁶⁴.

Что ж, у каждого из трёх незаурядных людей были свои резоны заключить этот тройственный союз, вошедшей в историю под названием Первого триумвирата. Помпей нуждался в помощи Цезаря в случае успешного избрания того консулом, чтобы добиться наконец одобрения всех своих распоряжений на Востоке. Цезарю союз с наипопулярнейшим в народе тогда Помпеем сулил и успех в соискании консульства, и отменное после него назначение в провинцию. Крассу нужны были авторитет Помпея и сила Цезаря, поскольку он не имел надежды добиться первого места в одиночку. А Цезарю с Помпеем союз с богатейшим человеком Рима никак не мог быть лишним. Их же личные отношения были укреплены родственным браком: Гней Помпей Магн женился на Юлии, дочери Гая Юлия Цезаря⁶⁵. Главное, о чём твёрдо договорились триумвиры, «не допускать никаких государственных мероприятий, неугодных кому-либо из троих»⁶⁶.

Действительно, могущество триумвиров было очевидно. Помпей находился в зените своей воинской славы и был замечательно популярен в войске и в народе. Цезарь считался защитником плебса, да и крепко повысил свой авторитет, прекрасно проявляя себя на самых разных магистратурах, за богатейшим Крассом стояло всадничество. Потому совершенно справедливым должно признать мнение, что «трехголовое чудище», как его назвал Варрон в своих сатирах, «совершенно парализовало сопротивление сената»⁶⁷.

Цезарь, как и предполагалось, получил своё консульство, а «Помпей вскоре же после своей свадьбы заполнил форум вооружёнными воинами и помог народу добиться утверждения законов»⁶⁸ Все мероприятия, проведённые им на Востоке, наконец-то были утверждены, а в благодатной Кампании двадцать тысяч человек ветеранов и бедняков были наделены плодороднейшими землями. К слову, эта земля была последней сельскохозяйственной землёй в Италии, находившейся ранее в государственной собственности.

Получило своё и всадничество, чьи интересы блюл Марк Лициний Красс. В пользу всадников была снижена сумма откупных платежей с налогов в Азии, также была усилена кара за злоупотребления провинциальных наместников»⁶⁹. Цезарь с 58 г. до н. э., после окончания своего консульства получил на пять лет наместничество в Цизальпийской и Трансальпийской Галлии. Если Цизальпийская Галлия была давно уже освоена римлянами, овладевшими ею еще в период между I и II Пуническими войнами, а южная Нарбоннская Галлия, лежавшая между Альпами и Пиренеями, стала римской после II Пунической войны, то большую часть Трансальпийской Галлии, именуемую римлянами «Косматой Галлией» предстояло завоевать. Это завоевание, собственно, и было главной целью Гая Юлия Цезаря, справедливо полагавшего, что победоносное покорение «Косматой Галлии» создаст ему огромный престиж и в армии, и в народе, открыв в итоге перед победителем «врата великих возможностей». Проконсульская власть была вручена Цезарю на пять лет. Для ведения войны Цезарь получил четыре легиона, за свой счёт набрал ещё шесть⁷⁰. Почему же началась эта знаменитая Галльская война, которую так блистательно увековечил на бессмертных страницах своих записок Гай Юлий Цезарь?

Безусловно, здесь мы имеем дело с целым комплексом причин, где причудливо переплетаются и интересы личностные, и интересы государства, диктуемые непосредственным ходом событий, войне предшествующих и к ней ведущих, и исторические причины, связанные с традицией восприятия римлянами Галлии, и бедствий для Рима, с её территории многократно исходивших. Конечно же, сам Цезарь был крайне заинтересован в победоносном завоевании столь обширной страны, дабы после этого его воинская слава, по меньшей мере, не уступала славе Помпея, на Востоке добытой! Поскольку покорить Галлию можно было только немалыми военными усилиями, задействовав большую армию, то после удачного завершения войны победитель располагал бы многочисленным, испытанным, победоносным и горячо преданным ему войском. Не будет слишком смелым предположение, что Цезарь едва ли предполагал безропотный роспуск своих легионеров после окончания войны, подобно Помпею. Наконец, покорение Галлии было бы ценнейшим приобретением для Римского государства, интересы которого для Цезаря были первостепенными как для подлинного римлянина, до мозга костей преданного своему отечеству. Само собой, интересы державные вкупе с интересами личными, среди каковых, что очевидно⁷¹, присутствовало также и решение за счёт предстоящей воинской добычи и долговых проблем доблестного Юлия, вдохновляли потомка Энея на великие свершения во имя обретения славы великого полководца⁷².

Непосредственной причиной галльской войны, очевидно, должно считать угрозу вторжения гельветов в Галлию и захват её этим воинственным и явно недружественным германским племенем. Вот, что писал об этом сам Цезарь:

«У гельветов первое место по своей знатности и богатству занимал Оргеториг. Страстно стремясь к царской власти, он, в консульство М. Мессалы и М. Писона (61 г. до н. э. – И.К.), вступил в тайное соглашение со знатью и убедил общину выселиться всем народом из своей земли: так как гельветы, говорил он, превосходят всех своей храбростью, то им нетрудно овладеть верховной властью над всей Галлией. Склонить на это гельветов было для него тем легче, что по природным условиям своей страны они отовсюду стеснены: с одной стороны весьма широкой и глубокой рекой Рейном, которая отделяет область гельветов от Германии, с другой – очень высоким хребтом Юрой – между секванами и гельветами, с третьей – Леманнским озером и рекой Роданом, отделяющей нашу Провинцию от гельветов. Всё это мешало им расширять район своих набегов и вторгаться в земли соседей: как люди воинственные, они этим очень огорчались. Они полагали, что при их многолюдстве, военной славе и храбрости им было слишком тесно на своей земле, которая простиралась на двести сорок миль в длину и на сто шестьдесят в ширину»⁷³.

Самому Оргеторигу не суждено было возглавить поход гельветов в Галлию. Он то ли умер при неясных обстоятельствах, то ли покончил жизнь самоубийством из-за конфликта с другими вождями и общинами гельветов⁷⁴. Но после его смерти вторжение всё же началось. В Галлию из земли гельветов наиболее удобный путь шёл через римскую Провинцию (Нарбоннскую Галлию)⁷⁵. И вот, «при известии о том, что гельветы пытаются идти через нашу Провинцию, Цезарь ускорил свой отъезд из Рима, двинулся самым скорым маршем в Дальнюю Галлию и прибыл в Генаву»⁷⁶. Галльская война началась. И сражаться в таковой Цезарю пришлось и с гельветами, и с собственно галлами, и с зарейнскими германцами, и даже с бриттами на их острове.

Теперь обратимся к третьей, может быть, даже главнейшей причине этой войны. Таковой следует полагать исторический феномен metus hostilis, страх перед внешней угрозой, испытываемый римлянами, и его самым долговременным проявлением metus gallicus⁷⁷.

Metus gallicus, страх перед галлами, имеет совершенно очевидное происхождение – события 390–367 гг. до н. э. ⁷⁸. Настоящий разгром римлян галлами – сенонами во главе с вождём Бренном в битве при Аллии, последующий захват варварами Рима, за исключением Капитолия, спасённого, согласно преданию, гоготанием священных гусей храма Юноны, и унизительный откуп, во время которого и прозвучали якобы слова, галльским вождём произнесённые: «Vae Victis!» – «Горе побежденным!». Рассказ о том, что во время этого грабительского откупа внезапно появился Марк Фурий Камилл, а за ним новое римское войско и рано торжествующие галлы были разбиты в пух и прах⁷⁹ – воспринимать всерьёз просто смешно.

Сенонам римляне сумели отомстить лишь спустя столетие с небольшим. Перед отмщением, правда, сеноны в 285 г. до н. э. нанесли римлянам жестокое поражение: потери легионов составили около тринадцати тысяч человек⁸⁰. Два года спустя римляне реваншировались и даже весьма успешно. Эта победа даже воспринималось как «истребление сенонов»⁸¹. Полного истребления всё же не произошло. Уцелевшие сеноны поголовно покинули оказавшуюся в итоге столь негостеприимной для них Италию и переселились в придунайские земли и Македонию⁸².

Во время II Пунической войны metus gallicus вновь оживился, став на сей раз дополнением к куда более ужасающему страху: битва при Каннах в 216 г. до н. э. породила в римлянах metus punicus – страх перед карфагенянами, что можно и должно считать выдающейся личной заслугой Ганнибала.

В битве при Каннах галлы, как известно, составляли немалую, пусть и не лучшую часть карфагенского войска. И вот теперь metus gallicus и metus punicus сосуществовали одновременно⁸³. Напомним заодно, что, когда славный Баркид с превеликими потерями всё же перевалил через Альпы, то у него оставалось всего лишь около двадцати тысяч пехотинцев и шести тысяч всадников. Но благодаря помощи галлов его войско резко в числе возросло и смогло нанести римлянам ряд жестоких поражений. Мetus punicus подарил латинскому языку известную поговорку: «Hannibal ante portas!» – «Ганнибал у ворот!». Пожалуй, ни перед кем за всю историю у римлян не было подобного страха. Даже славная победа Сципиона Африканского над ранее непобедимым Ганнибалом при Заме в 202 г. до н. э. не развеяла страха римлян перед пунами. Стремительное экономическое возрождение Карфагена даже после столь печальной для него II Пунической войны вдохновило знаменитого Марка Порция Катона Старшего на его историческую фразу: «Карфаген должен быть разрушен!»

Призыв славного сенатора был услышан римской элитой, и в итоге III Пунической войны былой соперник Рима был уничтожен. С гибелью Карфагена исчез у римлян и страх перед пунами. О таковых им теперь напоминала ядовито произносимая поговорка: «Punica fides» – «Пунийская верность», означавшая вероломство. В последние десятилетия римско-пунического противостояния, надо сказать, римляне карфагенян по бесчестности по всем статьям превзошли.

Но вот metus gallicus о себе вскоре напомнил, да еще как! С 113-го по 101-ый гг. до н. э. римлянам пришлось вести целую серию войн с кимврами и тевтонами и в ряде сражений они терпели жесточайшие поражения. Вообще-то кимвры и тевтоны – германцы. Но вторгались они в Италию в основном из-за галльских рубежей. Память об этих поражениях, порой и разгромах у римлян была замечательно острой. Не зря ведь Цезарь, говоря об угрозе гельветов Галлии и Риму, вспомнил гибель в 107 г. до н. э. целой римской армии во главе с консулом Кассием Лонгином: «… Цезарь помнил, что гельветы убили консула Луция Кассия, разбили его армию и провели её под ярмом»⁸⁴. Гельветы входили в состав войска кимвров, уничтожающих римскую армию. Разгром гельветов таким образом означал как отмщение за события почти полувековой давности, так и устранял очередную угрозу с севера. Покорение же всей Галлии до морского побережья и западного берега Рейна означало исторический конец того самого пресловутого metus gallicus. Чего в восьмилетней войне доблестный Юлий и добился, пусть и путём очень немалых усилий.

После трёх лет войны в Галлии стало очевидно, что до полного её покорения ещё далеко. Цезарь не мог не обеспокоиться продлением своих полномочий. Здесь его интересы совпали с интересами его коллег-триумвиров, жаждущих для себя перспективных назначений. Потому в апреле 56 г. до н. э. в городе Лукке Цезарь, Помпей и Красс вновь встретились. Значимость встречи была прекрасно понята в Риме. «Большинство из наиболее знатных и выдающихся людей»⁸⁵ съехались в Лукку, «всего там собралось сто двадцать ликторов и более двухсот сенаторов»⁸⁶. Так что встреча в Лукке уже не была просто встречей трёх пусть и весьма значимых персон римской политики. Здесь определялись на перспективу важнейшие государственные дела. «Трёхглавое чудище» реально диктовало Республике текущую политику. В итоге «на совещании было решено следующее: Помпей и Красс должны быть избраны консулами, Цезарю же, кроме продления консульских полномочий ещё на пять лет, должна быть также выдана определённая сумма денег»⁸⁷ (на продолжение Галльской войны – И.К.). Так всё и произошло. Помпей и Красс стали консулами на 55 г. до н. э., Цезарь продолжил воевать в Галлии.

Встреча в Лукке – апогей Первого триумвирата. Далее пути триумвиров стали резко расходиться. Уже в 54 г. до н. э. смерть Юлии, жены Помпея, стала естественным концом их родственных отношений. В следующем году погиб Красс, крайне неудачно совершивший поход против Парфии. В самом Риме вражда Милона и Клодия стала принимать совсем уже опасные для государства формы: их вопиюще незаконные вооружённые отряды стали сражаться и на римских улицах, и на самом форуме. «Римское народное собрание превратилась в поле брани, где боролись не римские граждане своими мнениями, а гладиаторы мечами»⁸⁸. Надо сказать, что бесславная гибель Красса явно ослабляла позиции Цезаря. Красс был много ближе к доблестному Юлию, нежели к Помпею. Хотя у обоих – Помпея и Красса – и было сулланское прошлое, но Помпей всегда был ближе к оптиматам, а Красс не раз бывал с Цезарем заодно, им даже обоим приписывали соучастие в загадочном «первом заговоре Катилины». Помимо утраты союзника по триумвирату положение Цезаря осложнялось восстанием в Галлии Верцингеторикса, что требовало от наместника Галлии чрезвычайных военных усилий.

Тем временем Помпей впервые в римской истории был избран на 52 г. до н. э. единственным консулом. Это было сущностным попранием самой консульской власти. Ведь таковая как раз и заключалась в коллегиальности. Единовластие традиционно давалось только диктатору. Но Помпей диктатором не стал. Возможно, опасаясь слишком явной параллели с Суллой, страшная память о кровавых делах его диктатуры была в Риме всё ещё жива. Не исключено, что и сенат надеялся на добропорядочность Помпея, который сам себе подберёт товарища по консульству⁸⁹. Но Помпею одиночество на вершине власти очевидно понравилось…

С беспорядками в Риме было быстро покончено. Клодий погиб в схватке с людьми Милона, а рано торжествующего свою «победу» самого Милона Помпей принудил отправиться в изгнание. Что же касалось отношений оставшихся триумвиров, то гибель Красса вовсе не сделала их дуумвирами. Во время своего единоличного консульства Помпей провёл постановление, что его полномочия в Испании, которые он получил ещё в 54 г. до н. э. согласно договорённостям в Лукке, продлевались ещё на пять лет – до 45 г. до н. э. Легионеры войск, стоящих в Испании, каковых Помпей полагал своими, должны были получить щедрое вознаграждение за счёт государственной казны. Для армии Цезаря, завершавшей в тяжёлых боях Галльскую войну, имевшую столь немалое значение для Республики, ничего подобного не предусматривалось. Более того, по Риму пошли толки, что стоило бы вообще сократить срок полномочий Цезаря в Галлии. Вскоре выяснилось, что это вовсе не пустые разговоры. В сенате сторонники Помпея, не без его ведома, разумеется, подняли вопрос о сроке окончания наместничества Цезаря. Если он сам полагал таковой 1-ым января 48 г. до н. э., то сенат стал настаивать на малоприятной для него дате 1 марта 49 г. до н. э. Положение Цезаря было тревожным. После консульства без коллеги Помпея последующие консулы (и на 51 г. до н. э., и на 50 г. до н. э.) избирались из сторонников оптиматов, вождем каковых ныне однозначно стал Помпей. Правда, консулом 51 г. до н. э. был и сторонник Цезаря. Старые недоразумения, обиды, сенатом Помпею нанесённые, он великодушно предал забвению. Похоже, сулланские корни его военной и политической карьеры окончательно взяли верх. Цезарь не мог этого не видеть и не понимать возможных последствий. В складывающемся положении пойти на поводу у контролируемого всё более и более откровенно враждебными ему оптиматами сената становилось крайне опасно. Поступить, подобно тому же Помпею в 62 г. до н. э., распустить легионы и покорно простым гражданином вернуться в Рим означало бы конец всей его военной и политической карьеры. Понятно, такой человек как Гай Юлий Цезарь категорически не мог принять подобный поворот событий. Между тем политическое обострение в Республике нарастало всё с большей и большей силой.

В сентябре того же самого 51 г. до н. э., когда юный Гай Октавий Фурин впервые произнес в Риме свою публичную речь на похоронах своей бабушки, сестры Гая Юлия Цезаря Юлии, большинство сената, ведомое оптиматами, приняло постановление, согласно которому консулам следующего года было поручено подыскать преемника Цезаря на должности проконсула Галлии. Само собой, консулами на 50 г. до н. э. вновь были избраны очередные сторонники оптиматов. По счастью, у Цезаря в Риме оставался верный союзник – плебейский трибун Гай Скрибоний Курион.

Прекрасно зная настроения в сенате, Курион сделал верный вывод, что сенат римского народа не только опасается хорошо известного всем честолюбивого славного потомка Аскания Юла, но не испытывает полного доверия и к скромному всаднику Гнею Помпею, пусть он и стал окончательно оптиматом. Цезарь-то рядов популяров никогда не покидал, потому среди населения Рима и Италии сторонников у него было множество. Курион предложил вариант, как бы ставящий обоих политических и военных, что скрывать, вождей в равное положение: пусть оба сложат с себя имеющиеся полномочия и распустят легионы. Сенат, и Помпея тоже опасавшийся, ибо в том, очевидно, проснулась тяга к единовластию, большинством голосов (370 против 22-х) такое постановление принял. Цезарь немедленно сообщил о своём согласии его исполнить. Помпей, очевидно не ожидавший такого оборота дел в сенате, каковой почитал уже решительно своим, отказался. Стало понятно, что в рядах оптиматов и помпеянцев всё не так уж и складно. Положение Цезаря явно укреплялось. Такой поворот дел ни Помпея, ни оптиматов в равной степени не устраивал. Они вновь объединились. По Риму и Италии немедленно стали распространяться ложные слухи о будто бы уже начавшемся походе легионов Цезаря на столицу. Потому возникала необходимость сохранить армию Помпея, дабы было кому противодействовать Цезарю, дерзко начавшему гражданскую войну. Но слухи были уж больно грубо сработаны. Сторонники Цезаря их без особого труда разоблачили и чрезвычайных полномочий Помпей не получил. В отчаянии действующий консул-оптимат Марцелл и два вновь избранных консула той же политической ориентации уговорили Помпея взять на себя защиту города и государства, на каковые, к слову сказать, никто явственно не покушался. На тот момент поход на Рим в планы Цезаря ещё не мог входить.

В декабре 50 г. до н. э. Помпей покинул столицу и приступил к военным приготовлениям. По сути, из всех источников следует однозначный вывод: гражданская война в Риме в 49 г. до н. э. грянула по вине оптиматского большинства сената и решившегося примкнуть к нему и возглавить таковое Гнея Помпея Великого. Ведь Цезарь был даже готов распустить восемь из девяти своих легионов, уступить завоёванную им Галлию и сохранить за собой до избрания в консулы – абсолютно законного избрания! – только два легиона, да две достаточно скромные провинции: Цизальпийскую Галлию и Иллирик⁹⁰. Как справедливо написал Веллей Патеркул; «Ничто не было упущено Цезарем для сохранения мира, ничто не было принято помпеянцами»⁹¹. Консул Лентул на заседании сената буквально сорвался на крик. «И таким образом, под влиянием окриков консула, страха перед стоявшим вблизи войском и угроз друзей Помпея, большинство против воли и по принуждению присоединяется к предложению Сципиона (консул 51 г. до н. э. – И.К.), которое гласило: «Цезарь должен к известному сроку распустить свою армию; в противном случае придётся признать, что он замышляет государственный переворот»⁹². Протест народных трибунов Марка Антония и Квинта Кассия, их законное «вето» просто игнорируются. Более того, «консул Лентул и его друзья воспротивились и дошли до того, что выгнали Антония и Куриона (также сторонник Цезаря – И.К.) из сената»⁹³. Они были вынуждены бежать из Рима⁹⁴. Такие действия сената прямо означали начало гражданской войны⁹⁵.

Игнорировать подобный senatusconsultum ultimum Цезарь решительно не мог. Это означало бы полную сдачу на милость очевидно совсем немилостивого врага. Да и само такое поведение правящей олигархической верхушки нобилитета, господствующей в сенате, каковой в это время совсем уже не был «сенатом римского народа», ибо интересы такового давным-давно никак не представлял, было для Гая Юлия Цезаря глубоко оскорбительно. Ведь за последнее десятилетие его заслуги перед отечеством были очевидны и, безусловно, должны были почитаться выдающимися. По словам Плутарха, Цезарь в Галльских войнах «… выказал себя не уступающим никому из величайших, удивительнейших полководцев и военных деятелей. Ибо, если сравнить с ним Фабиев, Сципионов и Метеллов или живших одновременно с ним и незадолго до него Суллу, Мария, обоих Лукуллов и даже самого Помпея, воинская слава которого превозносилась тогда до небес, то Цезарь своими подвигами одних оставит позади по причине суровости мест, в которых он вёл войну, других – в силу размеров страны, которую он завоевал, третьих – имея в виду численность и мощь неприятеля, которого он победил, четвертых – принимая в расчёт дикость и коварство, с которыми ему пришлось столкнуться, пятых человеколюбием и снисходительностью к пленным, шестых – подарками и щедростью к своим воинам и, наконец, всех – тем, что он дал больше всего сражений и истребил наибольшее число врагов. Ибо за те неполные десять лет, в течение которых он вёл войну в Галлии, он взял штурмом более восьмисот городов, покорил триста народностей, сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион уничтожил во время битв и столько же захватил в плен»⁹⁶.

Да и добыча, обогатившая казну Римской державы, была очень достойной.

Веллей Патеркул, правда, число истреблённых Цезарем в Галльской войне врагов числит много более скромным, но в величии его побед также не сомневается; «…Цезарем было перебито четыреста тысяч врагов и ещё больше взято в плен. Приходилось сражаться то в открытом бою, то во время переходов, то свершая вылазки. Дважды он проникал и в Британию. Едва ли не любая из девяти летних кампаний Цезаря в полной мере заслуживает триумфа»⁹⁷.

Было время, когда тот же сенат, получив известия о победах Цезаря в Галлии, «постановил устроить пятнадцатидневные празднества в честь богов, чего не бывало раньше ни при одной победе»⁹⁸.

А ныне сенат, что называется, сам напросился на то, чтобы победоносные легионы Цезаря, подарившие Риму новую богатую и обширную провинцию, тем самым на корню истребив у римлян злополучный почти четырёхвековой metus gallicus, были готовы под водительством горячо любимого полководца идти на столицу Республики…

Вернёмся теперь непосредственно к роковым событиям 49 г. до н. э., предопределившим, как выяснилось, не только судьбы Цезаря и Помпея, но всей Римской державы и скромного тринадцатилетнего мальчика по имени Гай Октавий Фурин. Ему-то ведь в итоге и достанутся плоды многолетних гражданских войн, только-только собравшихся разразиться. Да и вся Республика! Об этом, понятное дело, ни сам подросток, ни горячо любящая его мать Атия, ни его отчим, ни сам двоюродный дедушка, с одним единственным легионом приближавшийся к речке, именуемой Рубикон и бывшей рубежом между провинцией Цизальпийская Галлия и собственно Италией, тогда и помыслить не могли.

Цезарь, находясь во главе верных ему когорт на берегу Рубикона, прекрасно осознавал, что влечёт за собой переход этой реки: «Здесь он помедлил и, раздумывая, на какой шаг он отваживается, сказал, обратившись к спутникам: „ещё не поздно вернуться; но стоит перейти этот мостик, и всё будет решать оружие“.»⁹⁹ По другой версии сказал Цезарь так: «Если я откажусь от перехода, это будет бедой для меня, если перейду – для всех»¹⁰⁰, он понимал, «…началом каких бедствий для всех людей будет переход через эту реку и как оценит этот шаг потомство. Наконец, как бы отбросив размышления и отважно устремляясь навстречу будущему, он произнес слова, обычные для людей, вступающих в отважное предприятие, исход которого сомнителен: „Пусть будет брошен жребий!“ – и двинулся к переходу»¹⁰¹.

Короче, «решив воевать, Цезарь с войском перешёл Рубикон»¹⁰².

Цезарь не зря столь тягостно размышлял об оценке потомками его решительного поступка. Подавляющее большинство историков, со времён античных и до времён новейших, традиционно винит именно Гая Юлия Цезаря в развязывании гражданской войны в Римской республике в 49 г. до н. э.¹⁰³

Движение Цезаря на Рим оказалось, как известно, замечательно успешным. Хвастливые слова Помпея: «Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли появится и пешее, и конное войско», оказались звуком пустым¹⁰⁴. Топать он мог сколько угодно. Мог даже исполнить воинственную «пляску салиев» (пляска жрецов Марса и Квирина на празднестве в честь бога войны Марса), но собрать сколь-либо серьёзные силы в Италии для отпора Цезарю, у которого при переходе Рубикона было всего пять тысяч пехотинцев и триста всадников, Помпей оказался не в состоянии и был вынужден покинуть Италию. За Цезарем пошли все слои населения Италии и даже солдаты собственных войск Помпея. Нельзя не согласиться с выводом, что победное шествие Цезаря в Рим при массовой поддержке италийцев стало своеобразным референдумом, обеспечившим доблестному Юлию господство в Италии, а это и стало залогом его грядущей победы в начавшейся не по его вине гражданской войне¹⁰⁵.

Отчего же тогда так устойчива точка зрения, что именно Цезарь – главный виновник гражданской войны?

Здесь представляется справедливым объяснение, что его главные противники – Марк Порций Катон Младший и Марк Туллий Цицерон весьма успешно создали идеологический миф о защите помпеянцами «римской свободы», каковую стремился уничтожить рвущийся к единовластию Гай Юлий Цезарь¹⁰⁶. Катон имел самую высокую нравственную репутацию ревнителя «свободы», Цицерон мастерски владел словом и пером, а финал гражданской войны как бы подтвердил верность подобного подхода к целям сторон. Не зря Цицерон в третьей книге своего труда «Об обязанностях» утверждал, что у Цезаря всегда на устах были слова Этеокла из трагедии Еврипида «Финикиянки»:

«Коль преступить закон – то ради царства;
А в остальном его ты должен чтить»¹⁰⁷.

Действительно ли Цезарь столь часто и неосторожно твердил эти как бы программные для себя строки – сие осталось на совести славного оратора и мыслителя, никогда вообще-то не упускавшего случая опорочить своего политического противника, менее всего считаясь с правдивостью своих утверждений.

На самом деле вспыхнувшая война ещё вовсе не выглядела как борьба между «республиканцами» и сторонниками «самовластия» Цезаря. Множество сторонников Цезаря отнюдь не были противниками существующего политического строя в Риме¹⁰⁸. В то же время стоит ли почитать Помпея как бескорыстного борца за римскую свободу? Ведь за годы, прошедшие после его законопослушной высадки в Брундизии по окончании Восточной кампании, он, похоже, сильно изменился и идея единовластия, законно дарованного ему сенатом, едва ли была ему так уж и чужда.

Что до «римской свободы» как таковой, то Республика давно уже превратилась в лучшем случае в «выборную олигархию»¹⁰⁹. Когда же Цезарь шёл на Рим в 49 г. до н. э., то Римская держава находилась в очевидном состоянии хаоса, а действия сената, походу Цезаря предшествовавшие, ясно показали неспособность существующей политической системы нормально функционировать¹¹⁰. Своими бестолковыми метаниями сенаторы буквально вынудили Цезаря перейти к решительным действиям. Так что «ревнители римской свободы» сами породили очередную гражданскую войну в Римской республике.

Где же находился в эти роковые дни Гай Октавий, и как его родные воспринимали происходящее?

Когда стало известно о переходе Цезарем Рубикона и его походе на Рим, то, очевидно опасаясь помпеянцев, Атия и Филипп отослали мальчика из столицы в одну из италийских вилл, его отцу принадлежавших¹¹¹. Осторожность, далеко не лишняя! По счастью, победное шествие славного Юлия по Италии сделало эту предосторожность непродолжительной. Вступление же Цезаря в Рим радикально меняет судьбу Гая Октавия.

До этой поры Цезарь едва ли особо интересовался своим внучатым племянником. Конечно же, он знал о его существовании. Но, во-первых, тот был ещё слишком мал, а, во-вторых, в годы Галльской войны и последующего противостояния с сенатом ему было как-то не до родственных дел.

То, что статус Гая Октавия в Риме решительным образом изменился, стало всем очевидным, когда, как только ему исполнилось четырнадцать лет, он стал не только обладателем взрослой мужской тоги, по возрасту ему никак не полагавшейся, но и был избран членом жреческой коллегии понтификов. Понтифики – их было пятнадцать человек во главе с верховным понтификом – являлись главной жреческой коллегией в Риме. Они стояли над всеми остальными жрецами, курировали и ведение календаря, и отправление всех традиционных священных обрядов. В их ведении находилось сакральное право, нормы его исполнения. Вхождение в состав коллегии понтификов позволяло активно участвовать в общественной и политической жизни Республики¹¹². Так что официальное вступление подростка Гая в статус взрослого римского гражданина было дополнено и началом его государственной деятельности. Напомним, верховным понтификом тогда был сам Гай Юлий Цезарь, избранный на эту почётную и почтенную должность полтора десятилетия назад. Вот как описаны эти события биографом Августа Николаем Дамасским: «На форуме он (Гай Октавий – И.К.) выступил в возрасте не более четырнадцати лет, после того, как он сложил с себя тунику, окаймлённую пурпуром, и надел белую, как символ того, что он вступил в ряды мужей. Он привлёк к себе народ своей красотой и блеском своего знатного рода, когда совершал торжественные жертвоприношения, записанный в коллегии понтификов на место умершего Луция Домиция; народ подал за него голоса с большим воодушевлением…»¹¹³

Нам, конечно, понятно, что блеском знатного рода был блеск рода Юлиев. До этого родство Гая с таковым как-то мало замечалось, хотя, разумеется, было известным. Но сейчас это было родство с тем, кто утвердился в Риме и во всей Италии. Потому слава великого человека заставила римлян несколько по-иному взглянуть на его скромного юного родственника. Да тут ещё своевременно умер один из понтификов…

Возможно, что народ и в самом деле воодушевлённо, с энтузиазмом голосовал за Гая Октавия, прекрасно понимая, чья это креатура. Слава Цезаря и, главное, его власть позволили Гаю Октавию вступить на дорогу политической жизни Рима.

Это были события 48 г. до н. э. В том же году Гай Юлий Цезарь одерживает свою важнейшую победу над Гнеем Помпеем Великим в битве при Фарсале в Фессалии, что предопределило его победу в гражданской войне. Правда, впереди у Цезаря ещё были непростые военные кампании против не желающих мириться с поражением и гибелью своего вождя, напрасно искавшего убежища в Египте, помпеянцами. На последнюю из таковых в 45 г. до н. э. – Испанскую кампанию – прибудет и Гай Октавий, которому в этом году, в начале осени, минет уже восемнадцать лет. Как же провёл Гай годы гражданской войны? Любопытно, что мать Атия трепетно оберегала ненаглядного сына от всяких опасностей и неприятностей. Такая трогательная материнская забота была вызвана, прежде всего, слабостью здоровья сына, очевидной с его младенческих лет. Потому не стоит удивляться такому свидетельству Николая Дамасского: «И хотя по закону он был уже причислен к взрослым мужчинам, мать его всё так же не позволяла ему выходить из дома куда-нибудь, кроме тех мест, куда он ходил раньше, когда был ребёнком. Только по закону он был мужчиной, а во всём остальном оставался на положении ребёнка»¹¹⁴.

На заседания коллегии понтификов и на совершения жертвоприношений, в каковых сии почтенные жрецы обязаны были участвовать, надо полагать, Атия ребёнка-понтифика всё-таки отпускала.

Открывшаяся знатность Гая, очевидные перспективы его грядущей карьеры при такой-то родственной опеке, да в сочетании с его юностью и не лишённой привлекательности внешностью стали привлекать к нему женское внимание… Но пока женские чары на него не действовали… «Несмотря на их многочисленные попытки увлечь его, он никогда не поддавался; мать, оберегая постоянно, сдерживала и никуда не отпускала его, да и сам он был благоразумен, поскольку с годами становился взрослее»¹¹⁵.

В то же время была проявлена забота о будущем семейном положении Гая. Ему нашли достойную невесту: «Помолвлен он был ещё в юности с дочерью Публия Сервилия Исаврика»¹¹⁶. Этому браку, впрочем, не суждено будет состояться.

Тем временем великий родственник и покровитель, несмотря на крайнюю свою занятость делами военными, оказавшимися много более непростыми, нежели можно было ожидать после блистательной победы при Фарсале, не забывал о своём внучатом племяннике и продолжал постепенное введение его в разного рода государственные обязанности. Известно, что в 47 г. до н. э. Октавий был префектом Рима во время так называемых Латинских игр. Этот праздник (Feriae Latinae) был одним из древнейших празднеств, восходившим ещё к ранней республиканской эпохе. Он проходил на Альбанской горе, где, как это знал каждый римлянин, сын Энея Асканий Юл, предок рода Юлиев, основал город Альба-Лонгу. Потому, выступать как praefectus Feriarum Latinarum для Гая Октавия было делом не просто почётным, но и знаковым.

Римский политик должен был непременно владеть умением, а лучше сказать, искусством организовывать любезные народу зрелища самого разного толка: и игры, и театральные представления, и гладиаторские бои. Поначалу Цезарь решил привлечь юного родственника к руководству театром: «Цезарь хотел также, чтобы он приобрёл опыт в устройстве зрелищ и исполнял на них обязанности судьи. В Риме было два театра: Римский, в котором он сам взял на себя такие заботы, и Греческий, руководить которым он предоставил Октавию. Тот принялся с таким усердием и добросовестностью исполнять свои обязанности, никуда не отлучаясь даже в долгие жаркие дни до тех пор, пока не заканчивалось представление, что как человек молодой и непривычный к напряжению заболел»¹¹⁷.

Хворь оказалась тяжёлая, и родные были в страхе, беспокоясь, что его некрепкий организм может не перенести такой жестокой болезни. «Больше всех тревожился Цезарь. Потому в течение дня он или лично находился при больном, внушая ему бодрость, или посылал своих друзей и не позволял врачам оставлять его. Однажды во время обеда кто-то сообщил ему, что юноша впал в забытье и что ему очень плохо. Цезарь сейчас же вскочил с ложа и, не одев обуви, поспешил в помещение, где лежал больной. Полный тревоги, он настоятельнейшим образом требовал помощи врачей, сам сел возле больного и очень обрадовался, когда привёл его в чувство»¹¹⁸.

Беспокойство Цезаря о больном Октавии говорит о многом. Очевидно, внучатый племянник стал для него действительно родным, близким и дорогим человеком. И это было решающим обстоятельством, определившим будущее Гая. Он ведь не был единственным родственником Цезаря. От другой сестры, Юлии Старшей, у него было ещё два племянника: Луций Пинарий и Квинт Педий. Но их он почему-то никак не выделял. Среди очень дальних родственников Цезаря числился также и один из ближайших его соратников Марк Антоний. Был, впрочем, и прямой потомок – Цезарион, сын Гая Юлия Цезаря и царицы Египта Клеопатры. Но рождён-то он был вне брака и, самое главное, не от римлянки. Потому, наверное, Цезарь никогда сына официально не признавал, поскольку римляне такого, пусть и прямого потомка не одобрили бы. Бережное же отношение к Гаю Октавию Фурину – очевидное свидетельство серьёзных намерений Цезаря в отношении этого молодого человека.

В начале 46 г. до н. э. армия Юлия Цезаря высадилась в Африке. Октавий рвался сопровождать его в этом походе, но Атия не пожелала отпустить сына на войну, опасаясь, скорее, за крепость его здоровья, нежели за сугубо военные опасности, любого на войне подстерегающие. Узнав о мнении матери, Гай по привычке безропотно ей повиновался, оставшись в Риме¹¹⁹. Тем не менее, зная, должно быть, о стремлении молодого человека сопутствовать ему на войне, Цезарь вручил Гаю военные награды и позволил участвовать в своём африканском триумфе¹²⁰. Октавию было предписано следовать за колесницей триумфатора и украшен он был знаками военной доблести, «точно он вместе с ним участвовал в войне»¹²¹.

Завершив эту непростую очередную войну, Цезарь, вопреки своему обыкновенному великодушию, на сей раз простил только немногих пленников. Упорство помпеянцев, не пожелавших извлечь должных уроков из предыдущих войн и вопреки всякой логике, с его точки зрения, не признающих поражения, крепко его разозлило. Но эта редкая суровость Цезаря на сей раз оказалась не по душе Октавию, поскольку жертвой её мог стать родной брат лучшего друга Гая Марка Випсания Агриппы. Брат Агриппы был близок к Катону Младшему и из-за дружбы с ним участвовал в Африканской войне на стороне помпеянцев и оказался среди пленников¹²². Ранее Октавий Цезаря никогда ни о чём не просил. Но на сей раз речь шла о жизни родного брата его лучшего друга… Колебания у Гая, конечно, были: и отсутствие опыта подобных обращений, и очевидная враждебность Цезаря к этим своим противникам, коих он полагал великодушия не заслуживающими… «Наконец он отважился, попросил и получил просимое. Вследствие этого он очень радовался, что спас брата своего друга»¹²³.

Дружба Гая Октавия и Агриппы была замечательно крепкой и длилась до тех пор, пока ладья Харона не увезла Марка в царство мёртвых.

В последней Испанской кампании гражданской войны Цезаря с помпеянцами Гаю наконец-то удалось принять участие. Собственно Цезарь, отправляясь в Испанию, где сыновья Помпея Гней и Секст собрали последние силы, упорно служившие делу их погибшего отца, предписал Октавию, когда он окрепнет от очередной хвори, следовать за ним¹²⁴. Как пишет Светоний: «Когда же затем его внучатный дядя отправился в Испанию против сыновей Помпея, то он, ещё не окрепнув после тяжкой болезни, с немногими спутниками, по угрожаемым неприятелем дорогам, не отступив даже после кораблекрушения, пустился ему вслед; а заслужив его расположение этой решительностью при переезде, он вскоре снискал похвалу и своими природными дарованиями»¹²⁵.

Задержка из-за кораблекрушения в дороге привела к тому, что Октавий опоздал к главному событию Испанской кампании – битве при Мунде.

Последняя битва гражданской войны оказалась для Цезаря, неожиданно, и самой тяжёлой. Поначалу помпеянцы потеснили легионы Цезаря и он, «видя, что неприятель теснит его войско, которое сопротивляется слабо, закричал, пробегая сквозь ряды солдат, что, если они уже ничего не стыдятся, то пусть возьмут и выдадут его мальчишкам»¹²⁶. Под мальчишками надо понимать, он имел в виду сыновей Помпея.

Однако победа Цезарю на сей раз далась с величайшим трудом. Сам он после боя сказал о нём, «что он часто сражался за победу, теперь же впервые сражался за жизнь»¹²⁷. Но главное всё же было достигнуто: Гней Помпей Младший погиб. Секст Помпей, правда, сумел скрыться где-то в горах Испании, и цезарианцам не удалось его разыскать. Этому «мальчишке», как называл его Цезарь, предстояло ещё напомнить Риму о себе и причинить немало неприятностей и даже бед наследнику божественного Юлия, нашему герою.

Тем временем Гай Октавий прибыл в Тарракону. Здесь «он вызвал у всех крайнее удивление тем, что смог приехать при столь тревожной военной обстановке»¹²⁸. Цезаря, однако, он там не застал и был вынужден двинуться далее, претерпев ещё больше трудностей и опасностей, нежели по пути из Рима в Испанию. Лишь близ города Калии¹²⁹ «Цезарь неожиданно увидел юношу, оставленного им больным и счастливо избежавшим многочисленных врагов и разбойников, приветствовал его как сына и, никуда не отпуская, держал его при себе»¹³⁰.

Приблизив Гая, Цезарь постарался как можно подробнее оценить способности внучатого племянника, его интеллектуальное развитие, что называется, «испытывая его сообразительность»¹³¹. Молодой человек порадовал своего родственника и покровителя и остроумием, и сметливостью, краткими и точными ответами на многие важные вопросы, поставленные ему для испытания его ума и способностей.

Испытание Октавий выдержал и Цезарь «полюбил и оценил его ещё больше»¹³². Николаю Дамасскому вторит и Светоний, сообщающий о Гае, что «он вскоре снискал похвалу и своими природными дарованиями»¹³³.

Выдержать испытание на силу интеллекта у такого суперинтеллектуала, как Гай Юлий Цезарь, да ещё и снискать похвалу – дело нешуточное, только молодому человеку с очень неординарными способностями и большим природным умом посильное. Да и недурное образование, им полученное, здесь, конечно же, пригодилось. Едва ли Цезаря могли огорчить некоторые огрехи Октавия в греческом языке. Он более всего наверняка оценил остроумие, сообразительность, умение кратко и убедительно при этом излагать свои мысли. Тем более, что и у самого Цезаря такие таланты были высочайшие.

И ещё одно достоинство внучатого племянника Цезарь высоко оценил. Октавий на обратном пути из Испании в Италию без предварительного разрешения Цезаря взял с собой на его корабль трёх своих друзей. Цезарь вместо того, чтобы рассердиться из-за такого самоуправства, остался доволен такой привязанностью Гая к своим друзьям и даже похвалил за желание «всегда иметь при себе достойных людей»¹³⁴.

Вернувшись вместе с Цезарем в Италию, Октавий попросил у него разрешения поехать в Рим для встречи с Атией. Естественный поступок любимого и любящего сына. Но вот, согласно сообщению Николая Дамасского, близ Рима у холма Яникул он встретил целую толпу людей, во главе которой находился некий человек, называвший себя «сыном Гая Мария». Он якобы изъявил желание быть причисленным к роду Цезаря, поскольку Цезарь, как известно, состоял с Гаем Марием в родстве, ибо женат Марий был на тётке Цезаря Юлии¹³⁵. И якобы Октавий благоразумно ответил, что глава рода – Гай Юлий Цезарь, и только он может принять такое решение. Но пока Цезарь не в курсе – обращаться к Гаю Октавию незачем¹³⁶. Атия и Октавия поддержали сына и брата в этом благоразумии.

Поверить в такую встречу невозможно. При жизни Цезаря подобный самозванец не посмел бы появиться. Известно, что некий Гай Аматий, он же Герофил, объявился уже после гибели Цезаря в Мартовские Иды, пытался взбунтовать народ и был вскоре убит по приказу Антония, а консул Долабелла приказал истребить всех его сторонников¹³⁷. Биограф Августа, скорее всего, измыслив такую решительно невозможную встречу, старался подчеркнуть, что ещё при жизни Цезаря Гай Октавий воспринимался как представитель рода Юлиев, что было невозможно, ибо в то время Цезарь внучатого племянника ещё не усыновил, да, кажется, при всём к нему уже очевидном расположении делать это не спешил.

Но весьма важные события в жизни Гая Октавия после его возвращения в Рим действительно происходили. В том самом 45 г. до н. э. трибун Луций Кассий предложил закон, согласно которому целый ряд плебейских семейств были бы переведены в состав патрициев. Среди таковых оказались и Октавии. Итак, на восемнадцатом году жизни Гай Октавий стал патрицием.

Понятное дело, закон этот был на деле предложен не плебейским трибуном Кассием, но самим Гаем Юлием Цезарем. Смысл его был в укреплении поредевшего сословия патрициев людьми, на которых победитель в гражданской войне мог бы в дальнейшем опереться. Заодно в этот список он включил и Октавиев, убедившись в толковости и полезности для своей власти молодого родственника. Осенью того же года Цезарь составил своё завещание, в каковом главным наследником своим он как раз назвал Гая Октавия. Но умирать диктатор никак в ближайшие годы не собирался, о чём свидетельствуют его грандиозные военные планы: «…усмирить вторгшихся во Фракию и Понт дакийцев; а затем пойти войной на парфян через Малую Армению, но не вступать в решительный бой, не познакомившись предварительно с неприятелем»¹³⁸. На последнее замечание следует обратить особое внимание. Цезарь помнил о злосчастной судьбе похода на Парфию своего коллеги по триумвирату Марка Лициния Красса и не желал ни в коем случае повторять его роковые просчёты. Потому усыновление Гая Октавия могло состояться и спустя немало лет.

Но, готовясь к грандиозному восточному походу, в каковом, по его замыслу, должны были принять участие 16 полных легионов и 10 тысяч всадников¹³⁹, dictator perpetuus – пожизненный диктатор, каковым Цезарь стал официально после своей окончательной победы над помпеянцами при Мунде¹⁴⁰, о Гае Октавии не забывал. Более того, тот должен был принять участие в этом грандиозном походе по пути Александра Великого, чей образ тревожил доблестного Юлия с молодости¹⁴¹. Есть версия, что Гай Октавий, вдохновлённый, надо думать, успехами последних месяцев, и, переоценив своё влияние на Цезаря, стал домогаться должности «начальника конницы» в предстоящем походе. Начальник конницы – Magister equitum – второе лицо в армии после главнокомандующего! Цезарь, однако, столь великие притязания восемнадцатилетнего iuvenis’a решительно пресёк. Начальником конницы был назначен Марк Эмилий Лепид, человек многоопытный и Цезарю, безусловно, преданный¹⁴².

Самого Октавия Цезарь направил в Эпир, в город Аполлонию, куда молодой человек прибыл на третий месяц после своего возвращения в Рим¹⁴³. Это означало, что диктатор мыслил привлечение Гая к участию в грядущем походе против дакийцев и затем против парфян¹⁴⁴. Согласно пожеланию Цезаря, в Аполлонию Гая сопровождали его близкие друзья – Марк Випсаний Агриппа и Квинт Сальвидиен Руф. Вместе с ними он проходил обучение военному делу в кавалерийских подразделениях, прибывших в Эпир из Македонии¹⁴⁵. Помимо этого Октавий продолжал занятия свободными науками и искусствами¹⁴⁶. Сам Гай Юлий Цезарь, готовясь к главному военному походу своей жизни по пути Александра Великого, продолжал обустраивать Римскую державу, наконец-то, после тяжёлой Испанской кампании полностью оказавшейся в его власти. Власть эта для него, в чём сомневаться не приходится, была средством вывода государства из явно затянувшегося всеобъемлющего кризиса, для чего следовало провести необходимые преобразования¹⁴⁷.

Для проведения реформ требовалась, прежде всего, организация той самой высшей власти, каковой после четырёх лет гражданской войны Цезарь и добился. И здесь важен взгляд самого победителя на Республику, которая и оказалась в его власти.

Необходимо помнить, что само это понятие «Республика» для римлян вовсе не было обозначением формы правления¹⁴⁸. Для них оно было равноценно понятию «respopuli» – делу всего римского народа. «Оно охватывало всю сферу его интересов, материальных и духовных ценностей, государственных институтов и обычаев»¹⁴⁹. Такова была историческая традиция понимания римлянами сути их Республики, насчитывавшая уже более четырёх с половиной столетий. Однако, потрясения гражданских войн, безусловная неспособность традиционной формы правления обеспечить Римской державе внутреннюю прочность не могли не породить и появления иного взгляда на понятие «Республика». И первым, кто озвучил этот новый взгляд, был Гай Юлий Цезарь: «Республика ничто, пустое имя без тела и облика¹⁵⁰».

То, что здесь Цезарь истолковывает слово «республика» исключительно как форму правления – сомнению не подлежит. Ведь само Государство Римское вовсе не было для него пустым именем. Его величию и процветанию диктатор отдавал все свои силы. Могущество, слава, благополучие Рима – в этом Цезарь и полагал весь смысл своей державной деятельности. Пустым же местом для него была изжившая себя форма правления.

В этом, правда, мало кто в Риме мог быть с ним солидарен. Для того же Цицерона «res publica amissa» – «утраченная республика» – это не просто уходящая в прошлое форма правления¹⁵¹. В одном из писем к Луцилию Пету великий оратор оплакивает не форму правления, погибающую при единовластии Цезаря, но погибель самого государства, отечества: «Отечество я уже оплакал сильнее и оплакивал дольше, чем любая мать – единственного сына … Мы уже четыре года живы по милости, если милость или жизнь – пережить государство»¹⁵².

И ведь это было не приватное мнение Марка Туллия Цицерона, так мыслило подавляющее большинство римской элиты. Так что, сильнейшая оппозиция представлениям Цезаря и, главное, его действиям по упразднению Республики как формы управления Римом была неизбежна.

Что же являла собой власть Гая Юлия Цезаря в Риме, завоёванная им в итоге Гражданской войны 49–45 гг. до н. э.?

Споры об этом ведутся историками уже не одно столетие и конца таковым не видно. Во второй половине XIX века сформировался сугубо апологетический взгляд на Цезаря, причём параллельно в трёх разных историографиях – французской, немецкой и английской. Это Огюст Конт, министр образования Наполеона III Жан Виктор Дюруи, крупнейший немецкий антиковед Теодор Моммзен, английский историк Джеймс Фрауд. Независимо друг от друга у всех этих авторов Юлий Цезарь изображался в идеальных формах и образцах, это был просто культ гения¹⁵³. Отсюда и идеализированная оценка власти Цезаря: «демократическая монархия»¹⁵⁴.

Приписывание Цезарю «гениальной проницательности», способной предвидеть события трёх ближайших веков, никуда не ушло и в XX столетии¹⁵⁵. Это отметил С. Л. Утченко¹⁵⁶. Приписывались Цезарю и стремления установить в Риме эллинистическую форму монархии с очевидным уклоном в монархию восточную¹⁵⁷.

Строго говоря, отрицать монархические устремления Цезаря сложно. Для ведущих исследователей той эпохи они совершенно очевидны¹⁵⁸. Что же лежит в основе этого подхода?

Цезарь не стал упразднять или даже покушаться на традиционные римские учреждения. Сенат, консулы, преторы, эдилы, квесторы, трибуны, народные собрания – все это продолжало существовать, будто в государстве ничего не произошло. Да было бы и странно, если бы Цезарь на них покусился. Во-первых, здесь он не нашёл бы ни малейшей поддержки ни в одном из слоев римского общества, во-вторых, а как же тогда собственно управлять государством? Естественно, что он должен был опираться на действующие государственные институты. Задача была только в одном: их надо было приспособить к новой реальности – обретённому им по итогом гражданской войны единовластию. А оно вытекало из следующих его полномочий: пожизненная диктатура – dictator perpetuus, консульская власть, каковой он располагал с 48 г. до н. э., цензорская власть – praefectura morum, а также трибунские полномочия – tribunicia potestas. Как патриций он не мог быть трибуном, но полномочия таковые ему были послушно предоставлены. Не забудем и полномочия верховного понтифика, каковыми он обладал с 63 г. до н. э., когда ещё и помышлять не мог о грядущем единовластии¹⁵⁹.

Помимо официальных магистратур, самый набор каковых обеспечивал ему безграничное единовластие, у Цезаря ещё были и дополнительные права, таковое гарантирующие. Он получил личное имя imperator и оставался верховным главнокомандующим всеми римскими войсками. Также он распоряжался финансами Республики, назначением наместников в провинции и должностных лиц в самом Риме¹⁶⁰.

Всё это вкупе обеспечивало Цезарю полновластие в Римской республике.

Но полновластие политическое ещё не есть монархия. Это диктатура или же тирания – в зависимости от личных качеств правителя, но это не царская власть. Таковая непременно нуждается в той или иной степени сакрализации и должна, как правило, быть наследственной принадлежностью одного рода. Надо сказать, что процесс сакрализации власти Гая Юлия Цезаря шёл, причём темпы его, очевидно, были высоки: «Мало того, что он принимал почести сверх всякой меры: бессменное консульство, пожизненную диктатуру, попечение о нравах, затем имя императора, прозвание отца Отечества, статую среди царских статуй, возвышенное место в театре, – он даже допустил в свою честь постановления, превосходящие человеческий предел: золотое кресло в сенате и суде, священную колесницу и носилки при цирковых процессиях, храмы, жертвенники рядом с богами, место за угощением для богов, жреца, новых луперков, название месяца по его имени; и все эти почести он получал и раздавал по собственному произволу»¹⁶¹.

На публичных торжествах Цезарь стал появляться в одежде древних альбанских царей, что должно было подчёркивать связь времён: первым царём в Альба Лонге был Асканий Юл, предок рода Юлиев. Царственная преемственность здесь угадывалась немедленно. Более того, имя Цезаря было включено в молебствие, которое совершалось в храмах, – это уже чисто монархическое явление. Цезарю также было предоставлено право устроить в своём доме fastigium – остроконечный верх, что в Риме до этого допускалось только на храмах, но никак не на частных постройках¹⁶².

Столь немалые числом, да и важные, по сути, элементы сакрализации власти Гая Юлия Цезаря носили уже откровенно монархический характер. Если изобилие магистратур, пусть оно и было слишком уж непривычно для римлян (даже Сулла столько не имел), но всё же оставалось сочетанием исконных, традиционных римских магистратур, потому не выглядело покушением на царскую власть, то статуи рядом с царями и в храме Квирина, да ёще с надписью, и иные перечисленные сакральные нововведения не могли у кого-то оставить сомнения в том, что всё идёт к утверждению в Риме чистой монархии – царской власти. Не забудем, что сам Цезарь никогда не забывал о своих царственных предках. Будучи в самом начале своей политической карьеры скромным квестором, он на похоронах своей тетушки Юлии так говорил о предках её и своего отца: «Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же к бессмертным богиням: ибо от Анка Марция происходят Марции-цари, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры – род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечён неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари»¹⁶³.

Должно ли удивляться, что, будучи уже единовластным повелителем Рима, он воспринимал самого себя как подлинного царя, который лишь из-за косности сознания многих римлян не может так себя называть? Да, он был пожизненным диктатором, консулом мог быть столько, сколько ему заблагорассудится, но обе эти должности не были ему симпатичны. Подобным диктатором был и ненавистный ему Луций Корнелий Сулла, «консулом без коллеги» побывал Помпей Великий… у самого Цезаря и ныне были коллеги-консулы, декоративные коллеги, но без них никуда… Да, он получил важнейшие трибунские полномочия, но сами плебейские трибуны оставались и вели себя порою просто дерзко. Один из них – некто Понтий Аквила не изволил встать, когда Цезарь во время триумфа проезжал на колеснице мимо трибунских мест. Обычно очень выдержанный Цезарь здесь вспылил и негодующе воскликнул: «Не вернуть ли тебе и республику, Аквила, народный трибун?» И ещё много дней, давая кому-нибудь какое-нибудь обещание, он непременно оговаривал: «если Понтию Аквиле это будет угодно»¹⁶⁴. Ещё более разозлили Цезаря два других плебейских трибуна – Эпидий Марулл и Цезетий Флав. Когда некто в момент бурных народных рукоплесканий диктатору возложил на его статую лавровый венок, перевитый белой перевязью, что было знаком царской власти, то они сорвали перевязь, а самого энтузиаста царственности Цезаря велели отправить в тюрьму. Крайне раздражённый Цезарь не только сделал трибунам жёсткий выговор, но и лишил их должностей, в очередной раз показав всем необъятность своей власти и презрение к римским традициям и законам. «Но с этих пор он уже не мог стряхнуть с себя позор стремления к царскому званию»¹⁶⁵. Потому едва ли можно согласиться с мнением, что авторитарная власть Цезаря была всего лишь «механизмом выхода из кризиса, защиты империи и средством реформ»¹⁶⁶. Указанные здесь цели Цезарь, разумеется, прекрасно осознавал и делал всё для их воплощения в жизнь, но желание стать именно царём, а не каким-то подобием Суллы или Помпея, этому вовсе не мешало. Тем более и происхождение его само по себе как бы сулило ему царственную диадему. Потому-то и сугубо римскую, а не как некое подражание эллинистическим восточным царям¹⁶⁷. Беда, однако, была в том, что косность римского сознания более чем за четыре с половиной века крайнего неприятия царской власти и чьего-либо стремления к ней была настолько сильна, что преодолеть её не было никакой возможности. Отсюда неизбежное рождение заговора против Цезаря как убийцы республики и тирана, рвущегося к царскому венцу. И здесь уместно вспомнить замечательно верные и точные слова Плутарха: «Удивительное дело! Те, кто по сути вещей уже находился под царской властью, страшились царского титула, точно в нём одном была потеря свободы!»¹⁶⁸

Увы, и сам Цезарь невольно способствовал возникновению заговора. Прежде всего, особенностями своей выдающейся, без преувеличения просто гениальной личности. Такие люди у окружающих всегда вызывают не столько восхищение, сколько зависть, порой и лютую. Цезарь в качестве единовластного правителя решительно не походил на Мария, незадолго до смерти сумевшего захватить власть в Риме и в седьмой раз стать консулом, ни на его врага Суллу, обретшего безграничную диктаторскую власть. И тот, и другой безжалостно уничтожали своих противников или же тех, кто таковыми им казался. Великодушие же Цезаря не знало границ. Но вызывало оно у множества римлян, прежде всего из числа тех, кто принадлежал к элите Республики, «не восхищение, а зависть, не благодарность, а чувство унижения и ненависть»¹⁶⁹. И речь здесь не только о давних политических противниках Цезаря. Ведь многие из его сторонников сражались в его войсках против Помпея и помпеянцев вовсе не для того, чтобы завоевать для своего полководца единоличную власть. «Эти люди и создали заговор против Цезаря»¹⁷⁰.

Понятно, что у римского нобилитета было достаточно причин не жаловать Цезаря и его власть. Ведь при таковой их права на высшие должности в государстве и, что скрывать, на совсем немалые доходы, каковые благодаря таковым можно было получить (незаконно, как правило!), ныне зависели от милости, а то и просто прихоти властителя. Разумеется, об этом прямо никто не говорил, скрывая подлинные причины ненависти к диктатору воплями об угрозе его правления «libertas» – «свободе» и наступающем «servitas» – «рабстве»¹⁷¹. Как идейная основа для заговора очень пригодились исторические напоминания о злодеяниях Тарквиния Гордого и обстоятельствах перехода Рима от монархии к республике. При наличии такой идейной платформы возникновение заговора становилось неизбежным¹⁷².

Не забудем и то, что Цезарь, находясь на вершине власти, вовсе не забывал о своей принадлежности в прошлом к популярам, благодаря каковой он во многом и завоевал народную любовь. Его аграрные и колонизационные программы, законы против коррупции и роскоши, частичная кассация долгов свидетельствовали о верности делу популяров»¹⁷³.

Усугубляли положение дел и всякого рода зловредные слухи, скорее всего, провокации ради измышлённые, но, увы, на благодатную почву падающие: «Более того, все чаще ходили слухи, будто он намерен переселиться в Александрию или в Илион и перевести туда все государственные средства, обескровив Италию воинскими наборами, а управление Римом поручив друзьям, и будто на ближайшем заседании сената квиндецимвир Луций Котта внесет предложение провозгласить Цезаря царем, так как в пророческих книгах записано, что парфян может победить только царь. Это и заставило заговорщиков ускорить задуманные действия, чтобы не пришлось голосовать за такое предложение»¹⁷⁴.

Если слухи о том, что Цезарь хочет перенести столицу государства в Александрию, где у него была возлюбленная им некоторое время Клеопатра, или же в Илион – в троянскую родину своего мифического предка Энея, явно были нелепы, то скорое принятие в самом сенате (!) царского титула нобилитет счёл вполне возможным, учитывая полную покорность диктатору большинства «отцов, внесённых в списки». Для римских нобилей такое развитие событий действительно выглядело как окончательная потеря свободы и наступление порабощения¹⁷⁵.

Противники Цезаря совершенно не желали признавать его свершений за недолгие месяцы мирной власти, их не интересовали его грандиозные замыслы… они воображали себя борцами за свободу, за восстановление попранной республики, в упор не замечая очевидного: «римская свобода» давно уже выродилась в скудоумную олигархию, решительно неспособную управлять державой. В рамках действующей политической традиции добиться ощутимо позитивных перемен в жизни Рима было невозможно¹⁷⁶. Марк Туллий Цицерон возлагал надежды, правда, на появление некоего идеального управителя государства, какового он именует rector rei publicae, либо rector сivitatis. Этот образцовый государственный муж, чуждый стремлениям к славе, почестям, богатству, личной власти должен был бы укрепить римское государство, покоящееся на древних традициях, и тем обеспечить его процветание¹⁷⁷. Цезарь, понятное дело, никак не подходил на роль такого вот идеального государственного мужа, ибо любил он и славу, и почести, и богатство, а более всего личную власть. Потому-то и видели заговорщики в Цицероне своего единомышленника.

Что же успел совершить Цезарь? Прежде всего, он реформировал сенат. Таковой был увеличен с шестисот до девятисот человек, а пополнили его представители всадничества, италийской знати и даже галлы, что немедленно привело к появлению в Риме забавной песенки: «Галлов Цезарь вёл в триумфе, галлов Цезарь ввёл в сенат, сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой»¹⁷⁸. Такая политика была сильнейшим ударом по претензии нобилитета сохранить монополию на господствующее положение в сенате¹⁷⁹.

Принципиально новой стала при Цезаре политика по отношению к провинциям. В них стало по его инициативе широко распространяться римское гражданство. И, главное, прежней политике беззастенчивого грабежа этих «поместий римского народа» руками бесчестных публиканов, представлявших, прежде всего, интересы множества насквозь коррумпированных сенаторов, был положен конец.

Наконец, изданный по инициативе Цезаря закон о муниципальном управлении – lex Iulia municipalis – стал основой системы городского управления Италии, а потом и всей Римской империи¹⁸⁰.

А вот, какие дела он хотел свершить в будущем: «День ото дня он задумывал все более великие и многочисленные планы устроения и украшения столицы, укрепления и расширения державы: прежде всего, воздвигнуть храм Марса, какого никогда не бывало, засыпав для него и сравняв с землею то озеро, где устраивал он морской бой, а на склоне Тарпейской скалы устроить величайший театр; гражданское право привести в надлежащий порядок, отобрав в нескольких книгах все самое лучшее и самое нужное из огромного множества разрозненных законов; открыть как можно более богатые библиотеки, греческие и латинские, поручив их составление и устройство Марку Варрону; осушить Помптинские болота; спустить Фуцинское озеро; проложить дорогу от Верхнего моря через Апеннинский хребет до самого Тибра; перекопать каналом Истм»¹⁸¹. Грандиозны были и военные планы Цезаря: «Он готовился к войне с парфянами, а после покорения их имел намерение, пройдя через Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказа, обойти Понт и вторгнуться в Скифию, затем напасть на соседние с Германией страны и на самое Германию и возвратиться в Италию через Галлию, сомкнув круг римских владений так, чтобы со всех сторон империя граничила с Океаном»¹⁸². Столь грандиозные планы прямо свидетельствуют о том, что Цезарь предполагал, вернее сказать, был уверен в долговременности своего правления. Один потрясающе замысленный поход после покорения Парфии через прикаспийские земли и Кавказ в скифские степи Причерноморья и далее в Германию с последующим возвращением в Италию через Галлию мог занять несколько лет, едва ли меньше, чем Александр Македонский потратил на войну в Азии, добравшись едва ли не до «сердца» Индии. Отсюда понятно, почему Цезарь не спешил обозначить своего наследника, что стало бы третьей важнейшей составляющей его уже явно монархического правления. Да, он составил завещание, да, Гай Октавий в нём был назван главным наследником, но содержание документа никому не было известно, а многократно проявленная доброжелательность к юному родственнику ещё ни о чём прямо не говорила. Об усыновлении его при жизни Цезарь никаких разговоров не вёл, потому такое развитие событий никто и не предполагал. Отказав Октавию в должности начальника конницы в предстоящем до большой войны с Парфией походе на гето-дакийское царство Буребисты, диктатор не просто поставил молодого человека «на место». Цезарь отправил его для начала как следует поучиться военному делу, не забывая при этом и о светских науках.

До отъезда Октавия из Рима к войскам в Македонию оставалось каких-то четыре дня… Но тут-то и пришли иды марта. Двадцать три удара кинжалами и мечами прервали жизнь Цезаря. А ведь не откажись этот гениальный человек от положенной ему по закону охраны – от тех же ликторов, числом в две дюжины – заговорщики едва бы отважились на нападение… Цезарь, думается, надеялся, что проявленное им великодушие к былым противникам может их, что называется, обезоружить, и не решатся они вооружённой толпой напасть на одного невооружённого человека, да ещё от охраны принципиально отказавшегося. Двое его соратников – Панса и Гирций – постоянно напоминали ему, что власть, обретённую оружием, оружием же должно и защищать. Мысль простая, здравая и, главное, совершенно верная во все времена для всех стран и народов. Цезарь, увы, полагал иначе. «Повторяя, что он предпочитает умереть, нежели внушать страх, Цезарь ожидал милосердия, которое проявлял сам»¹⁸³.

У многих нежелание Цезаря обеспечить себе естественную для человека его положения охрану при наличии столь немалого числа противников и даже ненавистников породило и порождает до сих пор мысль о готовности диктатора скорее расстаться с жизнью, нежели уподобиться настоящим тиранам и отказаться от великодушия и доверия к поверженным врагам. Взгляды современников на это подробно изложены Гаем Светонием Транквиллом: «У некоторых друзей осталось подозрение, что Цезарь сам не хотел дольше жить, а оттого и не заботился о слабеющем здоровье и пренебрегал предостережениями знамений и советами друзей. Иные думают, что он полагался на последнее постановление и клятву сената и после этого даже отказался от сопровождавшей его охраны из испанцев с мечами; другие, напротив, полагают, что он предпочитал один раз встретиться с грозящим отовсюду коварством, чем в вечной тревоге его избегать. Некоторые даже передают, что он часто говорил: жизнь его дорога не столько ему, сколько государству – сам он давно уж достиг полноты власти и славы, государство же, если что с ним случится, не будет знать покоя, а только ввергнется во много более бедственные гражданские войны»¹⁸⁴.

А вот мнение о трагедии мартовских ид одного из современных крупнейших биографов Цезаря: «Цезарь предпочёл скорее стать жертвой, чем отказаться от своих принципов»¹⁸⁵.

И всё же, думается, едва ли этот гений, обуреваемый грандиозными замыслами и уже преступивший к их осуществлению, мог пойти на сознательное самопожертвование просто ради верности своими убеждениям. Скорее он, как это всегда свойственно людям великой души, недооценивал низости и подлости своих недругов, их способности так пренебречь великодушием к ним, духом милосердия, проявленным Цезарем. Заплатили они ему за всё доброе даже не чёрной, а кровавой неблагодарностью. Сами обстоятельства убийства – десятки вооружённых против одного безоружного – могут вызвать только омерзение к заговорщикам, коих напрасно уже более двух тысячелетий иные славят как «тираноборцев», доблестно покончивших с «тираном» во славу «римской свободы».

Глава II
От мартовских ид до Филиппийских полей

Гай Октавий тем временем продолжал пребывать в Аполлонии, готовясь к предстоящему великому походу. Да, он дважды участвовал в триумфах Цезаря, оба раза следуя прямо за колесницей триумфатора. Но ведь в африканской кампании он не смог принять участия из-за нездоровья и беспокойства матери, а в Испанию он прибыл, когда решающая битва при Мунде уже состоялась. Теперь же ему предстояло участие в великом восточном походе, каковой самим Цезарем мыслился как главное военное предприятие его жизни. Диктатор обязал внучатого племянника учиться военному делу настоящим образом, не забывая при этом и об образовании общем. Гай, следует отдать ему должное, добросовестно указания Цезаря исполнял. Особое значение, понятно, имели его военные занятия, для каковых у него появились в Аполлонии прекрасные учителя-практики: командиры эскадронов всадников, прибывших из Македонии. Они не только наставляли его в военном умении, но, понимая, кто перед ними, часто посещали его именно как родственника Цезаря¹⁸⁶. Октавий, понимая, сколь важно завоевать доброе расположение военных, немало преуспел в этом деле. Вскоре его узнало и полюбило войско, «и он принимал всех милостиво»¹⁸⁷.

Внезапно всё изменилось. Как-то вечером посланный Атией либертин доставил ему страшную весть: Цезарь убит. Мать в письме сообщала о происшедшей в иды марта трагедии, писала, что сама не знает, как теперь повернутся дела в Риме, просила его вернуться в столицу. До недавнего времени оберегая сына как всё ещё ребёнка, ныне она обратилась к взрослому, прямо говоря, что «ему пора действовать как мужчине, своим умом решать и поступать соответственно своему положению и обстоятельствам»¹⁸⁸.

На словах посланник Атии сообщил Октавию, что спешил в Аполлонию, нигде не задерживаясь, дабы как можно скорее известить его о случившемся, чтобы Гай мог быстрее сообразить, что ему должно предпринять в сложившихся так обстоятельствах¹⁸⁹. А таковые с немалой долей вероятности могли стать для родственников диктатора роковыми. Нетрудно было предположить, что, если теперь у власти окажутся лютые враги Цезаря, а о степени их лютости прямо говорили обстоятельства изуверского убийства, то всем, кто был близок к покойному, а родственникам в первую очередь, грозит опасность. Тем более, что Цезарь успел показать римлянам своё расположение к Октавию. Весьма немалое. Потому ему необходимо было немедленно позаботиться о том, как избежать опасности. Ведь было теперь очевидно, что у врагов Цезаря сторонников много, и они способны на самые жестокие злодеяния. То, что такие люди могут преследовать родных диктатора и даже пойти на их истребление, выглядело реальным. Как должно действовать Гаю Октавию, было очевидно: следовать указанию горячо любящей и столь же горячо любимой матери – стать настоящим мужчиной.

Сын услышал голос матери и сразу же приступил к действию. Прежде всего, он сообщил о происшедшем в столице виднейшим гражданам Аполлонии и немедленно устроил совещание с ближайшими друзьями¹⁹⁰. Таковыми, как известно, у него были прибывшие вместе с ним в Аполлонию Марк Випсаний Агриппа и Квинт Сальвидиен Руф. Гаю Октавию не удавалось скрыть страх. Ведь самое печальное было в том, что оставалось для него неизвестным: было ли убийство делом всего сената или кучки лиц, ненавидящих Цезаря. Как к случившемуся отнесётся римский народ? Настигла ли участников преступления заслуженная кара, или они, оставаясь в Риме, получили одобрение и поддержку народа?¹⁹¹

В первом случае от Гая Октавия требовались одни действия, во втором – совершенно противоположные. Должно было либо выступить мстителем за подло и преступно убитого диктатора, либо спасать свою жизнь, поскольку ему как родственнику и бывшему под покровительством покойного торжество его убийц не сулило ничего хорошего. Соответственно и советы он получил разные.

Его молодые друзья, молодость всегда решительна и отважна, советовали Гаю догнать находящиеся в Македонии легионы, пока они ещё не ушли далеко на восток, и, возглавив их, двинуться на Рим для праведного отмщения убийцам. Предполагалось, что солдаты, горячо любившие Цезаря, окажутся преданными его памяти и воодушевятся идеей отомстить за него, а предводителем своим возжелают видеть его ближайшего родственника Гая Октавия, пусть он и весьма дальний родственник, но ведь покойным диктатором обласканный и приближённый! Командующий легионами Марк Апилий, видя подобное настроение войск, должен был бы безропотно уступить своё место во главе армии мстителю за Цезаря, имевшему на это родственные права¹⁹².

Советов, призывающих Октавия прибегнуть к поддержке войск, было предостаточно. Согласно сообщению Аппиана, римские друзья предлагали ему укрыться в войске, стоящем в Македонии, что обеспечивало бы его безопасность, а, когда выяснится, что убийство Цезаря – не дело рук всего сената, то смело идти на Рим и отомстить врагам. Ряд военачальников обещал Гаю безопасность и поддержку, если он к ним прибудет¹⁹³. Однако, после долгих размышлений и колебаний он эти решительные планы и предложения отверг как преждевременные и потому опрометчивые¹⁹⁴. Биограф Августа Николай Дамасский так пояснил его действия: «Но ему, человеку ещё очень молодому, это показалось делом трудным и превышающим его юные силы и его опытность; кроме того, ему было совершенно неизвестно отношение к нему большинства населения, а врагов, восставших против него, было много»¹⁹⁵. Потому и решил он, ничего пока не предпринимая, отправиться в Рим, изучить положение дел на месте и действовать далее, уже посоветовавшись с находящимися в столице друзьями и сторонниками. Немаловажную роль сыграло полученное им из Рима письмо матери и отчима, написавших ему, «чтобы он не зазнавался и не рисковал, памятуя, что Цезарь, победивший всех врагов, больше всего пострадал от рук лучших друзей»¹⁹⁶. Их совет Октавию: избрать жизнь частного человека как менее опасную при данных обстоятельствах и поспешить к ним в Рим со всей осторожностью¹⁹⁷.

Так Октавий и поступил, понимая, что мать и отчим дурного совета ему не дадут, а кроме того, он действительно не знал, что же на самом деле происходит в столице. Попрощавшись с военачальниками, столь к нему расположенными, что он не мог их не оценить и рассчитывал на поддержку этих людей в будущем, Октавий переправился через Ионическое море в Италию, но не в важнейший город и порт юго-запада полуострова Брундизий, а в находящийся неподалёку от него и в стороне от большой дороги скромный малозаметный городок Лупий. Смущало Гая то, что настроения войск, стоящих в Брундизии, были ему неизвестны, а потому следовало избегать возможных рисков.

Ничего не скажешь, разумная предосторожность. Значит, уже в таком юном возрасте, в 18 лет, он был чужд опрометчивости и торопливости, большинству его сверстников в такие года естественным образом свойственных. Не случайно он на протяжении своей долгой жизни часто любил повторять: «Спеши, не торопясь», «Осторожный полководец лучше безрассудного» и «Лучше сделать поудачней, чем затеять побыстрей»¹⁹⁸.

Если он с юных лет начал следовать таким постулатам, то не стоит удивляться, почему он достиг столь великих успехов.

Находясь в Лупии, Гай Октавий узнаёт важнейшую для себя, для своей судьбы новость: он объявлен главным наследником Цезаря и ему предназначается три четверти всего имущества диктатора. Ещё одна четверть отходила другим племянникам – Луцию Пинарию и Квинту Педию. И самое главное: в обнародованном теперь завещании Цезарь сообщал о желании усыновить Гая, что позволяло ему именоваться отныне Гай Юлий Цезарь. К этому добавлялось ещё имя Октавиан, как напоминание о роде, из которого он вышел, но, став Цезарем, он предпочтёт его никогда не упоминать. Так его при жизни будут называть его недруги, напоминая, что он лишь усыновлённый, а не природный Юлий Цезарь, под этим именем он войдёт в историю – так будут его именовать историки последующих эпох, дабы не путать с настоящим Гаем Юлием Цезарем. Поскольку у историков это принято уже на протяжении многих и многих веков, и в нашем повествовании Гай Октавий станет Октавианом до той поры, пока не обретёт своё главное имя – Август.

Завещание Цезаря, будучи обнародованным стараниями его соратника консула текущего года Марка Антония, получило самую широкую известность, к чему тот и стремился. Ведь, согласно этому документу о последней воле диктатора, «народу он завещал сады над Тибром в общественное пользование и по триста сестерциев каждому гражданину»¹⁹⁹. И изначально народ не был в восторге от убийства Цезаря, вовсе не полагая заговорщиков героями-тираноборцами, а уж теперь его настроения резко повернулись не в пользу «ревнителей отеческой свободы». Потому-то после эффектно обставленных Антонием похорон Цезаря, на которых консул потрясал перед огромной толпой народа окровавленной одеждой погибшего, а для большего впечатления была продемонстрирована восковая статуя Цезаря с двадцатью тремя зияющими ранами, в столице начался настоящий погром, направленный против убийц.

Октавий, узнав о настроениях в Риме, «об общенародном трауре и, получив копии завещания Цезаря и постановлений сената»²⁰⁰, решил прибыть в Рим, дабы окончательно изучить положение дел на месте и «посоветоваться с находящимися в столице друзьями и сторонниками»²⁰¹. В это время он получил письма от матери и отчима, полные тревоги за его будущее, если он решится принять завещанное ему. Мать сообщала, что «ему крайне необходимо приехать к ней как можно скорее и соединиться со всем своим домом»²⁰². Она подтвердила и то, что Гаю было уже известно – о возбуждении народа против Брута и Кассия. Отчим же осторожно уговаривал Октавия не принимать опасного наследства Цезаря. В условиях нарастающего противостояния в Риме и всей республике, очевидно чреватого новой гражданской войной, Филипп полагал наиболее благоразумным для пасынка «остаться жить частным лицом, в политику не вмешиваясь»²⁰³.

Осторожность отчима, безусловно, искренне переживавшего за пасынка, в столь ещё юном восемнадцатилетнем возрасте подвергавшегося большому риску в прямом столкновении с искушёнными политиками, ему однозначно враждебными, Гая не убедила. Ведь отказ от политики, статус частного лица означали для него, прежде всего, прямой отказ от мести за Гая Юлия Цезаря, в своём завещании сделавшего его не просто главным наследником имущества, но и приёмным сыном. Таковой поступок Гай Октавий счёл для себя постыдным и направился из Лупия в Брундизий, имея целью дальнейший путь в столицу.

То, что путь этот может быть вовсе не лишён опасностей, юный воитель благоразумно учёл, что делает честь его совсем не по-юношески зрелому уму: «Впереди себя он послал разведчиков, чтобы установить, не устроил ли кто-нибудь из убийц засаду. Когда же тамошнее войско вышло к нему навстречу и приветствовало его как сына Цезаря, он воспрянул духом, совершил жертвоприношение»²⁰⁴.

Сообщение Аппиана свидетельствует, что Октавий осознавал риск своего похода на Рим и не был до конца уверен в получении поддержки со стороны военных. Теперь он убедился, что риск оправдан, и в Рим явится не безвестный юнец, вдруг обретший великое наследство, но сын великого Цезаря, имеющий поддержку и в народе, и в армии. Конечно, в его решительных действиях естественно предполагать наличие «юношеского задора и самомнения»²⁰⁵, но справедливее, думается, согласиться с суждением о проявлении в данном случае «уверенности в себе и чувстве собственного достоинства»²⁰⁶.

Мать Октавия, Атия, сумела оценить проявленную волю и решительность и «радовалась, видя, как к её сыну приходит такая славная судьба и такая великая власть»²⁰⁷. Оставив прежние страхи, «она всё же согласилась с тем, чтобы он принял имя Цезаря, и первая же его за это похвалила»²⁰⁸.

До великой власти, о каковой пишет Николай Дамасский, новоявленному Цезарю было ещё очень далеко, но цель была обозначена. Сомневаться в этом не приходится.

Совершённое жертвоприношение оказалось удачным, что не могло не вдохновить молодого человека. Кроме того, друзья поддерживали его в самых решительных действиях. Советы их, правда, были разными. Одни призывали Гая немедленно обратиться к ветеранам и колонистам Цезаря, набрать войско и, воодушевив солдат именем великого человека, коему они так преданно и доблестно ранее служили, пойти от Брундизия прямо на столицу.

Очевидно, такой совет давали Октавию друзья молодые, исполненные соответственно возрасту дерзостью и пренебрежением к возможным сложностям и трудностям такого предприятия, изначально вовсе не обречённого на успех! У молодого Цезаря, однако, хватило природной осторожности и благоразумия предпочесть «советы старших и более опытных из числа своих друзей»²⁰⁹. Октавиан – поскольку он уже объявил о принятии имени Цезаря, то будем и далее так его называть – справедливо рассудил, что для военных действий время ещё не наступило. Да, многим было очевидно, что гибель Цезаря и неприятие множеством народа и политиков действий заговорщиков непременно вновь ввергнет Республику в гражданскую войну. Но если бы Октавиан прямо двинулся бы с войском из Брундизия на столицу, то он бы оказался зачинщиком нового военного гражданского противостояния. Такой поворот дел мог бы сплотить против него слишком многих, и на удачу надеяться бы не пришлось. Потому стоит согласиться с биографом нашего героя, так описавшем намерения Октавиана, когда он решился вступить в борьбу за наследие Цезаря: «Стремясь к власти отца, он хотел получить её на законном основании, опираясь на постановление сената, и заслужить славу законного наследника, а не честолюбца»²¹⁰.

Едва ли стоит делать из этого вывод о каком-либо особом почтении Октавиана к законности. Само его стремление к власти показывает, что таковая принципиально его не волновала. Ведь по закону Цезарь завещал ему только имущество и имя через последующее уже посмертное усыновление, что, кстати, было для римлян явлением обыкновенным. Октавиан понимал, что одной силой оружия завоевать власть и прочно её удерживать нереально. Надо обеспечить власти законное обоснование в глазах римского народа. Именно так он и будет действовать, потому и одержит верх над всеми своими противниками, и власть его будет прочнее прочного.

Итак, «он принял сразу же имя Цезаря»²¹¹. Это немедленно стало привлекать к нему людей. Выяснилось, что решимость юного наследника бороться за наследие подло убитого Цезаря имеет множество сочувствующих и, главное, действительных сторонников решительных действий. Имя Цезаря немедленно изменило и статус Октавия в обществе, и отношение к нему народа: «Сразу же на него стали смотреть как на сына Цезаря, и к нему стекалась отовсюду масса народу, одни из круга друзей Цезаря, другие из числа вольноотпущенников и рабов его, третьи, наконец, из числа солдат. Одни перевозили своё военное снаряжение и деньги в Македонию, другие свозили деньги и подати, поступавшие из других провинций, в Брундизий»²¹². Поэтому, когда он отправился в Рим, то вместе с ним шла уже большая толпа, растущая с каждым днём подобно горному потоку²¹³. Тем не менее, Октавиан был настороже. Он не опасался открытого покушения, поскольку всегда был окружён людьми, но не исключал какой-либо ловушки, ибо очень многие из спутников были ему плохо знакомы. Кроме того, как отмечает Аппиан, «отношения остальных городов отнюдь не всюду были к нему одинаковые»²¹⁴.

Со своими новоявленными приверженцами Октавиан был достаточно сдержан и осторожен. По пути в Рим он постоянно встречал ветеранов Цезаря, расселённых по колониям. Те были к нему расположены, поскольку сожалели о Цезаре и жаждали отмщения за любимого полководца и благодетеля. Многие прямо говорили, что готовы сражаться, если их кто-либо возглавит и поведёт за собой. Марка Антония ветераны осуждали за то, что тот не сумел отомстить убийцам Цезаря. Октавиан был с ними приветлив, хвалил их намерения, но вести за собою не рисковал – это был бы уже прямой вызов и возможное начало гражданской войны. Потому, ободрив их, выразив понимание их праведных чувств отмщения, он отправлял их обратно²¹⁵.

Очень благоразумное и продуманное поведение. В этом весь Октавиан.

Осознавал ли он до конца в борьбу за что он вступает? Думается, не мог не осознавать. Ясно, что не за три четверти имущественного и денежного наследства он решил бороться. Гай Октавий не мог не видеть и не понимать, кем стал Гай Юлий Цезарь после победы в гражданской войне. Неизвестно, знакомы ли были ему слова диктатора о том, что республика ныне ничто, пустое место без тела и облика, но не заметить такой метаморфозы, случившейся с римским государством, он не мог. Как Октавиан относился ко многим очевидным фактам, выглядевшим как стремление Цезаря к царской власти – мы не знаем. Одобрения этому он никогда не высказывал, но и осуждения из его уст так и не прозвучало. Он не мог не видеть очевидного: в Риме воцарилось единовластие. И не столь уж важно, как оно официально называется. Это обстоятельство Октавиан замечательно учёл на будущее.

О том, кем он сам был при Цезаре, и какое будущее ждало его, не случись роковых ид марта, он мог иметь вполне определённое представление. Забыть о том, как он дважды ехал за колесницей триумфатора, было невозможно. Подростковые и юношеские впечатления у людей очень сильны. О смысле такого своего участия в триумфах победителя в гражданской войне Октавиан не мог не задумываться. Замечательная приветливость Цезаря к нему в Испании, а до этого забота о здоровье в Риме также очень о многом ему говорили. И то, что молодой человек, едва достигнув восемнадцати лет, возжелал стать начальником конницы в предстоящем грандиозном военном походе на Восток, не просто показатель юношеской дерзости, но свидетельство того, как он понимал свою роль при Цезаре и, соответственно, своё будущее. Второй человек в войске в таком-то походе – это и второй человек в державе, учитывая, кем являлся главнокомандующий. Лепид, начальником конницы назначенный, претендовать на подобную роль не мог. Это было очевидно. Но Гай Октавий, внучатый племянник и, как выяснилось, главный наследник, это совсем иное…

Было очевидно и следующее: для убийц Цезаря его любимец последних лет, родственник и наследник – человек, совершенно нежелательный. Для других цезарианцев, для того же Марка Антония, Октавиан как главный наследник тоже не в радость. Потому нет у него выбора. Как частное лицо он, скорее всего, обречён. Должно бороться за власть!

Борьба за власть в Риме… Никогда ещё не было такого, чтобы в неё вступал восемнадцатилетний invenis, никаких прав ни на какие магистратуры не имеющий и потому претензий на само участие в политической жизни Республики иметь не могущий.

Но этот юнец – главный наследник самого Гая Юлия Цезаря, первым захватившего власть в Риме именно ради полного своего единовластия. Сулла-то свою диктатуру всю положил на восстановление сенатской олигархии, гражданскими войнами поколебленной. Будучи близок к Цезарю и опекаем им в последнее время, Гай Октавий, юноша смышленый и наблюдательный, не мог не понять, что собой являет власть его родственника и покровителя. Монархические устремления Цезаря, очевидные многим и многим в Риме, были ясны и его внучатому племяннику. И своё наследство он воспринял не только как имущественное и вступил в борьбу за власть, поскольку мыслил себя полноправным наследником Цезаря именно в качестве преемника его монархической по сути власти. В то же время гибель славного диктатора от мечей и кинжалов тех, кого он замечательно великодушно и щедро облагодетельствовал, показала Октавиану, сколь великая осторожность нужна в отношениях с людьми даже на вершине власти, не говоря уж о времени борьбы за таковую. Сама ситуация, в каковой он оказался после гибели Цезаря, о чём ему, кстати, не раз писали и говорили мать и отчим, требовала крайней расчётливости, глубокой продуманности каждого поступка, малейшего действия. Всё это быстро воспитало в юноше осторожность, ставшую одним из основных принципов его политической деятельности²¹⁶. И проявилось это достаточно скоро. Поведение Гая Октавия после его прибытия в Италию и до самого вступления в Рим свидетельствует не только об образцовой осторожности, но и о тщательной продуманности его действий. Важно отметить следующее: он ведь получил самые разноречивые советы от друзей, родных и окружающих. Но ни у кого, несмотря на свою юность и естественную практическую неопытность в делах такого рода, не пошёл он на поводу! Но один поступок должно счесть решительным: принятие имени Гай Юлий Цезарь Октавиан до совершения официального акта признания его усыновления согласно завещанию последнего диктатора. Здесь такая решимость была необходимой. Теперь в Рим прибывал не просто некто дальний родственник Цезаря, а молодой Цезарь, коего должно было воспринять как изначально значимую политическую фигуру. Его прибытие в столицу оказалось, если, конечно, полностью довериться Веллею Патеркулу, весьма эффектным: «Когда он приближался к Риму, ему навстречу выбежало множество друзей, а когда вступил в город, солнце над его головой засияло радугой и создалось впечатление, что оно само возложило корону на голову великого мужа»²¹⁷.

Конечно же, радуга засияла, поскольку перед этим прошёл дождь. Но многим, очевидно, это запомнилось. А поскольку римляне всегда придавали исключительное значение всякого рода знамениям, и наш герой здесь вовсе не был исключением, то позднее это обыкновенное природное явление было истолковано как предсказание короны на голове великого мужа, каковым самопровозглашённый молодой Гай Юлий Цезарь Октавиан и близко ещё не являлся.

Теперь должно обратиться к событиям, происходившим в Риме со времени похорон Цезаря и до прибытия в столицу его официального наследника.

В эти непростые дни для многих неожиданно выдающимся образом проявил себя один из ближайших соратников покойного, известный уже военачальник и консул текущего года Марк Антоний. Поначалу крайне напуганный гибелью диктатора и, опасаясь за свою жизнь, он скрылся с заседания сената и бежал, переодевшись в одежду раба. Но вскоре, убедившись, что жизни его ничего не угрожает, он вступил с заговорщиками в переговоры ²¹⁸. Неожиданно энергично себя проявил другой близкий соратник Цезаря Марк Эмилий Лепид, начальник конницы. Он уже на следующий день после расправы выступил с требованием покарать убийц диктатора, ввёл в Рим войска и занял форум²¹⁹. Быстро выяснилось, что большинство народа и даже многие из сенаторов вовсе не в восторге от случившегося и убийц-заговорщиков совсем не приветствуют, а о Цезаре явно скорбят. Теперь уже Марк Антоний явился вооружённым, как и должно действующему полководцу, показывая всем, что готов к борьбе²²⁰. И это была отнюдь не просто поза. На первом же заседании сената со стороны сочувствующих заговору прозвучало предложение объявить убитого «тираном», а недавний, казалось бы, верный сторонник Цезаря Тиберий Клавдий Нерон даже предложил выдать награду убийцам²²¹. Но Антоний немедленно пресёк тираномахию простым напоминанием, что тогда все распоряжения «тирана» становятся недействительными, а он располагает документальными распоряжениями Цезаря, согласно которым многие из сенаторов получили весьма достойные назначения. Не желая упускать благодеяний покойного, сенаторы немедленно присмирели в своём тираноборстве и восхвалениях убийц диктатора. Этим тут же воспользовался Марк Туллий Цицерон. Он выступил с пространной речью, которая завершила примирение сенаторов и привела их к удивительному в такой ситуации единомыслию²²². Великий оратор и знаменитый политик-оптимат предложил предать случившуюся трагедию забвению, приведя в пример действия афинян в 403 г. до н. э., когда, изгнав «тридцать тиранов», они постановили не помнить зла и не мстить своим недавним врагам за причинённое зло. Бруту и Кассию, вождям заговорщиков, он предложил дать наместничество в провинциях. Решено было выделить им весьма значимые области: Бруту – Македонию, а Кассию – Сирию. Напомним, что именно в этих провинциях сосредотачивались многочисленные легионы для грядущего великого восточного похода на Парфянское царство. Теперь поход, очевидно, отменялся из-за безвременной кончины того, кто его замыслил, но легионы-то оставались… Одновременно сенат утвердил и те распоряжения Цезаря, о которых сообщал Марк Антоний. Причём не только те, что Цезарь подготовил при жизни полностью, но и те, что были только намечены в его бумагах²²³.

Казалось, достигнут разумный компромисс. Но торжествовал в этот день не Цицерон, пусть его речь и внесла окончательное успокоение в ряды на первый взгляд безнадёжно расколотого сената. «В тот день Антоний вышел из курии самым знаменитым и прославленным в Риме человеком – все считали, что он уничтожил в зародыше междоусобную войну и с мудростью великого государственного мужа уладил дела, чреватые небывалыми трудностями и опасностями»²²⁴.

Вечером Марк Антоний и Марк Эмилий Лепид, самые видные цезарианцы, в знак «примирения» пригласили к себе отобедать, проявив достойную щедрость, главных заговорщиков и убийц. Антоний угощал Гая Кассия Лонгина, а Лепид – Марка Юния Брута.

Идилия примирения цезарианцев и «республиканцев» оказалась совсем недолгой. Народная ненависть к убийцам Цезаря, каковую Антоний так умело разжёг на похоронах диктатора – надо сказать, что здесь его слова падали на уже готовую почву, ибо популярность Цезаря и народная любовь к нему были несомненны, вынудила убийц вскоре бежать из Рима. А Марк Антоний вдруг столкнулся с неожиданным соперником в борьбе за почитание памяти Гая Юлия Цезаря. В Риме внезапно появился некий Аматий, он же Герофил, объявивший себя внуком Гая Мария. Вообще-то всем было прекрасно известно, что никакого внука у славного победителя нумидийского царя Югурты, диких орд кимвров и тевтонов и лютого врага Луция Корнелия Суллы не было. Но эффектно появившиеся самозванцы всегда поначалу ухитряются получить в своё распоряжение сторонников. Лже-внук Гая Мария сумел набрать себе отряд смельчаков, соорудил алтарь на месте сожжения тела Цезаря и объявил себя главным мстителем. Поскольку Цезарь действительно был в родстве с Марием, из-за чего едва не погиб во время сулланских проскрипций, то Аматий-Герофил выступал как родственник погибшего, имеющий исключительное право на отмщение его убийцам²²⁵.

Отдадим должное Марку Антонию, он действовал быстро и решительно, как и надлежало поступать военному человеку на государственной должности. Консул приказал немедленно арестовать и без всякого судебного разбирательства убить самозванца²²⁶.

Такая расправа без суда и следствия прямо нарушала все действующие римские законы. Но сенат не изволил это нарушение заметить. Впрочем, как известно, не первый раз в римской истории. Разве были наказаны в 133 г. до н. э. убийцы Тиберия Гракха, на то время ещё действующего плебейского трибуна, облечённого законной неприкосновенностью? Да и совсем недавняя казнь катилинаров, во главе, кстати, с отчимом Марка Антония Лентулом, так эффектно организованная Цицероном, разве не была полным беззаконием? Сенату действия Аматия-Герофила, естественно, казались общественно опасными, потому в вину Антонию никто эту расправу никогда не ставил.

Убийство Лже-Мария вызвало, однако, некоторое волнение в народе, спровоцированное его сторонниками, но и здесь власти действовали быстро, энергично и эффективно. Одних просто перебили солдаты, других, если это были рабы, – распяли на крестах, а римские граждане и иные свободные удостоились древней римской казни: их сбросили с Тарпейской скалы Капитолийского холма.

Но особо симпатии сената Антоний завоевал тем, что по его предложению специальным постановлением навсегда была упразднена диктатура²²⁷. Более того, надеясь привлечь на свою сторону и часть бывших помпеянцев, «Антоний внёс предложение вызвать из Испании Секста Помпея, сына оплакиваемого и тогда ещё Помпея Великого, где с ним всё ещё воевали полководцы Цезаря, выдать ему в возмещение конфискованного имущества отца из государственных средств 50 миллионов аттических драхм, сделать его командующим флотом, каковым был и его отец, и предоставить ему право пользоваться кораблями, где бы они ни находились, смотря по требованию момента; сенат, удивлённый всем этим, охотно принял это предложение и восхвалял Антония в течение всего этого дня»²²⁸.

Деньгами Антоний располагал. Ведь «вдова убитого (Цезаря – И.К.), Кальпурния, прониклась к нему (Антонию – И.К.) таким доверием, что перевезла в его дом чуть ли не все оставшиеся после смерти супруга деньги – в целом около четырёх тысяч талантов. В руках Антония оказались и все записи Цезаря, среди которых были намеченные им замыслы и решения»²²⁹.

Предложение денежной компенсации для Секста Помпея было весьма своевременным, ибо возвращение семейного имущества являлось для него важнейшей жизненной задачей. В письме к своему тестю Луцию Скрибонию Либону Помпей писал, что никакие блага и достижения для него ничто, «если ему нельзя в свой дом»²³⁰, и потому он «стремится вернуть себе богов своих отцов, алтари, очаги, домашнего лара»²³¹.

Секст Помпей, находясь в Испании, оставался для Республики опасным источником новой гражданской войны. Ведь после трагической для помпеянцев битвы при Мунде в 45 г. до н. э., в которой погиб его брат Гней, Секст сумел скрыться, уйти от погони. Затем он оказался в Кельтиберии, где среди племени лацетанов Помпеи имели многочисленную клиентелу²³². Есть даже версия, что он пошёл в пираты и занимался разбоем в Атлантике. Если это и было, то недолго. Вскоре он вновь в Испании и, пользуясь тем, что Цезарь не оставил там серьёзных войск, начинает воссоздавать армию помпеянцев, тем более, что таковых здесь было предостаточно. Посланные Цезарем против него военачальники терпели поражения. Весной 44 г. до н. э., когда погиб Цезарь, сын его главного противника уже захватил Бетику (совр. Андалузия в королевстве Испания), часть провинции Ближняя Испания, город Новый Карфаген – важнейший центр римских владений в Испании. В его армии было уже семь легионов – даже без вспомогательных войск не менее 35 тысяч человек, они провозгласили Секста Помпея «императором». Появился у него и флот. При таком повороте дел власть в Риме не могла не встревожиться, а потому предложение Антония было не только, пожалуй, и не столько в его собственных интересах, но в интересах всего римского государства.

К ноябрю 44 г. до н. э. соглашение между сенатом и «последним помпеянцем» было заключено и Секст Помпей прибыл в Массилию (совр. Марсель), где и возглавил стоявший там флот. Если и впрямь он побывал некоторое время пиратом, то этот опыт морского командования мог теперь ему пригодиться. Надо сказать, флотоводцем он оказался отменным.

Вернёмся в Рим, где политические события развивались всё стремительнее.

В апреле казалось, что положение Марка Антония становится безоговорочно первенствующим в Риме. Множество противников Цезаря удалились из Рима, Брута и Кассия Антоний при поддержке сената услал на Сицилию и в Африку, где они должны были заниматься организацией поставок хлеба в столицу. Лепид, ближайший соратник-цезарианец, но и возможный соперник, был вознаграждён высокой должностью верховного понтифика, оставшейся вакантной после гибели Цезаря, и тут же получил назначение в Нарбоннскую Галлию и Ближнюю Испанию, где он должен был заодно наладить новые отношения с Секстом Помпеем. Дабы Лепид не сомневался в благорасположении к нему Антония, тот обручил свою дочь с его сыном. Понятно, что избрание Лепида верховным понтификом и назначение его в Южную Галлию и Ближнюю Испанию состоялись благодаря влиянию Антония.

Укрепление власти Антония в Риме происходило и на семейном уровне: один из его братьев, Луций Антоний, был в этом году плебейским трибуном, а другой – Гай Антоний – занимал должность претора. Для себя, консула, Марк провёл через комиции закон, позволивший ему оглашать как обязательные и имеющие полную правовую силу находившиеся в бумагах Цезаря, коими он теперь единолично и бесконтрольно распоряжался, указания и даже просто намётки. «Дополняя эти записи любыми именами по собственному усмотрению, Антоний многих назначил на высшие должности, многих включил в сенаторское сословие, а иных даже вернул из ссылки и выпустил на свободу из заключения, неизменно утверждая, будто такова воля Цезаря. Всем этим людям римляне дали насмешливое прозвище «друзей Харона», потому что, когда их привлекли к ответу, они искали спасения в заметках умершего. И вообще Антоний держал себя как самовластный повелитель…»²³³.

В таком поведении – весь Антоний. Человек, конечно же, очень незаурядный, умный, решительный, отважный, но и человек необузданных страстей, лишённый разумной осторожности, неспособный часто оценить настроения окружающих и, что называется, вовремя остановиться, не доводя ситуацию до крайности.

Антоний пользовался тем, что секретарь Цезаря Фаберий во всём повиновался ему²³⁴. Конечно, многие и многие были ему за это благодарны, в сенате он таким образом расширял число своих сторонников, да и сенат пока до поры до времени ему повиновался, видя, что консул во многих отношениях «стремился угождать сенату»²³⁵. Так Антонию удалось добиться после расправы с самозваным «внуком Мария» права на личную охрану. Таковую он немедленно сформировал, «вербуя её из находившихся в городе ветеранов»²³⁶. Вскоре она достигла шести тысяч человек.

Но далеко не всем такое развитие событий было по сердцу. Цицерон, совсем недавно постоянно хваливший Антония за быструю и умелую расправу над Герофилом и его сподвижниками, за протянутую руку Сексту Помпею, теперь печально комментирует продолжающиеся назначения «волей Харона»: «Мы повинуемся записной книжке того, чьими рабами не в состоянии были быть»²³⁷. Итоги мартовских ид теперь славному оратору и политику видятся так: «Ведь мы проявили отвагу мужей, разум же, верь мне, детей. Дерево срублено, но не вырвано с корнем; поэтому ты можешь видеть, какие оно даёт отпрыски»²³⁸.

Понятно, что это настроения не одного Цицерона. Он всегда выражал интересы заметного слоя римской общественности. А злая шутка о «друзьях Харона», гуляющая среди широких слоёв римского народа, явное свидетельство достаточно критического его отношения к деятельности консула, похоже, уже упивавшегося своими действительно немалыми политическими успехами.

«Вот в таком положении находятся дела, когда в Рим прибывает молодой Цезарь, внучатый племянник умершего и наследник его состояния»²³⁹.

Неспешно приближаясь к Риму и не злоупотребляя числом спутников, дабы не вызвать в столице никаких подозрений и опасений, Октавиан получал сведения о том, что собственно происходит в эти дни в городе. Так, когда молодой Цезарь добрался до Тарквиний в «400 стадиях» (около 70 км) от Рима, он узнал, что консулы Антоний и Долабелла сумели через комиции пересмотреть решение сената о наместничестве Брута и Кассия в Македонии и Сирии. Македония теперь отходила самому Антонию, а Сирия – Долабелле. Бруту в утешение дали Крит, Кассию – Киренаику. Позиции Антония всё более усиливались. Именно поэтому, думается, мать Октавиана, осторожный отчим и иные родственники высказали юноше свои опасения по поводу его будущего. Ведь сенат должен был прохладно встретить человека, не скрывающего своего стремления отомстить убийцам Цезаря. И постановление, сразу после мартовских ид принятое, «запрещало привлекать за убийство в связи со смертью Цезаря Старшего»²⁴⁰. Но особо родные Гая опасались «пренебрежения к нему Антония, столь сильного в то время»²⁴¹.

Молодой человек, надо сказать, сложность своего положения прекрасно понимал, потому и с самого начала начал заботиться о приобретении серьёзного политического союзника-покровителя, без которого самостоятельно утвердиться в столице в качестве уважаемой и значимой персоны справедливо представлялось ему невозможным. Выбор такового Октавианом был сделан быстро: пребывая на вилле своего отчима в Кумах, он воспользовался соседством Цицерона и вместе с Луцием Марцием Филиппом нанёс ему визит вежливости. Держался Октавий – так его представил политику отчим, деликатно опустив уже широко прокламированное пасынком принятое имя великого родственника – очень скромно, демонстрировал Цицерону почтение и даже восхищение. Тот же был крайне сдержан, как и подобало человеку пожилому и прославленному в общении с юнцом, чьи перспективы в Риме были весьма туманны. Оратор знал, конечно, что юноша объявил себя Гаем Юлием Цезарем ещё до официального акта об усыновлении и намерен бороться за наследство диктатора, но пока не стал именовать его столь громким именем. Подобно отчиму он употребил его родовое имя Октавий²⁴². Тем не менее, знакомство состоялось, и пренебрежения к восемнадцатилетнему дебютанту большой римской политики Цицерон не высказал, снисходительно принимая его восторженность и очевидную лесть. Нельзя забывать, что мстительные намерения Гая наверняка также были известны оратору-республиканцу и никак не могли вызвать у него каких-либо симпатий.

Прибыв в Рим, приветливо встреченный радугой, как мы помним, Октавий внимательно выслушал все опасения родных и сказал, что «сам выйдет Антонию навстречу как более молодой к старшему и как частное лицо к консулу, и что к сенату будет относиться с должным уважением. Постановление же, по его словам, состоялось потому, что никто не поднял обвинения против убийц. Если же кто-нибудь смело поднимет обвинение, тогда и народ это поддержит как дело законное, а сенат и боги как справедливое, поддержит его равным образом и Антоний. Если же он, Октавий, не выставит свои права на наследство и усыновление, то он погрешит против Цезаря и лишит народ распределения денег»²⁴³. Речь свою Октавий завершил эффектными словами, что почитает «для себя прекрасным не только подвергнуться опасностям, но и умереть, если он, получивший такое предпочтение со стороны Цезаря, может оказаться достойным его, подвергавшегося так охотно опасностям».²⁴⁴ Далее он процитировал «Илиаду», то её место, где богиня-мать Фетида предупреждает героя-сына Ахиллеса о грозящей ему смертельной опасности в случае мести за друга Патрокла:

«Матерь, слезы лиющая, снова ему говорила:
«Скоро умрёшь ты, о сын мой, судя по тому, что вещаешь!
Скоро за сыном Приама конец и тебе уготован!»
Ей, тяжело воздохнув, отвечал Ахиллес быстроногий:
«О, да умру я теперь же, когда не дано мне и друга
Спасть от убийцы! Далеко, далеко от родины милой
Пал он; и, верно, меня призывал, да избавлю от смерти!
Что же мне в жизни?»²⁴⁵

Цитату юноша прокомментировал своеобразно: Ахиллес-де заслужил вечную славу, отомстив за смерть друга, а он, Октавий, оплакивает и готов мстить даже ценою собственной жизни за «императора, который при том пал не по закону войны, но был кощунственно убит в сенате»²⁴⁶.

Атия, выслушав столь доблестные слова Гая, немедленно «сменила страх на радость и приветствовала своего сына как единственного достойного Цезаря человека»²⁴⁷. Мать не только поддержала Октавиана словами похвалы его достойных намерений. Как подлинно мудрый человек Атия, с одной стороны, побуждала Гая поспешить с выполнением своих замыслов, но при этом советовала действовать не прямолинейно, а хитро, введя противника в заблуждение. Проявлять открытую смелость было ещё явно не время, потому она убеждала сына пока терпеливо сносить обиды, избежать которых было в его положении едва ли возможно²⁴⁸.

Слова матери падали на хорошо подготовленную почву и дух их соответствовал нраву самого наследника Цезаря. С младых ногтей Гаю были свойственны осторожность и расчётливость в своих действиях. Никогда не был он рабом своих страстей. То ли сильные страсти вообще не были свойственны его хладнокровной натуре, то ли он рано научился их подавлять. При этом честолюбие у молодого человека было титаническое. Иначе он не вступил бы столь отважно и решительно в борьбу за всё наследие великого родственника.

Действовать Октавиан начал немедленно. Сразу после вдохновляющего разговора с матерью он сообщил своим друзьям о необходимости на следующий день встретиться на форуме. Здесь он предстал перед Гаем Антонием, братом консула, бывшим в том году претором. Как претору Октавиан и сообщил ему о своём желании воплотить в жизнь важнейшее для себя согласие Цезаря, изложенное в его завещании, – усыновить Гая Октавия. Завещание было в Риме уже всем подробно известно, потому Гай Антоний возразить не мог.

В присутствии претора, при необходимых свидетелях усыновление теперь уже официально состоялось и, согласно закону, было нотариально заверено. С этого момента Гай Октавий окончательно стал уже на совершенно законном основании Гаем Юлием Цезарем Октавианом. Собственно, как мы помним, он уже с самого своего прибытия в Италию стал так себя называть, что было некоторым предвосхищением события, которое теперь на римском форуме должным образом состоялось. Неизбежное добавление Октавиан, поясняющее из какого рода был усыновлён новоявленный Юлий, после этого Гай старался никогда не поминать. Но по иронии судьбы историки, дабы не путать его с гениальным усыновителем, именно Октавианом его называли, называют и будут называть. Даже после того, как он станет ещё и Августом.

Далее молодому Цезарю предстояла встреча с другим братом Марка Антония – плебейским трибуном Луцием Антонием. Девятого мая тот представил его уже под новым официальным именем трибутным комициям – плебейскому народному собранию. Октавиан в своей речи не стал говорить о мщении за подлое убийство диктатора, не обнаружил никаких властолюбивых помыслов, но настойчиво убеждал народ, что исключительно желание раздать римлянам по 300 сестерциев, согласно завещанию Цезаря, подвигло его бороться за наследие своего великого усыновителя. Слушателям такая речь не могла не понравиться. Тем более что от Марка Антония, реально распоряжавшегося этим наследием, никаких раздач денег народу никто не дождался. Так Октавиан, ещё напрямую не столкнувшись с будущим главным своим политическим противником, уже нанёс меткий и чувствительный удар по его репутации, себя же в глазах народа немедленно облагородив.

Теперь предстояла прямая встреча законного наследника Цезаря и того, кто этим наследием, прежде всего его материальной частью, уже уверенно распоряжался. Антоний этому был явно не рад. Ведь досадное появление новоявленного Цезаря решительно ломало его планы, что он не мог не почувствовать. Потому Антоний решил сразу же поставить на место дерзкого мальчишку. Встреча действующего консула и юного, но при этом совершенно законного наследника не только имени, но и материального наследства Цезаря состоялась в Помпеевых садах. Антоний, фактически на тот момент руководитель Республики, ближайший соратник Цезаря, видный военачальник, сразу же постарался дать понять незваному гостю, кто есть кто. Октавиану пришлось долго ждать приёма, что не могли не заметить многие римляне, в этот час оказавшиеся у входа в Помпеевы сады. Впрочем, молодого человека это не смутило. Он лишний раз убедился в справедливости предостережений матери и повёл себя так, как она ему и советовала. Очевидного пренебрежения, явной обиды он, казалось, вообще не заметил и, когда Антоний соизволил его наконец-то принять, приветствовал консула почтительнейшим образом.

Историк «Гражданских войн» Аппиан приводит полные тексты длинных речей, каковыми Октавиан и Антоний обменялись. Существует мнение, что разговор этот вымышлен: никто эти речи не стенографировал, едва ли сами собеседники в дальнейшем пожелали их в точности записать и широко распространить²⁴⁹. В то же время общая направленность речей обоих, их смысл вполне могли быть отражены достаточно точно²⁵⁰. Ведь каждый из собеседников был заинтересован, чтобы представить себя в наилучшем виде, потому и Октавиан, и Антоний могли постараться рассказать своим друзьям о характере беседы. От вопиющего искажения её смысла как раз и могло удержать знание того, что оппонент также поведает подробности разговора.

Октавиан, обращаясь к Антонию, для начала стал упрекать его в том, что действительного отмщения убийцам Цезаря так и не состоялось. Почему консул не воспользовался возмущением народа против заговорщиков, вызванного его же справедливой надгробной речью? Октавиан осудил Антония и Долабеллу за то, что они, справедливо лишив Брута и Кассия ранее предоставленных им сенатом Македонии и Сирии, всё же обеспечили убийц подачками в виде Крита и Киренаики. Упрёки Октавиан перемежал комплиментами, именуя Антония и «отцом», и «наиболее явным другом Цезаря, удостоенным им наибольшей почести и власти». И даже высказывал занятную мысль, что Цезарь мог бы усыновить не его, Октавия, но Антония, если бы был уверен, что тот предпочитает сделаться потомком Энея, а не Геракла²⁵¹. Дело в том, что Антонии, согласно некоему древнему преданию, вели свой род от сына Геракла Антона²⁵². Здесь, безусловно, был прямой намёк на то, что ныне он, Октавиан, усыновлённый Цезарем, ведёт свой род от Энея, чьи потомки и основали Рим, а родство с Гераклом – Геркулесом – дело, конечно же, почтенное, но к происхождению Римского государства отношение не имеющее.

Далее Октавиан заклинал Антония либо помочь, либо хотя бы не чинить препятствий ему в деле мщения за убиенного отца и настойчиво напоминал о своём желании раздать-таки народу по 300 сестерциев, завещанных римлянам Цезарем, чего без денег диктатора, коими теперь продолжал распоряжаться действующий консул, он не мог.

Согласно Аппиану, «эта речь Цезаря поразила Антония. Ему казалось, что откровенность и смелость Цезаря превзошли всякие ожидания и не соответствуют его молодости»²⁵³. Наверное, так оно и было. Только вот под «откровенностью» Октавиана должно понимать не простодушную открытость, но открытую претензию не столько на имущество и деньги Цезаря, но на его власть! Надо отдать должное Марку Антонию: истинную суть притязаний новоявленного Гая Юлия Цезаря он при первой же встрече раскусил. Потому наверняка мог ответствовать молодому наглецу – а кем ещё мог быть Октавиан в его глазах? – как раз теми словами, которые нам сообщает Аппиан: «Если бы Цезарь оставил тебе, юноша, вместе со своим наследством и именем и управление, ты справедливо мог бы требовать от меня отчётного доклада о государственных делах, и я должен был бы ответить. Но поскольку римляне никогда никому не передавали управления государством по наследству – это касается даже власти царской, при уничтожении которой римляне поклялись не потерпеть дольше другой царской власти (а убийцы утверждают, что они убили твоего отца, обвиняя его именно в том, что он скорее царствовал, чем управлял), – я не обязан давать тебе отчёт о государстве и на том же основании освобождаю тебя от того, чтобы ты меня благодарил за управление им»²⁵⁴.

Далее Антоний объяснил Октавиану, что тот должен не обвинять его в нежелании мстить убийцам Цезаря, но оценить его заботу о погребении жертвы заговора. Ведь он не допустил объявления Цезаря тираном, что лишило бы покойного погребения, а его завещание стало бы недействительным, и не было бы никаких надежд у его официального наследника быть усыновлённым и на что-либо претендовать, да и само имущество «тирана» было бы распродано. Потому, утверждал Антоний: «Было бы справедливее, чтобы ты, молодой человек, меня, значительно старшего, чем ты, за это благодарил, а не упрекал за уступки, сделанные мною, чтобы успокоить сенат или чтобы добиться того, что мне надо было, или по другим причинам и соображениям. Но достаточно для тебя и того, что я об этом сказал. Ты намекаешь, будто я стремлюсь к власти верховной, хотя я к этому не стремился, но я не думаю, что я этого недостоин; ты якобы огорчён тем, что завещание Цезаря не касается меня, а сам признаёшь, что для меня достаточно и происхождения от рода Геракла»²⁵⁵.

Наконец, касаясь денежной проблемы, Антоний прямо заявил Октавиану, что Цезарь оставил государственную казну пустой²⁵⁶.

Конечно, мы не можем быть уверены, что Антоний сказал Октавиану буквально эти слова, но смысл, думается, был именно таков. Во всяком случае, наследник Цезаря удалился из Помпеевых садов крайне разгневанный. И дело было, разумеется, не в оскорблениях со стороны Антония – таковых, похоже, не было вообще, – но в том, что консул сумел раскусить истинные цели молодого человека, старательно маскируемые под праведную жажду мщения и благородное стремление раздачи завещанных сестерциев. Власть Цезаря – вот истинное устремление Октавиана, но ведь и Марк Антоний, к таковой якобы вовсе не стремящийся (также очевидная ложь!), но искренне убеждённый, что он её достоин… Первая встреча стала и первой схваткой двух наиболее стремящихся к властному наследию Цезаря людей. Один из них, будучи на двадцать лет старше, не мог не относиться к юному сопернику свысока, другой же, этим особенно уязвлённый, тем более был готов в своей борьбе идти до конца.

Октавиан, понимая, сколь любезно народу намерение раздать тому деньги, завещанные Цезарем, немедленно выставил на продажу всё своё имущество, доставшееся ему по завещанию, дабы сей важнейший пункт того самого завещания исполнить²⁵⁷. Понятно, что это вызвало горячие симпатии к нему немалого числа квиритов. Но и Антоний не сидел, сложа руки. При этом он не побрезговал прямой клеветой, в чём ему содействовал и родной брат, только что представлявший Октавиана народу на форуме: «Марк Антоний уверял, будто своё усыновление купил он (Октавиан – И.К.) постыдной ценой, а Луций, – брат Марка, – будто свою невинность, початую Цезарем, он предлагал потом в Испании и Авлу Гирцию за триста тысяч сестерциев»²⁵⁸. Основой для таких обвинений, надо полагать, были давние утверждения о постыдной связи молодого ещё Гая Юлия Цезаря с царём Вифинии Никомедом, о чём любил упоминать Цицерон, стараясь таким образом унизить своего политического противника²⁵⁹.

Попытался Антоний, пользуясь возможностями своего властного влияния, и дезавуировать официальный акт усыновления Гая Октавия согласно завещанию Гая Юлия Цезаря. Дело в том, что, с формальной точки зрения, он должен был быть утверждён куриатными комициями, что обычно было чистой формальностью. Но на сей раз один из народных трибунов (не забудем, что среди таковых как раз и пребывал тот самый злоязычный Луций Антоний) добился, пользуясь своим трибунским правом, того, что решение это было отложено²⁶⁰. Впрочем, поскольку завещание было обнародовано, преторское решение в присутствии свидетелей состоялось и было надлежащим образом оформлено нотариально, то Октавиан на это внимания не обратил, продолжая именоваться Гаем Юлием Цезарем²⁶¹.

Молодой Цезарь, отдадим ему должное, вёл себя в начавшемся так бурно противостоянии много спокойнее и, скажем прямо, мудрее Антония, по возрасту в отцы ему годившегося. Тот избрал своим оружием распространение всякого рода слухов, порочащих противника, не останавливаясь и перед прямой клеветой. Нельзя сказать, чтобы это было сколь-либо новой методой в римской политической практике. Ещё в эпоху ранней республики клеветнические обвинения в стремлении к царской власти погубили и Спурия Кассия, и Спурия Мелия. Ложные обвинения отправили на казнь героя обороны Капитолия от галлов Бренна Манлия, можно вспомнить и Тиберия Гракха… Да, что далеко ходить, тот же Цицерон, клеймя на чём свет стоит Катилину и катилинаров, менее всего был обеспокоен подлинностью своих обвинений. Так что Антоний, возводя на Октавиана обвинения в пристрастии к мерзостям порочной страсти, всего лишь следовал примеру великого оратора. А тот ведь не щадил самого Цезаря… и не он один²⁶²! Конечно же, были в Риме и политики, таких способов политической борьбы чуравшиеся. Это, прежде всего, Гай Юлий Цезарь, да и Гней Помпей Магн вовсе не был записным клеветником. Не забудем стойких фанатиков римской свободы Катона Младшего, Брута, Кассия. Они могли, как Катон оправдывать и прямые нарушения закона, если того требовали интересы спасения республиканского правления, могли, как Брут и Кассий пойти на прямое преступление, при этом искренне полагая, что совершают убийство тирана во имя торжества римской свободы. Но братья Антонии были явно не из их числа! Впрочем, такого рода политики были и будут до скончания времён. Вечны не только людские добродетели, но и пороки.

Действия Октавиана оказались куда более эффективными. Раздача денег народу во исполнение завещания «отца», готовность при этом пожертвовать своим последним имуществом – так умело ещё не достигший девятнадцати лет юноша преподносил себя, что не мог не привлечь умы и сердца многих и многих римлян. И не только тех, кому деньги эти доставались. Сам Октавиан всю оставшуюся и весьма долгую жизнь любил вспоминать это первое своё деяние, принесшее ему первые симпатии народа. Не случайно в своей, им самим написанной собственной официальной биографии «Деяния божественного Августа» он не преминул об этом событии вспомнить и раздел, посвящённый раздачам денег народу Рима в течение всей своей политической деятельности начал словами: «Каждому римскому плебею я отсчитал по завещанию моего отца по триста сестерциев»²⁶³. Такой поступок был беспроигрышным, поскольку главным для получивших сестерции было то, кто им их выдал, и не столь уж важно, кто их завещал. Здесь Антоний в борьбе за общественное мнение проигрывал дерзкому мальчишке по всем статьям. Юнец, согласно римским законам и традициям, и права-то на политическую деятельность не имевший, действовал подобно умудрённому немалым опытом политику: «Цезарь со своей стороны обхаживал народ и велел трибунам раздавать подряд всем, кто первый случится, вырученные от продажи деньги. Он посещал места этой продажи и велел объявлять по возможности низкие цены тем, кто ведал продажей… Все это возбудило к нему расположение народа и жалость как незаслуженно испытывающему такие лишения. После раздачи наследства Цезарь вынес для продажи и собственное свое имущество, полученное от родного отца Октавия или от других, также и имущество своей матери и Филиппа…. Народ, понимавший, что эта раздача идет уже не от первого Цезаря, а от него самого, стал очень его жалеть и прославлять за то, что он брал на себя такие лишения и так заботился о народе. Стало совершенно ясно, что народ ненадолго допустит, чтобы Антоний издевался над Цезарем»²⁶⁴.

Поддержки Октавиан успешно искал не только у простого народа. Важнейшее внимание он уделил поискам содействия у ветеранов войн Цезаря, чьи поселения в Италии и, главное, в областях её, близких к столице, были весьма многочисленны. Антоний располагал шеститысячной охраной, каковую вскоре после гибели Цезаря он обеспечил себе с согласия сената. И Октавиан решил ни в чём ему не уступать, пусть и безо всякого постановления сената. Он начал собирать против Антония силы, «волнуя поселения Цезаревых ветеранов»²⁶⁵. И отклик там нашёл. В Рим стали прибывать «старые воины из их поселений»²⁶⁶.

Это было уже очень серьёзно. Тем более что популярность Антония и его товарища по консульству Публия Долабеллы в Риме крепко пошатнулась. Вот как описал это Веллей Патеркул: «В конце концов, обнаружилась неистовая страсть консулов Антония и Долабеллы к незаконному владычеству. Антоний захватил семьсот миллионов сестерциев, оставленных Цезарем на хранение в храме Опы, записки Цезаря были искажены вымыслом и уступками прав гражданства – всему была назначена цена, ибо консул продавал государство»²⁶⁷.

В своих явно коррупционных действиях Антоний опять-таки не был оригиналом. Поздняя республика грешила коррупцией на самом высоком уровне. Чего только стоила деятельность публиканов в провинциях, каковые подвергались натуральному разграблению. А ведь назначения туда они получали в сенате, и ох как многие и многие сенаторы крепко наживались на такого рода назначениях. «Отцы отечества» получали как мзду за предоставления публиканам права собирать подати, а вернее, обирать тамошнее население, так и благодарственные подношения по итогам публиканских «трудов».

Возможно, в обычное время деятельность Антония и Долабеллы не вызвала бы общественного недовольства, но вот на фоне так успешно демонстрируемого бескорыстия Октавиана и его готовности разориться ради раздачи народу завещанных Цезарем денежных даров возмущение проснулось и усиливалось. Да и непрекращающиеся нападки консула на Октавиана создавали впечатление (а может, и иллюзию), что «юный Г. Цезарь ежедневно подвергался козням Антония»²⁶⁸. В итоге «государство, подавляемое владычеством Антония, замерло от ужаса: у всех негодование и горе и ни у кого нет силы к сопротивлению»²⁶⁹.

Конечно, такое описание Рима лета 44 г. до н. э. кажется уж больно ужасающим. Невольно вспоминается, что у многих и многих историков репутация Веллея Патеркула, прямо скажем, небезупречна. Ещё в XVIII в. Монтескье уличил его в приверженности к льстивости, а историк XX в. сэр Рональд Сайм безжалостно оценивал его как автора лживого, болтливого и раболепствующего²⁷⁰. Безусловно, Патеркул в своей «Римской истории» целиком на стороне Октавиана, будущего Августа, и потому противники его изображаются самым недоброжелательным образом. Однако в рассматриваемом случае этот римский историк в целом заслуживает доверия, ибо последующие события многие из его характеристик общественных настроений тех дней подтвердили.

Октавиан теперь ходил по городу, будучи окружён целой толпой, как бы личной охраной²⁷¹. К первой своей опоре в борьбе за власть (поддержке простого народа) он добавил вторую – военную, в лице многочисленных воинов, доблестных ветеранов славных походов и побед Гая Юлия Цезаря. Но нужна была и ещё одна важнейшая опора: римская политическая элита. А здесь всё как раз было совсем не просто. Очень многих в сенате смущала внезапно быстро растущая популярность юного наследника Цезаря как раз среди народа благодаря денежным раздачам и среди воинов, помнивших его великого усыновителя. И вот тут-то на помощь Октавиану явился известнейший политик последних десятилетий Римской республики уже лично с ним знакомый Марк Туллий Цицерон. Это стало серьёзным ударом для Антония, ибо его взаимоотношения с великим оратором были очень и очень непростыми.

Сам Антоний, ощущая слабеющую поддержку в столице, и крайне обеспокоенный ростом популярности Октавиана, что называется, заметался. С одной стороны он постарался ослабить позиции противников Цезаря, произведя ещё одну рокировку провинций. Он силовым давлением стал добиваться закона о перемене наместничества в провинциях²⁷². Поскольку ему ещё по решению Цезаря предназначалась провинция Македония, а одному из заговорщиков – Дециму Юнию Бруту – Галлия, то он счёл в новой ситуации такое распределение для себя невыгодным. Антоний помнил, что Цезарь обрёл власть в Риме, опираясь именно на господство в Галлии, в то время как обладание Македонией Помпею удачи не принесло. Теперь, согласно новому постановлению, Галлия доставалась Антонию, а Децим Брут должен был отправиться в Македонию. При этом Антоний хлопотал, чтобы шесть легионов, стоявших в этой уступаемой им провинции, остались в его подчинении, для чего был распущен слух о том, что геты, узнавшие о гибели Цезаря, готовятся напасть на римские владения²⁷³. Слух, надо сказать, вовсе не безобидный. Геты в то время были объединены в царство под властью правителя Буребисты, который, как считалось, мог выставить до 200 000 воинов. Почему, собственно, Цезарь и готовил перед походом на Парфию экспедицию против гетов, дабы они лишились возможности нанести удар по римским владениям, когда основные римские силы уйдут воевать на Восток²⁷⁴. С другой стороны, консул сделал широкий жест в сторону сената и противников Цезаря и цезарианцев. Он провёл закон, запрещающий вообще кому-либо заговаривать о диктатуре, присуждать её кому-нибудь или принимать её кому-то. Любой, кто посмел бы нарушить это постановление, оказывался вне закона, и его мог убить первый встречный, не неся за это никакого наказания²⁷⁵.

Брат Марка Антония претор Гай Антоний в желании привлечь на его сторону даже сторонников убийц Цезаря пошёл ещё дальше. Он решил организовать для народа зрелище в честь Марка Юния Брута, который всё ещё оставался претором. Замысел был таков: представление будет столь великолепным, что народ изменит своё отношение к убийцам и призовёт Брута вернуться в Рим. Зрелище действительно получилось роскошным, но, когда подкупленные Гаем Антонием люди попытались потребовать возвращения в Рим Брута и Кассия, то большинство зрителей с этим решительно не согласилось. Хитроумный план Гая с треском провалился.

Брут и Кассий, похоже, были предупреждены об этой затее. Но, узнав о её полной неудаче, приняли окончательное решение силой утвердиться в назначенных им сразу после убийства Цезаря провинциях – Македонии и Сирии²⁷⁶. Здесь они намеревались создать базу для новой гражданской войны. Последней войны во спасение римской свободы. Так они это понимали.

А вот Октавиану устройство зрелищ удалось много лучше, чем братьям Антониям. На играх в честь Аполлона он использовал появление кометы для обожествления Цезаря. Комета-де – душа Цезаря, воспарившая на небеса! Блестяще были устроены также зрелища в честь Венеры Прародительницы. А они-то были учреждены самим Цезарем после победы при Тапсе.

Октавиан постарался придать этим событиям особую значимость подчёркнутым предельно торжественным почитанием Гая Юлия Цезаря: «он готовил для этих зрелищ золотой трон и венок своему отцу в силу состоявшегося постановления, на основании которого во время всех зрелищ полагалось выставлять в его честь эти предметы»²⁷⁷. Неожиданно этому воспрепятствовал эдил Критоний, бывший организатором зрелищ в силу занимаемой должности. Октавиану он объяснил свои действия тем, что не допускает почестей Цезарю, поскольку сам и несёт расходы на устройство зрелищ для народа. Октавиан немедленно обратился за поддержкой к Антонию, дабы тот, будучи консулом, отстоял почитание Цезаря, памяти которого он должен был быть верен. Антоний, как бы забыв о действующем постановлении, ответил, что по этому вопросу должно обратиться в сенат. Справедливо возмущённый Октавиан заявил, что постановление пока остаётся в силе, потому он выставит золотой трон, а Антоний волен вносить в сенат свои предложения. Консул, тем не менее, не позволил уже очевидному политическому сопернику так почитать память Цезаря. Этим непродуманным шагом он немедленно подорвал свой престиж у главной своей опоры – цезарианцев. Запрет ими был воспринят не как противодействие дерзости Октавиана, но как прямое неуважение к памяти Цезаря. Противник Антония тут же воспользовался такой серьёзной промашкой. Ведь теперь получалось, что он, Октавиан, и есть главный заступник памяти великого Цезаря. Не просто наследник по завещанию, но и защитник прав всех тех, кто был облагодетельствован его славным усыновителем. Антоний же выглядел в самом скверном виде – предателем и памяти, и дела Цезаря. Октавиан старательно подогревал такие настроения: «Не гневайся из-за меня, Антоний, на Цезаря, не кощунствуй против него. Ведь он был больше всего твоим благодетелем, да притом в самой широкой мере. Меня ты можешь оскорблять как тебе угодно. С разграблением моего имущества повремени, пока граждане не получат причитающейся им раздачи. Все остальное можешь ты получить. Ведь мне будет достаточно, даже и в бедности, славы моего отца, если она останется не поколебленной, и производимой мною раздачи гражданам, если только ты не помешаешь ее выполнить»²⁷⁸.

Блистательно построенное выступление! Здесь и попрёк Антония в оскорблении памяти Цезаря, и прямое обвинение в неблагодарности своему благодетелю. А какой великолепный контраст: один разграбил имущество покойного и его законного наследника, пренебрегая нуждами народа, а другой, Октавиан, готов даже разориться, стать бедняком, но раздать деньги, завещанные гражданам его «отцом», и ничего, кроме сохранения славы его, не желает, себя позволяя даже оскорблять как угодно.

Понятно, что популярность молодого Цезаря ещё больше пошла вверх, симпатий же к Антонию среди цезарианцев становилось всё меньше и меньше. Не побрезговал, похоже, Октавиан и иными способами политической борьбы для очернения противника. Собственно, первым это начал Антоний, приписавший Гаю отвратительные пороки. Ответный удар был куда более продуманным и метким. Антонию, сделавшему неразумную и изначально провальную попытку наладить отношения с врагами Цезаря, немедленно приписали слова, подлинно с точки зрения цезарианцев кощунственные: якобы консул где-то сказал, что считает убийство диктатора делом справедливым²⁷⁹.

Понятно, что Антоний такого не говорил, да и не мог сказать ни при каких обстоятельствах, но в столь острой политической схватке всякое лыко в строку.

Такое обострение противоречий между преемниками божественного Юлия, чреватое роковыми последствиями схватки уже не на жизнь, а на смерть, не могло не встревожить цезарианцев. Раздор в их стане только укреплял врагов в сенате, ненавидящих и самую память о Цезаре, да и всем было известно, что Брут и Кассий собирают свои силы на Востоке, готовясь силой покончить со всем наследием диктатора.

Ветераны Цезаря, составлявшие непосредственное окружение Антония, прекрасно понимавшие печальные перспективы этого безудержного противостояния, сделали всё от них зависящее, чтобы прекратить его и принудить Антония и Октавиана к примирению. Центурионы личной охраны консула попросили его ради них, сражавшихся под орлами Цезаря, да и ради самого себя отказаться от вражды.

Антоний к тому же не мог не замечать, что проигрывает Октавиану борьбу за поддержку в народе. Потому, признав справедливость предъявленных доблестными центурионами требований, он даже решился дать клятву готовности к примирению и союзу с наследником Цезаря. Свои же действия он объяснил невыносимой гордыней юноши, каковая просто недопустима в таком раннем возрасте, отсутствием у того и уважения, «и скромности по отношению к старшим должностным лицам»²⁸⁰. Антоний заявил о необходимости воспитательных мер к Октавиану. Но, только снисходя к просьбам заслуженных ветеранов, он готов смирить свой праведный гнев при условии, что и соперник также откажется от враждебных действий.

Антоний и здесь оставался верен себе. Всю вину за происшедшее в стане цезарианцев он однозначно взвалил на молодого нахала, ему непочтительно противостоящего. Получалось, что он великодушно протягивает сопернику руку, а уж тот от своих дерзостей должен немедленно отказаться.

Октавиан в очередной раз доказал своё благоразумие. Он без возражений согласился на предложение центурионов – они ведь славные соратники его великого «отца»! Те немедленно организовали встречу Антония и молодого Цезаря, которые и здесь не удержались от взаимных упрёков, но на заключение дружбы согласились. Цезарианцы, казалось, могли ликовать.

Надо сказать, что Антоний в поддержке Октавиана в это время крепко нуждался. Его стремление получить в свои руки Галлию очень встревожило сенат. Всем было замечательно памятно, как Гай Юлий Цезарь, опираясь на галльские провинции, стремительным ударом овладел Римом и всей Италией, что и обеспечило ему в дальнейшем победу в гражданской войне и владычество во всём Римском государстве.

Сенаторы имели возможность законным образом похоронить идею передачи Галлии под управление Антония. Можно было просто не обсуждать законопроект в том случае, если консул внесёт его для предварительного обсуждения. А если тот решит действовать через народные собрания, то здесь кто-либо из народных трибунов мог заблокировать принятие угодного Антонию решения. Последней надеждой сената был бы созыв центуриатных комиций, но Антоний, получив поддержку Октавиана, сумел созвать трибутные, плебейские комиции, где большинство ему как раз обеспечивали плебеи. Каковых он, правда, лишил выплат, завещанных Цезарем! Но поскольку он стал другом и союзником того, кто эти выплаты произвёл, то закон был принят. Думается, не только из формальных союзнических обязательств Октавиан поддержал Антония. Убийца Цезаря Децим Брут во главе галльских легионов был ему также совершенно нежелателен. От идеи мести заговорщикам Октавиан отказываться не собирался, его поддержка Антония против Брута была глубоко осознанной. Ну и конечно, юноша вправе был надеяться на ответные шаги Антония ему навстречу, что было бы естественно в новой политической ситуации.

Итак, трибуны, на которых иные в сенате надеялись, принятию законопроекта не помешали. Здесь, конечно же, не обошлось и без стараний Луция Антония.

Примирение Антония и Октавиана состоялось. Это укрепляло позиции «дела Цезаря» в Риме и серьёзно ослабляло надежды тех, кто надеялся на возвращение к власти сенатской олигархии. Власти, почему-то именуемой многими как «римская свобода, завещанная предками», а иными по недоразумению или по наивности именно так и воспринимаемой.

Одним из главных ревнителей дела восстановления доцезарианской республики был, разумеется, Марк Туллий Цицерон. В Риме летом 44 г. до н. э. он отсутствовал, пребывая на своих виллах на юге Италии²⁸¹. Но за всем происходящим в столице он внимательно следил. Более того, Цицерон состоял в переписке с Антонием. Она носила изысканно вежливый характер, но искренности в ней не было. Слишком разные это были люди, и уж больно разнились их представления о будущем Римской республики. «Вдобавок и прежде их разделяла неприязнь, вызванная полным несходством жизненных правил»²⁸².

Наблюдая со стороны за происходящим в Риме, Цицерон не мог не узнать о вспыхнувшей вражде между Антонием и Октавианом. На чьей стороне оказались его симпатии – догадаться не трудно. В Марке Антонии славный оратор видел главную угрозу делу республики как форме правления, юный же Октавиан представлялся ему человеком неопытным, не имеющим важных покровителей, пусть и был он законным наследником самого Цезаря. Свой собственный политический опыт, авторитет в Риме, умение разбираться в людях и влиять на них Цицерон наверняка оценивал самым высоким образом. Потому ему представлялось естественным взять сего незрелого юнца под своё покровительство, потихоньку отучить его от цезарианских предрассудков и сделать в своих руках сильнейшим орудием против и Антония, и всех прочих цезарианцев. Наследник Цезаря как соратник по борьбе за дело римской свободы – вот это подлинно потрясающий политический ход! То, что сей мальчик, и девятнадцати лет-то не достигший, имеет весьма твёрдые, пусть и недавно сформировавшиеся политические взгляды и осознаёт себя полноценным наследником Гая Юлия Цезаря, ветерану римской политической сцены почему-то в голову не приходило. Возможно потому, что не было в римской истории, знания которой у Цицерона были исчерпывающими, и близкого прецедента, чтобы подобный юнец на власть претендовал. Да и сам Октавиан при первой их встрече вёл себя столь скромно и почтительно, что заподозрить его в каких-либо замыслах, выходящих за рамки римских политических традиций, было просто невозможно.

Противостояние Октавиана и Антония вдохновило Цицерона на однозначную поддержку наследника Цезаря! Нельзя не признать решительно справедливым оценку этого Плутархом: «Но, по сути вещей, Цицерона сблизила с Цезарем прежде всего ненависть к Антонию, а затем собственная натура, столь жадная до почестей»²⁸³.

Для объяснения своего покровительства Октавиану Цицерон сочинил целую легенду, долженствующую убедить римлян в «божественном покровительстве» своим действиям. Якобы ещё при жизни и Гнея Помпея Великого, и Гая Юлия Цезаря он видел удивительный сон. Приснилось ему, что сам Юпитер созвал на Капитолии сыновей сенаторов, дабы назначить одного из них владыкою и главою Рима. Божество внимательно оглядывало каждого из приведённых на его высочайший смотр мальчиков, но ни один из них не показался ему достойным столь великого будущего. Но как только появился молодой Цезарь, то Юпитер, простёрши десницу, возвестил: «Римляне! Междоусобицам вашим придёт конец, когда владыкою станет он»²⁸⁴. Наутро после такого замечательного сна, оказавшись на Марсовом поле, Цицерон вдруг воочию узрел того самого отрока, коему величайшее будущее предрёк сам Юпитер. Поинтересовавшись, кто же он, оратор узнал, что это скромный мальчик Гай Октавий, сын малоизвестного отца также Гая Октавия и племянницы Гая Юлия Цезаря Атии.

Такая дивная, спешно придуманная Цицероном легенда должна была дойти и до самого Октавиана. Сложно сказать, испытал ли он к сочинителю таковой благодарность, но уж наверняка счёл её полезной для своих устремлений. Главное же, Цицерон вопиюще не принял всерьёз твёрдого намерения Октавиана мстить и мстить беспощадно убийцам Цезаря. А они-то, изуверски убив безоружного и потрясая окровавленными кинжалами, чьё имя возглашали? Цицерона! Более того, Цицерон сохранял отношения с Брутом и даже поставил того в известность о своей готовности решительно поддерживать Октавиана против Антония и давал молодому Цезарю самые лестные характеристики.

Кстати, сам Брут совершенно не разделил восторгов ветерана политических битв по поводу наследника Цезаря. В письмах, обращённых и к самому Цицерону, и к ближайшему другу оратора Аттику, Марк Юний Брут пытался открыть глаза старшим товарищам по борьбе за спасение «римской свободы» на неразумность их действий. Он жёстко порицал Цицерона, прямо заявляя, что тот не «властью господина» тяготится, но лишь страшится «злого господина» и, объявляя молодого Цезаря достойным человеком, лишь выбирает себе «ярмо полегче»²⁸⁵. Напоминая Цицерону римскую историю, Брут подчёркивал, что предки не смирялись и с добрыми господами. Главное же, чему удивлялся Брут, это то, что Цицерон «в уплату за ниспровержение одного тирана-Антония – требует для себя права поставить тираном Цезаря»²⁸⁶.

Конечно же, Цицерон своим республиканским у беждениям никогда не изменял и, сочиняя дивный сон о мальчике, по воле Юпитера предназначенном быть владыкой Рима, имел в виду лишь того самого «правителя государства», о каковом писал в своём трактате «О государстве». Такой правитель должен был преобразовать Римскую державу не своей власти ради, но, согласно знаменитым словам великого поэта Квинта Энния: «Древний уклад и мужи – вот римской державы основа»²⁸⁷. Беда была в том, что «божественный мальчик» сей не просто был внучатым племянником и главным наследником Гая Юлия Цезаря. Он успел пройти определённую школу у своего великого родственника. Гай Октавий был юношей очень неглупым, весьма наблюдательным и прекрасно понял, какую именно форму правления Цезарь стремился установить в Риме. Оказавшись наследником диктатора, он пожелал естественным образом стать и его полноправным преемником. Юношеского максимализма в постановке цели жизни он отнюдь не был лишён. Осторожность была ему свойственна лишь в способах достижения этой самой цели – вот одна из важнейших причин его конечного успеха и превосходства над противниками, которые ни в той самой осторожности, ни в холодной расчётливости с ним не смогли соперничать. Колебаний в выборе и стремлении к достижению поставленной цели жизни Октавиан не знал. А юношеский честолюбивый задор способствовал тому, что стремление к достижению единовластия, «монархические тенденции» в начале его политической деятельности «сказывались даже сильнее и резче, нежели в последующие годы»²⁸⁸. Антоний и Брут сумели раскусить подлинные цели Октавиана, Цицерон – нет. Чем можно объяснить схожую проницательность столь разных людей, как Марк Антоний и Марк Юний Брут? И почему в конечном итоге многоопытный, умудрённый, великий интеллектуал Марк Туллий Цицерон, говоря словами Плутарха, «дал провести себя мальчишке»?²⁸⁹

Здесь возможны разные, даже прямо противоположные объяснения. Не лишены оснований утверждения, что Цицерон – это человек, живущий иллюзиями, и, подобно всякому теоретику, лишённый подлинной политической широты взглядов, не обладающий чутьём властных реалий, не разработавший ни одной ни политической, ни военной концепции²⁹⁰.

Но можно полагать, что тактика поддержки Цицероном Октавиана была правильной, даже единственно возможной в той конкретной ситуации. Цицерон был вынужден делать выбор между однозначно большим злом для него, каковым совершенно очевидно являлся Антоний, и Октавианом, проявившим в своих письмах к нему величайшую почтительность, именуя Цицерона «отцом»²⁹¹. При этом справедливо напомнить следующее: Октавиана Цицерон вовсе не идеализировал. Поначалу, как мы помним, он встретил юношу с прохладцей, а летом в письмах к лучшему своему другу Аттику не раз писал об осторожности по отношению к наследнику Цезаря, необходимости отрывать его от Антония, и что конечная победа будет весьма неблагоприятной для дела защитников республики от тирании. Хуже только победа Антония…

Думается, трагедия Цицерона была прежде всего в том, что в Риме тех дней опереться ему было более не на кого. Сенат был откровенно слаб, аморфен, а предшествующий опыт говорил о том, что он внутренне готов склониться перед тем, кто возьмёт верх в уже очевидно вновь начинающейся гражданской войне. Не забудем, ведь этот самый сенат совсем недавно при Цезаре своим постановлением воскресил в Риме монархические традиции в угоду диктатору, когда он получил право носить красные сапоги, подобно древним царям Альба Лонги, восседать на позолоченном кресле, во время триумфов надевать царское облачение²⁹².

Конечно, это было облачение царей – прямых потомков Энея, а не семи рексов, от наследия которых предки римлян так решительно отреклись, изгнав Тарквиния Гордого, но сама покорность «отцов, внесённых в списки» уж больно красноречива.

Союз Октавиана и Антония, скреплённый взаимной клятвой, должен был крепко встревожить Цицерона. Ведь в таком случае дело защиты «римской свободы» выглядело совсем уж безнадёжным. Сенат был против них бессилен, республиканцы собирали войска на далёком Востоке, Децима Брута постановлением трибутных комиций теперь должно было лишить командования в Цизальпийской Галлии, а из Македонии в Италию стали через Ионическое море прибывать войска²⁹³. Но вот здесь-то на помощь Цицерону и всем прочим ревнителям сенатской республики пришёл сам Марк Антоний.

В эти дни скончался один из плебейских трибунов. Понятное дело, что возникла вакансия, каковую долженствовало немедленно заполнить. Появилась кандидатура некоего Гая Фламиния, немедленно получившая поддержку Октавиана²⁹⁴. Возможно и прошёл бы носитель славного имени – вспомним Гая Фламиния, стойкого защитника интересов римского плебса, консула 217 г. до н. э., погибшего в битве с войсками Ганнибала при Тразименском озере в том же году – в трибуны на освободившееся место, да вот незадача: народ Рима, возлюбивший Октавиана за его денежные раздачи, возжелал осчастливить наследника Цезаря избранием на эту должность. Римляне порешили, что Октавиан сам не выставляет своей кандидатуры исключительно из скромности, объясняемой его молодостью²⁹⁵. В сенате немедленно возникло волнение: юный соискатель должности плебейского трибуна никогда не отрекался от объявленного им намерения отомстить убийцам Цезаря. А в качестве трибуна он получал законную возможность привлечь их к суду, учитывая популярность Октавиана и очевидную неприязнь римлян к убийцам Цезаря, из-за каковой Брут и Кассий и оказались вне Италии, в восточных провинциях.

Если бы дело ограничивалось только страхами сената, то, скорее всего, народ Рима и осуществил бы свою политическую волю. Но здесь неумно и недальновидно проявил себя Марк Антоний.

Взаимно данная клятва естественным образом предполагала и взаимные уступки вождей цезарианцев. Октавиан своё слово сдержал: Антоний получил поддержку плебейских трибутных комиций и теперь по закону должен был сменить заговорщика Децима Брута во главе легионов в Цизальпийской Галлии. Едва ли эта поддержка доставила Октавиану удовольствие. Но он, несмотря на свой юный возраст, уже научился отделять политику от эмоций и справлялся с этой очень непростой задачей, особо сложной для начинающего политика, блестяще²⁹⁶. Другое дело Антоний. Он как бы забыл, что, согласно взаимно принятым обязательствам, Октавиан вправе надеяться и от него получить кое-что. Консул немедленно напомнил всем, что молодой Цезарь является патрицием, а значит, на должность плебейского трибуна претендовать не может. Более того, он угрожающе добавил, что тот «не имеет права нарушать закон и применять насилие по отношению к кому-либо»²⁹⁷. В таком случае Антоний готов противодействовать ему всеми мерами, каковые ему предоставляет консульская власть²⁹⁸.

Такое поведение Антония рушило все договорённости между ним и Октавианом, а торжественно данная клятва становилась пустым звуком. Молодой Цезарь теперь получал свободу рук, каковой немедленно воспользовался. Верные ему люди повели агитацию в поселениях ветеранов божественного Юлия. Более того, в станы воинов, верных Антонию, посланцы Октавиана в дополнение к устной агитации стали подбрасывать прокламации, направленные против консула и призывающие поддержать законного наследника Цезаря. Ожидались и народные волнения. Чтобы их не допустить, Антоний вообще отменил выборы, что обстановку вовсе не разрядило. Популярность Октавиана настойчиво росла, а авторитет Антония очевидно вновь зашатался.

В такой обстановке Цицерон счёл необходимым вернуться в Рим и перейти в наступление против Антония, полагая, что для этого настало самое время. Атака на консула в сложившейся ситуации непременно вела бы его к союзу с Октавианом. Теперь они оба нуждались друг в друге. И ненависть к Антонию их крепко сближала. Казалось, у них общие интересы. Но это была иллюзия. Вскоре обнаружится, насколько цели двух политиков разнятся. И для одного из них это обернётся погибелью. В такой странной паре союзников – Октавиан Цицерону во внуки годился – согласие не могло быть долгим. Идеалы Цицерона были целиком в прошлом. Ему казалось, что устранение честолюбца или честолюбцев, стремящихся к тирании, способно вернуть столь любезную его сердцу сенатскую республику, где будет царить «concordia ordinem» – «согласие сословий», что было его давнишней мечтой. Нобилитет и всадники не будут враждовать, соперничать. Возродятся «mos maiorum» – «нравы предков». И тогда не придётся ему скорбеть об «утраченной республике» – «res publica amissa», ибо восторжествует «res publica libera» – «свободная республика»²⁹⁹, в каковой, и это важнейшее условие, у власти будут оптиматы, лучшая, как он искренне полагал, часть нобилитета. Во имя торжества столь прекрасного дела не во вред будет использовать и прыткого юнца, сумевшего в качестве наследника Цезаря завоевать немалую популярность в народе. Неприятно, конечно, что едва оперившийся и неожиданно для всех объявившийся внучатый племянник убиенного диктатора упорно твердит о необходимости мести убийцам, да и восприятие наследства Цезаря у него подозрительное: деньги, похоже, его мало волнуют, поскольку он и свои тратит «во исполнение завещания Цезаря». Чего же тогда сей внешне почтительный юноша на самом деле жаждет? Ведь не обретение одного имени двоюродного дедушки-дядюшки предел его мечтаний? Нетрудно догадаться, что он и о власти помышляет, как о том предупреждает доблестный Марк Юний Брут. Но всё же, это пока волчонок, какового и приручить можно постараться. А вот Антоний – волк матёрый, к власти как к своей законной добыче рвущийся. С этим – битва не на жизнь, а на смерть! Как некогда с Катилиной! Занятно, ведь этот скороспелый юнец, о власти задумавшийся, как раз появился на свет в тот самый год, когда Цицерон был консулом и вёл самую решительную борьбу с Луцием Сергием Катилиной и его приверженцами. В той борьбе была добыта блистательная победа… почему бы не добыть таковую и ныне?

Октавиан после истории с его несостоявшимся трибунатом утратил последние иллюзии по поводу их с Антонием клятвы о дружбе и также нуждался в союзниках. Таковыми, разумеется, не могли быть враги Антония Брут и Кассий – убийц Цезаря с его стороны могла ждать только праведная месть и самая суровая кара. Но вот Цицерон, но вот сенат, где вновь себя хозяевами чувствуют оптиматы… С ними можно вступить в союз против Антония, а ближайшим и самым верным соратникам должно пояснить, что, как только этот самонадеянный грубиян будет сокрушён, то можно и нужно будет повернуть оружие против тех, кто пусть и не участвовал в убийстве божественного Юлия, но кто явно, кто осторожно и втихомолку это преступное деяние одобрял³⁰⁰. И опять-таки не забудем, чьё имя возглашали, потрясая окровавленными мечами и кинжалами убийцы в роковые иды марта!

Осень 44 г. до н. э. становится временем решающих схваток противостоящих политических сил. В сенате звучат знаменитые филиппики Цицерона. Так он назвал свои речи против Антония в память о речах великого оратора Демосфена против царя Македонии Филиппа II, врага независимой Эллады. Как оратор Цицерон наверняка не уступал Демосфену. Но беда в том, что общим у них было не только ораторское искусство. Оба, увы, защищали (и глубоко искренне) то, что было обречено. Не было у Эллады сил устоять против железной фаланги македонского царя, нельзя было возродить сенатскую республику после диктатуры Цезаря, и потому конец ждал Цицерона столь же печальный, как и Демосфена.

Начинал свои филппики Цицерон осторожно, лишь возражая против тех новых законов, предлагаемых Антонием, которые, по его мнению, противоречили распоряжениям самого Цезаря. Антоний, быстро сообразив, во что неизбежно выльется вскоре пылкое красноречие величайшего оратора Рима, решил нанести упреждающий удар. 19 сентября 44 г. до н. э. он созывает сенат, пользуясь консульскими полномочиями, где выступает сам с речью, полной обвинений в адрес Цицерона. Обвинений, не лишённых самых серьёзных оснований. Консул припомнил оратору и противозаконные смертные приговоры соратникам Катилины, и подстрекательство к убийству Клодия, и содействие ссоре Помпея и Цезаря, наконец, и это было самое важное, то, что Цицерон был истинным вдохновителем убийства Цезаря. Это действительно была открытая борьба не на жизнь, а на смерть³⁰¹.

Отдадим должное Антонию. Менее всего в его обвинениях было фальши. За превышение закона в деле Лентула и других катилинаров Цицерону после его победоносного консульства вскоре пришлось отправиться в заслуженное изгнание. Это случилось стараниями Клодия, потому и мстительные чувства Цицерона в отношении этого политического деятеля вовсе не надуманы. И самое главное: заговорщики и убийцы Цезаря искренне почитали Цицерона своим вдохновителем, пусть он к заговору отношения не имел и к убийству «тирана» никогда не призывал.

То, что Цицерону опровергнуть обвинения Антония было сложно, немедленно проявилось во второй филиппике. Это жуткое нагромождение оскорблений, откровенной ругани и страшных, но абсолютно голословных обвинений. Цицерон договорился до того, что приписал Антонию знание о покушении на Цезаря и даже то, что консул подсылал к диктатору убийцу. Само собой, Цицерон сравнивал Антония с Катилиной, предрекал ему столь же бесславный конец. А поскольку сам он из противостояния с Катилиной вышел победителем, то, следовательно, это означало для всех его полную уверенность в победе и в новом противостоянии.

Об Октавиане пока не упоминали ни Антоний, ни Цицерон. Но внимательно следивший за происходящим в сенате молодой Цезарь немедленно сообразил, чью сторону ему должно принять в этой схватке.

Сам Октавиан в те дни времени не терял. Он направился в Кампанию, где в Калатине и Кизилине были многочисленные поселения ветеранов походов Цезаря. И здесь вскоре ему удалось собрать настоящее войско³⁰². Располагая немалыми средствами, (не все деньги, значит, пошли на выплаты по 300 сестерциев плебеям) Октавиан щедро выдавал каждому, кто пожелал вступить в его войско, по 2000 сестерциев. Более того, к нему стали переходить воины из стана его противника, «побуждаемые жестокостью Марка Антония, без колебания убивавшего в своём лагере каждого подозрительного»³⁰³. Надо полагать, такие действия Антония были связаны с перекупкой его солдат людьми Октавиана. В этом наследник Цезаря и его сподвижники достигли немалых успехов³⁰⁴. Если поначалу Антоний, имевший шеститысячную личную охрану и ожидавший прибытия легионов из Македонии, командующим которыми он был утверждён, должен был чувствовать себя достаточно уверенно, то теперь, когда Октавиан набрал своё десятитысячное войско в Кампании и соблазнял его солдат большими деньгами, положение консула становилось угрожающим. А тут ещё и Цицерон в сенате, брызжущий ненавистью…

Высадка легионов из Македонии также принесла Антонию нежданные неприятности. Легионеры ждали от своего полководца, соратника и друга Цезаря решительных действий против его убийц, а он вместо этого затеял никому не понятную вражду с молодым наследником диктатора… Когда же Антоний попробовал вдохновить солдат денежной раздачей, то те только подняли его на смех. Октавиан-то обещал через своих людей, каковых консул тщетно требовал выдать ему, в пять раз большую сумму! Тогда Антонию пришлось действовать самым решительным образом. Военные трибуны по его приказу схватили наиболее дерзких крикунов, а для забывших о воинской дисциплине солдат была объявлена даже децимация – казнь каждого десятого. Мера, надо сказать, исключительная, применявшаяся крайне редко и обычно к тем, кто бежал с поля боя. Пожалуй, в последний раз это было во время восстания Спартака. Тогда Марк Красс устроил децимацию обратившимся в бегство легионерам, жертвами которой стали до 400 человек. Антоний, проводя свою децимацию среди тех, кто позабыл о воинском порядке, пыл вскоре умерил и значительную часть обречённых пощадил. Жёсткими мерами ему удалось добиться дисциплины в своих войсках.

Тем временем Цицерон даёт прямой совет Октавиану идти с собранными им легионами прямо на Рим. Сам он, правда, после двух филиппик столицу вновь покинул и пребывает в своих загородных имениях, но молодой Цезарь начинает его всё настойчивее и настойчивее уговаривать вернуться. Ведь если он с многотысячным войском просто подойдёт к Риму, то его легко принять за мятежного предводителя, к вооружённому захвату власти стремящегося. А вот, если его самого и его армию поприветствует в сенате Цицерон, то он, Октавиан, никто иной как защитник, даже, лучше сказать, спаситель Республики!

А гражданская война тем временем уже начиналась в Азии. В этой провинции Публий Долабелла столкнулся с жёстким сопротивлением её наместника Требония, сторонника Брута и Кассия. Тот отказывался пустить консула в главные города провинции Пергам и Смирну. Попытка Долабеллы силой утвердиться там потерпела неудачу. Тогда он стал действовать хитростью. Согласившись на предложение наместника следовать в Эфес, Долабелла, совершив хитроумный манёвр, подступил к Смирне, каковую люди Требония беспечно не охраняли должным образом, полагая, что консул следует в ином направлении. Центурионы последнего арестовали наместника в постели. Тот, ещё не до конца понимая, насколько всё серьёзно, потребовал, чтобы его отвели к Долабелле. «Тогда один из центурионов высмеял его и сказал: «Ты сам можешь идти, оставь только голову здесь; нам приказано не тебя вести к Долабелле, а только твою голову». И они тотчас же отрубили ему голову. Рано утром Долабелла велел ее выставить у трибунала претора, где Требоний принимал по делам провинции. Так как Требоний был соучастником в убийстве Цезаря и задерживал Антония у дверей сената беседой во время убийства, то разгневанное войско и вся масса рабов, окружавшая его, издевались над его трупом, а голову его в шутку перебрасывали, как мяч, по вымощенному камнями городу и уничтожили её. Так из убийц Цезаря первым был наказан Требоний»³⁰⁵. Этот финал былого заговорщика должен был порадовать и Октавиана, и Антония, пусть на тот момент они очередной раз состояли во вражде и состязались, кто первым с верными ему войсками войдёт в Рим.

Три легиона Антония были направлены в Галлию, куда они пошли по Адриатическому побережью. Сам консул, имея при себе легион Жаворонков, двинулся на столицу. Но Октавиан, действуя согласно наставлениям Цицерона, вошёл в Рим раньше. Правда, когда он объявил, что намерен сразиться с войсками Антония, то вызвал этим у своих солдат недовольство. Многие из них не желали воевать со своими недавними боевыми товарищами. Ведь опорой Антония были такие же ветераны походов Цезаря. Иные после этих слов Октавиана покинули его стан, но большая часть всё же осталась. Не из преданности молодому Цезарю, но в расчёте на щедрое вознаграждение, так как он отнюдь не скупился.

Октавиан, не получив сразу ожидаемой поддержки, отошёл из Рима в Арреций, где продолжил набирать солдат. Антоний же появился в столице, где незамедлительно возжелал объявить Октавиана врагом отечества. Однако потеря легиона Марса и вслед за ним IV легиона немедленно охладила пыл консула. Их переход на сторону Октавиана стал сильным ударом по Антонию. Решив до поры до времени не вступать прямо в войну с цезарианцами же, он вознамерился двинуться походом на север Италии, поскольку Децим Брут отказался передать (согласно новому закону) провинцию, ранее ему вверенную, и укрепился в городе Мутине. У него было по разным сведениям от трёх до пяти легионов. У Антония оставалось два легиона, пришедших к нему из Македонии и сохранивших ему верность, несмотря на посулы Октавиана, был легион ветеранов Цезаря, воины его личной охраны, а также новобранцы. В тылу Антония продолжал полыхать своими филиппиками Цицерон, выступая, по сути, откровенным поджигателем гражданской войны. Собственно, он её от души в эти дни и желал. Что могло быть лучше для дела спасения уже почти «утраченной республики», нежели разгром самого злостного цезарианца, каковым представлялся ему Антоний, да ещё при поддержке официального наследника Цезаря? Бодрость Цицерону придавало и то обстоятельство, что Децим Брут хорошо укрепился в Мутине, имел в этой мощной крепости большие запасы продовольствия, что давало возможность выдержать длительную осаду. И действительно, стояние Антония под Мутиной затянулось, а в конце года его консульские полномочия истекали. В Риме на следующий год уже были избраны новые консулы – Авл Гирций и Гай Вибий Панса.

И тут-то настал звёздный час Цицерона. Как пишет Плутарх, «никогда сила и могущество Цицерона не были столь велики, как в ту пору. Распоряжаясь делами по собственному усмотрению, он изгнал из Рима Антония, выслал против него войско во главе с двумя консулами, Гирцием и Пансой, и убедил сенат облечь Цезаря, который, дескать, защищает отечество от врагов, всеми знаками преторского достоинства, не исключая и ликторской свиты»³⁰⁶.

Для столь юного римлянина это было невиданное доселе карьерное достижение. Позднее, уже император Август так напишет об этих событиях в своей биографии: «Девятнадцати лет отроду по собственной инициативе и на частные средства я набрал войско, с помощью которого вернул свободу государству, попранному кликой. В знак этого сенат в консульство Гая Пансы и Авла Гирция почётным постановлением ввёл меня в сенаторское сословие, дал право подавать своё мнение наравне с консулярами и предоставил мне империй»³⁰⁷.

Безусловно, преторство Октавиана, его введение в сенат – исключительная заслуга Цицерона. Здесь с его стороны потребовались немалые и непростые хлопоты. Ведь далеко не во всём сенат шёл ему навстречу. К примеру, ему так и не удалось добиться провозглашения Антония «врагом отечества» – сторонников в сенате у того оставалось ещё немало.

Для Октавиана же наступили поворотные в его карьере дни. До этого, собирая под своё знамя войска, он действовал формально частным образом, в любой момент его поступки могли быть признаны беззаконными. Тогда он был вынужден, скрепя сердце, договариваться о возможном союзе даже с Децимом Брутом³⁰⁸. Теперь же молодой Цезарь 7 января 43 г. до н. э. прибыл в лагерь близ Арреция со знаками пропретора. Цицерон в эти дни восхищенно именовал Октавиана «divinus adolescens» – «божественный юноша».

Тем временем отношения между сенатом и Антонием становились всё напряжённее. Труды Цицерона приносили свои плоды – в Филиппики он вложил всю силу своего ораторского дара и всю свою ненависть к Антонию и ко всем врагам дела спасения Римской республики. Как он это понимал.

Антоний со своей стороны, ощущая остроту происходящего, пытался всё же договориться. Правда, при этом он свои требования ужесточал. Теперь он уже требовал себе не относительную скромную по размерам Галлию Цизальпийскую, но всю былую «Косматую Галлию» – Трансальпийскую. Требовал он также утверждения всех ранее принятых в его консульство законов, отмены которых так рьяно добивался Цицерон.

Вскоре на севере Италии, куда пришли войска под командованием нового консула Гая Вибия Гирция, при котором находился и юный девятнадцатилетний пропретор Октавиан, начались уже первые стычки между сенатской армией и войсками Антония. Это были очевидные признаки приближения полномасштабной гражданской войны. И надо сказать, что не столько Антоний и поддерживавшие его цезарианцы были теми, кто разжигал её пожар. Поджигателем номер один следует признать Цицерона, человека тоги, а вовсе не человека меча, по его собственному признанию. Поддерживавшие его сенаторы, в той или иной мере разделявшие его взгляды и, кто явно, кто тайно одобрявшие убийство Цезаря и сочувствующие заговорщикам, несут за развязывание этой войны такую же ответственность, как и их красноречивый вождь. Конечно же, цезарианцы не очень-то похожи на миротворцев, но инициатива очередного гражданского кровопролития была делом не их рук. Расправа над Гаем Требонием, осуществлённая Публием Долабеллой, тоже работала на новое военное противостояние, но чем занимались на Востоке Брут и Кассий? Да и сам Требоний зачем начал чинить препятствия законному консулу, направлявшемуся в официально отведённую под его управление провинцию? Ну и не забудем, Требоний как один из заговорщиков, участник убийства Цезаря понёс заслуженную кару. Что всё же не оправдывает мерзкого глумления над его останками.

Переговоры между Антонием и сенатом, как и следовало ожидать, завершились ничем. Сенаторы при этом бодро принимают решения, прямо к началу войны ведущие. Долабелла был объявлен «врагом отечества», а провинцию Сирия, где он только-только обосновался, передали Гаю Кассию. В качестве наместника Македонии утвердили Марка Юния Брута, а Антония объявили «мятежником», согласно паллиативному предложению Луция Цезаря, смягчившего таким образом очередное намерения Цицерона добиться провозглашения своего ненавистного противника «врагом отчества».

Решения чрезвычайно многозначительные… По сути, это было торжеством не просто антицезарианских сил, но и полным оправданием и поддержкой дела убийц диктатора. Оба Брута, Кассий и все их сторонники могли открыто ликовать. Более того, был повод и для откровенно издевательской иронии: во главе войск, двинутых против Антония к Мутине на помощь цезареубийце Дециму Бруту, стоят консулы-цезарианцы Гирций и Панса, а при них сенатом же утверждённый пропретор – законный наследник «божественного Юлия», а ныне сам «божественный мальчик» дела Цицерона со товарищи!

Что ни говори, компания для Октавиана прескверная! Гирций и Панса тоже не в лучшем положении – но ведь они даже не из ведущих цезарианцев. А он-то – наследник Цезаря, столько раз возглашавший открыто о благородном намерении мести подлым и коварным убийцам своего «отца» – что он делает в войске тех, кто прямо намерен утвердить в Риме власть тех самых убийц?

Думается, Октавиан прекрасно понимал нелепость своего положения в сенатском войске. Намерения Цицерона со товарищи также были ему прекрасно понятны и ни малейшего сочувствия вызвать не могли. Беда была в другом: Антоний сам бросил молодого соперника в стан ненавистников Цезаря. Пойди консул навстречу Октавиану в деле замещения должности ушедшего из жизни плебейского трибуна, соблюди данную, пусть и под давлением, но как раз верных памяти Цезаря центурионов клятву – раскола в стане цезарианцев могло и не возникнуть. И Цицерон смирно бы сидел на своей вилле в Путеолах, трудясь над очередным учёным трактатом. Да и сенат ни за что бы не решился так нагло стать на преступную сторону. Ведь убийство Цезаря всё ещё оставалось безнаказанным преступлением.

Возможно, Октавиан полагал на данный момент Антония намного более опасным противником. Как-никак тот раскусил заветную мечту его: стать не просто наследником, но действительным преемником Цезаря. Цицерон же и его сторонники в сенате потомка Октавиев в политических соперниках не числили. Подозрения великого оратора Октавиан сумел развеять. Сенаторы же, судя по тому, сколь легко они согласились одарить молодого человека вопиюще не полагавшимися ему должностями, всерьёз его не воспринимали, опираясь на мнение того же Цицерона. Потому действия Октавиана в сложившейся ситуации были логичными. На другой стороне ему в тот конкретный момент делать было нечего. Пришлось действовать по принципу, который спустя много столетий озвучит Наполеон I: «Главное ввязаться в бой, а там – посмотрим!»

Говорить, что Октавиан проявил тут некую дальновидность, не приходится. Предвидеть, во что выльется предстоящая кампания, было невозможно. Просто у него не было выбора, а, вернее сказать, Антоний ему такового не оставил. События же внезапно повернулись в сторону, для наследника Цезаря благоприятную.

На действия сената Антоний ответил предельно резким письмом, чего и следовало ожидать. Теперь сенат мог наконец-то прямо решиться на открытую войну. Любопытно, что, торжественно отменив все распоряжения консула Антония (за время его консульства после гибели Цезаря), «отцы, внесённые в списки» опять не решились объявить его самого «врагом отечества». Несмотря на все старания Цицерона.

В самом начале войны обнаружилась одна совсем уж неприятная вещь: в казне на ведение боевых действий не оказалось денег! Доставить их срочно из провинций было невозможно, да и наместники не спешили помочь сенату, выжидая, должно быть, чем новоявленное противостояние закончится. Пришлось ввести прямой налог на римских граждан. А такового не было уже давным-давно – со времени III Македонской войны. После победы в ней в 168 г. до н. э. консул Эмилий Павел «внёс тогда в казну столько денег, что не было нужды взимать с граждан подать вплоть до консульства Гирция и Пансы, которые исполняли должность во время первой войны Антония с Цезарем»³⁰⁹.

В апреле армия Гирция, при которой находился Октавиан, сумела подойти непосредственно к Мутине. Антоний, узнав об этом, решил не дать войскам противника соединиться. Он счёл необходимым первый удар обрушить на армию Пансы. Сражение состоялось 14 апреля 43 г. до н. э. близ так называемого Галльского Форума в болотистой местности, что затрудняло действия войск. Поначалу успех сопутствовал Антонию. Армия Пансы, понеся большие потери, вынуждена была отступать. Сам консул был тяжело ранен. Антоний уже торжествовал победу, когда на его войско внезапно обрушился со свежими силами Гай Гирций. Как справедливо говаривал Наполеон, «на войне ситуация меняется с каждой минутой». И перемена эта оказалась не в пользу Антония. Войско его было разбито, и только наступившая ночь уберегла его от полного разгрома.

В тот день впервые в своей жизни принял участие в бою и Октавиан. Участие это славы ему не принесло. Он отвечал за оборону лагеря от войск противника, которыми руководил брат Антония Луций. По словам Светония, ссылающегося здесь на свидетельство самого Марка Антония, он «бежал и появился только через день без плаща и коня»³¹⁰. Потеря плаща военачальником считалась у римлян величайшим позором. Здесь можно вспомнить противоположный и с точки зрения римской доблести образцовый пример. Во время Александрийской войны 48 г. до н. э. Гай Юлий Цезарь оказался в тяжелейшем положении, и ему от многочисленных врагов пришлось спасаться вплавь. Он проплыл «двести шагов с поднятой рукой, чтобы не замочить свои таблички, и закусив зубами волочащийся плащ, чтобы не оставить его в добычу неприятелю»³¹¹. Это сообщение Светония ни у кого сомнений не вызывает. А вот свидетельство Антония о негероическом поведении Октавиана в первом же сражении, напротив, историки сомнению как раз подвергают³¹². Обоснование – это-де известно со слов Антония. Конечно, тот не питал добрых чувств к Октавиану, в своё время приписал ему даже порок содомии, да ещё и продажной… Но здесь речь идёт о войне. Антоний при всех своих слабостях, даже пороках, был доблестным воином. Откровенно жалкий боевой дебют Октавиана мог вызвать у него заслуженное презрение. Усомниться в подлинности его слов стоило бы только в том случае, если бы в военной практике наследника Цезаря в дальнейшем ничего подобного более не случалось. Но это не так! Потому не будем отвергать тот факт, что дебютировал на поле боя Октавиан крайне малоудачно. В отличие от своего великого усыновителя он был напрочь лишен таланта военачальника, да и навыки солдата не относились к его достоинствам. Но трусом молодой Цезарь вовсе не был. В следующем бою, возможно, чтобы заставить всех забыть об обидном для него первом сражении, «ему пришлось не только быть полководцем, но и биться как солдату, а когда в гуще боя был тяжело ранен знаменосец его легиона, он долго носил его орла на собственных плечах»³¹³. Должно быть, воинские упражнения, каковым он уделял в своё время немалое внимание, пребывая в Аполлонии, в решительный момент ему пригодились.

Полководцем сенатской армии во второй битве при Мутине был консул Гай Вибий Гирций. Он одержал победу, но при этом погиб³¹⁴.

Два поражения подряд принудили Антония обратиться в бегство. Сенат был вправе торжествовать! Главный его враг побеждён! Торжество, правда, омрачала гибель обоих военачальников. Панса скончался через несколько дней после ранения, Гирций пал в бою, для его армии победном. Потеря в двух сражениях подряд обоих победоносных полководцев не могла не породить толков, для Октавиана самых, что ни на есть, неприятных. Как пишет Светоний, после смерти Гирция и Пансы немедленно «распространился слух, что это он позаботился об их смерти, чтобы теперь, когда Антоний бежал, а республика осталась без консулов, он один мог захватить начальство над победоносными войсками. В особенности смерть Пансы внушала столько подозрений, что врач его Гликон был взят под стражу по обвинению в том, что вложил яд в его рану. А Нигер Аквилий утверждает, что второго консула, Гирция, Октавий убил своею рукою в замешательстве схватки»³¹⁵.

Насколько можно этому доверять? Что показал Гликон, оказавшись под стажей по столь суровому обвинению? На чём основано утверждение Нигера Аквилия? Слухи эти в Риме держались упорно³¹⁶. Но обвинения так доказаны и не были. Историки уже более двух тысячелетий могут только гадать и высказывать самые разные предположения. Доказать что-либо просто невозможно. Правда, сторонники версии гибели обоих консулов по вине Октавиана имеют хоть какую-то опору в источниках: возможно, что не случайно возникли такие подозрения по поводу Пансы, если дело дошло даже до ареста его врача. А утверждение Нигера Аквилия – не догадки, а именно утверждение – вполне могли иметь под собой действительные основания. Но расследования так и не произошло. Сделать однозначный вывод о причинах трагической гибели обоих консулов крайне затруднительно. Самые разные предположения здесь окажутся равноценными. Потому по сей день вопрос остаётся открытым. Каждый исследователь волен трактовать такие странные итоги Мутинской кампании, что называется, на свой вкус. Бывают удивительные случайности и совпадения. Всё-таки, не исключено, что обвинения в адрес Октавиана приписаны ему задним числом, поскольку он действительно один оказался в выигрыше. Кто, как не действующий пропретор, должен был возглавить победоносное, но обезглавленное войско?

Выигрыш этот, однако, отнюдь не спешил к нему в руки. Сенат во главе с находящимся на гребне волны своих политических успехов Цицероном вовсе не торопился предоставить Октавиану командование легионами. Противникам цезарианцев казалось, что одержанная в Мутинской войне победа является их окончательным торжеством, и теперь должно открыто проводить политику поддержки тех сил, которые организовали Мартовские иды. Сторонники Антония в сенате приутихли, и он, наконец-то, к торжеству Цицерона был объявлен «врагом отечества». Гая Кассия утвердили наместником Сирии, и он получил право вести войну против Долабеллы, которого также объявили «врагом отечества» за убийство Требония. В Македонии теперь уже абсолютно законно утвердился Марк Юний Брут. Как пишет Веллей Патеркул, «все, обладающие властью в заморских провинциях, были отданы под контроль Брута и Кассия»³¹⁷. И здесь нельзя не согласиться со следующим утверждением этого историка: «стоило отступить опасности, как симпатии переменились и помпеянская партия воспрянула духом»³¹⁸. Как своеобразный жест в память о Гнее Помпее из Массилии был вызван в Италию его мятежный сын Секст. Ему, уже обретшему пусть и пиратский, но реальный опыт морских сражений, решено было поручить командование римскими военно-морскими силами³¹⁹. А вот главнокомандующим сенатской армией официальным постановлением был назначен Децим Брут. Он же удостоен триумфа за победы в Мутинской войне, к каковым как полководец не имел никакого отношения. Справедливо здесь ядовитое замечание Патеркула, что триумф Децим Брут обрёл за то, что «остался в живых благодаря чужому благодеянию». Октавиан, впрочем, совсем забыт не был. Ему присудили овацию. Скромное вознаграждение! Особенно на фоне вопиюще незаслуженного триумфа сидельца в мутинских укреплениях – Брута.

Такой поворот дел был для молодого Цезаря крайне обиден. Ведь победоносное войско провозгласило императорами трёх военачальников: обоих консулов и его, пропретора³²⁰. Консулы погибли, значит, право на триумф только у него – Октавиана. А тут на тебе – триумфатором назначен один из убийц божественного Юлия! Более того, Брут волею сената отныне ещё и главнокомандующий! Значит, Октавиан теперь в законном подчинении у того, кому он, согласно своему долгу наследника Цезаря, обязан мстить. Это была уже не просто обида, но оскорбление, забвению и прощению не подлежащие. Октавиан, отдадим должное его хладнокровию, выдержке и благоразумию, умело скрыл свои истинные чувства. Более того, он не отказался от личной встречи с Децимом Брутом и сумел даже неожиданно для того произвести на него благоприятное впечатление. Ранее Брут относился к наследнику Цезаря с понятным недоверием и антипатией.

Отказываться от права на триумф Октавиан тем не менее не собирался. Ведь армия провозгласила его императором! Но на своё обращение к сенату по этому поводу он получил уже откровенно оскорбительный ответ: до триумфа ты не дорос!³²¹ Короче: знай своё место, мальчишка! Мы тебя возвеличили не по возрасту и не по заслугам. Так нам было нужно, пока Антоний был опасен. Опасности нет – ты вновь никто, пусть и зовёшься пропретором. Иллюзий об истинной сути своих отношений с сенатом у Октавиана теперь остаться не могло.

Сенат же, как будто специально стремился подчеркнуть, что к молодому Цезарю он откровенно неблагодарен. При назначении триумфа Дециму Бруту об Октавиане и его войсках было «лишь упомянуто без должного почтения»³²². Эти слова Тита Ливия подтверждает и Веллей Патеркул, сообщающий, что послы, отправленные к войску Октавиана, получили приказание обращаться к воинам лишь после того, как он будет удалён³²³. Октавиан и эту вопиющую обиду перенёс стоически. Но к чести воинов, они «отказались выслушивать какие бы то ни было распоряжения в отсутствие своего полководца»³²⁴. Им, кстати, сенат также ухитрился нанести обиду – чувствительную, ибо касалась она денежного вознаграждения за победу в войне. Награду в половинном размере, по сравнению с тем, что было обещано, выплатили только Марсову и IV легионам, солдаты же, самим Октавианом набранные, вообще ничего не получили³²⁵. А ведь это были в основном ветераны славных походов Гая Юлия Цезаря!

В довершение всего до Октавиана дошла шутка Цицерона, должно быть, с просьбой молодого Цезаря о триумфе связанная. Славный оратор, ныне обладавший в Риме «единовластием демагога»³²⁶, так изволил выразиться в адрес того, кого совсем недавно именовал «божественным юношей»: «он сказал, что Октавиан достоин похвалы, украшения и вознесения» (laudandum, adolescentem: ornandum, tollendum) ³²⁷. Здесь была зловещая двусмысленность: «украсить и прославить» как победителя или же «разубрать и вынести» как покойника³²⁸. Кроме того, глагол «tollere» наряду со значением «возвеличивать» имеет и смысл «устранить с пути, лишить жизни»³²⁹. Октавиан, до которого острота Цицерона дошла, двусмысленность её немедленно оценил и тут же заявил, что ничего подобного не допустит³³⁰. Цицерону тогда и в голову не могло прийти, каким, собственно, образом наследник Цезаря этого не допустит. Когда и он, и весь сенат смысл слов Октавиана осознают, будет уже поздно.

А пока юный пропретор, увидев, что армия на его стороне, а не сената, начал свою политическую игру. Она велась им и в своих интересах, и в интересах всех цезарианцев. Сенату, открыто ставшему на сторону помпеянцев и убийц Цезаря, надо было противопоставить объединённые силы. Самой заметной фигурой среди цезарианцев по-прежнему оставался Марк Антоний, пусть и потерпевший обидное поражение в Мутинской войне. Оно его, однако, не смутило. Будучи многоопытным военачальником, Антоний прекрасно понимал что «Марс непостоянен» и потому борьба далеко не закончена. Цель его теперь была пробиться в Галлию, где стояли легионы Лепида, также соратника Цезаря, ставшего при нём начальником конницы, а после гибели диктатора, благодаря хлопотам Антония, получившего должность верховного понтифика.

Путь в Галлию, в ходе которого надо было перевалить через Альпы, оказался для Антония и остатков его войска очень нелёгким. Поскольку из-под Мутины они бежали, то остались без продовольственного обоза. Потому «во время бегства Антонию пришлось вынести много тяжких испытаний, и самым тяжёлым из них был голод»³³¹. И вот в такой тяжелейшей ситуации он явил себя подлинно мужественным, поразительно стойким человеком. Как пишет Плутарх, «Антоний, однако, в эти дни был замечательным примером для своих воинов: после роскоши, всего великолепия, которые его окружали, он без малейшей брезгливости пил тухлую воду и питался дикими плодами и кореньями. Рассказывают, что, переваливая через Альпы, его люди ели и древесную кору, и животных, никогда прежде в пищу не употреблявшихся»³³².

Дабы компенсировать потери, понесённые в Мутинской войне, Антоний решился на крайнюю меру: его солдаты, двигаясь к Альпам, везде, где встречали, открывали рабские эргастулы и предлагали рабам следовать за ними. Включение рабов в римское войско – мера, не просто крайняя, а исключительная! Ранее она допускалась только на законном основании в годы величайших бедствий и опасностей для самого существования республики. Наиболее яркий пример – II Пуническая война, когда государство выкупило восемь тысяч рабов, сформировав из них два легиона. Но, чтобы римский военачальник на такое решился… Прецедент, правда, был во время гражданской войны сулланцев и марианцев (80-е годы I века до н. э.). На стороне марианцев сражались несколько тысяч рабов. Но, осознав опасность такого опыта, решено было от них избавиться. Под руководством Квинта Сертория легионеры перебили около четырёх тысяч рабов, напрасно доверившимся сторонникам Мария³³³. В то же время напомним, Луций Сергий Катилина категорически отказывался принимать беглых рабов в своём лагере в Этрурии, хотя в людях очень нуждался, «считая для себя невыгодным впечатлением, будто он связал дело граждан с делом беглых рабов»³³⁴.

В ходе новой уже идущей гражданской войны это был первый такой случай. В дальнейшем рабов станут использовать и иные военачальники. Антоний просто создал прецедент.

Цель Марка Антония была очевидна: за Альпами в Галлии он надеялся объединиться с войском Марка Эмилия Лепида. Тогда положение цезарианцев могло бы резко улучшиться. Правда, пока что и Лепид, чьи легионы стояли в Нарбоннской Галлии, и Луций Мунаций Планк, наместник бывшей «Косматой», а ныне Трансальпийской Галлии, и Гай Азиний Поллион, наместник Дальней Испании, демонстрировали свою лояльность сенату и в них был совершенно уверен Цицерон³³⁵. Он, очевидно, получал соответствующие заверения. Но в этой гражданской войне, что вскоре станет нормальной её практикой, те или иные заверения в преданности той или иной стороне станут крайне ненадёжными.

Едва ли Лепид испытывал сколь-либо добрые чувства к сенатскому большинству оптиматов во главе с Цицероном: убийцы Цезаря и их сторонники в принципе не могли вызвать у него расположения, поскольку сломали ему блистательную перспективу быть начальником конницы в предстоящем великом походе диктатора на Восток. Но побитый под Мутиной Антоний тоже никак не располагал к союзу с ним. Объединяются с победителями или же с теми, кто демонстрируют свою силу и в состоянии побеждать. Потому Марк Эмилий Лепид предпочёл забыть и о былой дружбе, и о благодеяниях со стороны Антония. Вот почему тот, расположившись лагерем близ ставки Лепида, «увидел, что ни малейшего дружеского участия в Лепиде не встречает»³³⁶. И вновь Антоний проявил и отвагу, и решимость, и знание настроений легионеров, не только ему подчинённых. Внешне отчаянным, но на самом деле глубоко продуманным и потому принесшим на деле полный успех поступком он сумел решительным образом переменить положение в свою пользу.

«С нечёсаными волосами, с длиной бородой, которая отросла после поражения, в тёмном плаще он подошёл к лагерю Лепида и заговорил с воинами. Многие были растроганы его видом и захвачены его речью, и Лепид, испугавшись, приказал трубить во все трубы, чтобы заглушить слова Антония».³³⁷ Рёв медных букцин, однако, не помог. Воины легионов Лепида стали выражать открытое сочувствие Антонию. Иные предлагали ему прямо двинуться на их лагерь, обещая принять его с распростёртыми объятьями, а Лепида даже убить. Антоний великодушно просил былого товарища не убивать. И, когда на следующий день его солдаты стали переправляться через реку, оба воинских стана разделявшую, то легионеры Лепида приветствовали Антония и даже в знак покорности ему стали разрушать свой лагерный вал.

Лепиду ничего не оставалось, как вспомнить о былой дружбе, представив всё предыдущее досадным недоразумением. Антоний со своей стороны постарался ничем не унизить Лепида, приветствовал его самым почтительным образом, именовал «отцом» и «императором». Такое внезапное единение двух виднейших цезарианцев радостно приветствовали легионеры обеих армий, становившихся теперь единым войском. А Антоний превращался в его безраздельного хозяина³³⁸. На Мунация Планка произошедшее произвело столь сильное впечатление, что он быстро оставил свои колебания, долгое время его терзавшие: «Планк, отличавшийся вероломством, долго боролся с самим собою, мучаясь сомнениями, к какой партии примкнуть: то был пособником консула-десигната Децима Брута, своего коллеги, то писал письма, пытаясь продаться сенату, а потом предал и его»³³⁹. Что ж, такие люди, как Луций Мунаций Планк для таких смутных времён персоны совсем не удивительные. А вот стойкий противник Цезаря, а затем и Антония, убеждённый сторонник республиканского правления, каковое для него действующий сенат олицетворял, Марк Ювенций Латеренс, осознав окончательно безнадёжность предотвратить объединение Лепида с Антонием, покончил с жизнью, пронзив себя мечом³⁴⁰. Азиний Поллион, наместник Дальней Испании, колебаниями и сомнениями себя не утруждал, ибо всегда был твёрдым сторонником Цезаря, врагом Помпея и помпеянцев³⁴¹. Лояльность сенату была для него вынужденной мерой, а союз с цезарианцем Антонием целиком соответствовал его убеждениям.

Теперь военные возможности Антония резко возросли. «Итак, снова поднявшись на ноги и выпрямившись во весь рост, Антоний перевалил Альпы и повёл на Италию семнадцать легионов пехоты и десять тысяч конницы. Кроме того, в Галлии для сторожевой службы он оставил шесть легионов во главе с Варием, одним из своих приятелей и собутыльников, известным под прозвищем «Пропоец»³⁴².

Едва ли, конечно, доблестный Варий заслужил доверие Антония и командование шестью легионами в такой важной провинции, как Трансальпийская Галлия, исключительно беззаветным служением римскому богу вина и винопития Либеру. Сам Антоний, как известно, этому был вовсе не чужд, но здесь он, должно быть, руководствовался тем, что Варий был из тех, к кому можно отнести слова И. А. Крылова: «По мне хоть пей, да дело разумей!»

Теперь Антоний и Лепид вместе обладали стотысячной армией – 17 легионов полного состава без ауксилиариев, которых было не менее 85 тысяч, да ещё и десятитысячная конница. А вот у их противника, преданного сенату Децима Брута дела шли всё хуже и хуже. Его попытка увести свои легионы из Италии в Македонию, чтобы там соединиться с армией Марка Брута, полностью провалилась. Из десяти легионов, которыми Брут располагал, четыре ушли к Антонию, шесть к Октавиану, чьи отношения с сенатом стремительно ухудшались. Верными Дециму Бруту сначала остались только триста всадников, да и те скоро разбежались, оставив своего военачальника всего с десятком спутников, что в условиях уже развернувшейся гражданской войны было охраной никакой! Вскоре Децим Брут был захвачен галлами-секванами и их предводитель, то ли Карен, как его именует Тит Ливий, то ли Камилл, как его называет Аппиан, по приказу Антония велел его убить³⁴³.

Теперь вернёмся к нашему герою. Его легионы продолжали стоять на северо-востоке Италии в Пицене. Октавиан не спешил переходить к решительным действиям, наблюдая за происходящими событиями и в Риме, и в Галлии. Нет, у него не было и уже не могло быть колебаний, в каком лагере находятся те, с кем он будет заключать союз. Полное торжество сената во главе с Цицероном, и в этом не могло быть уже ни малейших сомнений, означало приход к власти убийц Цезаря. Не хватало только одного – прибытия из Македонии легионов Марка Юния Брута. Пока его задерживали открывшиеся военные действия с фракийцами³⁴⁴. Брут вёл их успешно, но переправить свои легионы в Италию возможности не имел. В то же время его ближайший друг и соратник Гай Кассий Лонгин, получивший от сената поручение вести войну с Публием Долабеллой, сумел, опираясь на расположенные в Сирии три легиона, целиком овладеть этой важной и богатейшей провинцией, «а Долабеллу, осаждённого в городе Лаодикее, принудил умереть»³⁴⁵. Для Октавиана задержка легионов главных убийц Цезаря на Востоке была однозначно во благо. Утвердись они в Италии, у него не было бы ни малейших шансов сохранить своё только-только так успешно завоёванное место в римской политической жизни, да и саму жизнь.

Октавиан неизбежно как наследник Цезаря получил как симпатии цезарианцев, так и ненависть его противников³⁴⁶. Имя Цезаря притягивало всю вражду к покойному диктатору со стороны тех, кому это убийство не принесло желаемого торжества. Октавиан не мог не понимать, что в предстоящей неизбежно борьбе ему надо не просто бороться, но непременно взять верх, чтобы «просто хотя бы выжить»³⁴⁷. Он не скрывал, что полагает «первым своим долгом месть за убийство дяди и защиту всего того, что тот сделал»³⁴⁸. Этим-то он и привлёк сердца множества римлян. А, не поставив такой цели, молодой Цезарь вообще не имел бы никаких шансов даже не в борьбе за власть, но и на место в политической жизни Рима³⁴⁹. Его союз с оптиматами и Цицероном был вынужденным. Антоний, сам претендующий на наследие Цезаря и потому изначально недружественный к его официальному наследнику, сделал со своей стороны всё, чтобы этот противоестественный союз состоялся. Не хитроумие, не цинизм, не какой-то глубоко продуманный расчёт толкнули молодого человека в стан друзей убийц его усыновителя, но жестокая политическая ситуация, не оставившая ему в тот момент другого выбора. А те решили его использовать в своих интересах. Пришлось на время с этим смириться. Отдадим должное Октавиану. Он сумел со своей стороны успешно использовать этот странный союз для обретения достойного политического статуса. Пропретор, наряду с консулами возглавляющий войско, для девятнадцатилетнего юноши – успех выдающийся. Да, это было делом рук Цицерона, замыслившего руками наследника Цезаря уничтожить наследие Цезаря. Но с чего это славный оратор вообразил, что молодой человек согласится быть лишь орудием в его руках, а, когда необходимость в нём отпадёт, то и позволит покорно убрать себя в сторону? Человек крайне эмоциональный, склонный впадать то в эйфорию при достигнутых успехах, то в жесточайшую депрессию при неудачах³⁵⁰, Цицерон не дал себе труда задуматься над таким достаточно простым вопросом.

Октавиан же, анализируя действия сената и того же Цицерона, идейного и на тот момент реального его лидера, не мог не сделать для себя самого печального вывода: в Риме, где в открытую прославляют кровавые иды марта и их творцов, ему делать нечего. Закрепившись у власти, эти люди непременно от него избавятся. И не надо думать, что только политически! Ядовитая шутка Цицерона про «вынос покойника» была тому явным подтверждением. Потому не было и не могло быть никакой «измены» с его стороны, когда он начал переговоры с Антонием им Лепидом. При всей сложности их отношений, доходящих до прямой враждебности, они были из одного стана – стана тех, кто был верен памяти Цезаря, и, пусть каждый по-своему и в своих интересах, но старался сохранить и упрочить наследие божественного Юлия. И здесь справедливо вспомнить, что «альтернативой победе Цезаря была не победа Помпея или Катона, а всеобщий крах и распад государства»³⁵¹. Потому не заслуживает Октавиан упрёков за своё возвращение на сторону цезарианцев. Оно как раз было для него естественным. Противоестественным стало временное служение сенатской олигархии и тем, на ком была кровь Гая Юлия Цезаря. Ведь Октавиан ощущал себя не просто наследником божественного Юлия, но борьбе за торжество его дела он посвятил всю свою жизнь.

Историки во все времена были несправедливы к Октавиану. И в античную эпоху в созданной им же Римской империи, и в Новое время, и позднее. Споры о его личности начались сразу же после его смерти. По словам Публия Корнелия Тацита, «среди людей мыслящих одни на все лады превозносили его жизнь, другие порицали»³⁵². Причём порицавшие, прежде всего, ставили ему в вину притворство и коварство³⁵³. А вот Гай Светоний Транквилл стремился проявить полнейшую объективность: с одной стороны, он добросовестно указывал на все великие державные заслуги Августа, с другой, не просто перечислял его слабости и пороки, но и безжалостно живописал самые жуткие злодеяния. В XVIII веке, в эпоху Просвещения, Вольтер назвал Августа «лицемерным чудовищем»³⁵⁴. Взгляд на Октавиана как на «виртуоза лицемерия» никуда не делся и в современной историографии³⁵⁵. Но мог ли молодой политик в той ситуации выжить иначе? Он должен был либо принять сложившиеся «правила игры», по которым действовали все участники этой схватки за власть, либо погибнуть. Ведь как законный наследник Цезаря, свалившийся на голову римской политической элите подобно снегу в июле, он всем был желателен только как временный попутчик. Но он-то хотел стать полноценным и независимым политиком, наследие своего усыновителя утверждающим. Юноша прекрасно понимал истинное отношение к себе различных политических группировок и потому был свободен от иллюзий в своих отношениях с ними. В главном же, в борьбе за мщение за подлинно коварное и подлое убийство Цезаря и за посмертное торжество в Римском государстве его дела, Октавиан был замечательно последователен. Потому и победил.

Сразу после Мутинской войны молодой Цезарь начал демонстрировать цезарианцам свою готовность к новому сотрудничеству. Войска пропретора не преследовали разбитые легионы Антония, к пленным отношение было доброжелательным, с Децимом Брутом, пока тот был ещё жив и стоял во главе своих легионов, прямым сотрудничеством Октавиан себя не замарал. Когда близ расположения его армии оказались легионы Публия Вентидия Басса, открыто ведомые им на помощь Антонию, молодой Цезарь не проявил к ним ни малейшей враждебности. Потому эти три легиона успешно вскоре соединились с армией Антония и Лепида.

Завязалась неизбежная в сложившейся ситуации переписка Октавиана с Антонием. Последний справедливо указывал наследнику Цезаря на принципиальную враждебность к нему партии былых помпеянцев, напоминал, сколь страстно Цицерон восхвалял Брута и Кассия. Потому, и с этим невозможно было спорить, Октавиан был куда больше обязан мстить за своего «отца», нежели он, Антоний, за своего друга³⁵⁶. Заканчивал Антоний предупреждением, что в случае несогласия Октавиана заключить с ним союз, он готов даже соединить свои силы с семнадцатью легионами Брута и Кассия³⁵⁷.

Последнюю угрозу воспринимать всерьёз Октавиан, разумеется, не мог. Если бы даже Антоний, сойдя с ума, попытался бы на такое противоестественное объединение сил пойти, то убийцы Цезаря – по-своему люди принципиальные – ни за что бы ему руки не протянули.

Но всё прочее было верно и убедительно. Октавиан получал наконец-то реальную возможность объединить все цезарианские силы. И с такой-то военной мощью можно и нужно было покончить с творцами кровавых мартовских ид и продолжить дело Цезаря. Пусть до поры до времени и при неизбежно совместном командовании и управлении.

Но прежде, чем перейти к конкретным действиям по объединению сил цезарианцев, Октавиан решил повысить свой политический статус. Республика осталась без консулов. Кому же ныне ими быть? В первую очередь, ему – Гаю Юлию Цезарю Октавиану! Понимая, насколько сенат и все враждебные цезарианцам силы будут потрясены такой заявкой и, ясное дело, ей решительно воспротивятся, Октавиан умело укрепляет свой престиж в армии, ему подчинённой. Легионерам он страстно объясняет, что именно сенат злодейски и коварно лишил их законных выплат и наград. Потому, лишь став консулом, он, законный наследник божественного Юлия, сможет исполнить всё то, что было завещано Цезарем его славным воинам. Только тогда будут щедро розданы земли ветеранам, появится множество новых колоний.

Самое главное, что слова сии вовсе не были ложью. Октавиан говорил легионерам чистую правду. Эмоциональность оценок и определений здесь ничего не меняла. Сенат реально не вознаградил войско за одержанную во славу и упрочение его власти победу, наследие Цезаря сенатское большинство изо всех сил стремилось похоронить. Только став консулом, Октавиан мог действительно все свои обещания выполнить. Хотя бы из естественного желания поддержать преданность себе армии. Вот поэтому собрание легионов и решило однозначно требовать от сената консульской должности для своего командующего. В Рим отправилась делегация из наиболее заслуженных центурионов добиваться высшей магистратуры Октавиану. И сам он при этом попытался всё же поискать поддержки в сенате. Возобновив переписку с Цицероном, молодой Цезарь предложил ему совместное консульство. Было бы потрясающее сочетание высших магистратов Республики: старейший, самый заслуженный римский политик и удивительно юный, но уже и авторитетный участник идущей в государстве политической борьбы³⁵⁸. Цицерон поначалу заколебался. Соблазн был велик. Он мог ещё надеяться, что ему всё же удастся подчинить своему влиянию этого дерзкого наследника Цезаря. Но, при здравом рассуждении, Цицерон не мог не чувствовать обреченность для себя при таком союзе. У недавнего птенца стремительно выросли орлиные крылья. Его поведение после Мутинской войны сомнений в том не оставляло. Цицерон отказался³⁵⁹.

О дальнейших действиях Октавиана так повествует Светоний: «Консульство он захватил на двадцатом году, подступив к Риму с легионами, как неприятель, и через послов потребовав этого сана от имени войска; а когда сенат заколебался, центурион Корнелий, глава посольства, откинув плащ и показав на рукоять меча, сказал в глаза сенаторам: «Вот кто сделает его консулом, если не сделаете вы!»³⁶⁰ По другой версии, центурион, услышав отказ сенаторов дать консульство Октавиану, похлопал по мечу и сказал: «Вот, кто даст!»³⁶¹ Цицерон, услышав это, обречённо сказал: «Если вы так просите, пусть он возьмёт его»³⁶².

Получив от своего посольства такой ответ, Октавиан и стал действовать согласно словам Цицерона, которого на сей раз подобное послушание «божественного мальчика» никак не могло порадовать.

Сенат в очевидном отчаянии заметался. «Хватается, кто тонет, говорят, за паутинку и за куст терновый»³⁶³. Таковыми сенаторам показались два легиона, расположенные в Африке. Они были срочно вызваны в Италию для защиты Рима от армии Октавиана. Всем, однако, было очевидно, что таких сил для противодействия войску, решительно шедшему на столицу с требованием консульства для «сына Цезаря», крайне недостаточно. Более того, легионы эти, оказавшись в Италии, не проявили ни малейшего желания биться со своими товарищами по оружию за сенат и при приближении армии Октавиана с энтузиазмом перешли на его сторону. В итоге молодой Цезарь «двинулся с войском на Рим и, поразив своим явлением прежних недоброжелателей, был избран консулом девятнадцати лет отроду»³⁶⁴.

В городе поначалу была паника. Многие боялись, что торжествующий Октавиан, опираясь на многочисленную и, безусловно, преданную ему армию, непременно учинит своим противникам кровавую расправу. Иные бежали из Рима, куда глаза глядят, иные надеялись, высказав победителю восторги по поводу его торжества, уцелеть и приспособиться к новым условиям. Цицерон, поддавшийся общему для близких ему по взглядам людей настроению, тоже покинул столицу, но вскоре вернулся, полагаясь, должно быть, что сумеет вопреки обстоятельствам договориться с Октавианом и как-то обеспечить для себя хотя бы простую безопасность. Приёма у молодого Цезаря ему пришлось добиваться. Когда же недавние «учитель» и «ученик» встретились, то ничего для себя утешительного славный оратор не услышал. Его великое искусство красноречия не смогло помочь вернуть утраченную дружбу. О таковой юный консул говорил с откровенно издевательской иронией, подчеркнув, что из «всех друзей» Цицерон соизволил явиться к нему последним³⁶⁵. Так и не сумев до конца понять «божественного мальчика», несмотря на свой, казалось бы, колоссальный политический опыт, Цицерон в своём последнем письме Марку Юнию Бруту наивно выражал надежду, что сумеет удержать на своей стороне молодого Цезаря, пусть это и встречает сопротивление многих.

19 августа 43 г. до н. э. девятнадцатилетний Октавиан становится консулом. Его коллега – дальний родственник Квинт Педий. Он, несмотря на свой скромный плебейский род, также состоял в родстве с Гаем Юлием Цезарем, поскольку был сыном его старшей сестры Юлии, вышедшей замуж первым браком за его отца. Наконец-то потомки рода Цезарей оказались у власти!

Их первые же действия ни у кого не могли оставить сомнений в самом решительном повороте всей государственной политики в Республике. Прежде всего – праведная месть убийцам «отца»: все участники рокового заговора объявлены вне закона³⁶⁶. Лучшей участью при таком постановлении могло быть изгнание, но в сложившейся ситуации все прекрасно понимали: смерть – единственно достойная кара! Были отменены все решения сената, направленные против цезарианцев и благоприятные для убийц диктатора. С Публия Долабеллы сняли объявление его «врагом отечества», что, впрочем, уже ничем не могло ему помочь… Тот же приговор был снят с Марка Антония и с Марка Эмилия Лепида, которого сенат также поспешил после его союза с Антонием назвать «врагом отечества». Октавиан открыто протянул руку остальным ревнителям дела Цезаря и, понятное дело, она не могла быть не принята. Не позабыл он и окончательно узаконить своё право быть Гаем Юлием Цезарем. Куриатные комиции наконец-то оформили законность и правомочность его усыновления, и он был внесён в родовые списки Юлиев³⁶⁷.

Главным действом, разумеется, стало осуждение убийц Цезаря. Уголовное преследование назначалось «за убийство первого из должностных лиц в государстве». Было это совершенно справедливо и юридически безупречно обосновано. То, что государственная власть более года не изволила замечать убийства своего законного руководителя как тягчайшего преступления, с точки зрения государственных же интересов было противоестественно и создавало опаснейший прецедент на будущее. Месть Октавиана здесь не должно воспринимать как дело личное и родовую обязанность, но как государственно правильное и законное решение. К этому времени, как мы помним, уже понесли заслуженное наказание Требоний и Децим Брут, а ещё один цезареубийца, Базилл, был лишён жизни собственными рабами³⁶⁸.

Политика «божественного мальчика», завоевавшего при опоре на верные ему легионы высшую магистратуру государства и очевидное полновластье в Риме, ввергла в полное отчаяние главного идейного защитника доцезаревской республики Марка Туллия Цицерона. Он окончательно осознал совершенный крах всех своих надежд на спасение традиционной многовековой формы римской государственности. На его глазах Рим бесповоротно вступал в эпоху «утраченной республики» («res publica amissa»), грозившую полным забвением «mos maiorum» – нравов, завещанных предками³⁶⁹. Обо всём этом он скорбел ещё при жизни Цезаря, но мартовские иды подарили ему великую надежду на возрождение столь любезной его сердцу и уму сенатской республики во главе с оптиматами – Цицерон ведь искренне считал её благом для Рима и римского народа. И вот – всё. Конец. Старик заметался. Ещё недавно он писал Бруту, что надеется сохранить своё влияние на Октавиана, как бы этому иные люди не противились, теперь же, когда политика юного консула проявила себя во всей своей ужасной для славного оратора красе, он был готов даже отречься от авторства своих «Филиппик». Это было отчаяние, граничащее с безумием, ибо толпы римлян внимали ещё совсем недавно его речам на форуме, когда Цицерон последний раз блистал своим несравненным красноречием. В Риме ему отныне делать было нечего, и он удалился в свои поместья. Но все они находились не слишком далеко от столицы, были хорошо всем известны и ни малейшей безопасности Цицерону не гарантировали. Сближение молодого Цезаря с уже объединившимися Антонием и Лепидом уже произошло, официальное его оформление было лишь делом времени. Ясно, что такой союз сулил их политическим противникам.

Самому Октавиану до заключения союза с Антонием и Лепидом довелось испытать жестокий удар судьбы, омрачивший ему торжество обретения консульства и власти в Риме. Внезапно скончалась его мать Атия. Ей было всего сорок три года. Отца Октавиан потерял в четыре года и едва ли мог помнить. Но мать была всегда рядом с ним, отдала все силы для достойного воспитания любимого сына. Да, она поначалу не одобряла его намерения вступить в борьбу за наследство великого диктатора. Трудно было ведь поверить в его грядущий успех! Но, увидев решимость сына, оценив разумность его первых действий, она горячо поддержала Октавиана, что, конечно же, его духовно подкрепило. Ведь был он не только горячо любимым, но и горячо любящим сыном. И вот такая потеря…

Молодой Цезарь достойно проводил мать в последний путь. Были устроены и пышные похороны, и игры в её память. Так в Риме традиционно хоронили выдающихся людей.

Октавиан был не первым римлянином, для которого большой успех совпал с великим горем. В далёком 168 г. до н. э. славный Луций Эмилий Павел одного из своих сыновей похоронил накануне своего триумфа в честь окончательной победы над Македонией, другого – сразу после триумфа³⁷⁰… Но тяжкое горе не сломило его дух. Справился с жестоким ударом и наследник Цезаря.

Первые месяцы осени прошли в переговорах с Антонием и Лепидом. В ноябре настало время их личной встречи с Октавианом, предназначенной не просто для заключения союза, но и решающей дальнейшую судьбу всей великой Римской державы.

Встреча трёх, прямо скажем, соискателей высшей власти в Римской республике состоялась в ноябре 43 г. до н. э. Каждый из них прибыл к оговоренному месту во главе пяти легионов. Для непосредственной беседы выбрали небольшой островок на реке Лавинии близ Бононии (совр. Болонья в Италии). Вот как описывает их встречу Аппиан: «они направились каждый в сопровождении трехсот человек к мосту через реку. Лепид, пройдя вперед, осмотрел островок и сделал знак плащом, чтобы одновременно идти тому и другому. Они оставили стоять на мостах со своими друзьями триста человек, которых они привели с собой, двинулись к середине островка на обозримое со всех сторон место и все трое сели, причем Цезарь в силу своего звания занял место посередине»³⁷¹.

Октавиан оказался в центре совещания, поскольку был консулом и его избрание таковым и Антоний, и Лепид однозначно признавали законным. Ведь консул Октавиан начал проводить политику, их полностью устраивающую. Встречались потому единомышленники-цезарианцы, «и так начинался союз во имя власти»³⁷². Этими словами Веллей Патеркул называл и былой союз Цезаря, Помпея и Красса, заключённый то ли летом, то ли осенью 60 г. до н. э., то ли в самом начале 59 г. до н. э.³⁷³. Тогда, впрочем, это «трёхглавое чудище», как его в своей сатире поименовал Варрон, могло только мечтать о власти в весьма отдалённом будущем, при этом каждый из триумвиров мечтал по-своему. Ныне же их исторические наследники по тройственному союзу реально делили власть в Римской державе.

Непростые по понятным причинам переговоры шли два дня с утра до позднего вечера. Их итоги оказались следующими: Антоний, Лепид и Октавиан отныне на пять лет становились «triumviri rei publicae constituendae» – «триумвирами для наведения порядка в государстве». Титул диктатора был обойдён, поскольку Антоний для успокоения сената в своё время провёл решение должность эту, многих в Риме пугающую, упразднить навеки. Октавиан в связи с принятием должности триумвира складывал с себя уже ненужные ему в сложившейся ситуации консульские полномочия. Таковые на оставшуюся часть года должен был на себя взять Публий Вентидий Басс³⁷⁴. Тот самый военачальник, который не так давно вёл три легиона на помощь Антонию мимо расположения войск Октавиана, тогда ещё формально подчинённого сенату. Именно через Вентидия молодой Цезарь передал Антонию многозначительный упрёк в том, что тот не понимает их общей пользы³⁷⁵.

Триумвиры теперь собирались действовать следующим образом: «Тотчас они должны были назначить ежегодно меняющихся городских магистратов на ближайшие пять лет. Управление провинциями должно было быть поделено так, что Антоний получал всю Галлию, исключая область, прилегающую к Пиренейским горам и называемую Старой Галлией, Лепид – эту последнюю и в придачу Испанию, Цезарь – Африку, Сардинию, Сицилию с остальными прилегающими островами»³⁷⁶. Вопрос об управлении восточными провинциями – Македонией, Ахайей, Азией, Вифинией, Киликией, Сирией – триумвирам пришлось вынужденно отложить. На этих землях к их превеликому огорчению успешно утверждались легионы главных убийц Гая Юлия Цезаря – Гая Кассия Лонгина и Марка Юния Брута. Напомним, что в Сирии жертвой Брута уже стал цезарианец Публий Корнелий Долабелла. В руках же Брута оказался родной брат Марка Антония Гай Антоний. До поры до времени Брут относился к пленнику доброжелательно.

Решение «восточного вопроса» в военном плане справедливо представлялось триумвирам делом первоочередным. Потому решено было, что Лепид, который должен был стать консулом на следующий год, останется в Италии с тремя легионами для охраны столицы, а Антоний и Октавиан брали на себя военную кампанию на Востоке, для чего выделялись двадцать пять легионов. Понятно, что столь многочисленное войско нуждалось в немалой материальной поддержке для обеспечения верности солдат триумвирам. Легионерам были обещаны щедрые награды за грядущую победу, в каковой сомнений ни у Антония, ни у Октавиана, да и у Лепида не было. Дабы легионы также не сомневались в будущих наградах и подарках, было решено «предоставить им 18 италийских городов для поселения; эти города, отличающиеся богатством, плодородием почвы и красотой зданий, они намерены были вместе с землёю и домами разделить между войском, как если бы эти города были завоеваны ими в неприятельской стране. Среди этих городов самые известные были Капуя, Регий, Венузия, Беневент, Нуцерия, Аримин, Гиппоний. Так лучшая часть Италии предназначалась для войска»³⁷⁷. О том, насколько благодарны им будут италийцы, чьи интересы сим щедрым даром жестоко ущемлялись, триумвиры почему-то не задумались. А ведь ими попирались и интересы многих известных людей – сенаторов, видных всадников³⁷⁸.

Главным же плодом этого двухдневного совещания, потрясшего Рим, являлось следующее: «Решено было также расправиться со своими личными врагами, чтобы они не мешали им в осуществлении их планов и во время ведения ими дальнего похода»³⁷⁹. В Рим возвращалось страшное понятие «проскрипции», за сорок лет до этого уже оставившее по себе ужасную память.

«Проскрипции» («proscription») – буквально «объявление», слово, происходящее от глагола «proscribere»-«оглашать». Впервые в Риме они были объявлены Луцием Корнелием Суллой в 82 г. до н. э., когда он после гражданской войны овладел наконец-то Римом. Суть их – обнародование списков, где указывались имена приговорённых Суллой к смерти. Решение Сулла принял, ни с кем не посоветовавшись, и сам составил первые списки³⁸⁰. При этом он издевательски заявил, что записал только тех, чьи имена вспомнил, а те, кого он запамятовал, внесены будут позднее³⁸¹. Все, внесённые в списки, подлежали смерти, их сыновья и внуки лишались гражданской чести, а их имущество (и это было главное!) подлежало конфискации³⁸². За убийство осуждённых полагалась награда – два таланта. При этом даже рабам дозволялось убивать проскрибированных. Они за это получали свободу.

До Суллы бессудные убийства в Риме учинил Гай Марий, сумевший овладеть столицей, когда его противник вёл войну с Митридатом. Семикратный консул, правда, не удосужился составить какие-либо списки, а просто учинил в городе резню, опираясь на преданную ему стражу из рабов-иллирийцев племени вардеи, которых он называл «бардиеями»³⁸³. По счастью для римлян, здоровье семидесятилетнего победителя кимвров и тевтонов не выдержало многодневного запоя. Со смертью Мария убийства прекратились.

У Суллы же репрессии носили организованный и целенаправленный характер. И дело было не только в политической зачистке Рима. Важнейшим должно признать захват имущества и состояний проскрибированных, что крепко обогатило и Суллу, в первую очередь, и тех из его соратников, кому диктатор также великодушно позволил разжиться за счёт убиенных.

Число жертв резни, учинённой престарелым Марием, определить невозможно. Во время сулланских проскрипций погибло около девяноста сенаторов и двух тысяч всадников³⁸⁴. Общее число проскрибированных достигало примерно 4700 человек³⁸⁵.

Решение учинить проскрипционный террор триумвиры принимали коллегиально и, похоже, не сразу пришли к согласию. По Светонию, Октавиан сначала противился своим коллегам и даже пытался проскрипции предотвратить³⁸⁶. Веллей Патеркул также сообщает, что репрессии начались, «несмотря на тщетное противодействие Цезаря – одного против двоих, – возобновилось зло, пример которому дал Сулла – проскрипции»³⁸⁷. А вот по Плутарху, единственной причиной разногласий между триумвирами при объявлении проскрипций была личность Марка Туллия Цицерона: «Рассказывают, что первые два дня Цезарь отстаивал Цицерона, а на третий день сдался и выдал его врагам. Взаимные уступки были таковы: Цезарь жертвовал Цицероном, Лепид – своим братом Павлом, Антоний – Луцием Цезарем, дядею со стороны матери. Так, обуянные гневом и лютой злобой, они забыли обо всём человеческом или, говоря вернее, доказали, что нет зверя, свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть»³⁸⁸.

Наиболее обстоятельно и сущностно подготовку проскрипций триумвирами описал Аппиан: «Тем временем триумвиры наедине составили списки имен лиц, предназначенных смерти, подозревая при этом всех влиятельных людей и занося в список личных врагов. Как тогда, так и позднее своими родственниками и друзьями они жертвовали друг другу. Один за другим вносились в список кто по вражде, кто из-за простой обиды, кто из-за дружбы с врагами или вражды к друзьям, а кто по причине выдающегося богатства. Дело в том, что триумвиры нуждались в значительных денежных средствах для ведения войны, так как налоги с Азии предоставлены были Бруту и Кассию и поступали ещё и теперь к ним, да и цари и сатрапы делали им взносы. Сами же триумвиры в разоренной войнами и налогами Европе, особенно в Италии, терпели нужду в деньгах. Вот почему они налагали тягчайшие поборы и на простой народ и даже на женщин и изобретали пошлины на куплю-продажу и договоры по найму. Некоторые подверглись проскрипции из-за своих красивых загородных вилл и домов. И было всех приговоренных к смерти и конфискации имуществ из сената около 300 человек, а из так называемых всадников 2000. Среди них были их братья и дяди, даже некоторые из служивших у них, оскорбившие чем-либо верховных правителей или других начальствующих лиц»³⁸⁹.

Итак, совершенно очевидно, что главным в проскрипциях, помимо сведения личных счётов, было стремление раздобыть максимальное количество денег, ибо без них вести войну с Брутом и Кассием, утвердившихся в богатых восточных провинциях, не было бы никакой возможности. Верность легионов могла быть обеспечена только предельно щедрым вознаграждением солдатам, добытым в ходе проскрипций³⁹⁰. Конечно, у каждого из триумвиров могли быть и свои цели. Луций Анней Флор выделял здесь жадность Лепида, мстительность Антония, стремление Октавиана покарать убийц Цезаря³⁹¹.

Нас, разумеется, более всего интересует роль именно молодого Цезаря в организации проскрипций. Нельзя, конечно, воспринимать всерьёз слова Веллея Патеркула о том, что он «был вынужден кое-кого проскрибировать и кем-то был проскрибирован Цицерон»³⁹². Так же никак нельзя согласиться и с Флором, что Октавиан-де хотел лишь покарать убийц Цезаря. Масштаб репрессий демонстрирует куда более широкий подход триумвиров к этому кровавому делу, нежели только личные счёты и чувства. Они, само собой, придали остроту ряду расправ, но главная цель – деньги.

1.Светоний. Божественный Август. 5.

2.Там же. 6.

3.Там же. 3.

4.Плутарх. Помпей. XXI.

5.Светоний. Божественный Август. 3.

6.Там же. 3.

7.Цицерон. «К брату Квинту», I, 1, 21 и I, 2, 7.

8.Веллей Патеркул, Римская история. II. XXXVI.

9.Вергилий. Энеида. VI, 847.

10.Дион Кассий. Римская история. XXXVII, 11.

11.Там же. XXXVII, 13.

12.Там же. XXXVII, 14.

13.Плутарх. Помпей. XXXVIII.

14.Иосиф Флавий. Иудейские древности. XIV,3,4.

15.Там же.

16.Плутарх. Помпей. XLI.

17.Иосиф Флавий. Иудейские древности. XIV,5,1.

18.Утченко С. Л. Цицерон и его время. М., 1986, с. 138.

19.Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины. 21, (2).

20.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 139.

21.Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины. 28, (4).

22.Там же.

23.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 140.

24.Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины. 31, (1–3).

25.Там же. 31. (9).

26.Там же. 29. (3).

27.Там же. 56 (3).

28.Там же. 60 (4).

29.Там же. 60 (7).

30.Там же. 61. (7–9).

31.Плутарх. Цицерон. Х.

32.Адриан Голдсуорти. Октавиан Август. Революционер, ставший императором. М., 2018. См. рецензию А. В. Короленкова «Goldsworthy. A. Augustus. From Revolutionary to Emperor.» – Studia historica ХVI, Москва, 2018, с. 240.

33.Barbara Levick. Catiline. London, 2015, pp. 45–54.

34.Николай Дамасский. «О жизни Цезаря и его воспитании» (Vita Caesaris). III (5).

35.Там же.

36.Шифман И. Ш. Цезарь Август. Л., 1990, с. 11.

37.Там же.

38.Николай Дамасский. «О жизни Цезаря и его воспитании». III (4).

39.Там же. III (5).

40.Там же. III (6).

41.Светоний. Божественный Август. 84.

42.Там же.

43.Там же. 89.

44.Там же. 89 (2).

45.Машкин Н. А. Принципат Августа. М. – Л. 1949, с. 554.

46.Николай Дамасский. «О жизни Цезаря и его воспитании». III (4).

47.Светоний. Божественный Юлий. 6.

48.Там же. 5.

49.Плутарх. Помпей. XLIII.

50.Моммзен Т. История Рима. Т. III, М., 1941, с. 222–283, 88, 162–166.

51.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 162.

52.Там же.

53.Meyer Ed. Caesars Monarchie und das Prinzipat des Pompeius. Stuttgart und Berlin. 1922. S. 4–5.

54.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа. М., 2016, с. 210–211.

55.Там же, с. 211–212.

56.Плутарх. Помпей. XLV.

57.Там же.

58.Веллей Патеркул, Римская история. II. XL, (3).

59.Плутарх. Эмилий Павел. XXXII, XXXIII.

60.Плутарх. Помпей. XLV.

61.Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Л., 1985, с. 63.

62.Веллей Патеркул, Римская история. II. XL, (4).

63.Плутарх. Помпей. XLVI.

64.Помпей. Красс. XIV.

65.Веллей Патеркул, Римская история. II. XLIV, (3).

66.Светоний. Божественный Юлий. 19. (2).

67.Ковалёв С. И. и Штаерман Е. М. «Очерки истории древнего Рима». М., 1956, с. 178.

68.Плутарх. Цезарь. XIV.

69.Ковалёв С. И. и Штаерман Е. М. «Очерки истории древнего Рима», с. 178.

70.Светоний. Божественный Юлий. 24. (2).

71.Терри Джонс, Алан Эрейра. Варвары против Рима. М., 2010, с. 47.

72.Егоров А. Б. Юлий Цезарь. Политическая биография. Спб., 2014, с. 202.

73.Гай Юлий Цезарь. Галльская война. I, 2.

74.Там же. I, 4.

75.Там же. I, 5.

76.Там же. I, 7.

77.Никишин В. О. Феномен metus hostilis: возникновение и эволюция. – Древний мир: история и археология. М., 2015, с. 77–88.

78.Там же, с. 79.

79.Плутарх. Камилл. XXIX.

80.Герье В. И. История римского народа. М., 2010, с. 142.

81.Дройзен Иоганн. История эллинизма. III, Ростов-на-Дону, 1995, с. 282.

82.Моммзен Т. История Рима, М., 2010, с. 72.

83.Никишин В. О. Феномен metus hostiles…, с. 80.

84.Гай Юлий Цезарь. Галльская война. I, 7.

85.Плутарх. Цезарь. XXI.

86.Там же.

87.Там же.

88.Герье В. И. История римского народа, с. 318.

89.Там же, с. 319.

90.Светоний. Божественный Юлий. 29. (2).

91.Веллей Патеркул, Римская история. II, XLIX, (3).

92.Гай Юлий Цезарь. Гражданская война. I, 2.

93.Плутарх. Цезарь. XXXI.

94.Аппиан. Гражданские войны. II, 32.

95.Егоров А. Б. Рим на грани эпох, с. 66.

96.Плутарх. Цезарь. XV.

97.Веллей Патеркул, Римская история. II, XLVII, (1).

98.Плутарх. Цезарь. XXI.

99.Светоний. Божественный Юлий. 31. (2).

100.Аппиан. Гражданские войны. II, 34.

101.Плутарх. Цезарь. XXXII.

102.Веллей Патеркул, Римская история. II, XLIX, (4).

103.Егоров А. Б. Юлий Цезарь. Политическая биография, с. 227.

104.Плутарх. Помпей. LX.

105.Егоров А. Б. Юлий Цезарь. Политическая биография, с. 228.

106.Там же, с. 227.

107.Светоний. Божественный Юлий. 30. (5).

108.Mackay Chr. S. «The breakdown of the Roman republic: From oligarchy to empire». Cambridge, 2009, p. 315.

109.Ibidem, p. 12.

110.Ibidem, p. 274.

111.Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа. IV. (7).

112.Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 12.

113.Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа. IV. (8).

114.Там же.

115.Там же. IV. (12).

116.Светоний. Божественный Август. 62. (1).

117.Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа. IX. (19).

118.Там же.

119.Там же. VII. (15).

120.Светоний. Божественный Август. 8. (1).

121.Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа. VIII. (17).

122.Там же. VII. (16)

123.Там же.

124.Там же. XI. (21).

125.Светоний. Божественный Август. 8. (1).

126.Плутарх. Цезарь. LVI.

127.Там же.

128.Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа. XI. (23).

129.Там же.

130.Там же. XI. (24).

131.Там же.

132.Там же.

133.Светоний. Божественный Август. 8. (1).

134.Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа. XI. (25).

135.Плутарх. Цезарь. I.

136.Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа. XIV. (31).

137.Тит Ливий. История Рима от основания города. Периохи. 115; Аппиан. Гражданские войны. III. 2–3.

138.Светоний. Божественный Юлий. 44. (3).

139.Егоров А. Б. Рим на грани эпох, с. 73.

140.Герье В. И. История римского народа, с. 322.

141.Плутарх. Цезарь. XI.

142.Плиний Старший. Естественная история. VII. 46.

143.Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа. XIV. (32).

144.Светоний. Божественный Август. 8. (2).

145.Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 28.

146.Веллей Патеркул, Римская история. LIX. (4).

147.Егоров А. Б. Юлий Цезарь, с. 322.

148.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 222.

149.Там же.

150.Светоний. Божественный Юлий. 77.

151.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 199.

152.Цицерон. Письма к Луцилию Пету. IX, 20.

153.Герье В. И. История римского народа, с. 321.

154.Моммзен Т. История Рима. Т. III, М., 1941, с. 381.

155.Ehrenberg V. Caesar’s Final Aims. – Harvard Studies in Classical Philology, 1904, № 68, pp. 149–150.

156.Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976, с. 326.

157.Егоров А. Б. Рим на грани эпох, с. 70.

158.Машкин Н. А. Принципат Августа, с. 533; Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 27; Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 156; Гребенюк А. В. Рим: путь к империи. М., 2019, с. 216; Syme R. The Roman Revolution. Oxford, 1939, p. 380–381; Steel C. The End of the Ronan Republic, 145 to 44 BC: Conquest and Grisis. – Edinburg University Press, 2013, p. 208.

159.Герье В. И. История римского народа, с. 322.

160.Там же, с. 322–323.

161.Светоний. Божественный Юлий. 76. (1).

162.Герье В. И. История римского народа, с. 323.

163.Светоний. Божественный Юлий. 6. (1).

164.Там же, 78. (2).

165.Там же, 79. (2).

166.Егоров А. Б. Юлий Цезарь, с.322.

167.Syme R. The Roman Revolution, pp. 50–60.

168.Плутарх. Антоний. XII.

169.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 156.

170.Mackay Chr. S. «The breakdown of the Roman republic, p. 315.

171.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 156.

172.Там же.

173.Егоров А. Б. Юлий Цезарь, с. 544.

174.Светоний. Божественный Юлий. 79. (3).

175.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 156.

176.Mackay Chr. S. «The breakdown of the Roman republic, p. 149.

177.Цицерон. О государстве. 2, 29, 31.

178.Светоний. Божественный Юлий. 80. (2).

179.Егоров А. Б. Юлий Цезарь, с. 336.

180.Там же.

181.Светоний. Божественный Юлий. 44.

182.Плутарх. Цезарь. LVIII.

183.Веллей Патеркул, Римская история. II. XVII. (1).

184.Светоний. Божественный Юлий. 86.

185.Егоров А. Б. Юлий Цезарь, с. 417.

186.Аппиан. Гражданские войны. III, 9.

187.Там же.

188.Николай Дамасский. «О жизни Цезаря и его воспитании». XVI. (37).

189.Там же.

190.Там же. XVI. (40).

191.Аппиан. Гражданские войны. III, 9.

192.Николай Дамасский. «О жизни Цезаря и его воспитании». XVI. (40).

193.Аппиан. Гражданские войны. III, 10.

194.Светоний. Божественный Август. 8. (2).

195.Николай Дамасский. «О жизни Цезаря и его воспитании». XVI. (42).

196.Аппиан. Гражданские войны. III, 10.

197.Там же.

198.Светоний. Божественный Август. 25. (4).

199.Светоний. Божественный Юлий. 83. (2).

200.Аппиан. Гражданские войны. III, 11.

201.Николай Дамасский. «О жизни Цезаря и его воспитании». XVIII. (42).

202.Там же. XVIII. 52.

203.Там же.

204.Аппиан. Гражданские войны. IV, 11.

205.Короленков. Augustus. From Revolutionary to Emperor, с.335.

206.Голдсуорти А. Октавиан Август. Революционер, ставший императором, с. 88.

207.Николай Дамасский. «О жизни Цезаря и его воспитании». XVIII. (54).

208.Там же.

209.Там же. XVIII. (54).

210.Там же.

211.Аппиан. Гражданские войны. III, 11.

212.Там же.

213.Там же. III, 12.

214.Там же.

215.Машкин Н. А. Принципат Августа, с. 552–553.

216.Там же, с. 51.

217.Веллей Патеркул, Римская история. II, LIX, (6).

218.Плутарх. Антоний. XIV.

219.Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 30.

220.Там же, с. 31.

221.Светоний. Тиберий. 4.

222.Плутарх. Цицерон XLII.

223.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 262.

224.Плутарх. Антоний. XIV.

225.Аппиан. Гражданские войны. III, 2.

226.Там же. III, 3.

227.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 264.

228.Аппиан. Гражданские войны. III, 4.

229.Плутарх. Антоний. XV.

230.Цицерон. К Аттику, XIV, 4, 2.

231.Цицерон. Вторая филиппика, 75.

232.Дион Кассий. Римская история. XV, 10, 1.

233.Плутарх. Антоний. XV.

234.Аппиан. Гражданские войны. III, 5.

235.Там же.

236.Там же. III, 4.

237.Цицерон. К Аттику, III, 2.

238.Там же. 15, 4, 2.

239.Плутарх. Антоний. XVI.

240.Аппиан. Гражданские войны. III, 13.

241.Там же.

242.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 268.

243.Аппиан. Гражданские войны. III, 13.

244.Там же.

245.Гомер Илиада. 18, 98.

246.Аппиан. Гражданские войны. III, 13.

247.Там же. III, 14.

248.Там же.

249.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 268.

250.Там же.

251.Аппиан. Гражданские войны. III, 16.

252.Плутарх. Антоний. IV.

253.Аппиан. Гражданские войны. III, 18.

254.Там же.

255.Там же. III, 18.

256.Там же. III, 20.

257.Там же. III, 21.

258.Светоний. Божественный Август. 68.

259.Светоний. Божественный Юлий. 49.

260.Дион Кассий. Римская история. XLV, 5, 3–4.

261.Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 38.

262.Светоний. Божественный Юлий. 49.

263.Деяния божественного Августа. 15.

264.Аппиан. Гражданские войны. III, 23.

265.Тит Ливий. История Рима от основания города. Периохи. 117.

266.Плутарх. Антоний. XVI.

267.Веллей Патеркул. Римская история. II.LX. (4).

268.Там же.

269.Там же. II.LXI. (I).

270.А. И. Немировский. М. Ф. Дашкова. «Римская история» Веллея Патеркула. Воронеж, 1985, с. 38; Syme R. The Roman Revolution, p. 383.

271.Аппиан. Гражданские войны. III, 28.

272.Тит Ливий. История Рима от основания города. Периохи. 117.

273.Аппиан. Гражданские войны. III, 25.

274.Страбон. География. VII, 3. 11.

275.Аппиан. Гражданские войны. III, 25.

276.Там же. III, 24.

277.Там же. III, 28.

278.Там же.

279.Сенека. О благодеяниях. 5, 16, 6.

280.Аппиан. Гражданские войны. III, 29.

281.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 266.

282.Плутарх. Цицерон. XLIII.

283.Там же. XLV.

284.Там же. XLIV.

285.Плутарх. Брут. XXII.

286.Там же.

287.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 219.

288.Машкин Н. А. Принципат Августа, с. 513.

289.Плутарх. Цицерон. XLVI.

290.Карл Крист. История времён римских императоров. Ростов-на-Дону, 1997, с. 70.

291.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 294–295.

292.Гребенюк А. В. Рим: путь к империи, с. 216.

293.Аппиан. Гражданские войны. III, 30.

294.Там же. III, 31.

295.Там же.

296.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 213.

297.Аппиан. Гражданские войны. III, 31.

298.Там же.

299.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 200.

300.Гребенюк А. В. Рим: путь к империи, с. 222.

301.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 290–291.

302.Веллей Патеркул. Римская история. II.LXI. (1–2).

303.Тит Ливий. История Рима от основания города. Периохи. 147.

304.Там же.

305.Аппиан. Гражданские войны. III, 26.

306.Плутарх. Цицерон. XLV.

307.Деяния божественного Августа. 1.

308.Дион Кассий. Римская история. XLV, 14.

309.Плутарх. Эмилий Павел. XXXVIII.

310.Светоний. Божественный Август. 10. (4).

311.Светоний. Божественный Юлий. 64.

312.Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 54.

313.Светоний. Божественный Август. 10. (4).

314.Павел Орозий. История против язычников. VI. 17. 5.

315.Светоний. Божественный Август. 11; Тацит. Анналы. I. 10.

316.Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 69.

317.Веллей Патеркул. Римская история. II. LXII. (2).

318.Там же. II. LXII. (1).

319.Дион Кассий. Римская история. XLVI, 39.

320.Аппиан. Гражданские войны. III, 67–72.

321.Там же. III. 80.

322.Тит Ливий. История Рима от основания города. Периохи. 119.

323.Веллей Патеркул. Римская история. II. LXII. (5).

324.Там же.

325.Дион Кассий. Римская история. LVI, 40–41.

326.Аппиан. Гражданские войны. IV. 19.

327.Цицерон. К близким. XI, 20, 3.

328.Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. Примечания М. Л. Гаспарова, с. 388, прим. 22. Спб., 2015.

329.А. И. Немировский. М. Ф. Дашкова. «Римская история» Веллея Патеркула. Воронеж. 1985. Комментарии А. И. Немировского, с. 175., прим. 207.

330.Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 56.

331.Плутарх. Антоний. XVII.

332.Там же.

333.Плутарх. Серторий, V.

334.Гай Саллюстий Кписп. О заговоре Катилины. 56. (5).

335.Цицерон. К близким. 10; 11.

336.Плутарх. Антоний. XVIII.

337.Там же.

338.Там же.

339.Веллей Патеркул. Римская история. II. LXIII. (2).

340.Там же.

341.Там же.

342.Плутарх. Антоний. XVIII.

343.Тит Ливий. История Рима от основания города. Периохи. 120; Аппиан. Гражданские войны. III. 97–98; Дион Кассий. Римская история. ХLVI, 53; Орозий. История против язычников. VI. 17. 7.

344.Тит Ливий. История Рима от основания города. Периохи. 122.

345.Там же. 121.

346.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 213.

347.Адриан Голдсуорти. Октавиан Август. Революционер, ставший императором, с. 104.

348.Светоний. Божественный Август. 10. (1).

349.Межерицкий Я. Ю. «Восстановленная республика» императора Августа, с. 213.

350.Утченко С. Л. Цицерон и его время, с. 189–192.

351.Егоров А. В. Юлий Цезарь, с. 227.

352.Тацит. Анналы. I. 9.

353.Там же. I. 10.

354.Егоров А. Б. Антоний и Клеопатра. Рим и Египет. Встреча цивилизаций. Спб., 2012, с. 229.

355.Шифман И. Ш. Цезарь Август, с. 6.