Kitabı oxu: ««Коль дожить не успел…» Воспоминания о Владимире Высоцком»
В оформлении обложки использованы фотографии: передняя сторона – Александр Гращенков / PhotoXPress / EastNews, 4 сторона – Валерий Левитин / РИА Новости предоставлены фотоагентством EAST NEWS Russia и ФГУП МИА «Россия сегодня».
© Кохановский И. В., текст, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024
© Фото Валерия Плотникова
Начало
Случай – псевдоним Бога.
Анатоль Франс
Весна 1961 года. Меня недавно перевели работать в Москву, а до этого я после окончания института трудился прорабом на строительстве газового кольца вокруг Москвы радиусом в 200 км и приезжал в домой только в субботу, чтобы в понедельник опять отправиться в ту деревню, где в это время кипел фронт работ по созиданию этого самого кольца. Дело в том, что Москва снабжалась ростовским газом, который оказался очень содержательным по своим компонентам для химической промышленности, а потому ей решили отдать этот ростовский газ, а не сжигать его в квартирах на бытовых горелках, а столицу перевести на газ ставропольский.
Таким образом, я опять оказался в своем любимом городе, в нашей закадычной компании, которая сложилась еще со школы. Собирались мы тогда в квартире Володи Акимова, вернее, в его большой 40-метровой комнате. Хотя до революции квартира полностью принадлежала отцу Володи, по тому времени крупному инженеру, достаточно состоятельному, чтобы иметь подобные апартаменты, где имелись еще две большие комнаты и просторная ванная.
Однако после революции «буржуев» уплотнили, и в Володиной квартире отныне проживало еще две семьи. Но все-таки самая большая комната осталось за хозяином этой квартиры, который умер, когда Володя был совсем маленьким. Когда же Акимов учился в девятом классе, умерла и его матушка. После смерти мужа она вышла замуж, но отношения с дядей Пашей (так звали отчима) у Володи не сложились, он остался один и всегда был рад, когда мы, друзья, собирались у него на нашу очередную скромную пирушку…
Я не виделся с ним почти год и вот решил заехать навестить товарища, зная, что за время моего отсутствия в Москве он женился на весьма красивой девушке Ирине, познакомившись с ней в ГУМе, где та работала продавцом.
Приехав, я застал кроме приятеля и его жены еще одну гостью – старшую сестру Ирины Татьяну, заглянувшую к ней по каким-то семейным делам. Она была тоже недурна собой, правда, на мой взгляд, уступая в красоте своей младшей сестре. Но чем-то она меня зацепила…
Посидели, поболтали о том о сем и разошлись. Я взял у Тани ее телефон и на следующий день позвонил ей, пригласив поужинать в кафе. Она согласилась.
Мы встретились, и… Тут мне вспоминается начальный куплет одной из песен Высоцкого:
О нашей встрече что и говорить…
Я ждал ее, как ждут стихийных бедствий…
Но мы с тобою сразу стали жить,
Не опасаясь пагубных последствий…
Так начался наш роман. Она была двумя годами старше меня, окончила Педагогический институт и преподавала литературу в каком-то техникуме. Очень любила читать, книгами была завалена вся ее небольшая комната.
Жила она со своей мамашей в двухкомнатной квартире, где у нее была собственная комната, и, что греха таить, нам было где уединиться…
Когда я признался, что пишу стихи, она попросила меня хоть что-то ей прочитать. Я прочел, хотя уже не помню, что именно.
– Недурно, – услышал ее оценку. Помолчав, спросила: – А как ты относишься к Евтушенко?
– Никак. Мне кажется, у него не все в порядке со вкусом…
– А к Вознесенскому?
– А кто это?
– Ты не знаешь, кто такой Андрей Вознесенский? – удивленно вскинула она брови.
– Понятия не имею, – чистосердечно признался я.
– Ну и темный ты человек!.. Это сейчас – самый модный поэт! – И она показала мне скромную книжечку под названием «Мозаика». – Вот, почитай.
Едва раскрыв этот скромный сборник, я сразу понял: это мой поэт!
А вскоре Таня подарила мне эту книжку, так как купила себе такую же благодаря знакомой продавщице в книжном магазине на Кузнецком мосту, достававшей тогда весь модный книжный дефицит. А вскоре подарила мне и новый сборник Вознесенского «Парабола». Я зачитывался его стихами, зная уже многие из них наизусть.
Как-то я позвонил Тане, и она сказала:
– Приходи ко мне вечером, у меня в гостях будут поэты.
Я пришел. Она познакомила меня со своими гостями. Ими были Виктор Забелышинский и Всеволод Ревич. Сидели, выпивали, вели разговоры на близкие нам литературные темы. А главные и самые острые из них задавали в то время журналы «Новый мир» и «Юность». Вдруг Таня сказала:
– Ребята, почитайте стихи…
Начал Забелышинский, после – Ревич. Затем Таня посмотрела на меня:
– Игорь, твоя очередь…
Я стушевался, не зная, что прочесть, но наконец сподобился:
У театральной кассы
Переживаний масса,
У театральных асов
Унылые гримасы:
Билетов не имеется,
И не на что надеяться,
Обидно, разумеется, —
Танцуют моисеевцы…
…Как будто чуть степенно,
Едва касаясь сцены,
Выходит пляска-скромница
Со зрителем знакомиться…
А только познакомится,
Так сразу же освоится,
И вот, не дав опомниться,
Потянет за околицу,
А там девчата с парнями
На круг выходят парами,
Как будто в быстром танце
Хотят посостязаться…
Ах, звонкая гармошка,
Да легкие сапожки,
Да юбки, юбки, юбки,
Да шутки-прибаутки,
Да огненная пляска,
Лихая, залихватская,
С лукавыми улыбками,
Да с посвистом, да с криками,
Да с замираньем сердца
В отчаянных коленцах,
Да с вихревою музыкой,
Да с дрожью в каждом мускуле…
Отплясывают здорово,
По-своему, по-новому,
Пылает юбок полымя
На все четыре стороны…
…И стены уж не стены,
И сцена уж не сцена,
А луг зеленый, бархатный,
Вокруг поля и пахоты,
С долинами, низинами,
И небо сине-синее…
– Очень лихо, – сказал Виктор.
– Да, здорово, – подхватил Всеволод.
– Приходи к нам в «Магистраль»1, – продолжил Виктор.
– А это что такое?
– Ты не слышал про литобъединение «Магистраль»? Да это же самое знаменитое литобъединение в Москве. Из него вышли Булат Окуджава и Владимир Войнович. Ты что-то об этом слышал? – продолжил Забелышинский.
– Нет, впервые от тебя…. А где оно находится? – спросил я, постигая свою полную неосведомленность в литературной жизни столицы.
– У трех вокзалов, в Центральном доме культуры железнодорожников. Руководит им поэт Григорий Михайлович Левин2. Собираемся по четвергам в семь часов вечера. Приходи, я тебя представлю…
– Спасибо, Виктор, непременно приду…
Я считал дни до четверга и ужасно волновался. К назначенному часу приехал, встретив там Виктора, познакомившего меня с Григорием Михайловичем. Тот сказал, что я сегодня могу поприсутствовать в качестве вольного слушателя, а после занятия я должен почитать свои стихи, дабы он и его «бюро» меня выслушали и решили вопрос о моем приеме в литобъединение.
По окончании занятий, когда в аудитории осталось несколько человек, Левин предложил мне почитать мои стихи. Первые два стихотворения не произвели, как мне показалось, на него никакого впечатления. И тогда я прочитал стихи «Скрипка», посвященные Белле Ахмадулиной. Это и по сей день одно из любимейших моих стихотворений:
Что в этих звуках было скрыто,
Таких земных и неземных?
Была зима, и пела скрипка,
Не замечавшая зимы.
А город спал. Кружила нудно
Метель по улицам волчком,
И откровенничали струны,
Раскрепощенные смычком.
Метель слепила, словно пена,
Не видно было в двух шагах,
А скрипка пела, пела, пела
И ворожила, как шаман.
И звуки эти покорили
И окрылили тишину,
Как будто ожил Паганини
И к нам из прошлого шагнул.
Что вытворял, о, сатана, —
Весь зал казался вросшим в стулья,
И рвались, еле вскрикнув, струны,
И оставалась лишь одна…
Но скрипка, гордая, звучала,
И свет не покидал лица,
И это было как начало,
Которому не знать конца.
Началось обсуждение услышанного. Обычно заключение делал Левин. И его слова прозвучали для меня, как победный марш:
– Считайте, что вы приняты….
Обычно занятие литобъединения строилось следующим образом: Григорий Михайлович приглашал какого-либо поэта (у меня в памяти остались Борис Чичибабин, Александр Передреев, Владимир Цыбин и Александр Балин); тот читал свои стихи и после шло обсуждение услышанного.
Именно это обсуждение было самым главным и интересным на занятиях. Тон в обсуждениях задавали Александр Аронов и Виктор Гиленко. Как тонко, как скрупулезно, всесторонне и взвешенно они все это делали, остается только диву дивиться…
Каждую неделю я с нетерпением ждал четверга, ждал этих интересных семинаров. Много позже, когда я уже стал членом Союза писателей и поступил на Высшие литературные курсы при Литературном институте, участвуя в поэтическом семинаре этих курсов, который вел Александр Петрович Межиров3, большой, знаменитый поэт, я часто вспоминал наши занятия в «Магистрали», по сравнению с которыми обсуждения у Межирова походили на детский сад… То есть всю лабораторию, всю технологию написания стихов я изучил именно в «Магистрали», за что несказанно благодарен всем ее участникам, и особенно Григорию Михайловичу Левину.
Осенью того же года, когда я написал «Бабье лето» и спел как песню, когда мы после занятий узким кругом пришли домой к нашему руководителю, я мгновенно стал его любимым учеником, и он возил меня ко многим в ту пору известным поэтам: были мы у Марии Петровых, у Арсения Тарковского, у Михаила Светлова.
Сегодня, с высоты прожитых лет, я вспоминаю этот период как самое счастливое время своей жизни. Ведь именно тогда у нас сложился тот тесный круг друзей, в который, говоря словами тогдашней песни Володи Высоцкого, «не каждый попадал». Расскажу вкратце о тех, кто составлял этот самый тесный круг…
Начну с Артура Макарова4, кого мы считали неким гуру; он писал очень крепкую прозу, и в юбилейном 500-м номере журнала «Новый мир» был напечатан его рассказ «Дома» – о молодом парне, который получает недельный отпуск, служа в армии, приезжает в свою деревню и пьет напропалую, не просыхая…
Следующим хочу представить Толю Утевского, учившегося в нашей школе двумя классами старше; он был вопиющий стиляга и по случаю не попал в знаменитую статью «Плесень» в газете «Правда» про золотую молодежь. Ходили слухи, что его отец, видный юрист, попросил редактора газеты, чтоб фамилия его сына не фигурировала в этой статье. Толя жил в том доме на Большом каретном, где жил отец Высоцкого, и они как-то там познакомились. Утевский же приятельствовал с Левоном Кочеряном5, проживавшем в том же доме, что и отец Высоцкого. А Лёва дружил с Артуром Макаровым, – тот был приемным сыном Тамары Макаровой и кинорежиссера Сергея Герасимова. Тамара Макарова воспитывала его с детства. К тому времени Лёва был уже знаменит тем, что был вторым режиссером у Сергея Аполлинарьевича Герасимова на съемках фильма «Тихий Дон». Там, видимо, они с Артуром познакомились и подружились, так как Артур – он сам рассказывал – бывал на этих съемках, и ему было очень интересно наблюдать, как снимается фильм. В дальнейшем он станет знаменитым сценаристом, первым фильмом по его сценарию будут «Новые приключения неуловимых», потом пойдут другие, написанные специально для Жанны Прохоренко, с которой у него случится долгий роман.
Сам же Кочерян самостоятельно снимет только один фильм – «Один шанс из тысячи» и рано уйдет из жизни. Онкология сделает свое подлое дело…
Володя иногда заходил после школы к отцу (он жил с матерью на Мещанской улице, которая после московского фестиваля молодежи стала называться проспектом Мира). Там он как-то пересекся с Толей Утевским, и ему очень захотелось подружиться с ним. В подростковом возрасте всегда тянет к более взрослым, тем более Толян (так мы его звали) был известным стилягой и все вечера проводил в Коктейль-холле, что был на улице Горького, пока его не прикрыли как рассадник растления молодежи. Володя стал захаживать в гости к Утевскому и вскоре примкнул к его кругу, где получил прозвище Шванц (хвостик), но ничуть это его не смущало…
Когда же он начал писать свои песни, то уже Толян с Кочеряном и Артуром примкнули к нашей компании, которая просуществовала фактически до тех пор, пока Володя не был принят Любимовым в Театр на Таганке…
Почти каждый вечер мы собирались у Володи Акимова, который уже разошелся со своей женой-красавицей, продавщицей из ГУМа, ибо было явно несовместимо их мировосприятие; скромное застолье, выпивон и, конечно, бесконечные разговоры о том о сем и Володины песни под гитару (и не только его, но и Галича, Окуджавы, Городницкого). Причем Высоцкий тогда еще не очень овладел этим немудреным инструментом. И первые уроки по овладению гитарой давал ему я, когда мы еще учились в школе.
Дело в том, что мне мама по окончании седьмого класса подарила гитару, которая лежала до поры до времени безо всякого применения. Но вот в марте 1953 года умирает усатый вождь, и по сему случаю объявляется амнистия. Притом амнистия касалась только бытовых и уголовных статей…. И вот наш двор на Неглинной улице вскоре превратился в настоящую воровскую малину. Двор был проходной, по диагонали, почти квадратный, очень большой, чуть ли не вполовину футбольного поля, и вот в противоположных от проходных углах лежали такие большие катушки из-под кабеля, превращенные в игровые столы, на которых резались в буру, в очко и, конечно, распивали водочку, и пели под гитару настоящие блатные песни. Песни были обалденные, порой ничего невозможно было понять из их воровского жаргона, но завораживали, как говорится, на раз… Вот запев одной из таких песен:
Шнырит урка в ширме у майданщика,
Бродит фраер в тишине ночной,
Он вынул бумбера, осмотрел бананчика,
Зыкнул по-блатному: «Штемп легавый, стой!»
Ничего не понятно, но завораживает. Я попросил ребят, что распевали под гитару эти песни, показать мне несколько аккордов, зная которые можно саккомпанировать любой песне. Я быстро освоил эту немудреную грамоту, и в нашей школьной компании вскоре стал центром внимания, так как аккомпанировал себе, распевая песни Вертинского, которые мне мама пела вместо колыбельных. Вот после этих моих «сольных» выступлений Высоцкий как-то и попросил, чтобы я ему показал, как брать на гитаре эти пять-шесть аккордов. Но у него поначалу это плохо получалось, и иногда, когда он уже писал свои знаменитые дворовые песни, я у него забирал гитару и сам ему аккомпанировал.
У меня был двоюродный брат, Саша Бирюков, царствие ему небесное. Он окончил юридический факультет МГУ и по окончании попросился, чтоб его направили в Магаданскую прокуратуру. Его отец Михаил Евгеньевич Бирюков был флотским офицером и, приплыв в очередном рейсе в Магадан, остался там работать в порту этого города, иногда наезжая в Москву к своей жене тете Лиде.
Тогда уже был организован Эдуардом Берзиным трест «Дальстрой», который занимался в основном промышленной добычей золота, но и осваивал далеко не обжитый край, где за работу в любой отрасли платили очень большие деньги.
Михаил Бирюков списался с моим отцом, с которым они были в дружеских отношениях, и посоветовал ему податься на Колыму за «длинным рублем». И вот отец с мамой и четырехлетней дочуркой отправляется на Колыму, где ему дядя Миша уже нашел работу начальника пристани Балаганное, это недалеко от бухты Нагаево, где, собственно, и начинается Магадан.
Там, в Магадане, и появился на свет ваш покорный слуга. Это случилось 2 апреля 1937 года.
А летом того же года Берзина вызвали в Москву якобы для отчета о работе «Дальстроя». На Казанском вокзале Москвы был вывешены портреты Сталина, Калинина и Берзина, пионерские отряды с заготовленными речовками должны были встречать добродетеля Колымского края. Но за 40 км от Москвы вагончик, в котором ехал Берзин, отцепили, и больше начальника Колымы никто не видел. А через некоторое время сообщилось о его расстреле.
И в Колыме начались посадки. Посадили и моего отца, и ему, как и Берзину, в вину вменялось то, что они якобы хотели продать Чукотку Америке… Наверно, могли посадить и мою матушку как жену врага народа, но я, родившийся весной, хотя и летом на Колыме с витаминами плохо, заболел жутким авитаминозом, мама рассказывала, что мое маленькое тельце представляло собой сплошную кровавую массу – так я расчесывал себя до крови…. И врачебный консилиум постановил вывести ребенка «на материк» – так называлась европейская часть нашей страны. То есть я фактически спас семью… А как только переехали Урал, я тут же и ожил… Правда, диатез меня еще мучил несколько лет, пока меня не увидела одна старушка в Пушкине, где мы летом снимали дачу, сказала маме, чтоб та отдала ей младенца на вечерней зорьке…. Маме передала ей меня. Она сходила на вечерней зорьке на берег реки, прочитала какую-то молитву… и я вскорости избавился от мучившего меня недуга…
Отец просидел полтора года, его очень пытали, прежде чем он подписал все нелепые обвинения, которые ему предъявлялись. А самой изощренной пыткой было стояние в «стояках» – так назывались шкафы наподобие тех, что в подсобных помещениях любого завода, где рабочие снимают обычную одежду, вешают ее в специальный, отдельный для каждого шкаф, а сами переодеваются в рабочую робу. Так вот, когда отца заперли в этот «стояк», то у него на третьи сутки лопнули голенища сапог…
Но отцу «повезло»: когда арестовали Ежова и заменили его на Берию, новый хозяин НКВД произнес знаменитую фразу: «скоро сажать будет некого»… И под эту «сурдинку» отца освободили, восстановили в партии и в качестве «искупления вины» назначили председателем совхоза в Наро-Фоминске, где он и встретил войну в рядах московского ополчения.
Как известно, под Наро-Фоминском шли очень тяжелые бои, наши попали в окружение, месяц лежали в болотах, пока, наконец, немцев не разбили под Москвой. Отца ранили, он стал инвалидом войны, но летом 42-го мы приехали опять в наш совхоз, и, помню, отец наказал мне, чтоб я никакую травинку не срывал: немцы, отступая, заложили много мин-ловушек в виде безликих полевых травинок, и несколько человек в нашем совхозе, в основном дети, подорвались на этих минах.
Но я отвлекся от основной линии повествования…
Итак, мой двоюродный брат приехал в Магадан и стал работать в местной прокуратуре и вскоре раскопал дела и своего отца, и дяди Василия, то есть моего отца… Коротко: они все подписали, чтоб только прекратились пытки…
Саша тоже был увлечен литературой. Пописывал какие-то рассказы и вскоре стал писать материалы для газеты «Магаданский комсомолец». Его материалы заметили и пригласили в штат работников газеты, и он оставил прокуратуру и стал журналистом. А потом он написал какой-то сценарий для фильма и послал его на Высшие сценарные курсы. Сценарий там понравился, и его вызвали в Москву, и он стал учиться на этих курсах.
Это было весной 1964 года. Мы долго не виделись и, конечно, взахлеб стали рассказывать о своих литературных начинаниях. Я почитал ему свои стихи. И вдруг он мне говорит:
– Знаешь, сейчас отдел литературы и искусства в газете «Московский комсомолец» возглавляет Женя Сидоров, мы с ним в одной группе учились на юрфаке МГУ. Давай мне свои стихи. Я ему покажу…
На следующий день звонит мне и говорит, что мои стихи понравились и их будут публиковать. Только надо, чтоб мне дал «доброго пути» кто-нибудь из известных поэтов…
А у нас на «Магистрали» как раз недавно выступал со своими стихами Владимир Цыбин6. Я позвонил Григорию Михайловичу, спросил, может ли он дать мне телефон Цыбина, и рассказал, с чем связана моя просьба. Григорий Михайлович тут же откликнулся и благословил меня.
Я позвонил Цыбину и объяснил, в чем дело. Он назначил мне встречу на следующий день в ЦДЛ, и чтоб я захватил свои стихи. Что я и сделал…
И вот через неделю выходит газета, и в ней мои стихи с предисловием Владимира Цыбина. Так состоялась моя первая публикация…
А Саша мне и говорит, чтоб я съездил в газету, поблагодарил и лично познакомился бы с Сидоровым. Я поехал. Захожу к нему в кабинет, представляюсь. Он жмет мне руку, поздравляет с первой публикацией.
А в его кабинете толпятся еще какие-то люди (это были сотрудники других отделов газеты), и кто-то спрашивает, а где я работаю и какая у меня профессия…
– Я работаю прорабом и строю микрорайон Химки-Ховрино…
– Ой, вы, значит, знаете строительство, как это здорово. Послушайте, мы вам дадим командировку в Воскресенск, там сейчас строится комбинат химических удобрений, аммиачной воды и еще что-то. Съездите туда и сделайте для нас материал об этом строительстве….
Это было время, когда Хрущёв объявил 100 дней большой химии, и этому комбинату уделялось очень большое внимание.
У меня было много дней «переработки», я взял три дня отпуска за свой счет и махнул в Воскресенск.
Приехал. Прихожу на стройку. Вижу человека, по внешнему виду явно не рядовой работяга. Подхожу, представляюсь, начинаю задавать вопросы общего плана. Но тот, извиняясь, говорит, что у него на разговоры со мной нет ни минуты…
Подхожу к другому – результат примерно тот же. Подхожу к третьему, и он дает мне мудрый совет:
– Приходите завтра к семи утра на планерку, и там все вам станет ясно.
Что я и делаю. Начинается планерка, которая моментально превращается в перебранку, иногда с хорошим русским матом…
– Ты мне бетон вчера обещал, – говорит один.
– А ты мне арматуру доставил?
– А где твой экскаватор? Мне что, лопатой траншею рыть?
Я только успеваю записывать, кто что сказал и как он или в чем был одет.
После планерки я начинаю расшифровывать все услышанное…Подходил к каждому, читал его реплику и просил объяснить причину упрека в адрес соседствующих организаций. А строили это комбинат, если я скажу 40 субподрядчиков, то, наверно, не ошибусь…
Короче, возвратился в Москву со своим блокнотом и стал стараться создать общую картину происходящего на строительстве этого комбината.
Наутро принес в газету написанное за ночь. Они сказали, хорошо, завтра посмотрим. На следующий день утром раздается звонок, звонит заведующий отделом строительства и говорит, чтоб я побежал скорей в газетный киоск и купил бы сегодняшнюю газету….
Я тут же собрался, благо киоск был около подъезда, купил «Московский комсомолец» и, не успев его открыть, увидел на первой полосе свой материал под заголовком «Плотина у “живой воды”» и карикатуру, изображающую стол для пинг-понга, где в качестве шарика – этот химкомбинат, который перекидывают друг другу строящие его организации.
Вот так началась моя журналистская эпопея. Мне стали давать задания, я их выполнял и вскоре уволился со своей стройки.
А через некоторое время мне мой двоюродный брат говорит, что его бывший начальник (Владимир Новиков, но не тот, что известный критик, а его однофамилец), главный редактор «Магаданского комсомольца», переехал в Москву и работает в отделе очерков журнала «Смена» (был такой молодежный журнал формата тогдашнего «Огонька»). И хочет сам отнести несколько моих стихов в этот журнал. Я, естественно, согласился….
И о чудо, через неделю мои стихи уже опубликованы в этом журнале.
Братец говорит опять, что мне надо поехать в «Смену», поблагодарить, познакомиться, чтоб уже на будущее самому приносить туда свои вирши.
Я, естественно, поехал. Вхожу в кабинет Новикова и застаю такую сцену: он отчитывает какого-то молодого человека, который решил бросить профессию хирурга, чтобы полностью посвятить себя писанию стихов.
– Как такое тебе в голову могло прийти, – слышу я возмущенный голос Новикова. – Шесть лет учиться такой замечательной профессии, и все коту под хвост… Вот смотри, Игорь строит нам Химки-Ховрино, пишет стихи, и мы его печатаем…
А я так гордо:
– А я уже не строю Химки-Ховрино…
– А чем же ты занимаешься?
– А я теперь внештатный корреспондент газеты «Московский комсомолец», – опять-таки гордо заявляю я.
– Ну, мил друг, если уж менять профессию, то надо начинать не с «Московского», а с «Магаданского комсомольца», – заявляет Новиков.
– Это почему же?
– Ну ведь ты, наверно, собираешься издать сборник стихов?
– Естественно, – отвечаю я.
– А когда ты его издашь в Москве?
– Понятия не имею….
– Ну вот видишь, а в Магадане ты его издашь через год…
– Как так?
– Очень просто. В Магадане есть свое книжное издательство, писательская организация там маленькая – всего шесть человек, так что места всем хватает. Покажи мне материалы, что ты напечатал в «Московском комсомольце», хочу их посмотреть…
Назавтра я привез Новикову все, что к тому времени напечатал в газете.
Через день он мне позвонил и сказал, что материалы ему понравились и он с легким сердцем может меня рекомендовать в свою бывшую газету…
Он созвонился с магаданской редакцией, узнал, есть ли вакансия (она как раз там оказалась), и сказал мне, чтоб я ждал вызова в Магадан.
Вызов вскоре пришел, и через месяц я уже был в столице Колымского края. Правда, эта штатная единица была рассчитана на собкора по Чукотке.
И осенью 1965 года я отправился в Анадырь – областной центр Чукотского национального округа.
Поначалу было очень нелегко: ужасные бытовые условия в этой богом забытой норе. Но человек, как известно, привыкает ко всему.
В общем, я проработал в Анадыре почти год, побывал во многих интересных местах, в частности в Певеке – самом северном порту России, и даже слетал на остров Врангеля. Кстати, в Певеке я остановился у Юры Васильева, очень хорошего прозаика, а там он работал собкором Всесоюзного радио. У него же в свой следующий приезд в Певек я познакомился с Михаилом Губачом, председателем старательской артели «Комсомолец», куда он пригласил меня поработать сезон – помыть золотишко… Что я и сделал весной 1969 года, заработав за сезон на однокомнатную кооперативную квартиру… Правда, купить квартиру не удалось: в те времена это было архипроблемным делом. Зато мы с женой сладко поживали на эти деньги более года, а я тем временем начал сотрудничать с композиторами (писать тексты для песен, первой такой песней было «Возвращение романса» на музыку Оскара Фельцмана) и постепенно стал зарабатывать не только на хлеб с маслом…
Дело в том, что после исполнения этой песни Муслимом Магомаевым, моментально ставшей шлягером, я довольно скоро стал весьма востребованным в песенном цеху тогдашней эстрады, ибо умел очень хорошо «подтекстовывать», то есть писать тексты на уже готовую музыку. Как известно, есть два способа создания песни: первый – это когда поэт приносит стихи композитору, и он сочиняет музыку на эти стихи. Второй способ – это когда композитор дает поэту уже готовую мелодию, и поэт пишет текст, который должен уложиться в уже заданную музыку. Этот второй способ намного труднее первого, и в 70-е годы очень хорошо умели это делать только Лёня Дербенёв и Игорь Шаферан. Они были уже довольно маститыми и брались не за всякую мелодию, которую им предлагали молодые неизвестные композиторы. И тут появился я, который умел это делать, «подтекстовывать» ничуть не хуже мастеров…
И вскоре ко мне уже выстраивалась очередь из руководителей вокально-инструментальных ансамблей (ВИА), которые все писали музыку для своих коллективов, и я с удовольствием окунулся в эту новую для меня творческую атмосферу. И вот у меня появились четыре, как я их называл, «придворных» ВИА: «Поющие сердца» (руководитель Виктор Векштейн), «Добры молодцы» (руководитель Анатолий Киселев), «Здравствуй, песня» (руководитель Аркадий Хаславский) и «Красные маки» (руководитель Владимир Чуменко), репертуары которых состояли в основном из песен, написанных на мои стихи. С «Красными маками» я сделал пластинку, которая через два года побила все рекорды по тиражу – было выпущено более 15 миллионов экземпляров. Эта пластинка называлась «Кружатся диски».
Дело в том, что мне в начале 1979 года, когда уже весь мир заболел стилем диско, пришла идея выпустить и у нас, наконец, танцевальную пластинку в этом стиле. Тогда в «Красных маках» работал очень талантливый музыкант и аранжировщик Юрий Чернавский. И вот я как-то говорю ему, а не сделать ли нам всю пластинку в стиле диско. Он очень обрадовался такой идее, сказал, что давно сам об этом думал и вот наконец нашел единомышленника.
В общем, я написал заглавную песню, она называлась «Диск-жокей» и открывала весь диск этой танцевальной музыкой, которую якобы представляет в диско-клубе этот самый диск-жокей. Текст я отдал композитору Давиду Тухманову. Ему он очень понравился, и тот сочинил отличную музыку. Я дописал следующие песни для этого диска, «подтекстовывая» уже написанную мэтром музыку. Через месяц-другой материал был полостью готов и начались записи, притом все делалось в ночные смены на студии звукозаписи фирмы «Мелодия». Можно сказать, это была полуподпольная работа: я как член худсовета попросил Владимира Дмитриевича Рыжикова, заведующего отделом эстрадной музыки на фирме «Мелодия», чтоб разрешили без всякого предварительного прослушивания на худсовете выделить нам ночные смены для записи. Он разрешил, всецело полагаясь на мою ответственность, а я его заверил, что никакой пошлятины не будет, да и он знал предварительно почти весь материал, который мы будем записывать.
К началу 1980 года наша работа была закончена. Мы ее показали на худсовете, где она была принята на ура.
А Тухманов решил сделать свою версию песни диск-жокея и сказал мне, что отдал ее одному молодому парню, начинающему певцу из Самары, который так двигается, что не нужно никакого хореографа, чтобы поставить танец для исполнения этой песни. Это был никому тогда не известный Валерий Леонтьев. Адик (так мы звали Давида Тухманова) записал и снял клип этой песни и сказал мне, чтобы я обязательно посмотрел новогодний «Голубой огонек» в ночь на 1980 год.
Естественно, я смотрел, не отрываясь, эту новогоднюю передачу, но никакого Леонтьева со своей песней не увидел. Звоню на утро Тухманову, а он мне и говорит, что, представляешь, Лапин обычно предварительно не смотрел эту передачу, а тут вдруг решил. Когда Леонтьев закончил петь, Лапин попросил остановить монитор и спрашивает, что это такое «диск-жокей». Ему объясняют, что это ведущий вечеринку в диско-клубе. На что он раздраженно так заявляет, что у нас здесь не конюшня и никаких жокеев быть не должно. И песню убрали из новогодней программы.
Так товарищ Лапин стал дважды могильщиком двух моих шлягеров… О втором аналогичном случае расскажу чуть позже.
Вскоре подоспели Олимпийские игры в Москве. В ночном клубе Олимпийской деревне был киоск фирмы «Мелодия», где продавались наши отечественные пластинки. Зарубежные гости покупали там в основном пластинки с классической музыкой, а нашу отечественную эстраду не особо жаловали. И тут как-то в разгар очередной вечеринки в этом ночном клубе поставили пластинку «Кружатся диски», и на следующий день все эти диски «Красных маков», что продавались в киоске, моментально раскупили. Пришлось доставить еще одну партию пластинок, но и она вскоре была раскуплена. Кстати, пластинка была в красиво оформленном конверте, а эти конверты печатались где-то не на Апрелевском заводе, что выпускал сами диски, а на другом предприятии. Короче говоря, красивых конвертов стало не хватать, тогда пластинки выпускались просто в белом конверте, где было написано только «Красные маки» и «Кружатся диски»… Так моя идея обрела столь осязаемое воплощение…
Группу «Карнавал» я просто, что называется, за руку привел на эстраду (до этого они работали в ресторане «Измайлово»), написав на музыку Александра Барыкина и Владимира Кузьмина песни. Тогда еще они выступали вместе и только год спустя разошлись, причем Барыкин оставил за собой название «Карнавал», а Кузьмин создал новую группу – «Динамик»). Кстати, на конверте первого миньона коллектива впервые в нашей стране было введено: «Рок-группа “Карнавал”», и состоял этот миньон из трех песен, написанных мною на музыку Барыкина и Кузьмина. Притом я так набил руку на этих «подтекстовках», что иногда было трудно узнать, что было первоначально – музыка или стихи… Никита Богословский выиграл не одну бутылку коньяка на спор, когда просил угадать первоисточник песни «Пойми меня», так как все, как один, говорили, что он написал музыку на мои стихи, хотя это была «подтекстовка».
Кстати, с Богословским меня свел вот такой неприятный случай.
Все знали, что он «стучит», и на худсовете фирмы «Мелодия», в который меня пригласили вскоре после принятия в Союз писателей, все «крамольные» разговоры и анекдоты моментально прекращались, когда он входил на заседание совета. Говорят, он ногой открывал дверь в кабинет Лапина, тогдашнего всесильного главы Телерадиокомитета…
Я начал сотрудничать с Давидом Тухмановым, самым популярным композитором 70–90-х годов. И вот мы с ним написали очень красивую песню. Называлась она «Старая мельница», музыку к ней Тухманов написал на уже готовые мои стихи. Записала ее Екатерина Шаврина, песня получилась, как сказала жена композитора, абсолютным шлягером. Припев песни был исполнен с так называемым двойным наложением, когда казалось, что поет не одна певица, дуэт. В то время у нас в стране были очень популярны песни, исполняемые американским дуэтом сестер Берри.
Надо сказать, что в те времена самой популярной передачей на всесоюзном радио было «С добрым утром» – утренняя воскресная программа, которая из-за разницы во времени выходила на Дальнем Востоке намного раньше, чем в Москве. И вот в субботу мне звонит Таня Тухманова, жена Давида, и говорит, чтобы я слушал завтра «С добрым утром» – будет премьера нашей с Адиком песни «Старая мельница». Я, конечно, весь в радостном мандраже: это вторая после «Возвращения романса» песня в эфире, тем более, что все, кто ее успел послушать, говорят, что это «битый», то есть убойный шлягер.
Включаю радио, слушаю… Никакой «Старой мельницы» в передаче не было. Звоню Адику. Спрашиваю: что произошло?
– Представляешь, – говорит Адик, – Богословский услышал эту передачу раньше, ту, что шла на Дальний Восток, приехал к Лапину и сказал: «что это у вас на “Добром утре” за жидовские штучки?”… (А сестры Берри были еврейки). И Лапин приказал убрать песню из эфира.
Я жутко расстроился, рассказал своей жене. Она и говорит: «Сейчас позвоню Никите и скажу ему, что это он себе позволяет…»
Я не понял такой ее решимости, и она мне рассказала вот такую историю.
Оказывается, мать моей жены была очень красивая, немного похожая на Любовь Орлову, только более женственная, и Никита Богословский был тайно в нее влюблен и знаменитую песню «Три года ты мне снилась…» посвятил ей.
Маша (так звали мою бывшую жену) позвонила Никите и выразила ему свое возмущение. И Никита, узнав, что Игорь Кохановский – муж дочери женщины, которую он любил, смилостивился, пригласил меня к себе и предложил написать несколько песен на его мелодию. Что я и сделал. И вскоре одна из них, «Пойми меня», в исполнении Валерия Ободзинского стала моим очередным шлягером…
Да, я снова отвлекся от своей северной эпопеи. Возвращаюсь.
В начале 1968 года в Магаданском книжном издательстве вышла моя первая книга стихов под названием «Звуковой барьер», по которой меня после московского совещания молодых литераторов в 1970 году приняли в Союз писателей.
А несколько лет тому назад на одном из склонов Нагаевской бухты был установлен памятник Владимиру Высоцкому, моему другу, который прилетал ко мне в Магадан на три дня в марте 1968 года, о чем я подробнее расскажу дальше. Кстати, Магаданский аэропорт теперь носит имя Высоцкого, которое ему присвоили не так давно. На торжествах такого события, как мне рассказывали, кто-то бросил фразу, мол, приезжал всего на три дня, а ему за это такая почесть. На что, говорят, какая-то дама ответила: «А он от нас и не уезжал…»
© Фото Валерия Плотникова
Серебряные струны
Влезли ко мне в душу,
рвут ее на части,
Только б не порвали
серебряные струны.
В. Высоцкий
Когда 1 сентября 1952 года я вошел в свой класс 8 «В», то увидел много новеньких, вернее тех, кто и раньше учился в нашей школе, но в других, параллельных классах, которых, между прочим, было аж семь – результат очень высокой рождаемости 1937–1938 годов, когда «жить стало лучше, жить стало веселей». Тогда многие после семилетки поступали в техникумы, поэтому количество восьмых классов в школе уменьшилось, и в результате переформирования я оказался с Володей Высоцким в одном классе.
То ли потому, что мы с ним действительно чем-то внешне похожи, или по какой-то другой, необъяснимой, причине, но мы сразу же нашли друг друга и сели за одну парту. Так началась наша многолетняя дружба.
До сих пор меня не оставляет чувство горечи. Господи, думаю, как же он рано ушел… Как несказанно жаль, что при жизни он не познал даже намека на то официальное признание, которое пришло только после его кончины («они ценить умеют только мертвых»). И хотя еще при жизни его популярность и слава не имели аналогов, но ему до жути хотелось «газетно-телевизионного» тому подтверждения.
Сегодня этихподтверждений, как говорится, хоть отбавляй. Это прекрасно, но мне непонятна та личина трагичности, в которую столь упорно стараются его обрядить. Да, судьба его трагична уже одним столь ранним его уходом из жизни. Всевозможные запреты на публикации и концерты, естественно, омрачали его будни. Но это никак не означает, что он превратился в человека угрюмого и мрачного, воплощающего собой тщетность бытия. Нет и еще раз нет. Ибо более веселого, остроумного, фонтанирующего всякими шутками-прибаутками человека мне лично не довелось встретить. И не надо забывать, что он был актер, и это главное в нем. Актер по своей природе и, как говорится, до мозга костей. Игра была его стихией, его истинной натурой. Именно с игры, или, как он любил говорить, «оригинальности ради, забавы для» началась его песенная стезя. Вначале как очередная затея, придуманная только для того, чтобы встречи «нашего круга», в который «не каждый попадал», были веселее и разнообразнее. Лишь много позже из игры выросло явление, о котором споры не утихают и сегодня.
К слову сказать, и в серьезных вещах Володя часто играл и даже заигрывался, что приводило его нередко к, казалось бы, безвыходным ситуациям. Но легкость, с которой он принимал очередные «жизненные катаклизмы», всякий раз выносила его, целехонького и невредимого, на берег «тихой гавани», что он считал само собой разумеющимся. Вообще же Володя был слишком сам в себе, несмотря на всю явную открытость, распахнутость и доступность – качества, которые зачастую были лишь своеобразным щитом для всего сокровенного, очень личного, а потому и свято оберегаемого. И надо было действительно, как говорится, пуд соли (и не один) съесть с ним вместе (а моя жизнь и его 20 лет шли тесно бок о бок и только где-то с 1973 года стали расходиться в стороны), чтобы узнать его настоящего.
Литературой, и в частности поэзией, мы увлеклись в десятом классе. Узнав от учительницы о существовании Велемира Хлебникова (помню, нас совершенно потрясла строчка: «Русь, ты вся – поцелуй на морозе»), Игоря Северянина, Николая Гумилёва, мы стали ходить в читальный зал Библиотеки им. Ленина, брать книги этих поэтов, что-то выписывать, заучивать.
Недавно моя сестра среди старых вещей случайно обнаружила тетрадь, где аккуратным ученическим почерком переписан почти весь сборник Игоря Северянина «Громокипящий кубок». Но вообще читальный зал Ленинки в те годы пользовался популярностью у старшеклассников Москвы еще и потому, что был своеобразным местом встреч и знакомств.
Больше всего нас интересовали неожиданные образы, метафоры или сравнения. Так что, скажем, строчка «шампанского в лилию, в шампанское лилию» или «золото с кружев, с розоватых брабантских манжет» вызывали в нас и восторг, и удивление, и бесконечные, вероятно, очень наивные рассуждения. Помню поразившие нас пять строк Северянина:
В двадцать лет он так нашустрил:
Проституток всех осестрил,
Астры звездил, звезды астрил,
Кабаки перереестрил.
Оставалось только – выстрел.
Однажды Володя принес в школу тоненький сборник Саши Черного, и нам так понравилось стихотворение «Обстановочка», что мы тут же накропали что-то, подражая его бытовизмам и аллитерациям: «Я сжимаю тебя, обожая, жар желанья зажегся в груди…»
Потом как-то на несколько дней к нам попала книжечка стихов Гумилёва, из которой мы кое-что выучили, в частности «Капитанов» и «Рабочего», а когда Володя где-то достал сборник рассказов Исаака Бабеля (хочу заметить, что это 1954 год, еще упомянутые здесь авторы фактически под запретом), и книжка эта была у нас почти месяц, мы под очарованием одесских рассказов стали говорить языком Бени Крика и Фроима Грача, к месту и не к месту вставляя «потому что у вас на носу пенсне, а в душе осень», «пусть вас не волнует этих глупостей» и т. д. и т. п. Спустя много лет я понял, как много из всего прочитанного и заученного в то время отозвалось в песнях Володи. Гумилёвский «изысканный жираф», к примеру, стал прототипом героя песни «В желтой жаркой Африке…», а бабелевская строчка «чую с гибельным восторгом» полностью вошла в небольшой шедевр под названием «Кони привередливые». Но все это будет потом. Тогда же нам действительно «жизнь представлялась зеленым лугом, по которому бродят женщины и кони», а увлечение словесностью подталкивало на робкие попытки сочинять что-то самим. Сначала это были какие-то дурацкие эпиграммы друг на друга или на наших одноклассников. В день последнего звонка нам взбрело в голову написать что-то вроде отчета за десятилетку, написать о школьной жизни и обо всех наших учителях, и за четыре урока мы накатали шуточную поэму аж в двадцать онегинских строф. (Года два назад кто-то из литературоведов, изучающих творчество Высоцкого, опубликовал этот наш школьный эпос, чудом сохранившийся у меня в одной из тетрадей.) Потом мы вместе поступили в один институт – в МИСИ им. Куйбышева.
Почему в этот институт? А все с легкой руки Володи. Ребята мы были безалаберные, легкомысленные, не то, что теперешние десятиклассники, которые за несколько лет до окончания школы уже знают, куда будут поступать по ее окончании. Мы же только перед майскими праздниками 1955 года вдруг вспомнили, что надо будет поступать в какой-то институт. В какой? Володя говорит:
– Пойдем к моему отцу, может, чего он посоветует.
Пришли.
– Значит, так. Слушай сюда, – военная привычка Семёна Владимировича всегда нас умиляла. – Чтоб иметь гарантированный кусок хлеба при любых обстоятельствах, надо поступать в технический вуз и получать специальность инженера.
Мы поблагодарили за совет и пошли размышлять, куда будем поступать. Дело в том, что инженерные специальности нас обоих абсолютно не прельщали. Нас уже тогда, можно сказать, интересовало все, что связано с литературой.
Но поступать на филологический факультет в какой-либо вуз мы не решались, так как гуманитарный институт не освобождал от службы в армии, и в нее могли забрать с любого курса, а мы этой армии боялись как огня, ибо три года, отданные служению отечеству, нередко ломали дальнейшую жизнь. И хотя Володя в одной из эпиграмм на меня написал:
Тебе б филфак был лучшим местом,
Живешь ты с рифмой очень дружно…
Пиши ты ямбом, анапестом,
А амфибрахием – не нужно…
решили последовать совету Володиного отца. Ну а в какой конкретно вуз подавать документы, еще не знали. И тут Володя, большой оригинал, предложил: институт, у которого будет самый красивый пригласительный билет на день открытых дверей, туда и пойдем. Самым красивым оказался пригласительный билет из МИСИ. В него и решили поступать.
А вообще мы с Володей собирались закончить школу с медалью. Не золотой, конечно, – с серебряной. Тогда не надо было все 10 лет учиться на четверки и пятерки, достаточно было иметь в аттестате не больше двух четверок – такие в те годы были правила. И мы с первых дней десятого класса, засучив, как говорится, рукава, взялись за учебу, и первую четверть окончили с тремя или четырьмя четверками, рассчитывая в следующих четвертях превратить их в пятерки. Но тут, когда закончилась первая четверть, соседняя женская школа (тогда обучение было раздельным) приглашает наши десятые классы на вечер накануне октябрьских праздников. На вечере была какая-то самодеятельность, но все это только усугубляло скуку, и хотелось поскорей уйти. Вдруг Володя говорит, что надо как-то развеселить публику. А в те годы, задолго до ставших потом популярными анекдотами армянского радио, ходили, в виде опять же анекдотов, басни Крылова, переделанные на армянский манер. И вот одну из таких басен про псарника и мишку-бескультурника (уставший псарник решил отдохнуть, лег подремать, а некультурный медведь вызвался охранять его сон, прерываемый назойливым комаром, которого медведь увещевал просьбами не мешать отдыхать рабочему человеку, на что комар не обращал никакого внимания, даже когда медведь намекнул ему, что тот издевается в лице спящего псарника над всем рабочим классом, а когда и это не помогло, медведь взял пудов на двадцать камень, осторожно на голову комара опустил, в результате чего комар скончался, псарник тоже, и медведь от разрыва сердца умер; из всего этого следовала такая мораль: когда спать ложишься, нос платком закрывай, комар кусаться не будет) Володя вышел на сцену и рассказал, притом с армянским акцентом, коверкая падежи, женский и мужской род, склонения (звучало так: «из этум басня такой морал»), короче, очень комично все переиначил. Все смеялись, он получил (возможно, первую в своей жизни) бурю аплодисментов, и этим немного раскрасил тоскливый, первый наш совместный с девочками вечер. А назавтра его вызывают к директору вместе с родителями и чуть ли не выгоняют из школы, но, смилостившись, ограничиваются тройкой по поведению за первую четверть. Не забывайте, это 1954 год, совсем недавно загнулся усатый вождь, еще были сплошные заморозки и об оттепели никто даже и не заикался, и невинный анекдот был расценен как чуть ли не антисоветчина.
Ну а раз у друга не будет медали, то и мне она вроде как ни к чему. Но школу мы закончили вполне прилично, без троек.
Приходим на день открытых дверей. Собрание абитуриентов происходило в отличном клубе при институте, в нем тогда играл свои спектакли студенческий театр этого вуза. В дверях клуба нас встречают какие-то молодые люди, как потом выяснилось, старшекурсники, и почему-то почти шепотом спрашивают входящих, есть ли у кого спортивный разряд. Я говорю «есть», ко мне сразу подбегают и уточняют, какой разряд и по какому виду спорта.
– Первый, – говорю, – по хоккею с шайбой.
А я в то время очень успешно занимался этим видом спорта и даже играл за юношескую сборную Москвы. Был я в клубе ЦСКА, и, если кто помнит такого знаменитого в свое время хоккеиста, как Вениамин Александров, так вот он (когда мы с ним играли за юношей) на тренировках пристраивался ко мне, когда мы отрабатывали скорость бега на коньках, так как я тогда бегал быстрее его, а улучшать результат эффективнее, если тянешься за тем, кто тебя опережает.
В общем, ко мне сразу подбежали трое парней и говорят, мол, давайте на наш факультет, на механический, мы, говорят, поможем поступить. А я им заявляю: «Во-первых, я не один, а с другом». Значит, говорят, поможем двоим. «А во-вторых, – уточняю, – что значит поможем?» А мы, отвечают, скажем вам накануне, какие темы сочинений будут на экзамене, ну и по математике тоже скажем, к какому преподавателю пойдете отвечать, ну и по физике тоже.
Мы согласились. И действительно, накануне экзамена ко мне на Неглинку (я оставил им свой адрес) приехали две девицы и передали три темы сочинений, какие будут завтра. Я позвонил Володе, назвал темы, и по каждой из трех у него (да и у меня тоже) были уже написанные и проверенные на предмет ошибок сочинения (мы их загодя собирали). На экзамене просто достали их из-за пазухи, положили на колени и списали. Но где-то, видимо, пропустили по запятой, потому что получили по четверке.
Следующий экзамен был по математике. А в школе, где мы учились, в те годы работал один из лучших учителей Москвы по этому предмету, у него даже был орден Ленина, а тогда ордена просто так не давали. И он нас очень здорово поднатаскал по части решения уравнений.
Приходим сдавать математику. Нам наши «шефы» говорят, что, мол, пойдете сдавать вон к той пожилой даме. Я иду первый. Отвечаю все по билету, но она мне дает дополнительное уравнение. Его я тоже решаю. Она дает новое. Я и его решаю. Короче, десять дополнительных уравнений, которые я пощелкал как орехи. Получаю пять. Выхожу и говорю, вот, мол, какая стервь, хотела, небось, завалить. А к слову сказать, конкурс туда, куда мы поступали, был чудовищный – на наш факультет, нам потом сказали, поначалу было по 18 человек на одно место, – это же были по рождаемости самые «урожайные» годы, когда «жить стало лучше, жить стало веселей»… За мной идет сдавать Володя. И у него повторяется все то, что и со мной, и тоже пятерка.
Физику и французский мы сами знали прилично, так что без всякой помощи получили хорошие отметки и поступили в МИСИ.
Но Володя проучился там только первый семестр.
Поворотным пунктом в решении уйти из этого вуза стала новогодняя ночь 1956 года. Встречали мы наш самый любимый праздник весьма своеобразно: засели на кухне у Володи на 1-й Мещанской, чтобы сделать чертежи и сдать их непременно 1 января. В противном случае к экзамену по химии 2 января нас не допускали.
В 12 часов мы все же откупорили шампанское, наполнили бокалы, чокнулись, сказали «с Новым годом» и, едва пригубив, опять засели за чертежи.
Сварили крепкий черный кофе, выпили по чашечке, чтоб не хотелось спать.
Где-то часам к трем закончили чертить. Допили шампанское. Закурили. И тут только я посмотрел на то, что получилось у Володи. Сдержать смех я просто не смог… На последнем из восьми форматов размером А4, на которые был разделен лист ватмана, мы должны были начертить образцы всех шрифтов, употребляемых в черчении. Идиома «как курица лапой», казалось, нашла еще одну графическую интерпретацию в исполнении Володи. Он тоже засмеялся, но как-то грустно, словно впервые увидел свое творение со стороны. Потом взял чашку, из которой пил и где на дне осталась гуща кофе (мы заварили очень крепкий, чтоб спать не хотелось), и стал медленно-медленно, даже с каким-то наслаждением, поливать все начертанное остатками кофейной гущи.
– Ты что, спятил?
– Я больше в институт не пойду. Мне там неинтересно.
– Да ты с ума балдел? (Это было наше выражение.) Между прочим, благодаря моему первому разряду поступили, а ты во чего надумал!
– Нет… Все. Буду готовиться, еще есть полгода, попробую поступить в театральный. А это – не мое…
25 января я приехал к Володе – был его день рождения, а я к тому же сдал свою первую сессию. Он болел – сильно простудил горло, был закутан в оренбургский платок и говорить старался тише. Мы вдруг вспомнили все, что произошло с нами за последнее время, и написали об этом песню: как сдавали выпускные экзамены, как готовились поступать в институт, как поступили, как сразу же через неделю учебы нас послали на картошку, как мы помогали колхозничкам выполнить госплан, как Васёчек бросил институт (Васёчек – так мы называли друг друга, это было что-то вроде пароля или клички; откуда это пошло, мы сами толком не могли потом вспомнить, но вроде бы кто-то еще в школе сказал про нас – «да они давно Вась-Вась…») и вот как он теперь заболел, а ему и бюллетень ни к чему, и как он болеет вместо того, чтобы готовиться к поступлению в Школу-студию МХАТ. Песня была очень длинная (на мотив одной из песен популярной тогда радиопостановки «Поддубенские частушки» по рассказам Сергея Антонова7) и почти забылась, но последний куплет был таким:
А коль во МХАТ не попадет,
Раздавим поллитровочку,
Васёк в солдатики пойдет
Носить ружье-винтовочку.
Песня была тут же исполнена нами под мой аккомпанемент на гитаре (Володя тогда еще только учился этому немудреному искусству) его соседям по квартире и даже вызвала смех и похвалу в адрес авторов.
Он поступил в Школу-студию МХАТ, и, так как там учатся только четыре года, мы одновременно закончили каждый свой вуз. Володя был принят в Театр им. А. С. Пушкина и тут же уехал в Ригу на летние гастроли. Через несколько дней он позвонил и спросил, не хочу ли я приехать: можно прекрасно отдохнуть на Рижском взморье. Свободного времени у него навалом (всего три ввода в малюсенькие роли), так что будем купаться и загорать от души. Я согласился и через день выехал в Ригу.
Володя и еще несколько молодых актеров жили в гостинице «Метрополь», на первом этаже, в которой был очень уютный небольшой ресторан. Почти каждый вечер мы скромно ужинали там (денег у нас было в обрез), но засиживались частенько допоздна, когда музыканты, уже собрав свои инструменты, расходились и освобождали сцену.
Однажды Володя попросил разрешения у метрдотеля «побренчать» на пианино, тем более что ресторан к тому часу был уже полупустой. Тот разрешил. Но, прежде чем рассказать, что произошло потом, сделаю небольшое отступление.
Нельзя сказать, что Володя умел играть на пианино в привычном понимании этих слов. Скорее «садился он за клавикорды и брал на них одни аккорды».
Зачастую просто дурачился, аккомпанируя какой-нибудь смешной песне типа «Придешь домой, махнешь рукой, выйдешь замуж за Васю-диспетчера, мне ж бить китов у кромки льдов, рыбьим жиром детей обеспечивать» или что-то из Вертинского, которого мы оба очень любили, но опять-таки пел не всерьез, а как-то занятно переиначивая его (помните эпизод из фильма «Место встречи изменить нельзя», где Жеглов – Высоцкий поет: «Где вы теперь, кто вам целует пальцы?»). Когда он приходил ко мне домой, то сразу садился за пианино и начинал что-нибудь бренчать. А так как со второй половины 50-х мы буквально «заболели» джазом, который тогда преследовался за «буржуазность», то бренчания Володи с некоторых пор стали не чем иным, как вольным переложением популярных джазовых песен. Любимым нашим певцом в то время был Луи Армстронг. И Володя стал петь «под Армстронга». Он достиг таких вершин имитации, что начинало казаться, будто поет знаменитый негритянский трубач. И это при том, что Володя абсолютно не знал английского языка, ни единого слова, кроме «ес» и «дарлинг» (в школе мы учили французский). Но как он имитировал! Люди, знавшие язык, в первый момент терялись и не могли ничего понять: вроде бы человек поет по-английски, и в то же время невозможно уловить ни слова. И когда, наконец, до них доходило, в чем дело, смеялись до слез. Кстати, этот тренаж «под Армстронга», видимо, выработал в дальнейшем ту удивительную хрипотцу, что придавала неповторимую силу и красоту тембру его голоса.
Итак, метрдотель разрешил «побренчать», Володя поднялся на эстраду, сел за пианино, взял пробно несколько аккордов и запел «Кис оф файэ» («Огненный поцелуй»), один из самых популярных шлягеров Армстронга. Люди за столиками сначала перестали выпивать и закусывать, потом перестали разговаривать, а потом в ресторане наступила тишина, как в концертном зале. Официанты застыли там, где их застало пение, сидевшие за столиками развернули свои стулья так, чтобы удобней было слышать и видеть, мы, подыграв общей реакции, сидели молча, улыбались. Когда он закончил, ресторан разразился аплодисментами… Володя лишь на миг растерялся от такой реакции зала, но тут же сделал жест, мол, «не надо оваций», и, улыбаясь нам, снова запел что-то «под Армстронга». А когда примерно через полчаса он встал и собрался спуститься со сцены к нам, эстраду окружило несколько человек, каждый кричал что-то свое, называл какие-то песни, прося их исполнить, имена каких-то певцов, короче, его не отпускали. Потом повторилось то же самое, и кто-то из ресторанных завсегдатаев даже протягивал неуклюжий лоскут тогдашней сторублевки. Володя вежливо отвел руку с деньгами, сказал «на сегодня все» и, наконец, оказался за нашим столиком.
В дальнейшем, когда Володя и наша компания только появлялась в дверях ресторана, официанты начинали бегать быстрей, напоминая кадры старой кинохроники, чтобы к моменту, когда начнется «концерт», работа уже не отвлекала от удовольствия слушать необычного певца.
А в один из таких вечеров, когда наша компания сидела в этом ресторане, нам было не до Володиных экспромтов – мы слушали пьесу Александра Галича «Матросская тишина» в исполнении Гены Портера, сокурсника Высоцкого по Школе-студии МХАТ, которого тоже по окончании учебы взяли в Театр им. А. С. Пушкина. Дело в том, что, когда Гена был на третьем курсе, его пригласили в театр «Современник», ставивший эту пьесу Галича, на роль главного героя в детстве. Драму поставили, но после генеральной репетиции запретили, и она в репертуар театра не попала. А пьеса была потрясающая, и Гена так ее полюбил, к тому же ему выпала удача репетировать с ведущими на тот момент актерами «Современника», что он выучил ее наизусть. И вот теперь играл нам ее один за всех действующих лиц. Я очень хорошо запомнил реплику, когда один из героев произносит слова: «Скажи, ты видел Стену Плача?», – в этот момент Гена посмотрел куда-то вверх и как-то удивленно-растерянно пролепетал: «Ой, Александр Аркадьевич Галич». Дело в том, что ресторан находился в полуподвальном этаже, и, войдя в него, надо было спуститься по небольшой лестнице вниз. И вот наверху, в дверях ресторана неожиданно появился знаменитый писатель. Галич тоже увидел знакомого актера и подошел к нашему столу. Гена его представил нам, а ему – нас. Александр Аркадьевич посмотрел на наш более чем скромный ужин, подозвал официанта и сказал: «Сегодня студенты гуляют. Принесите, пожалуйста, нам выпивки, закуски, да побольше». И началось шикарное застолье…
Часа в два мы всей компанией поднялись в номер Галича. Расходиться не хотелось. Откуда-то появилась гитара и тут же оказалась в руках Александра Аркадьевича, и мы услышали «Облака плывут, облака, в милый край плывут, в Колыму…». А еще мне запомнилось, как он сыграл-спел «Течет речечка по песочечку, бережочек моет…». Но было уже поздно, и мы вскоре разошлись по своим номерам. Назавтра у Володи выдался свободный день, и мы с Александром Аркадьевичем пошли бродить по старой Риге. Он предложил пойти посмотреть местный базар, который славился своими цветочными рядами (таких я больше ни в одном городе не встречал), а потом сказал, что непременно надо заглянуть, хоть ненадолго, на Рижское кладбище, оказавшееся удивительно ухоженным по сравнению с московскими погостами, с очень красивыми, оригинальными надгробными памятниками.
О чем говорили во время этой прогулки, конечно, забылось. В основном говорил Галич, рассказывал о чем-то из киношной и театральной жизни, а мы, открыв рты, слушали. Заговорили о новом модном художнике, выставка которого год назад наделала много шума в Москве, после чего живописец стал притчей во языцех культурных кругов столицы. Оказалось, что у Галича с ним недавно произошла довольно неприятная история. Жена Александра Аркадьевича – очень красивая женщина. Встретив ее где-то то ли в Доме кино, то ли в Доме литераторов, художник попросил разрешения написать ее портрет, сказав, что работает он быстро, и два сеанса позированья ему будет вполне достаточно. Галич пригласил его домой. Тот дважды приезжал, на третий раз пришел с портретом и, вручая свою работы (а портрет действительно получился очень удачным), сказал, что с Александра Аркадьевича причитается 10 тысяч рублей.
На что Галич ответил «пошел вон», художник забрал портрет и ретировался…
Но нас, конечно, интересовала современная поэзия, и Володя спросил, кого из молодых стихотворцев он считает наиболее интересными. Он нам назвал две фамилии, мы о них не слышали: Хабаров и Панкратов. (По приезде в Москву я пошел в читальный зал ближайшей библиотеки, нашел в каких-то толстых журналах стихи этих авторов, но на меня они не произвели никакого впечатления. Сказал об этом Володе. Он ответил в том духе, что, мол, мы, может, не способны оценить будущий потенциал этих поэтов.)
Узнав о том, что я пишу стихи, Александр Аркадьевич попросил что-нибудь прочесть. Я прочитал, кажется, про ребят из подворотни, про лотерею и про то, что до сих пор находят матери детей, потерянных в войну. Он одобрил мои опусы и сказал, чтоб я в Москве приехал к нему, он покажет мои стихи своей приятельнице, которая работает в Литературной газете. Может, чего и сложится…
А еще через день он уехал в Москву. Я был у него в гостях в писательском доме, что возле метро «Аэропорт». Но это уже другая история, не имеющая отношения к тому, о чем пишу. Хотя одну историю, связанную с этой рижской поездкой, я все же здесь расскажу.
Pulsuz fraqment bitdi.
