Kitabı oxu: «Георгий Гапон. Вымысел и правда»

Şrift:

© Ксенофонтов И. Н, 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Его знали Николай II, Плеханов, Ленин, Азеф, Жорес, Клемансо…

В истории личности священника Георгия Гапона, шедшего 9 января 1905 года во главе десятков тысяч петербургских рабочих к царю в Зимний дворец, а 28 марта 1906 года повешенного по обвинению в предательстве этими же рабочими на даче в Озерках под Петербургом, много неясных, загадочных, а порою и темных страниц, пока еще не получивших, на наш взгляд, убедительного толкования в литературе. Последнее объясняется прежде всего тем, что многие годы эта страница нашей истории освещалась по весьма примитивному и очень удобному шаблону: поп Гапон – агент царской охранки, а потому и представляет из себя обыкновенного провокатора. И все, что не укладывалось в эти рамки, не могло получать выхода на страницы печати и научных исследований. Сегодня имеются сдвиги в освещении этой темы, в печати появляются статьи, авторы которых с различных политических позиций касаются событий 9 января, роли Гапона в рабочем движении тех лет1. Однако цельных работ о жизни и деятельности Гапона нет, и думается, что и по сей день в данном конкретном вопросе нашей истории мы не далеко ушли от прошлых оценок, базируя их в основном на материалах российского охранного отделения и партии эсеров, то есть тех организаций, которые как раз и не были заинтересованы в объективном освещении всех фактов, связанных как с самим Гапоном, так и вокруг него.

Деятельности Гапона порой придают какой-то детективный характер, что не соответствует действительности. Отсутствие в таком случае объективности в изложении позволяет замалчивать неприятные факты и моменты из истории политических организаций и структур власти старой России, заменять «одну» правду «другой». И в итоге мы по-прежнему остаемся в неведении того, почему имя Гапона более года будоражило Россию и Европу. Мы не знаем, был ли он на самом деле предателем или искренне находился на стороне рабочих 9 января 1905 года, честный ли он человек или просто авантюрист, который лишь по стечению обстоятельств стал калифом на час.

Обращаясь к нашему прошлому начала века, мы должны делать это не ради праздного любопытства или освещения очередного «белого пятна», как это сейчас стало модно квалифицировать, а с целью восстановления истинного хода событий того далекого времени. Для более полного, а главное – точного, их воспроизведения на основе уже имеющихся в нашем распоряжении фактов, материалов, оценок. А они позволяют дать более полную характеристику деятельности Гапона и его личности, более всестороннюю, чем это было сделано ранее. Ведь Гапона одноцветно, как прежде, «не нарисуешь». До 9 января 1905 года, в эмиграции, в последние месяцы жизни – вот «три» Гапона, в каждом из которых что-то «свое», и в то же время во всех «трех» есть что-то «общее». И здесь, вероятно, будет полезно глубже и аналитичнее «использовать» тот круг лиц, с которыми встречался Гапон, которые знали его и позднее писали о нем.

В самом деле, ведь Гапон был известен членам Святейшего Синода России, включая всесильного Победоносцева, многим министрам Николая II и приближенным к нему лицам, руководителям царской охранки за границей и в стране.

С Гапоном были знакомы видные российские революционеры – представители различных социалистических течений – Ленин, Плеханов, Мартов, Троцкий, Луначарский, Дан, Гоц, Засулич, Азеф, Савинков, Чернов, Дейч, Брешко-Брешковская, Аксельрод…

Его знали Максим Горький, матрос-потемкинец Матюшенко, художник Верещагин, князь-анархист Хилков…

За границей Гапона принимали видные политические деятели, мастера культуры, представители науки – Жорес, Клемансо, Анатоль Франс, Мирбо, Надар, Бертло…

Все они, конечно, по-разному оценивали взгляды и деятельность Гапона, давали ему взаимоисключающие характеристики. Вместе с тем многие из них видели в нем своего рода индивидуальность, определенный типаж, который обладал своим, если можно так сказать, внутренним жестом, имел присущие только ему манеры и речь, что в целом и определяло особую логику поведения Гапона в ходе связанных с его именем событий.

Возможно, кому-то может показаться, что стоит ли сегодня заниматься личностью Гапона, ведь это давно прошедшее время, или, как говорят, «плюсквамперфект». К тому же многие философы не раз напоминали нам (например, Г. Спенсер), что «никакой век не в состоянии написать своей собственной истории»2. Нам представляется, что нет необходимости возражать против этих известных истин. Более того, с ними хотелось бы выразить согласие.

Однако в то же время необходимо и сказать, что историю, тем не менее, надо начинать писать сегодня, восстанавливая с этой целью ее отдельные не до конца ясные страницы, не выбрасывая из них никаких имен и воздавая каждой личности должное. Сказанное имеет прямое отношение и к Гапону, личность которого оказалась навсегда связанной с событиями начала первой революции в России. И освещать его роль в них надо с позиций правды, а не конъюнктуры. Думается, что замечательно выразился на этот счет Константин Симонов. «Надо, чтобы история была в нашем сознании действительно историей, – писал он. – Нельзя выковыривать из нее только изюминки, как пятилетний ребенок из булки»3.

Именно с таких и только с таких позиций автор и делает попытку ответить на вопросы относительно личности Георгия Гапона и показать его роль в событиях начала первой российской революции в предлагаемой читателям книге.

Глава первая. Второй Зубатов?

За два дня до шествия рабочих к Зимнему дворцу, то есть 7 января 1905 года, петербургская газета «Новости» поместила беседу своего сотрудника с Гапоном. Так Россия впервые узнала его биографию. С тех пор ее излагали на страницах многих газет, журналов и книг. И как водится, в случае когда речь идет о личности, о которой нельзя сказать однозначно, по-разному трактовались отдельные факты из жизни Гапона. Скажем, уже после его насильственной смерти появились высказывания, в которых доказывалось, что по своему происхождению он был евреем1. Видимо, в российской действительности все более давали себя знать такие факторы, как расширение деятельности черносотенного «Союза русского народа», поражение декабрьского восстания в Москве, первые еврейские погромы. Словом, Россия вползала в полосу махровой реакции.

Но это еще было впереди. А пока же из всей той суммы сведений, которыми мы располагаем на сегодняшний день, вырисовывается следующая картина о происхождении и первых годах жизни нашего героя.

Георгий Аполлонович Гапон2 – уроженец Полтавской губернии, села Беляки, что раскинулось по обеим берегам Воркслы Кобелякского уезда, – родился в 1871 году; оттуда же были родом и его родители – казак-отец и крестьянка-мать, которые не были богатыми, но и не относились к беднякам.

Отец его образования не имел, начальные знания получил от местного пономаря. Он был, судя по словам Гапона, честным, добрым и отзывчивым человеком, хорошо знал людей и крестьянскую жизнь, среди сельчан пользовался большим уважением, о чем красноречиво говорит тот факт, что в течение 35 лет подряд его выбирали волостным писарем.

Мать Гапона также не имела никакого образования, читать научилась у своего отца – глубоко верующего человека, была очень набожной женщиной и много времени проводила за чтением религиозных книг. Она знала много народных песен, хорошо пела их.

Таким образом, с детства Гапон воспитывался в крестьянской семье, по мере своих сил помогал по хозяйству, видел многие несправедливости жизни, слышал о них от своего отца, через мать и деда активно приобщался к религии. Словом, здесь, в семье, начиналось формирование взглядов Гапона, его жизненных убеждений: трудолюбие и религия, с одной стороны, и несправедливости и тяготы жизни – с другой. Потом это все будет сопутствовать Гапону на его пути, заставляя искать выход из складывающихся обстоятельств.

Семи лет он пошел в сельскую начальную школу, учился хорошо, и местный священник рекомендовал родителям продолжить образование ребенка. В дальнейшем, будучи за границей, Гапон в своей автобиографии напишет, что выбор для него карьеры духовного лица определялся двумя обстоятельствами: материальным обеспечением и возможностью не только самому попасть «на небо», но и помочь в этом своим близким. Думается, что решающим в этом вопросе для крестьянской семьи был прежде всего материальный фактор. К тому же и поддержка местного священника, обратившего свое внимание на смышленого мальчика, была обеспечена: церковь всегда проявляла заботу о подготовке кадров священнослужителей, опекала и поддерживала тех молодых людей, особенно проявлявших способности в учебе, которые готовы были посвятить себя служению Богу. Другими словами, перед Гапоном была в это время только одна, причем во многом гарантированная, дорога к продолжению образования – это духовная семинария в Полтаве, куда было решено его и отправить.

Поскольку он хорошо сдал вступительные экзамены, то был принят во второй класс. Судя по автобиографии Гапона3, в Полтаву он был послан не сразу после окончания учебы в начальной школе, а его пребывание в духовном училище затянулось на целый ряд лет. Так, Гапон, рассказывая о своей жизни, пишет, что в последнем классе училища ему было 15 лет4. В свою очередь, один из воспитателей семинарии, Иван Михайлович Трегубов, вспоминал впоследствии, что в конце 80-х годов он имел среди своих учеников и Георгия Гапона, которого знал 15-17-летним юношей5. А вот указ Святейшего Синода России от 30 июля, относящийся к 1898/1899 учебному году в духовной академии в Петербурге, называет датой окончания Георгием Гапоном полтавской семинарии 1893 год6.

В чем тут дело? Почему учеба Гапона в Полтаве продолжалась столько лет?

Гапон вспоминал, что в своей крестьянской одежде, со своими «мужицкими манерами» он нелегко входил в коллектив учащихся семинарии, состоящий в основном из детей священнослужителей и дьяконов. Словом, уроки социального неравенства продолжались, но с той лишь разницей, что теперь Гапону приходилось испытывать их на себе. Естественно, что Гапон платил своим обидчикам, как он пишет, «их же монетой»7.

Учился он хорошо, много общался с преподавателями-толстовцами И.Б. Фейерманом и И.М. Трегубовым, порою высказывал свои взгляды как по религиозным, так и общежитейским вопросам, порицая лицемерие и ханжество, царившие в действительной жизни несправедливости. Иван Михайлович Трегубов так вспоминает о своем ученике тех лет: «Это был юноша умный, серьезный, вдумчивый, хотя очень живой. Он всегда был одним из первых учеников, отличался исполнительностью и большою любознательностью. Он читал очень много и интересовался всякими вопросами. Я давал ему разные книги, которые имелись в училищной библиотеке, и, между прочим, запрещенные сочинения Льва Толстого, ходившие тогда в рукописях…»8

Разумеется, взгляды Гапона, его высказывания не оставались тайной для семинарского начальства. Гапону пригрозили лишением правительственной стипендии, но в ответ он заявил, что сам отказывается от ее получения. Надо полагать, что все это в какой-то момент закончилось для него плачевно. Во всяком случае, В.Г. Короленко в своей статье «9 января 1905 года», говоря об этом периоде учебы Гапона в Полтаве, писал: «Страстная, импульсивная натура и склонность к шероховатой несдержанной правдивости создавали ему много затруднений, и он был исключен»9. Видимо, это произошло на последнем курсе семинарии. Оказавшись «свободным», Гапон, чтобы содержать себя, стал давать уроки в домах богатых людей, местного духовенства. При этом он близко знакомился с их жизнью, взглядами, наблюдая одновременно нищету и болезни среди простых людей, давящий на них гнет постоянных забот. В итоге, как напишет потом сам Гапон, он «все яснее видел противоречие между евангельским учением и обрядностями и догматами церкви»10. Очевидно, все это вызвало у него душевный кризис и надлом, который он тяжело пережил: долго болел – сначала тифом, потом, как пишет Гапон, «воспалением мозга».

Во время болезни к нему приезжал отец, который, конечно же, разговаривал с сыном и, безусловно, дал ему какие-то житейские советы. Не исключено, что в это же время к судьбе Гапона проявил внимание и полтавский епископ Иларион, знавший, естественно, как о нем, так и о его «деле». В.Г. Короленко высказывает следующее предположение о развитии событий вокруг Гапона после исключения последнего из семинарии: «Но затем, по-видимому, он пережил столь же порывистые приступы смирения, которые привлекли к нему благосклонное покровительство покойного полтавского епископа Илариона (епископ скончался в январе 1904 года, а Короленко писал это в январе 1905 года. – Прим. авт.). Он был опять принят в семинарию…»11

Надо сказать, что хотя Гапон довольно успешно закончил в 1893 году Полтавское духовное училище, однако последний год учебы он, по его словам, все более задумывался над тем, сможет ли быть священником. Возможно, поэтому он менее прилежно стал относиться к занятиям в семинарии и, наоборот, больше времени уделять посещению бедняков и больных. Разумеется, это сказывалось на его успеваемости, равно как и на отношении к нему со стороны начальства семинарии. И когда подошло время выпуска из семинарии, в отношении Георгия Гапона вновь разразился скандал.

Все началось как-то неожиданно. Надо полагать, что частые отсутствия Гапона на занятиях последнего года обучения в семинарии не позволили ему достаточно хорошо подготовиться по одному из основных предметов – догматическому и нравственному богословию. Зная, что он не имеет никакой надежды получить на экзамене хорошую отметку по этому предмету, Гапон пришел к преподавателю В. Щеглову и стал настаивать на том, чтобы тот оценил его знания по данному материалу на четверку. Этот инцидент был в дальнейшем зарегистрирован в журнале учебного комитета при Святейшем Синоде России за № 249 от 14 июля 1898 года при поступлении Гапона в духовную академию в Петербурге; в нем концентрировалась вся предшествующая анкетная информация об абитуренте12.

О чем же в ней говорилось? Из нее следовало, что Гапон не думал продолжать дальше свое образование в области богословия, что он предполагал поступать в университет, ибо хотел лечить людей, что для этого ему было нужно закончить семинарию с дипломом первой степени. Ради этого он «позволил себе грубую выходку» по отношению к преподавателю полтавской семинарии В. Щеглову, говорилось в материалах учебного комитета о Гапоне, угрожая последнему в противном случае погубить и себя, и его. Шантаж, видимо, не возымел действия, и Гапон в день экзамена по догматическому и нравственному богословию направляет ректору духовной семинарии письмо, извещая последнего о том, что по причине расстройства физических и душевных сил он не может экзаменоваться по данному предмету.

Такова история еще одного срыва Гапона, которая закончилась для него весьма прискорбно: специальным постановлением педагогического собрания правления Полтавской семинарии от 9 (22) июня 1893 года за этот поступок «звания студента семинарии священник Гапон не удостоен»13. В итоге он оказался окончившим курс обучения с дипломом второй степени и со сниженной оценкой по поведению, а его поступки дали повод руководству семинарии считать Гапона не имеющим расположения к духовному званию.

Здесь мы позволим себе несколько отвлечься в сторону. Читатель, возможно, обратил внимание, что мы стараемся скрупулезно указывать точную дату тех или иных событий, связанных с Гапоном и вокруг него. Мы будем делать это и впредь, рассказывая о его жизни и деятельности строго хронологически, буквально, когда это будет возможно, по месяцам и дням, поскольку такой подход, как нам кажется, позволит более четко и ясно показать причины и следствия, отделяя их друг от друга, равно как отделяя вымысел от правды и правду от вымысла. Только таким образом можно показать действительное место Гапона в тех событиях начала XX века, с которыми его навсегда связала История.

Итак, летом 1893 года Георгий Гапон был выпущен из стен Полтавского духовного училища. Сан священника его пока не ожидал, прихода ему также никто не предлагал. Надо было как-то устраиваться в жизни. В Полтаву к Гапону снова приехал отец, чтобы, видимо, и остудить угловатый и резковатый характер сына и приободрить его. Гапон стал опять давать уроки, некоторое время служил земским статистиком в Полтавской губернии. Последнее дало ему возможность близко познакомиться с разными сторонами жизни крестьян. Цифровые данные, которые он собирал по губернии, наглядно свидетельствовали о бедственном положении сельских труженников. Кругозор Гапона расширялся, он читал попадавшую ему в руки запрещенную литературу, до него доходили сведения о революционерах, которые, как он впоследствии вспоминал, «все свои способности, все благосостояние и даже жизнь отдавали на служение народу», и я уважал это просвещенное и самоотверженное меньшинство14.

И здесь в жизни молодого Гапона вновь происходит поворот. Давая уроки в доме одного состоятельного горожанина, Гапон через свою подопечную знакомится с ее подругой, дочерью полтавского купца. Молодые люди подружились, высказывали взаимное желание служить народу, строили планы на будущее. Под ее влиянием Гапон согласился с тем, что помогать ближним лучше в рясе священника, нежели в мундире чиновника. И они договорились о том, что поженятся, а Гапон всерьез будет думать о карьере священнослужителя. Все это происходило через год после выпуска из стен духовной семинарии, то есть в 1894 году15.

Однако осуществить задуманное молодым оказалось нелегко: родители невесты, особенно ее мать, воспротивились этому браку. Понять их «купеческий» отказ было можно: ведь, кроме внешности, у жениха чего-либо особенного за душой не было, капиталов каких-либо не предвиделось. Надо отдать должное невесте – она решительно воспротивилась мнению родителей и заявила им, что от своего выбора не отступится. Как бы дальше решилось это дело, сказать трудно, если бы на сцену вновь не выступил епископ Иларион.

Гапону пришлось обращаться за помощью к своему благодетелю, рассказав ему как о своих сердечных делах, так и о своем желании стать священником и получить приход, по возможности на родине. И здесь мы наблюдаем, как Гапон под воздействием жизненных обстоятельств начинает успешно осваивать «науку» лавирования ради достижения поставленной перед собой цели. Он уже умеет убеждать собеседника, привлекать его на свою сторону, находить веские аргументы для обоснования своей точки зрения. Во всяком случае, епископ Иларион говорил с матерью невесты и убедил ее дать согласие на брак своей дочери с Гапоном, которому он, Иларион, обещал свое покровительство. Молодые поженились, а спустя год Гапон, который с помощью епископа сначала побыл некоторое время дьячком, затем, как он вспоминает, «один день дьяконом», был рукоположен в священники16. Это произошло приблизительно в 1895 году.

Итак, епископ Иларион сдержал свое слово. Более того, он нашел место в Полтаве; Гапон стал священником кладбищенской церкви. Душевное отношение к людям, особенно бедным, нестандартное несение службы, отсутствие какой-либо алчности и, конечно, внешние данные нового церковнослужителя делали свое дело: кладбищенская церковь хотя и не имела своего прихода, но молящихся с каждым разом приходило в нее все больше, и церковь уже не могла вместить всех.

Авторитет Гапона среди окрестного населения рос, а это, в свою очередь, порождало и зависть к нему со стороны других священников, которые хотя и имели приходы, но теряли часть верующих, предпочитавших обращаться со своими просьбами к новому батюшке. Естественно, что Гапону, хотя архиерей, епископ Иларион, и благоволил к нему, приходилось вступать в конфликты как со своими коллегами, так и с церковным начальством – духовной консисторией, не раз штрафовавшей его за выполнение просьб верующих из приходов других священников.

Будучи священником в Полтаве, Гапон уже начинает четко отрабатывать линию поведения в отношении людей. «Свою жизнь и поступки, – писал он позднее, – я старался согласовать с тем, что я говорил в своих проповедях; на свое призвание я смотрел не как на способ наживаться и довольствовался тем, что мне давали, и этого одного, не говоря о других причинах, было достаточно, чтобы привлечь ко мне народ»17.

Надо сказать, что в качестве священнослужителя Гапон придерживался этих принципов всегда. И в этом смысле епископ Иларион не ошибся в нем: Гапон умел привлекать к себе верующих, умел зажигать их, и они вручали ему свои души, верили ему, любили его.

Прошло два года, как Гапон служил священником. Ему нравилось положение духовного наставника людей, и он все больше входил во вкус своей новой должности. У него уже было двое детей – дочь Мария и сын Алексей. Но судьба вновь устраивает испытание Гапону. После рождения мальчика жена Гапона очень серьезно заболела, ее силы стали таять, жизнь в ней угасала. В начале 1898 года она умерла.

Состояние крайне возбудимого Гапона в это время было чрезвычайно угнетенное. Сначала он даже думал переменить место, уйти в монахи. Поддерживало его, видимо, одно. Читатель, конечно, помнит, что у него с женой еще до свадьбы была договоренность о духовной карьере. И Гапон стал задумываться о духовной академии в Петербурге. Однако для этого у него было очень серьезное препятствие: мешал полученный им документ об окончании полтавской семинарии. Содержащаяся в дипломе Гапона отметка о его поведении практически закрывала ему дорогу в академию. К тому же нельзя было не принимать в расчет и то обстоятельство, что начальство семинарии подвергло вообще сомнению возможность для Гапона быть священником.

Словом, трудности у него были большие, и он вновь обратился за советом к архиерею Илариону, который обещал помочь ему в этом деле. В Петербург в учебный комитет при Святейшем Синоде на Гапона были посланы уже известные нам отчасти документы из полтавской духовной семинарии, его оценки за время обучения в ней и ходатайство Илариона. Последнее было послано через всесильного обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева, который бывал в Полтаве и знал архиерея Илариона. Одновременно Гапон заручился и протекцией одной дамы, очень богатой полтавской помещицы, которая рекомендовала его В.К. Саблеру, бывшему тогда товарищем обер-прокурора, то есть ближайшим помощником опять-таки того же Победоносцева. Безусловно, эта поддержка Гапону имела для него такое же решающее значение, как и ходатайство архиерея Илариона.

Итак, летом 1898 года Гапон тронулся в Петербург. Ехал он через Москву, в которой ненадолго остановился, побывал в Свято-Троицкой Сергиевой лавре, осмотрел первопрестольную и в июле приехал в столицу, остановившись на Адмиралтейской набережной в собственном доме полтавской помещицы, давшей ему рекомендательное письмо к Саблеру. По прибытии в Петербург Гапон нанес ряд важных для его дальнейшей карьеры визитов: прежде всего он посетил Саблера, который посоветовал Гапону для решения своих вопросов встретиться с председателем учебного комитета отцом П.А. Смирновым, являвшимся одновременно настоятелем Исаакиевского собора, а затем побывать на приеме у Победоносцева. Гапон скрупулезно следовал советам Саблера. Он виделся в Синоде со Смирновым, был на приеме в Царском Селе у Победоносцева, который уже знал о Гапоне от епископа Илариона. Победоносцев также сказал Гапону, чтобы он посетил отца Смирнова на дому в Царском Селе и передал тому его желание видеть в Синоде благоприятный отзыв о Гапоне. Смирнов, в свою очередь, посоветовал побывать у председателя Синода митрополита Палладия, что и было сделано Гапоном.

Итогом всех этих хождений Гапона по церковным инстанциям было решение о допуске его к экзаменам для поступления в духовную академию. Рекомендации влиятельных духовных и гражданских лиц сделали свое дело. В журнале учебного комитета от 14 июля 1898 года за № 249 о характеристике Илариона в отношении Гапона говорилось следующее: «Преосвященный Иларион дал отзыв как о пастыре искренно-благоговейном, ревностном в проповеди слова Божия, назидательном и учительном на внебогослужебных собеседованиях, собиравших к нему множество слушателей, хотя церковь его и бесприходна»18. Наверное, лучшего ходатайства за Гапона трудно и представить. Ведь в нем выражалось главное, за что церковь прежде всего и ценит своих людей: большое доверие верующих к конкретному священнослужителю. И через пару недель, 30 июля, Святейший Синод издал указ, в котором говорилось: «По ходатайству преосвященного полтавского о разрешении вдовому священнику Полтавской епархии Георгию Гапону, окончившему в 1893 году курс в полтавской семинарии по 2 разряду, держать приемные испытания в академию, приказали: во внимание к одобрительному отзыву преосвященного Илариона о служебной деятельности вдового священника кладбищенской Всехсвятской г. Полтавы церкви Георгия Гапона, а также имея в виду, что священник Гапон в выпускном свидетельстве имеет по успехам и поведению баллы, установленные для студента семинарии, разрешить правлению СПБ. Д. Академии допустить священника Гапона к приемным испытаниям для поступления в число студентов 1-го курса»19.

В связи с «учебным» делом Гапона обратим внимание на один момент. Его прошение о поступлении в духовную академию рассматривалось учебным комитетом при Святейшем Синоде раньше, чем оно было заслушано самим Синодом. По сути дела, в комитете уже были подготовлены все необходимые материалы для положительного решения Синодом вопроса о Гапоне. Здесь, безусловно, сыграли свою роль высоко положительные рекомендации Гапона как священнослужителя. Вместе с тем и хождение самого Гапона по лестницам церковной иерархии, резко отрицательно обрисованное им в автобиографии, стало для него тем не менее весьма полезным, поскольку он приобрел очень весомые связи с верхами церкви. А устанавливать эти связи, производить впечатление на собеседников Гапон умел.

Итак, допущенный к экзаменам Гапон сдал их, как он писал в автобиографии, «блестяще». Получив персональную стипендию, он стал студентом, поселился в здании академии и приступил к занятиям. Он полагал, что в стенах академии найдет ответ о смысле жизни, сможет свободно, не стесняемый никакими предрассудками, искать истину, словом, приобрести то, что помогло бы ему служить правде и народу. Однако его ждало очень скорое разочарование. Гапон видел, что большинство студентов мало интересуются религиозными и нравственными истинами, учение носило формальный и схоластический характер, изучался не дух, а буква Священного Писания, многие преподаватели не соответствовали своему назначению.

Гапон старался серьезно относиться к тем сочинениям, которые иногда задавались студентам и которые интересовали академическое начальство. Однако уже по поводу первой его работы Гапону было сказано, что он должен не рассуждать относительно Евангелия, а лишь учить мысли Святых отцов. Когда же Гапон в другом сочинении попытался затронуть вопрос о положении рабочего класса и о необходимости общения между церковью и народом, то эта тема вообще была забракована, а ее автору сделали еще большее внушение – пригрозили исключением из академии20.

Как-то петербургский архиерей Вениамин, слышавший от преосвященного Илариона о Гапоне, пригласил последнего на проповедь для рабочих в целях повышения их нравственности. Вероятно, это был для Гапона первый непосредственный контакт с большой массой фабричных людей, заполнивших церковь и слушавших священника, говорившего им о заповедях и Страшном суде. По их угрюмым лицам, на которых лежала печаль страданий, Гапон чувствовал, что их не удовлетворяет проповедь, что они нуждаются в поддержке. Поэтому на следующем таком же собрании Гапон высказал мнение, что предварительным условием нравственного и религиозного воспитания рабочих является улучшение экономических условий их жизни, а для этого необходима организация фабричных для взаимной поддержки и действий. Однако, выступая перед рабочими, Гапон сознавал, что не смог указать пути к действительному улучшению их судьбы.

И он снова впадает в отчаяние от того, что ничем не может помочь народу, который призван наставлять. Угнетает Гапона, видимо, также и то, что духовная академия, куда он так стремился попасть, не оправдывает его надежд. Гапон перестает участвовать в миссионерской деятельности, начинает задумываться о монашестве, у него снова нарастает душевный надлом, который сказывается на его здоровье. Гапон заболевает, его болезнь удостоверяется врачом академии Д. Пахомовым21. В результате он не сдает своевременно положенных сочинений и экзаменов. Его оставляют на повторительный курс. А сам он получает отпуск и с помощью своих друзей, а также при поддержке академии уезжает для поправки здоровья в Крым.

В Крыму он сначала останавливается в предместье Ялты, часто бывает в городе, где наблюдает резкие контрасты между богатством и бессмысленной роскошью, с одной стороны, и вопиющей бедностью и запустением – с другой. Гапон познакомился здесь с епископом таврическим Николаем, который предложил ему жить в Балаклавском Георгиевском монастыре. Гапон посещал Балаклаву и везде видел, по его словам, роскошь и нищету, а соседние монастыри, в которых он побывал, характеризовал как «питомники порока и рассадники народного суеверия»22.

Однако свежий воздух, близость моря, встречи с интересными людьми делали свое дело. Гапон постепенно восстанавливает свое здоровье и душевное равновесие, он уже не думает об уходе в монастырь, а, наоборот, желает вернуться в мир. Большое влияние на него оказали беседы с художником В. Верещагиным, призывавшим Гапона, как и некоторые другие его новые знакомые из числа интеллигенции, снять рясу и употребить свою энергию на более полезную работу, которой очень много в этом мире. Современники так рисуют портрет Георгия Гапона тех лет: «На вид о. Георгий имел в то время лет около тридцати. Среднего роста, стройный, ловкий, о. Георгий обладал недюжинной физической силой. Черты его очень смуглого лица, окаймленного густыми, волнистыми волосами и бородой цвета воронова крыла, были правильны и красивы. Особенно хороши были на этом лице черные мягкие глаза, с прекрасным разрезом и густыми совершенно черными ресницами. Обладая недурным голосом, о. Георгий охотно и помногу пел и чаще всего – песни на слова Шевченко, которого он очень любил читать вслух. Темперамент о. Георгия был типичный малорусский: впечатлительный, особенно к красотам природы, мягкий, нежный и в то же время пылкий, решительный, увлекающийся и гордый. Он был очень податлив на ласку, но задевать свое достоинство, самолюбие не позволял никому, невзирая на ранги»23.

Гапон вернулся в Петербург с новыми силами и надеждами 2 ноября 1899 года24. Около года он пробыл в Крыму. «Я решил продолжать свои занятия в духовной академии с тем, – напишет позднее Гапон в своей автобиографии, – чтобы, получив там ученую степень, поступить на такое место, которое позволило бы мне всецело посвятить себя работе среди рабочего класса столицы. Занятиям в академии я решил отдавать ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы выдержать экзамены, а остальное время посвящать сближению с рабочими»25. Таковы были планы Гапона. Думается, что это было началом того восхождения, вершиной которого стало 9 января 1905 года.

Итак, Гапон сознательно поставил перед собой цель, которой решил добиваться. Но для этого ему надо было прежде всего войти в русло учебного процесса академии, причем начинать опять с первого курса. И, вернувшись в Петербург, Гапон прежде всего обратился к руководству академии с просьбой освободить его от написания первого семестрового сочинения, поскольку таковое было им подготовлено еще в предыдущем учебном году. Принимая во внимание, что его прошлое сочинение было подготовлено удовлетворительно, совет академии освободил Гапона от повторного написания этой работы.

Вскоре после начала занятий, 28 декабря 1899 года26, Гапона для беседы пригласил Саблер. Последний, узнав о возвращении Гапона, предложил ему участвовать в проповедях в церкви Скорбящей Божьей Матери, в которой Саблер был церковным старостой. Церковные власти намеревались организовать там «Общество ревнителей разумно-христианского проведения праздничных дней»27. Церковь эта находилась в Галерной Гавани, часто подвергавшейся наводнениям и населенной беднотой. В этом же квартале располагались Балтийские верфи, многие другие промышленные предприятия. И Гапон стал выступать в церкви Скорбящей Божьей Матери перед местным населением с проповедями о долге, о счастье. Интерес к нему со стороны паствы быстро рос, в помещении часто собиралось по две и более тысяч человек, и здание их не вмещало.

Гапон, конечно, понимал, что за словами должны следовать дела. Желая хоть чем-то помочь людям, посещающим его проповеди, улучшить свою жизнь, он обдумывает план организации братства для взаимной помощи. Идея была одобрена настоятелем церкви Скорбящей Божьей Матери, благосклонно отнесся к ней архиерей-ректор академии, знали об этом и рабочие. Но претворить в жизнь этот план не удалось из-за отказа высшей церковной иерархии, в частности Саблера. Безусловно, сказалось здесь ревностное отношение части духовенства к успехам Гапона среди прихожан, росту его авторитета среди них. Но главное, думается, заключалось в другом, в сути плана Гапона, который предоставлял рабочим возможность быть независимыми от церковной иерархии. Вот что об этом потом напишет Гапон: «…вся суть моего плана была в том, что это будет постоянная организация и все управление будет всецело в руках самих рабочих и что это воспитает в них самоуважение и уверенность в возможности кооперации»28.

Потеряв надежду претворить в жизнь свою идею о братстве взаимопомощи, Гапон отказывается продолжать проповеди в церкви Скорбящей Божьей Матери. Но контакты с рабочими, особенно Балтийской верфи, оказались полезными Гапону, поскольку расширяли его познания жизни, приобщали его к другим формам работы среди масс. Тогда Гапон, как вспоминал он впоследствии, «еще не думал о необходимости политических реформ и говорил рабочим, что трудовой организацией они добьются лучших результатов для себя, чем столкновением с правительством»29. В письмах этого периода знакомым он сообщает о своих беседах с простым народом. Так, в одном из них, от 19 января 1900 года, Гапон пишет, что изучает славянофильство, читает, в частности, А.С. Хомякова30, интересуется вообще движением 40-х и 60-х годов XIX века, что ему «хочется узнать отношение» Тургенева к движению 60-х годов31.

Неплохо идут у Гапона и занятия в академии: на второй курс, а это уже был 1900 год, он переводится под номером 25 из 65 студентов32. На этом курсе Гапону предложили быть главным священником во втором приюте Синего Креста – отделении Общества попечения о бедных и больных детях. Оно находилось в рабочем квартале. Одновременно его пригласили проповедовать Священное Писание в Ольгинском доме для бедных – Детском приюте трудолюбия святой Ольги. Последнее заведение было примечательно тем, что оно находилось под покровительством императрицы. Начав работать в этих двух детских приютах, Гапон очень скоро завоевал расположение своих подопечных. Кроме того, желая доискаться до причин бедности, он посещал ночлежные дома, петербургские притоны, рабочие кварталы, где любил и умел разговаривать с людьми. В установлении контактов с ними ему помогали ряса священника, своеобразная речь, задушевный тон. В своей автобиографии Гапон писал: «Они нашли во мне друга, я же нашел, что даже на этом „дне“, где все человеческое было забито и искажено, сила искреннего доброжелательства могла возродить даже тех, кто считался безвозвратно потерянным»33.

Разумеется, эта последняя своеобразная деятельность священника не могла не дойти до властей и не заинтересовать полицию. Петербургским градоначальником в то время был генерал-лейтенант Н.В. Клейгельс, и Гапону как-то было предложено явиться к нему в канцелярию. Между ними состоялся разговор, в котором Гапон объяснил причины своего интереса к беднякам, а генерал, не усмотрев в этом «политики», проявил к сказанному определенную заинтересованность. Через некоторое время Гапон подал Клейгельсу доклад о необходимости устройства рабочих домов в городах и рабочих колоний в деревнях, в которых посредством труда возвращали бы обществу людей, попавших на «дно» жизни. Другими словами, в докладе Гапона речь шла о полной реформе рабочих домов, которыми в то время ведал генерал Максимович и покровительствовала сама императрица Александра Федоровна. Надо сказать, что, помимо критики существующих рабочих домов, Гапон разработал проект о кооперативе безработных и о предоставлении ему подрядов на общественные работы, а также о земледельческих исправительных колониях для детей.

Копию своего доклада Клейгельсу Гапон переслал Максимовичу, которому эти проекты понравились, и он, в свою очередь, распорядился отправить один отпечатанный экземпляр Танееву. Последний был начальником императорской канцелярии, имел прямое отношение к комитету попечительства, будучи его вице-председателем, и, разумеется, рассказал о докладе Гапона императрице, которая возглавляла этот комитет. Благожелательное отношение к проектам Гапона со стороны высоких инстанций определялось прежде всего тем, что во всех предлагаемых им учреждениях церковь всегда фигурировала как центр религиозного и нравственного влияния на работных людей. И Александра Федоровна пожелала обсудить доклад в своем присутствии и пригласить Гапона на заседание комитета для дачи пояснений.

Все перипетии этого дела доходили, конечно, до Гапона. Внимание высокопоставленных особ к его докладу воодушевляло Гапона, наполняло его радостью и ожиданием исполнения задуманного. От этого голова могла вскружиться у кого угодно. И Гапон, безусловно, не был исключением, все это льстило его самолюбию. Гапон, например, с гордостью пишет в одном из писем этого периода, что на устройство при церкви, где он выступает с проповедями, читального зала с электрическим освещением отпущено 51 тысяча рублей, главным образом по линии морского ведомства34. Дела у Гапона, казалось бы, идут неплохо. Сам он живет в это время на Васильевском острове по Большому проспекту, на 22 линии в доме № 1135. Отсюда ему было недалеко ходить и до прихода Синий Крест, который также находился на 22 линии Васильевского острова. Гапон живет один, вдовствует. А его дети, Мария и Алексей, находятся у родителей Гапона36.

Однако время идет, а проекты Гапона никто не обсуждает. Да и не собирается этого делать. Тем не менее Гапон, этот незаурядный священник-провинциал, заинтересовал собой не только академическое начальство, но и некоторые салоны петербургского аристократического общества. Он начал входить в моду, для него открылись двери гостиных ряда титулованных особ. Гапон знакомится с С.П. Хитрово, вдовой покойного гофмаршала Хитрово, бывшего русским посланником в Японии, со статс-дамой ее величества Е.А. Нарышкиной, с другими лицами, часто бывавшими при дворе. Все эти новые связи Гапон стремится использовать не ради личной выгоды, а прежде всего в целях претворения в жизнь своих планов, помощи обездоленным и бедным.

Между тем параллельно деятельности в приютах и выступлениям Гапона с проповедями перед рабочими продолжается его учеба и в академии. В 1901 году он переводится на 3-й курс под № 47 из 59 студентов37. Учится Гапон, как видно из этих данных, хуже, чем на 2-м курсе. Объясняется это, безусловно, тем, что он все больше внимания уделяет своей работе вне стен академии, все сильнее втягивается в дела, предсказать исход которых заранее никто не мог.

В приюте Синего Креста Гапона избирают заведующим. Академическое начальство и митрополит петербургский и ладожский Антоний довольны Гапоном. В качестве руководителя приюта ему приходилось иметь дело с председателем комитета всех приютов сенатором Н.М. Аничковым, большим любителем пожить в свое удовольствие за счет казны. В подпитии Аничков часто и много рассказывал Гапону о различных махинациях, о своих похождениях, о нравах, царящих во дворце. В свою очередь, Гапон, поверив первоначально в искренность и доверительность рассказываемого Аничковым, говорил последнему о своих планах работы среди нещадно эксплуатируемого народа, о своем желании как-то объединить рабочих и помочь им в улучшении их жизни.

Общаясь с фабричным людом, Гапон, по его словам, пришел к убеждению, что «если сплотить всю эту массу рабочих и научить ее, как отстаивать свои интересы», то это оказало бы огромное влияние «на улучшение условий труда в России»38. Именно в этот период Гапон получает предложение от княгини М.А. Лобановой-Ростовской, являвшейся председательницей Петербургского комитета Российского общества Красного Креста для оказания помощи увечным воинским чинам и их семействам, стать священником в столичном отделении этой организации. Предложение было весьма лестным, и Гапон его принимает, решая одновременно отказаться от места в Ольгинском приюте. Последнее было, видимо, связано с личными мотивами: одна из воспитанниц ему нравилась. О решении Гапона оставить Ольгинский приют и стать священником в организации Красного Креста митрополит Антоний знал и в принципе его одобрил.

Однако начальство приюта было против ухода Гапона, опасаясь, что это может вызвать сокращение паствы. Назревал конфликт, который подогревался и Аничковым. Последний прежде всего не мог простить Гапону ту критику, которая содержалась в его докладе Клейгельсу по поводу приютов. Гапон, как известно, прямо писал, что они содержатся плохо и не соответствуют своему назначению. Аничков, интерпретируя свои разговоры и застольные беседы с Гапоном, довел до сведения охранного отделения о его якобы революционных взглядах, противоречащих существующему строю. Кроме того, с ведома Аничкова и не без его участия стали распространяться и слухи о не совсем нравственном поведении священника Гапона в отношении воспитанниц Ольгинского приюта. А повод для того, чтобы посудачить вокруг этой грязной сплетни, был, если иметь в виду заинтересованное, как мы уже сказали выше, отношение Гапона к одной из воспитанниц – Александре Уздалевой.

Все это, разумеется, начало опять сказываться и на учебе Гапона. Имеются сведения о том, что он обращался к совету академии с прошением об оставлении его на повторное обучение на 3-м курсе, представил даже медицинское заключение на этот счет, но совет постановил «отклонить его просьбу за отсутствием законных оснований к ее удовлетворению», хотя, как мы уже знаем, аналогичная его просьба на первом курсе не считалась незаконной и была удовлетворена39.

А конфликт вокруг Гапона между тем разрастался. Летом 1902 года отношения руководителей приюта и Гапона обострились до предела. 2 июля он даже выступил перед паствою с речью, направленной против приютского начальства. Приблизительно в это же время охранное отделение через чиновника особых поручений при департаменте полиции Н.Н. Михайлова вышло на Гапона в связи с информацией, полученной от Аничкова. Михайлов имел беседу с Гапоном, рассказавшим о своей работе среди фабричных. Чиновник охранного отделения, по словам Гапона, отнесся к нему «с большим вниманием и дружелюбием, высказав при этом свое сочувствие освободительному движению»40. Заметим здесь, что Н.Н. Михайлов был опытным работником охранки, «специализировавшимся» на работе среди оппозиционных групп либерального толка, проповедовавших борьбу с правительством «на легальной почве».

В итоге всех этих накопившихся страстей, связанных, если так можно сказать, с делом Гапона, последний, будучи человеком эмоциональным и не всегда уравновешенным в своих поступках, по характеру вспыльчивым и резким, решил «хлопнуть дверью». Не поставив в известность ни приютское и ни академическое руководства, не испросив их разрешения, Гапон уехал в Полтаву, захватив с собой окончившую курс воспитанницу приюта Александру Уздалеву.

К слову сказать, до самой смерти Гапона она оставалась его гражданской женой; от совместной жизни с Сашей, как обычно все называли вторую жену Гапона, они имели двух детей41. Уехав с ней в Полтаву, Гапон, по всей вероятности, познакомил ее со своими родителями, с детьми от первого брака. Не исключено, что он получил и родительское благословление.

Покинув Петербург, Гапон не сдал экзаменов за 3-й курс, и расплата за все его деяния последовала незамедлительно. 17 июля 1902 года он был официально освобожден от должности настоятеля Ольгинского приюта, а затем и исключен из числа студентов духовной академии. По словам Гапона, все это произошло тогда, когда митрополита Антония временно замещал епископ нарвский Иннокентий, к которому и поступили в это время от недругов Гапона все жалобы на него. Правда, здесь надо добавить, что вернувшийся к исполнению своих обязанностей митрополит Антоний утвердил решение совета академии об исключении Гапона.

Прежде чем продолжить рассказ о Георгии Гапоне, остановимся коротко на двух моментах лета 1902 года, характеризующих в некоторой степени его личность. Очень много написано и сказано о том, что освобождение от должности в Ольгинском приюте и исключение из студентов академии было связано с безнравственным поведением Гапона. Думается, что если бы это было так, то на его учебе и карьере священника можно было бы сразу поставить крест: Гапон тогда еще ничего из себя не представлял, и петербургский высший свет, только открывавший для него свои гостиные, вряд ли ему это простил бы. Характерно, что о безнравственности Гапона в связи с делами лета 1902 года стали писать и говорить только после его смерти, когда, полагаем, надо было замести следы и спасти честь мундира, опорочивая опального попа. В дальнейшем мы еще не раз будем возвращаться к вопросу «кто и что был Гапон», а пока относительно этих конкретных событий скажем следующее.

Хотя старинная русская пословица и гласит, что «нет такого человека, чтоб без греха век прожил»42, однако о безнравственности Гапона в истории с воспитанницей Ольгинского приюта говорить не приходится. Бывший в ближайшем окружении Гапона и работавший с ним в течение двух лет И. Павлов, который впоследствии первым обвинил его в провокаторстве, так писал об этой истории. «Имеющиеся в печати указания, – подчеркивал он, – на случаи взятия несколькими родителями своих детей из приюта можно истолковывать различно и даже в пользу Гапона: как протест против его ухода, так как детей брали после этого…Тот факт, что он взял из приюта молоденькую девушку и жил с нею, как с женою, факт, поднявший столько шуму в некоторых „высокопоставленных кругах“, по моему мнению, говорит лишь в пользу Гапона»43. По материалам приюта за 1902 год явствует, что имелось 9 случаев взятия воспитанниц родными, что происходило это в августе-сентябре, то есть тогда, когда Гапон был уже освобожден от должности44. Истинной причиной увольнения, кроме зависти и сплетен в отношении Гапона, было, несомненно, то, что церковь не могла и не имела права одобрить гражданский брак священника с воспитанницей.

Что же касается исключения Гапона из числа студентов духовной академии, то здесь дело обстояло много прозаичнее. Он ведь действительно, не сдав ни одного предмета за 3-й курс, уехал без разрешения в Полтаву. Естественно, что такое его поведение, несмотря ни на какие связи Гапона с «сильными мира», вряд ли могло быть одобрено начальством академии. Достаточно было лишь повода, и ершистый Гапон его дал летом 1902 года. Никакого обоснования исключения Гапона тогда не было сделано. А вот уже позднее, как говорится, задним числом, в материалах за 1902/1903 учебный год, то есть тогда, когда Гапон уже закончил академию, в докладе секретаря совета академии говорится, что «по определению совета академии от 16 сентября 1903 года за № 3, утвержденному 21 сентября, студент 3 курса священник Георгий Гапон был уволен как не сдавший переходных экзаменов по 6 предметам и не представивший в том объяснений»45.

Почему же понадобилась такая запись в документах академии, да еще сделанная значительно позже происшедших событий? В некоторых изданиях о Гапоне говорится, что это остается загадкой, в других – содержится намек, будто Гапон, дескать, к этому времени уже состоял на службе в полиции. Полагаем, что тут нет никакой загадки, равно как и неправомерно будет связывать этот момент из биографии Гапона с началом якобы его деятельности в интересах охранного отделения. Дело обстояло, на наш взгляд, гораздо проще.

Уехав из Петербурга в Полтаву, Гапон, как это уже случалось с ним и еще не раз будет происходить, вскоре немного поостыл, пришел в себя, и не исключено, что и посоветовался со своими старыми полтавскими знакомыми на предмет, а что же теперь дальше он будет делать. В итоге через сравнительно небольшой промежуток времени Гапон снова появился в Петербурге. Занятия в академии уже начались, и Гапон обращается к митрополиту Антонию с просьбой разрешить ему вернуться в стены духовного учебного заведения.

И здесь, как нам думается, не исключено, что Гапон, прежде чем обратиться к митрополиту, побывал у Михайлова на службе – в департаменте полиции с просьбой поддержать его прошение о возобновлении учебы в академии – ведь, по словам Гапона, у него сложились хорошие отношения с Михайловым во время встречи с ним «по делу об Ольгинском приюте». Во всяком случае о таком визите Гапона к Михайлову поведал филер Петербургского охранного отделения некий Евгений Зайцев, который после Февральской революции был заключен в тюрьму и, давая показания о своей работе, коснулся и посещения Гапоном охранки именно в этот период; при этом филер говорил, что Гапон прибыл открыто и, не стесняясь посторонних, требовал встречи с Михайловым46.

Словом, в итоге митрополит Антоний 16 октября 1902 года наложил на прошении Гапона резолюцию: «Разрешается священнику Гапону для зачисления в студенты академии на IV курс держать экзамены по тем предметам, по коим вследствие болезни он не сдавал, теперь же, сроком до 15 ноября»47.

И совет академии – в несколько необычное время, конечно, допускает его к экзаменам по 6 несданным им предметам, по которым Гапон получает неплохие отметки: по патриотике – 4, пастырскому богословию – 4,75, истории и обличению русского раскола – 4, истории и разбору западных исповеданий – 3,75, русской церковной истории – 4 и Священному Писанию Ветхого Завета – 4; средний балл за 3-й курс ему вывели 4,088, и Гапон был принят на 4-й курс академии48.

Теперь о двух моментах в связи с этой историей. Церковь во всем любила порядок. И уж если Гапона допустили к экзаменам, приняли на 4-й курс, и он в конце концов окончил академию, то надо было пусть даже почти и год спустя, но зафиксировать причины происшедшего. Так, на наш взгляд, и появилась уже в сентябре 1903 года в документах академии запись о том, что Гапон отчислен с 3-го курса академии из-за несдачи экзаменов по 6 предметам.

И второе. В дальнейшем во многих изданиях будут писать о том, что Гапона приняли обратно в академию при поддержке охранного отделения, тем самым прозрачно намекая на его прямую связь с полицией. При этом чаще всего ссылаются на высказывание крупного жандармского чина того времени А. Спиридовича. Последний, думается, дал правильную оценку деятельности Гапона, и мы еще к этому вернемся. А сейчас лишь о нашем конкретном случае, по поводу которого А. Спиридович писал следующее: «…Гапона уволили из академии из-за какого-то недоразумения, но затем вновь приняли не без протекции со стороны охранного отделения, которое уже тогда знало Гапона и покровительствовало его работе среди бедного люда, находя его собеседования полезными»49. В своей книге А. Спиридович посвящает Гапону немного страниц – около 12. И нигде автор даже не намекает на то, что Гапон был агентом охранки. Речь идет о другом: деятельность Гапона среди фабричных устраивала в целом полицию, ибо его проповеди не содержали ничего угрожающего существующему строю. Ведь информация об этом поступала от всех шпиков и филеров, которые всегда присутствовали на проповедях Гапона, собиравших тысячи людей. Поэтому и департамент полиции, и церковная иерархия усматривали пользу именно в этой деятельности Гапона, и ему, конечно же, не нужно было иметь каких-то особых связей с полицией при решении своих учебных проблем, равно как и для охранного отделения России, которое располагало специалистами высшей квалификации в области своей деятельности, Гапон как агент департамента полиции не представлял, как думается, никакого интереса. Гапона ценили как проповедника добра и любви среди широких народных масс, ценили за его умение привлекать к себе массы. И мы переходим сейчас к этой странице его жизни и деятельности.

Уже говорилось о том, что к Гапону в период его конфликта с начальством Ольгинского приюта приходил ответственный чиновник охранного отделения Михайлов, выяснявший характер его деятельности среди паствы. Вскоре после восстановления Гапона в академии Михайлов вновь пришел к нему для разговора, после которого они оба приехали на Фонтанку, где размещался департамент полиции. Здесь впервые произошла встреча Гапона с 38-летним Сергеем Васильевичем Зубатовым, переведенным в августе 1902 года из Москвы в Петербург, чиновником особых поручений при департаменте полиции и возглавившим Особый отдел.

Зубатов, его жизнь и деятельность – это интересная тема для исследования, которая, на наш взгляд, пока еще не получила объективного освещения в трудах отечественных историков. Здесь же мы будем касаться этой личности, занимающей в нашей истории свое место, лишь постольку, поскольку она помогает нам раскрывать личность Гапона.

В юности Зубатов был среди московских народовольцев, но вскоре стал сотрудничать с полицией, а когда эта связь была раскрыта, перешел на службу в охранку, где быстро выдвинулся и возглавил ее московское отделение. Зубатов был автором смелой для России тех времен – на рубеже XIX и XX столетий – идеи: овладеть нарастающим рабочим движением путем экономических уступок ему и отстранить революционные партии от руководства рабочими массами. Делать это предполагалось, разумеется, при негласном содействии полиции, но под ее контролем. Воспринял эту идею и московский обер-полицмейстер Д.Ф. Трепов, знал о ней и генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович. Можно сказать, что Зубатов и Трепов были основателями так называемого «полицейского социализма», который в просторечии мы называем еще и «зубатовщиной». Вместе с тем надо сказать и о том, что сама по себе эта идея уже давно имела хождение в международном рабочем движении, она проникла, естественно, и в российское.

К тому времени, о котором мы сейчас ведем речь, эти взгляды уже получили довольно широкое распространение в рабочей среде. Зубатову удалось привлечь на свою сторону немало бывших революционеров, например видного народовольца Л.А. Тихомирова, бундовку М.В. Вильбушевич, пошедшего на службу в охранку М.И. Гуровича, Г.И. Шаевича… «Полицейский социализм» записал уже на свой счет ряд успехов: в 1901 году в противовес «Бунду» была создана «Еврейская независимая рабочая партия», тогда же в Москве сторонники Зубатова организовали «Общество взаимного вспомоществования рабочих механического производства», в феврале 1902 года в Москве была организована мощная манифестация возложения венка к памятнику Александра II при участии в ней тысяч рабочих.

Словом, политика приручения пролетариата с целью отвлечения его от политической борьбы, к которой он призывался революционными партиями, набирала темпы, прежде всего во второй столице. Надо полагать, что эти успехи и обеспечили в августе 1902 года перевод Зубатова в Петербург, чему в решающей степени, конечно, способствовала его аттестация Треповым и великим князем Сергеем Александровичем перед министром внутренних дел В.К. Плеве. Такова вкратце та обстановка, в которой осенью 1902 года и произошла первая встреча Гапона с Зубатовым, очень хотевшим, разумеется, заполучить в число своих сторонников влиятельного в ряде петербургских рабочих районов священника. Это и была главная причина, заставившая недавно прибывшего в Петербург Зубатова пригласить через Михайлова к себе для разговора Гапона. Тем более что Зубатов ведь тоже занимался «рабочим» вопросом, и, значит, он мог рассчитывать на интерес к себе и своим делам со стороны Гапона.

А именно к этому-то Зубатов и стремился, хотя в 1912 году Сергей Васильевич в своих воспоминаниях об этой первой встрече с Гапоном немножко лукавит, представляя дело таким образом, будто у него никакой заинтересованности в нем вообще не было и он пошел лишь навстречу просьбам третьих лиц. Так, Зубатов писал, что по прибытии в Петербург «местная администрация настоятельно стала убеждать» его «познакомиться с протежируемым» ею «отцом Георгием Гапоном, подавшим в градоначальство записку о желательности организации босяков», что «странность темы не располагала» его «ни к ознакомлению с запиской, ни к знакомству с автором», что «тем не менее» его «с Гапоном все-таки познакомили»50.

Наивно, конечно, слышать такое от высокопоставленного чиновника охранного отделения, да к тому же и вообще незаурядной личности. Но оставим это на совести Зубатова, понимая его положение: даже уже будучи в опале, он не выдает профессиональных тайн.

Итак, Зубатов встретился с Гапоном. Беседовали они у Зубатова и на другой день. Познакомился Гапон в эти дни и с доверенным лицом Зубатова московским рабочим И.С. Соколовым, который вместе с В.И. Пикуновым, С.Е. Устюжаниным, Ушаковым и некоторыми другими как раз в это время разворачивал в Петербурге работу по организации московского зубатовского двойника – «Общества взаимного вспомоществования рабочим механического производства», организованного в ноябре 1902 года. Гапон, кстати, был приглашен совершить богослужение на ближайшем собрании общества и дал на это согласие.

В беседах с Гапоном Зубатов рассказывал о своей деятельности в Москве по организации фабричных людей, развивал свои известные взгляды на рабочий вопрос, подчеркивая при этом, что он сначала выступал за интересы рабочих, находясь в революционном лагере, но затем понял, что этот путь ложный. Гапону прямо было предложено присоединиться к той деятельности, которую он, Зубатов, и его сторонники начали проводить среди петербургских рабочих. Гапон ответил, что подумает, что на рождественские праздники он поедет в Москву и познакомится там на месте с деятельностью рабочих союзов, после чего и решит, как ему быть с предложением Зубатова.

В первопрестольную Гапон прибыл в декабре 1902 года. В поездке его сопровождал И.С. Соколов, который и познакомил Гапона с председателем московского зубатовского общества М.Ф. Афанасьевым. Они виделись. По словам Гапона, Афанасьев был из рабочих, но жил в роскошных апартаментах и имел слугу. Афанасьев рассказывал о работе союза, куда входили механики, красильщики, текстильщики, пуговичники, парфюмеры, кондитеры, табачники – словом, представители, как мы сейчас сказали бы, легкой промышленности. Изучая «опыт» союза, Гапон встречался и с его бывшими членами, в частности с одним из своих учеников в прошлом и с неким журналистом. Последний открыто говорил Гапону, что союз, организованный полицией, делает все для отвлечения рабочих от политики, что многих его наиболее активных членов, занимающихся просвещением трудящихся, организаторы союза напрямую «подводят» под аресты, что все это заставило его, журналиста, а также профессора-экономиста московского университета И.Х. Озерова, согласившихся сначала читать лекции рабочим, вскоре уйти из этой организации. Внимательно слушая собеседников, Гапон, надо полагать, все это наматывал себе на ус.

6 января 1903 года Гапон присутствовал на богослужении в Вознесенском соборе, где были многие московские высшие чины во главе с обер-полицмейстером Д.Ф. Треповым. По словам Гапона, обстановка парадных мундиров и собственных поз присутствующих произвела на него удручающее впечатление: не этого он ожидал увидеть в столь великий день для каждого православного.

Итогом поездки Гапона в Москву стал его письменный доклад Зубатову с весьма негативной оценкой деятельности московского рабочего союза и с мнением о том, что единственный путь улучшения условий рабочего класса – создание независимых и свободных союзов51. Тексты доклада Гапон послал также Клейгельсу и митрополиту Антонию. В последнем Гапон высказывал мнение, что участие духовенства в таком движении лишь дискредитирует церковь52. Клейгельс и митрополит высказались против проводимой Зубатовым политики в рабочем движении.

И это было понятно. Набиравшая «темпы» российская буржуазия с самого начала встретила враждебно деятельность Зубатова в рабочем движении Москвы, и в Петербурге об этом не могли не знать. Дело в том, что фабриканты предпочитали говорить с рабочими с позиции силы, а не уступок, тем более экономических – российская буржуазия была еще молода и неопытна, а потому и не могла оценить всей важности для нее раскольнической деятельности зубатовцев в рабочем движении.

А в нем в отдельных районах страны, где уже действовали или начинали развертывать действия зубатовские рабочие организации (Москва, Петербург, Минск, Одесса), шел противоречивый процесс, пугавший буржуазию и ставивший в двойственное положение правительство. Ведь именно с ведома последнего с целью отвлечения рабочих от политической борьбы в центре и на местах создавались зубатовские организации.

Рабочие пошли в них, чтобы защищать свои интересы. Но как только трудящиеся начинали борьбу, она сразу же выходила за допускаемые правительством пределы, и зубатовские организации проявляли неспособность решить действительно жизненные для рабочих вопросы. Словом, в жизни все происходило, как в той старинной русской поговорке, когда стоячему с сидячим было трудно найти общий язык53.

И наш герой, Георгий Гапон, оказывается в центре – во всяком случае, не на обочине – всех этих происходящих в самой жизни процессов. У него много идей, переварить которые трудно, особенно тогда, когда не знаешь истинных целей всех участвующих в движении сил, хотя о чем-то можно и догадываться, а на другое – иметь свое, так сказать, боковое зрение, которое нередко уводит и в сторону. В этот-то водоворот и втягивался священник Гапон, подталкиваемый в него не только своим положением в жизни – студента духовной академии и пастыря человеческих душ, но и своими честолюбивыми замыслами в этой жизни. И для нас, конечно, важно при изучении фактов, свершившихся в то время, при оценке явления, имевшего место тогда, правильно расставить акценты, воздать каждому свое место в историческом процессе. Возможно, высказанное здесь не всех удовлетворит, кому-то покажется спорным, а для кого-то и вообще окажется неприемлемым. Но мы сохраняем надежду, что в любом случае будет дана «пища» для дальнейших размышлений над этой интересной страницей нашей истории, которая уже давно перевернута.

Итак, Гапон возвратился из Москвы в Петербург, имея на зубатовскую рабочую организацию свою точку зрения, которую он и изложил, как мы уже сказали, в докладах Зубатову, Клейгельсу и митрополиту Антонию. Думается, что с этого последнего момента и начинается, если так можно образно сказать, «восхождение» Гапона к той «вершине», с которой его все увидели не только в России, но и за ее пределами.

После подачи своих докладов наверх Гапон все чаще встречается с Зубатовым и Соколовым, его знакомят с некоторыми вожаками и приверженцами зубатовского движения – с руководительницей «Еврейской независимой рабочей партии» Марией В. Вильбушевич, деятелем этой же партии и организатором зубатовского рабочего союза в Одессе Г.И. Шалевичем, с заметной фигурой петербургского политического сыска М.И. Гуровичем54, который, в частности, «освещал» охранке деятельность в Петербурге «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» и марксистских кружков. Познакомили Гапона также с одним из вождей сионистского движения в России И.Б. Сапира, с чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода В.М. Скворцовым и другими из окружения Зубатова или близко стоящих к нему лиц.

Разумеется, не из каких-то там альтруистических побуждений Зубатов вводил Гапона в круг людей из своего ближайшего окружения как из числа деятелей рабочих союзов, так и из видных лиц политического сыска России. Среди последних знакомыми Гапона стали Е.П. Медников, А.С. Скандраков. Гапон был нужен Зубатову, был нужен как человек, уже знающий фабричных и их жизнь, хорошо принимаемый ими, имеющий с ними самые дружественные контакты. Мы уже указывали и считаем нелишним сказать еще раз, что впоследствии Зубатов о своих связях с Гапоном будет вспоминать несколько свысока, с какими-то полунамеками, стремясь отодвинуть себя в сторону, но как бы стоять тем не менее над всеми, делать вид, что он и не знал-то ничего о Гапоне, будто тот и не особенно-то его интересовал. «Побеседовав со мной, – писал Зубатов, – он обычно кончал речь просьбою „дать ему почитать свеженькой нелегальщинки“, в чем никогда отказа не имел. Из бесед я убеждался, что в политике он достаточно желторот, в рабочих делах совсем сырой человек, а о существовании литературы по профессиональному движению даже не слыхал. Я сдал его на попечение своему московскому помощнику (рабочему), с которым он затем не разлучался ни днем, ни ночью, ночуя у него в комнате и ведя образ жизни совсем аскетический, питаясь черным хлебом и маслинами. Тут выяснилось, что Гапон – вдовец и у него есть дети, состоит студентом С.-Петербургской духовной академии, пользуется покровительством пожилых знатных дам, градоначальника, митрополита и близких последнему лиц. Каждое утро вместе с моим московским приятелем Гапон являлся ко мне на квартиру (перед моим уходом на службу) для выяснения якобы своих теоретических разногласий со спутником. Все мои слова он заносил в записную книжку, так что обратил даже внимание этим моих родных, но я не придавал сему обстоятельству никакого значения, полагая, что это даже к лучшему: скорее усвоит себе должные взгляды на дело»55.

Мы не будем вступать здесь в полемику с именитым сыщиком, давшим такую характеристику Гапону, но и не можем согласиться с Зубатовым, представившим его будущим поколениям как какого-то неуклюжего простачка. У Зубатова, думается, говорит уязвленное самолюбие: ведь Гапон-то в целом «провел» его, а признаться в этом незаурядному российскому жандарму не хочется. Вот и «смягчает» многое Зубатов, кое-где тихонечко искажает факты, перемешивает их, смещает акценты. Конечно, Зубатов в момент написания статьи (1912 год) о своих встречах с Гапоном имел «преимущество»: он знал, что Гапона уже нет в живых. Но он не знал, видимо, как Гапон, будучи за рубежом (1905 год), изложил в печати свои контакты с ним, как он характеризовал их.

А Гапон думал обо всем этом совершенно по-другому. Он прекрасно сознавал, для чего нужен Зубатову. Но взгляды Гапона на свою роль среди рабочих расходились с мнением Зубатова по этому вопросу. Полагаем, что Гапон к этому моменту определился в выборе «своего» пути и во взаимоотношениях с Зубатовым и его ближайшим окружением, начинал исподволь реализовывать ту линию поведения среди фабричных, которая, как он считал, может привести к созданию подлинного рабочего союза, независимого от хозяев и властей. Себя, разумеется, он видел впереди такого союза.

Вместе с тем Гапон понимал, что отношения с Зубатовым и его людьми дают ему свободу действий, помогают устанавливать новые и укреплять старые связи с сильными мира сего. Он продолжал приглядываться к «работе» зубатовцев, видел, что их успехи связаны прежде всего с официальной поддержкой властей. Естественно, у него возникало желание использовать этот «опыт» в целях, которые он ставил перед собой, ведя проповеди среди рабочего люда. Вот почему Гапон хитрил, тянул время, уклонялся до определенной поры с ответом на предложение Зубатова о сотрудничестве, не давал пока на это своего согласия. И здесь мы на время оставим Гапона-проповедника и обратимся к Гапону-студенту.

Шла весна 1903 года. Приближались экзамены в духовной академии. Для Гапона это был заключительный курс учебы. Он усиленно готовился к экзаменам, тем более что, как и на предыдущих курсах, Гапон не очень-то жаловал академические лекции: значительное количество времени у него по-прежнему уходило, так сказать, на «общественные» дела. Академию он окончил под номером 35 из 52 студентов, по второму разряду56. Гапон написал и кандидатское сочинение – «Современное положение прихода в православных церквах, греческой и русской». Другими словами, тема была взята им не из Священного Писания. Любопытен отзыв по поводу гапоновского сочинения, данный доцентом академии иеромонахом Михаилом: «Работа небольшая (70 стр.) и написана компилятивно большей частью. Признается, однако, вполне удовлетворительною для степени кандидата богословия»57.

Итак, академия была позади, а впереди Гапона ждала неплохая жизненная перспектива, но он отказался от двух заманчивых предложений: одно от ректора – постричься в монахи и сделать карьеру, а другое от митрополита Антония – занять профессорскую кафедру в одной из провинциальных семинарий58. Гапон остался в Петербурге, и мы теперь знаем почему – он обдумывал вопрос о включении в ту область деятельности, которой занимался Зубатов и его люди. Разумеется, Гапон преследовал при этом свои цели. Был ли он готов к миссии проповедника, возлагаемой самим на себя? Если не принимать во внимание «высокие материи», а руководствоваться лишь стандартами и мерками той житейской среды, которая окружала Гапона, того общества, в котором он жил и к которому принадлежал, то на этот вопрос можно ответить положительно. Почему мы так думаем?

Известно, что память человека обычно носит «избирательный» характер: он, как правило, обращает внимание на то, что кажется ему наиболее значительным. И в этом плане почти все современники Гапона сходятся на целом ряде черт его поведения. Фигура Гапона сложная, и к ней не подойдещь с прямолинейной меркой. Тем не менее определенная повторяемость каких-либо оценок говорит об устойчивости той или иной линии в характере личности.

Вот, например, перед нами Гапон-юноша, студент. Нас сейчас не интересует, кто были его родители и как он учился, хотя, конечно же, это тоже накладывало свой отпечаток на формирование характера. Способный, нервный и легковозбудимый молодой Гапон любил, как говорится, играть роль, быть на виду, отличаться от других. Об учебе Гапона в школе мы имеем сравнительно мало данных. Что же касается академии, то их предостаточно. Постоянно меняющееся настроение, проявляемое нередко легкомыслие, различного рода замыслы и увлечения по переустройству быта угнетенных и обездоленных – все это не укладывалось в обычные рамки жизни учащегося. К тому же Гапон часто нарушает дисциплину, весьма неаккуратен в посещении занятий, вызывает своим поведением неудовольствие и даже подозрительность начальства. Однако при всем при этом Гапон всегда умел каким-то ему одному ведомым способом и поладить с тем же начальством, и, когда это ему было крайне необходимо, изыскать и воспользоваться высокой протекцией для урегулирования возникших по отношению к нему каких-либо неурядиц. Словом, ему все сходило с рук, и он это умел как-то достигать. Таких людей каждый нередко наблюдает в окружающей нас жизни.

Сотоварищ Гапона по академии священник М.С. Попов вспоминал впоследствии, что студенты не любили его за практичность и мелочность59. Все это мы можем понять: Гапон жил на стипендию. Но вот другое замечание Попова уже дает пищу для размышлений: Гапон, благодаря пронырливости и плутовству, обладал способностью «устраиваться» сам и «устраивать» свои дела, при этом его мало беспокоили способы и средства достижения цели. Гапон ухитрялся всегда жить один, хотя студенты академии проживали в общежитии по 10–15 человек60. Попов отмечает и такие черты характера Гапона, проявлявшиеся в академии, как честолюбие и карьеризм, с одной стороны, и красноречие, симпатичный голос, гипнотизирующие глаза и артистичность натуры – с другой. И не случайно, конечно, что проповеди Гапона, о чем в академии все знали, имели успех среди прихожан, что среди академического начальства утвердилось мнение: Гапон способен возбуждать толпу и наэлектризовать ее, и конкурировать с ним в этой области нелегко.

И здесь одно маленькое частное, но, как нам кажется, весьма важное замечание. В свете вышеизложенного все приводимые в печати как тех далеких, так и последовавших затем лет факты о «высокопоставленных дамах» высшего света, благоволивших к Гапону, о ежедневно ими присылавшихся ему букетах цветов – все это и другое нечто подобное становится понятным и объяснимым: священник Гапон, о незаурядных проповедях которого по Петербургу ползли слухи, будоражил воображение высшего света, привыкшего к сенсациям, жаждущего их и не желавшего пребывать в обстановке «пресной» жизни.

Наконец, еще одна характерная черта, проявившаяся в поведении Гапона во время учебы в академии, в период деятельности в приютах. Мы имеем в виду прежде всего его отношения с прихожанами, с народом. Они просты и естественны: Гапон не брезгует физической работой, колет сам дрова, играет с ребятишками в лапту, скачет вместе с ними, особенно заботливо обращается с бедными, словом, поражает окружающих своей добротой и душевностью. На все это обращал внимание сам многоопытный Зубатов. Наблюдая за Гапоном того времени, он видел, что его отношения с рабочими «были отличные: рабочих подкупала простота „батюшки“, который нередко во время пикников, после выпивки и закуски, принимал участие в пении, а потом и в плясках, подобрав полы подрясника»61.

Таким был окончивший академию Гапон, который вполне осознанно шел на претворение в жизнь своих планов относительно организации рабочих. При этом мы, рассматривая данный период в жизни и деятельности Гапона, должны априори исходить из той парадоксальной ситуации, которую он сам создавал. Ведь в самом деле, что получалось. Гапон имел к этому времени крепкие и совершенно открытые контакты с охранным отделением по вопросам рабочего движения, и в то же время он вынашивал собственные планы действия в нем, видя, естественно, себя во главе обездоленных рабочих масс. Другими словами, Гапон опять-таки сознательно шел на то, чтобы под прикрытием охранного отделения проводить в рабочем движении свою, задуманную им линию, то есть был готов при случае провести охранку за нос. Одна деталь: восьмая глава автобиографии Гапона названа им самим «Я заменяю Зубатова»62 (в современных изданиях книги Гапона ей дан другой заголовок).

И в этом раскрывалась еще одна черта личности Гапона: честолюбивый и склонный к авантюризму в достижении своих целей, он сплошь и рядом был неискренним в отношениях с людьми, причем неважно, кто они были – друзья, товарищи, просто попутчики или противники. Для православного Гапона как нельзя более подходил девиз иезуитов: цель оправдывает средство.

Мы оставили Гапона после окончания им духовной академии, когда, отказавшись от предложений ректора и митрополита Антония, он продолжал обдумывать вопрос о сотрудничестве с Зубатовым. Однако надо было и на что-то существовать. Поскольку Гапон принял решение остаться в Петербурге, то и вопрос о дальнейшей работе для него был быстро решен: Гапон из числа многих кандидатов получил вакантное место священника в Петербургской пересыльной тюрьме по ходатайству митрополита Антония, который помог ему также на первое время и деньгами63. В одном из своих писем первой половины 1903 года Гапон писал, что в Петербурге будет только до июня-месяца, а затем поедет в родные места, где не был уже продолжительное время64. Но события распорядились судьбой Гапона по-другому.

Вскоре после его возвращения из Москвы было, наконец, и формально разрешено действовать зубатовскому рабочему союзу в Петербурге. Как мы помним, Гапон перед отъездом в Москву давал согласие на богослужение при официальном открытии этого союза. И вот это время наступило. Гапон присутствовал при акте, но не в ризе священника, так как не мог участвовать в богослужении, о котором его просили. Почему он так поступил? Гапон объясняет в своей автобиографии это тем, что не хотел запятнать себя. Думается также, что причина кроется и в той «игре», которую он начал, зная о большой заинтересованности в нем Зубатова и его людей.

Союз был открыт на Выборгской стороне в рабочем квартале, где зубатовцы начали проводить собрания, читать для рабочих лекции. Гапон активного участия в них не принимал, но иногда заглядывал в помещение союза, дабы посмотреть, что там делается. Однако на этих лекциях по просьбе Гапона бывали его друзья – рабочие из Галерной Гавани, которые и поставляли ему информацию о происходящем там. Очевидно, в эти весенние недели Гапон и начинает претворять в жизнь свой план организации рабочих. Во всяком случае один из авторов материалов о гапоновщине упоминает о ходатайстве уполномоченных от рабочих, датированном 13 марта 1903 года, с просьбой разрешить Гапону произнести речь на их собрании65. Конечно, это не та большая рабочая организация, которая будет создана Гапоном, но это уже первые, пока еще маленькие, шажки на пути к ее образованию. Может быть, Гапон «чувствовал» или догадывался о приближении краха Зубатова? Ведь именно в это время на юге страны проходила организованная зубатовцами экономическая стачка, переросшая затем в политическую забастовку. У истоков стачки стояло доверенное лицо Зубатова – Шаевич, который был арестован и при котором были найдены документы, свидетельствующие о его связях с Зубатовым.

Последний, разумеется, был от этого не в восторге: крупные владельцы заводов и фабрик уже не первый месяц «точили зубы» на Зубатова и жаловались на него верхам страны, их совершенно не устраивало, что стачки на их предприятиях проходят фактически с ведома властей, в данном случае Зубатова и тех, кто ему покровительствует. Не случайно, что тогда же Зубатов в один из многочисленных визитов Гапона к нему вновь ставит вопрос о сотрудничестве, предлагая на этот раз написать для министра финансов Витте материал о работе союза, стремясь убедить последнего в том, что проводимая им, Зубатовым, линия в рабочем движении и соответствует общей политике государства. Стремясь в этих своих действиях заручиться поддержкой набиравшего силу Витте, Зубатов шел на это без ведома своего главного шефа – министра внутренних дел Плеве, прекрасно зная об остром соперничестве между ними в борьбе за влияние на государственные дела.

А у Гапона в это время, как он сам пишет, «зрела мысль оказать такое влияние на рабочие союзы, устроенные Зубатовым, которое совершенно парализовало бы усилия тайной полиции… и самому направить их на другой путь»66. И Гапон дал согласие написать материал для Витте, но не как член зубатовского союза, а как частный наблюдатель. Здесь-то и произошел один эпизод, который потом станет интерпретироваться всеми как переход Гапона на содержание охранки, то есть, попросту говоря, его вступление на путь платного агента полиции. Дело в том, что после окончания разговора относительно записки для министра финансов Зубатов предложил Гапону, как последний сам об этом пишет, за эту работу 200 рублей. Гапон взял только 100 рублей, сказав, что первая сумма для него слишком велика. По нашему мнению, этот факт – лишь еще одно свидетельство полного безразличия Гапона к моральной стороне избираемых им средств достижения поставленной цели, и не более того. Тем не менее надо сказать, что Зубатов излагает этот же имевший место эпизод по-другому. Он говорит, что предложил Гапону ежемесячную денежную помощь в 100 рублей, узнав от рабочих о его серьезных материальных затруднениях67.

Между тем Гапон подготовил для Витте записку, о которой его просил Зубатов. Датированная апрелем 1903 года68, она содержала информацию о мирных собраниях рабочих, которые могли быть полезными в экономическом развитии государства. Доклад этот, несмотря на все усилия Зубатова, не дал ему желаемого результата. Дела же зубатовских организаций были весьма неутешительными. В Москве еще не забыли их конфликта с Гужоном – французским подданным, который был вынужден искать защиту у посла. Не лучше была обстановка для них и в Петербурге. В этих весьма нелегких условиях для Зубатова Гапон, наконец, дает согласие на сотрудничество с ним в рамках рабочего союза. При этом Гапон указывает, что он пошел на этот шаг под воздействием своих ближайших сподвижников, пятеро из которых – один из них Иван Васильевич Васильев – посетили его 8 мая 1903 года в академии, где стали доказывать «необходимость примкнуть к зубатовской организации для того, чтобы использовать ее в своих целях»69. На следующий день, 9 мая, этот разговор был продолжен на квартире одного из рабочих, Варнашева, где, помимо его, Гапона и Васильева, были также А.Е. Карелин и С. Кладовников70. Гапон согласился с доводами своих товарищей, и тогда ими был организован из 5 человек тайный комитет. В него, кроме Гапона, вошли: бывший большевик Карелин, беспартийные Варнашев и Васильев, меньшевик Д.В. Кузин71.

В этой связи будет нелишним, надо полагать, посмотреть, как Гапон определил вставшую перед ним и его сподвижниками задачу по организации рабочих и как он сам расценивал данное им Зубатову согласие на сотрудничество. «Мне было очевидно, – вспоминал Гапон, – что настоящие революционеры имели мало влияния на народные массы только потому, что могли действовать только тайно и в ограниченных кругах рабочих, т. к. остальная масса была им недоступна…Я полагал, что, начав организацию рабочих для взаимной помощи под покровительством властей, я могу одновременно организовать и тайные общества из лучших рабочих, избранных для этой цели, которых я воспитаю и которыми я буду пользоваться как миссионерами, и таким образом мало-помалу направлю всю организацию к желаемой цели. Когда мои собственные люди заменят назначенных по указанию полиции лиц и заслужат уважение и доверие всех рабочих, у меня будет группа помощников, готовых руководить народом в нужный момент. Я знал, что… меня заподозрят в измене, но моя любовь к рабочим осилила мои колебания»72.

Сняв на лето маленькую комнатку на 19-й линии Васильевского острова и резко ограничив ежедневные расходы, Гапон приступил к реализации своего плана организации рабочих. Трудно сказать, чем закончился бы этот шаг Гапона и долго удалось бы ему вести двойную игру, если бы не закат карьеры Зубатова, последней точкой в которой стала забастовка на юге, уже упомянутая нами выше. Ровно год пробыл Зубатов в Петербурге, откуда его убрали в августе 1903 года. Конечно, не Зубатов был виноват в развернувшейся на юге политической забастовке: рабочее движение развивалось и шло своей дорогой. При сдаче дел, вспоминал позже Зубатов, он узнал якобы от принимавшего их, что Гапон и от него получал такие же деньги. Зубатов из этого сделал вывод, что власти, не доверяя его деятельности в рабочем движении, приставили к нему Гапона. А мы можем еще раз сказать, что в этом весь Гапон.

После ухода Зубатова его детище – петербургская организация осталась в неопределенном положении. Гапон вспоминал, что в августе 1903 года к нему опять пришла депутация из пяти рабочих – членов тайного комитета и предложила ему взять дело в свои руки, и в конце августа Гапон «приступил к такой организации рабочих обществ»73, в которой нашли бы воплощение его идеи в этой области. Вокруг Гапона уже была сплочена к этому времени небольшая группа близких и преданных ему лиц, интеллигентных рабочих, состоящая как из членов его тайного комитета, так и из числа отобранных им лично во время бесед людей, на которых, по его мнению, он мог бы опираться в своей деятельности среди рабочих.

Начались организационные будни. Имеются сведения, что сторонники Гапона первое свое собрание провели в трактире «Выборг» на Выборгской стороне74. Сначала повели речь о стоповых трезвости. В ходе бесед на эту тему ближе узнавали друг друга и сходились Гапон, Карелин, Варнашев, Кладовников… Гапон подал мысль об открытии своей чайной, и большинство его поддержало. И тогда здесь же, на Выборгской стороне, подыскали и сняли на Оренбургской улице, дом 23 более подходящее помещение, в котором и организовали чайную, игравшую роль клуба75. Гапон дал на снятие помещения 350 рублей, сказав, что они получены им от одного купца76. Однако думается, что без полиции здесь не обошлось, которая, усматривая в Гапоне как бы прямого «наследника» зубатовского дела, но только в области культурно-просветительной работы, стала опекать создаваемую им рабочую организацию. А это соответствовало и планам самого Гапона: использовать любые возможности, предоставляемые ему официальными властями, в том числе и их денежные средства. Так, в справке петербургской охранки мы читаем: «30 августа 1903 года была открыта чайная, первоначальное оборудование которой обошлось в 400 рублей»77.

Итак, 30 августа 1903 года помещение для рабочих было открыто, и с этого дня здесь стала систематически проводиться культурно-просветительная работа, и таковой она была в этой организации с самого начала. С открытием чайной к группе Гапона более активно подключились Кузин, Васильев, Иноземцев. Помещение на Выборгской стороне Гапон очень любил, так как считал этот клуб началом всего своего большого дела. Здесь часто собирались близкие к Гапону люди, отсюда было недалеко и до его квартиры, где также они нередко устраивали свои заседания. По воспоминаниям Варнашева, когда Гапон первоначально бывал здесь, «он часто помогал рабочим деньгами, 5-10 рублей, ибо касса еще не действовала, а нуждающиеся всегда имелись, давал советы и ходатайствовал по их просьбам»78. Начальный район деятельности Гапона был преимущественно на Выборгской стороне. Когда он узнавал о каких-либо притеснениях рабочих, то шел к мастеру или фабричному инспектору, стремясь уладить дело миром.

30 августа 1903 года, когда проходило первое заседание клуба-чайной, которое можно назвать, думается, учредительным собранием будущего гапоновского общества, присутствовало немного людей – 15–20 человек79. Среди них были Н. Степанов, И. Васильев, Ф. Горбачев, С. Кладовников, С. Устюжанин, И. Зимин, Ф. Маслов, А. Семенов, В. Смирнов, А.Лехвонен, Н. Варнашев; это были люди в возрасте 30 и чуть более лет80. Они имели профессии, неплохо зарабатывали. Это – ткач И.В. Васильев, обойщик В. Смирнов, токарь-металлист Н.М. Варнашев, старший мастер В.А. Иноземцев…81

На первом же заседании был избран на три месяца председатель, или заведующий клубом-чайной, – им стал Н. Варнашев.

Секретарем избрали И. Васильева, заведующим буфетом – С. Устюжанина и заведующим библиотекой – Н. Степанова82. Заведующий клубом-чайной никакой платы не получал: он работал на фабрике. Помещение было открыто с 7 часов вечера до 12 ночи, а по субботам клуб открывался с 2 часов дня. В буфете продавались только чай и минеральные воды, крепкие напитки были запрещены. В клубе было несколько маленьких комнат и большой зал для собраний, в котором заседали три раза в неделю. Два раза в неделю в клубе обсуждались книги и статьи по рабочему вопросу, причем выступавший Гапон нередко касался политических и экономических проблем. Собрания всегда начинались и кончались молитвой. Приходивших в помещение со стороны встречали очень дружелюбно. Рабочие сами следили за порядком, контролировали буфет, всю работу клуба. Словом, авторитет клуба рос, и он быстро завоевал доверие окрестного населения.

Одновременно рос и авторитет самого Гапона. Любопытны те портретные характеристики, которые давали Гапону люди из его ближайшего окружения при первых же с ним встречах. Он в это время уже приближался к тридцатипятилетнему рубежу, был смуглым, похожим на цыгана человеком с черной бородой и такими же усами. Рабочий И.И. Павлов о своей первой встрече с Гапоном впоследствии писал: «Росту он был среднего, худощав, сложения нежного, женственного; смуглый брюнет, с тонкими продолговатыми, довольно правильными чертами лица, обрамленного пушистыми волосами, с пушистыми небольшими усами и небольшой бородой – Гапон мог считаться очень красивым и во всяком случае оригинальным и интересным с внешней стороны. Но лучше всего у него были глаза – глубокие, казавшиеся чернотемными, как ночь, – они были замечательно выразительны, если в них всмотреться попристальнее…»83. В свою очередь, Варнашев, познакомившийся с Гапоном в середине лета 1903 года, так обрисовал свое впечатление о нем при первом знакомстве: «Брюнет – со смуглым лицом. Длинные черные волосы, такие же усы и небольшая окладистая бородка. Красивое, энергичное лицо. Черные глаза сверкали сочувствием и вниманием ко всем окружающим. Всем своим существом он старался ободрить, подтолкнуть каждого желавшего что-нибудь сказать. Темою разговора – все та же взаимопомощь и объединение»84. Наконец, Карелин, знавший Гапона с весны 1903 года, вспоминал о своем первом впечатлении: «Замечательный это был священник: черный, стройный, голос у него был баритон, симпатичный, а главное глаза. Таких глаз я никогда больше не видал. Священник мог смотреть так, что трудно было выдержать его взгляд, по получасу не спуская с вас своего взора, глаза его точно заглядывали в душу, в самую глубину души, будили совесть человеческую. Замечательный был священник. Это был Гапон»85. И еще одна зарисовка атеиста Карелина, который, говоря о красивом баритональном голосе и артистических жестах Гапона, писал: «Он служил, как артист. Ведь не веришь сам во все это, а как послушаешь его, хочется слушать»86.

Деятельность клуба-чайной проходила, конечно, под надзором полиции, агенты которой регулярно посещали помещение и бывали здесь на каждом большом заседании. Например, 7 сентября 1903 года состоялось уже четвертое после открытия собрание87. Бывший на нем агент доносил в департамент полиции, что обсуждались три вопроса: о хранении первоначального денежного фонда кассы взаимопомощи, которую собирались создавать; о распределении прибыли от чайной клуба; о выдаче пособия нуждающимся товарищам по организации88.

Деятельность клуба проходила пока, так сказать, явочным порядком, никакого разрешения властей на этот счет у его устроителей не было. Естественно, что это таило в себе опасность в любой момент быть закрытым. Понимая это и видя, что работа идет неплохо, ширится актив клуба, Гапон стремится придать всей деятельности более устойчивый, а главное – законный характер, то есть в повестку дня встает вопрос об оформлении нарождающейся организации. В сентябре 1903 года он начинает разработку ее устава, а во второй половине октября уже рассматривает его в узком кругу своих сторонников. В характере Гапона при проведении в жизнь своих идей было, как говорится, «нажимать на все педали». Видимо, поэтому он 14 октября направляет директору департамента полиции А.А. Лопухину большой доклад, в котором обрисовывает цели создаваемой организации рабочих89. В этом документе, получившем огласку лишь в 1925 году, в частности, говорилось: «Задачу своей деятельности кружок ответственных лиц видит в благородном стремлении, под руководством истинно русских образованных людей и духовенства, вырабатывать трезвый, в христианском духе свой взгляд на жизнь и положение рабочего, а также упорно и притом на собственном примере проводить в жизнь и в среду рабочих идею взаимопомощи и тем способствовать улучшению условий труда и жизни рабочих без насильственного нарушения порядка и законности в своих отношениях к хозяевам и правительству»90. Весь тон этого материала был вполне благопристойный и верноподаннический, а потому не мог вызвать пока у полиции каких-либо подозрений.

Одновременно Гапон пишет записку по вопросу о необходимости иметь устав рабочей организации и министру внутренних дел Плеве, которому препровождает документ через Клейгельса, как того требовали установленные правила: градоначальник обязан был знать все происходящее в городе. Гапон был у него на приеме и беседовал по этому вопросу, а вскоре по тому же делу побывал и у директора департамента полиции Лопухина. Последний спрашивал у Гапона о делах рабочего клуба и, узнав, что в клубе нет библиотеки и он нуждается в книгах и газетах, поинтересовался, сколько для этого надо средств. Через некоторое время Гапон получил из министерства внутренних дел около 60 рублей «со строгим предписанием подписываться только на консервативные газеты»91.

К началу ноября 1903 года разработка устава рабочей организации была закончена. Во избежание каких-либо подозрений со стороны полиции решили не именовать организацию «обществом», а назвать ее «Собранием русских фабрично-заводских рабочих С.-Петербурга». «Наш тайный комитет, – вспоминал о рождении организации Гапон, – мы, чтобы не возбуждать подозрений, назвали Собранием Петербургских рабочих»92. В первом параграфе устава определялись цели организации, которая учреждалась: «а) для трезвого и разумного препровождения членами „Собрания“ свободного от работ времени с действительной для них пользой как в духовно-нравственном, так и в материальном отношениях; б) для возбуждения и укрепления в среде членов-рабочих русского национального самосознания; в) для образования и развития в них разумных взглядов на обязанности и права рабочих и, наконец, г) для проявления членами „Собрания“ самодеятельности, способствующей законному улучшению условий труда и жизни рабочих»93.

Важным был второй параграф устава94, в котором излагались средства достижения целей «Собрания». Среди них были борьба с пьянством и азартными играми, покупка книг и оборудование читален и библиотек, организация музыкальных и хоровых кружков, а также лекций, вечеров и концертов. Среди предлагаемых средств были и экономические мероприятия, в частности создание похоронной кассы, организация других видов взаимопомощи, открытие чайной, потребительской лавки.

Говоря о подготовленном уставе, надо подчеркнуть, что в нем с самого начала закладывались основы культурно-просветительной деятельности «Собрания» и никакой другой. И второе, что хотелось бы отметить: в разработанном уставе отсутствовали какие-либо положения о возможности вмешательства «Собрания» во взаимоотношения рабочих с предпринимателями, хотя в продолжавших пока еще существовать зубатовских организациях в Москве и Одессе предусматривались на этот счет кое-какие меры защиты интересов фабричных.

В дни, когда устав был подготовлен, из создаваемой новой организации по единодушному решению были выведены люди из окружения Зубатова, а также его ставленники, которым запретили даже появляться в помещении «Собрания»95. Все это в основном были активные организаторы зубатовского рабочего союза в Петербурге – И.С. Соколов, В.И. Пикунов, М.А. Ушаков и М.Б. Красивский96.

9 ноября 1903 года 17 членов «Собрания» пришли на прием к градоначальнику и передали ему устав организации, который вручал сам Гапон, а Клейгельс, не дожидаясь утверждения устава министерством внутренних дел, самолично разрешил новой организации проводить заседания97. Этот жест градоначальника носил, конечно, символический характер: «Собрание» фактически действовало уже третий месяц. Тем не менее предварительное разрешение Клейгельса явно говорило о том, что власти благосклонно отнеслись к созданию новой организации, полагая, видимо, что она сумеет гораздо лучше взять в свои руки рабочее движение в Петербурге, нежели это сделали зубатовские союзы.

Здесь будет, вероятно, к месту заметить, что в создании устава «Собрания» и в его «продвижении» по различным бюрократическим инстанциям, прежде всего через министерство внутренних дел, участвовали не только Гапон и его ближайшее окружение, но и целый ряд других весьма влиятельных лиц. Это протоиерей Ф.Н. Орнатский, активно действовавший в обществе трезвости и в одном из зубатовских союзов, а также возглавлявший «общество распространения просвещения в духе православной церкви»; это В.А. Грингмут – редактор «Московских Ведомостей» и будущий организатор черносотенного «Союза русского народа»; это, наконец, Богданович – генерал от «православия, самодержавия и народности»98.

Три месяца устав находился в министерстве внутренних дел, которое утвердило его лишь 15 февраля 1904 года. Плеве, видимо, не сразу решился на этот шаг, поскольку прошло совсем немного времени после устранения Зубатова, политика в рабочем движении которого вызвала неудовольствие властей. Гапон потом писал, что устав был утвержден «в очень искаженном виде»99.

Действительно, по предложению департамента полиции министерство внутренних дел внесло в устав ряд поправок. Так, по вопросу о лекциях было добавлено, что «лекции рабочим, особенно по рабочему вопросу», происходят «обязательно в присутствии представителя от полиции»100. Одно из уточнений в уставе, касавшееся пособий, гласило, что «в случае стачек из капитала взаимопомощи „Собрания“ не могут быть выдаваемы пособия»101. Существенным было и добавление к уставу положения о том, что библиотека и читальня должны находиться под контролем лиц, «утверждаемых в сем звании градоначальником»102.

Особо хотелось бы обратить внимание на одну деталь в уставе, которая первоначально закладывалась в него, но в инстанциях была, так сказать, урезана. На это до сих пор как-то мало обращалось внимания. Речь идет о том, что деятельность «Собрания» была рассчитана на всероссийский масштаб, но при утверждении устава ее ограничили рамками только Петербурга103. Надо полагать, что власти, «обжегшись» на Зубатове, решили пока не рисковать, а посмотреть, что получится из гапоновского дела в столице. Тем не менее в отношении Петербурга Плеве действовал более решительно. По особой инструкции он предоставил Гапону такое право, какого не имел сам градоначальник: Гапон мог свободно и самостоятельно, не испрашивая разрешения властей, открывать отделения своего «Собрания» по всему Петербургу104.

Итак, устав «Собрания» был утвержден, и Гапона назначили председателем общества105. Но до этого оно, как известно, уже почти полгода действовало открыто. Вокруг Гапона постепенно складывалось нечто вроде руководящего ядра организации. Среди окружавших Гапона лиц все более заметную роль начинали играть А.Е. Карелин и Вера Марковна Карелина – муж и жена. По профессии печатник Карелин в начале 90-х годов входил в «брусневскую группу» – одну из первых российских социал-демократических организаций106. Его жена также работала в социал-демократических кружках. Супруги Карелины ввели в клуб целый ряд людей, которых они знали и которые доверяли им: бывший в помощниках у Зубатова Д.В. Кузин, И.М. Харитонов, Я. Иванов, А. Усанов, В.А. Князев, В.А. Иноземцев107. Эта группа в той или иной мере вносила в организацию левые настроения. По словам И. Павлова, самым преданным и ближайшим лицом к Гапону становился Васильев, добросовестный и аккуратный работник108. Карелин свидетельствует, что до утверждения устава постоянными посетителями чайной было 70–80 человек109. Это были, как вспоминает И. Павлов, в основном печатники и квалифицированные металлисты, интересы которых в клубе представлял Карелин110.

Своих связей с полицией, с высокопоставленными лицами Гапон ни от кого не скрывал. Об этом знали многие члены «Собрания» – Варнашев, Васильев, Карелин, Кузин, другие рабочие, которым Гапон открыто говорил, что знаком с Зубатовым, градоначальником, Плеве…111. Гапон совершенно спокойно относился к получению денег от охранки, в частности на расходы по клубу и для «Собрания»112, не видя ни малейших оснований оправдываться в чем-либо и перед кем-либо.

Не усматривали, видимо, в этом ничего зазорного и сами рабочие. Во всяком случае Н.П. Петров, вспоминая, как он по этому поводу упрекал бывшего зубатовского помощника Кузина, услышал в ответ, что «только таким путем мы, рабочие, можем объединиться»113. Словом, здесь мы снова касаемся вопроса о контактах Гапона с полицией. Речь при этом надо вести, на наш взгляд, о двух моментах этого вопроса. О факте контактов Гапона с правительством и охранкой, с одной стороны, и о характере этих связей – с другой. Если первое не подлежит сомнению и никем не отрицается, включая и самого Гапона, то второе, под которым обычно подразумевается его провокаторская деятельность, документальных подтверждений не находит, никто привести точных данных на этот счет не может. Варнашев, говоря о доверительных отношениях по этому вопросу между Гапоном и его окружением, вспоминал: «Масса же не разбиралась в служебном положении лиц. Она твердо знала, что без сношения с властями в таком деле нельзя сделать шага. В полной мере сознавала те трудности, которыми обусловлена организация, и справедливо отдавала должное Гапону, видя в нем единственного человека, который все сможет»114.

И в самом деле, рабочие видели, что клуб работал, что здесь можно было почитать газеты, послушать лекцию, обменяться мнениями о прочитанном и прослушанном. В декабре 1903 года состоялся первый музыкальный вечер115. Естественно, что все это вызывало рост доверия к Гапону со стороны рабочих. Особенно быстро эта тенденция стала набирать силу, когда властями был утвержден устав. Не будем забывать также, что это произошло вскоре после начала в январе 1904 года войны между Россией и Японией, и самодержавию надо было позаботиться о спокойствии хотя бы в столице. По воспоминаниям современников, начиная с марта 1904 года авторитет Гапона и доверие к нему довольно прочно утверждаются и среди руководства «Собрания», ближайшего окружения Гапона. Произошло это после одного события, которое имело место на его квартире и которое было названо впоследствии первым «зерном» будущей «петиции»116.

В середине марта 1904 года на квартире Гапона собрались А. Карелин, Д. Кузин, И. Васильев и Н. Варнашев. Гапон, как вспоминает Варнашев, показал им «лист бумаги, исписанный красными чернилами, и, предлагая обсудить содержание, прочел его»117. Материал состоял из трех пунктов, в каждом из которых было по нескольку параграфов: первый пункт содержал меры, с помощью которых можно было бы преодолеть бесправие и темноту русского народа; второй – меры для борьбы с народной нищетой, и третий – меры против угнетения труда капиталом118. Документ этот присутствующие обсудили, и возражений он никаких не вызвал. В целом это был как бы зародыш будущей петиции, а пока же он стал программой руководителей «Собрания».

После утверждения устава гапоновская организация начала работу в апреле 1904 года в своем первом помещении на Выборгской стороне в уже известном нам доме № 23 по Оренбургской улице, где находилась чайная, игравшая роль клуба119. Именно здесь 11 апреля состоялось официальное открытие «Собрания русских фабрично-заводских рабочих г. С.-Петербурга»120. Все было обставлено очень торжественно: присутствовало 150 человек, в том числе новый петербургский градоначальник И.А. Фуллон, переведенный в столицу с должности начальника жандармов в Царстве Польском; со стены, с положенного ему места, на присутствующих взирал портрет Николая II; выступали ораторы-рабочие; троекратно с энтузиазмом пропели «Боже, царя храни» и прокричали «ура!»; по единодушному требованию отправили телетрамму министру внутренних дел с почтительнейшей просьбой повергнуть к стопам обожаемого монарха, «выходить» на которого непосредственно было не принято, всеподданнейшие чувства рабочих, одушевленных ревностною любовью к престолу и отечеству; была произнесена прочувственная речь об отношениях к рабочим фабричных инспекторов; после церемонии открытия играла музыка и танцевали; в заключение фотографировались группой – вместе стояли Фуллон и Гапон, рядом другие руководители «Собрания» и рабочие; на следующий день все петербургские газеты сообщили об открытии «Собрания» и поместили снимки с этого торжества121. Словом, все, как и полагается в подобных случаях.

Когда «Собрание» формировалось, Гапон встречался с митрополитом Антонием, пытаясь через него привлечь к торжественному открытию своего детища ректора духовной академии епископа Сергия, которого он сам, видимо, не решался пригласить, помня свое слишком «вольное» пребывание в стенах этого церковного учебного заведения. Из этого ничего не вышло, поскольку митрополит был против того, чтобы Гапон как священник и член церкви возглавлял «Собрание», и вообще говорил о неприемлемости его участия в этом деле, считая, что задача церкви – заботиться о духовной стороне жизни народа, а не о материальной.

Разумеется, эти «разногласия» между Гапоном и митрополитом не означали, что первый был против основ существующего строя. Отнюдь нет. Гапон был воспитан в духе своего времени так, как это делали тогда в отношении всех без исключения слоев общества, без какого-либо, говоря сегодняшним языком, иморализма в этом вопросе, который не допускался даже в мыслях, не говоря уж о делах. Вспомним лозунг «за Царя и Отечество»: на первом месте всегда была верность престолу, а уж на втором – Отечеству. Напомним также, что писал о Гапоне А. Спиридович, который, надо полагать, разбирался в людях и умел давать им характеристики. «Он любил царя безотчетно, – подчеркивал эту черту в Гапоне высокопоставленный чин российской охранки, – и считал, что через него можно достигнуть всего, что только нужно народу»122.

Гапон считал, как он сам пишет в своей автобиографии, что задачей церкви является помощь народу делами, улучшение его материального положения, что если церковь не сблизится с народом, то она скоро останется без паствы123. Другими словами, Гапон хотя и знал, что многие рабочие его организации против вмешательства духовенства в свои дела, тем не менее не отделял церковь от народа. Любопытен в этом смысле эпизод, связанный с обсуждением рисунка печати «Собрания». Варнашев вспоминал, что на ней, кроме текста названия организации, были изображены также эмблемы труда – наковальня, молот, клещи, шестерня, угольник и… крест, против включения которого возражали рабочие, но настаивал Гапон, говоривший, что крест символизирует самопожертвование, и он остался на печати «Собрания»124.

Итак, организация рабочих производилась Гапоном с согласия властей, предполагавших найти в нем второго Зубатова, но более гибкого. И в дальнейшем, когда возникали конфликты между организованными Гапоном рабочими и работодателями, власти вставали на сторону первых, а если неорганизованными трудящимися и хозяевами, то – на сторону вторых. Тем самым власти как бы заботились об авторитете гапоновских отделов.

После официального открытия «Собрания» в министерстве внутренних дел для министра Плеве была подготовлена докладная записка, в которой давалась оценка первых шагов деятельности этой организации. В ней, в частности, отмечалось, что «в день официального открытия „собрания“… священник Гапон и члены „собрания“, с глубокой признательностью оценивая благожелательность правительства по отношению к рабочим, выразившуюся в учреждении „собрания“, просили министра внутренних дел повергнуть к стопам его императорского величества их верноподданые чувства любви и преданности»125. И далее в записке подчеркивалось: «Относительно деятельности „собрания“ с. – петербургский градоначальник неоднократно свидетельствовал министру, что „собрание“ строго держится намеченных его уставом задач и является твердым оплотом против проникновения в рабочую среду превратных социалистических учений»126. Как следует из дальнейшего, Плеве внял этому докладу и 20 мая 1904 года удостоил «Собрание» высочайшей благодарности127.

А «Собрание» между тем решало свои организационные вопросы128. Его председателем избрали Васильева, секретарем – Кузина и казначеем – Карелина. Все они были членами правления, в которое вошли также Варнашев, Кладовиков, Вера Марковна Карелина. Гапон не являлся членом правления, но считался как бы руководителем общества, бесспорно был его душою. Официальное невхождение Гапона в руководство «Собрания», хотя в своей автобиографии он утверждает обратное, было, видимо, связано с тем, что Гапон не мог не учитывать официального мнения отцов церкви на этот счет.

К моменту открытия «Собрания», то есть к началу апреля 1904 года, круг сторонников Гапона был пока все еще невелик, но уже возрос примерно до 100 человек, и все они активно пропагандировали идеи общества, хотя политику недолюбливали и являлись сторонниками мирного профессионального движения129. Объяснялось это тем, что члены «Собрания» верили в возможность борьбы за экономические интересы рабочих без предварительного завоевания для них политических прав. Относительно последних они и не ставили вопроса, будучи уверенными, что власти благожелательно относятся к интересам фабричного люда. Мы уже говорили выше, что эти люди были солидными рабочими с хорошим материальным достатком, и это, конечно, накладывало свой отпечаток на их классовое и политическое развитие, определяло их точку зрения на цели и задачи «Собрания».

Из членов общества к этому времени сложилась и небольшая конспиративная группа человек в 10, которые регулярно собирались у Гапона на квартире, где имели возможность в более доверительной обстановке обсуждать интересовавшие их вопросы, устраивать читку нелегальной революционной литературы, которую Гапон доставал благодаря своим связям с чинами охранки130. Эта группа была настроена консервативно, что отчасти обусловливалось некоторой солидностью ее членов, их семейным положением, неплохим материальным достатком. Так, Варнашев вспоминал: «Заработок сто рублей в месяц в механическом производстве не представлял диковины. Я, например, как токарь зарабатывал, в небольшой мастерской, от ста до двухсот рублей в месяц»131.

Гапон писал в своей автобиографии, что после официального открытия «Собрания» к ним на первом же вечере присоединились 73 человека132. Конечно, это было пока еще немного, но рост организации начинался. Так, в апреле 1904 года членские взносы уплатило 170 членов «Собрания», а к концу месяца оно уже насчитывало 300 человек133. Впоследствии Гапон так характеризовал эти начальные шаги организации: «Наконец-то у меня была твердая почва под ногами для осуществления моих планов. Я всецело отдался организации и развитию союза…»134. Нервного и экспансивного, с горящими черными глазами аскета Гапона в эти дни можно было часто видеть на проводимых собраниях. Его беспокойную, мятущуюся фигуру знали все. Гапон организовывал различные учебные кружки для рабочих, старался привлечь для чтения лекций в них специалистов. Например, в «Собрании» выступали помощник присяжного поверенного М.А. Финкель – по истории культуры и по экономическим вопросам, будущий крупный советский ученый П.И. Преображенский – по геологии, редактор «Тюремного Вестника» Ф.Н. Малинин – по истории литературы, Н. Строев (С.Я. Стечкин) – по текущим вопросам135. Большое внимание уделял Гапон сбору взносов, которым занимались сами рабочие, стремился не допустить здесь никаких злоупотреблений. Надо сказать, что Гапон продолжал исполнять должность священника в пересыльной тюрьме, где он получал жалованье около 2 тысяч рублей, которые отдавал на дело «Собрания», довольствуясь лишь минимальными расходами на личные нужды и имея, как он писал позднее, одежду «в лохмотьях»136. Гапон ходил к начальству на фабрики и в мастерские ходатайствовать за рабочих. В его маленькой квартире по Церковной улице на Васильевском острове часто далеко за полночь толпился народ.

Гапон теперь знаком с новым градоначальником Фуллоном, к которому иногда приходит опять-таки просить за рабочих путем воздействия на работодателей. Первоначально Фуллон отнесся к «Собранию» предубежденно, полагая, что революционеры будут иметь возможность действовать и выступать там вполне легально. В этих своих опасениях градоначальник был, безусловно, прав. К сожалению, социал-демократия в этот период очень плохо распорядилась предоставившимися ей возможностями открытого проникновения в рабочее движение Петербурга, о причинах чего мы еще будем говорить в дальнейшем.

В контактах с Фуллоном Гапон, по всей вероятности, сумел внушить последнему мысль: приходящие в «Собрание» рабочие сами поймут, что лучше примкнуть к законному образу действий, нежели встать на путь нелегальной борьбы. И снова надо сказать, что это предположение было правильным: авторитет «Собрания» продолжал возрастать. В данном случае, к прискорбию социал-демократии, срабатывала вечная, как мир, истина: сердца, не занятые одними, не мешкая, займут другие.

Несколько слов о Фуллоне, от которого теперь в значительной степени будет зависеть деятельность «Собрания». Граф С.Ю. Витте характеризует его в своих воспоминаниях человеком «порядочным во всех отношениях, крайне воспитанным, милым, но совершенно чуждым и полицейскому духу, и полицейским приемам, и полицейскому характеру»137. Можно только предполагать, но, думается, что Гапон очень быстро распознал эту черту в характере Фуллона и сумел использовать ее в своих целях. Любопытно, что поддержки Фуллоном своего дела Гапон добился благодаря ходатайству за него перед градоначальником жандармского генерала А.С. Скандракова и агента охранки М.И. Гуровича138. В этой связи Гапон вспоминал: «Мало-помалу Фуллон стал благосклоннее ко мне, и мне удалось получить от него обещание, что ни один рабочий из Союза не будет арестован, т. к. это подорвало бы в корне доверие к делу и вынудило бы меня отказаться от него»139.

В начале мая 1904 года Гапон обращает свое внимание на Путиловский завод, где трудилось 13 тысяч человек, посылая туда верных ему людей с целью подготовить условия для создания своей организации140. К концу этого месяца 50 рабочих-путиловцев обратились с просьбой помочь им создать объединение, аналогичное существовавшему на Выборгской стороне141. Гапон, который являлся официальным представителем этого отделения «Собрания», сдав дела своим помощникам, энергично взялся за организацию нового отделения. Конечно, он понимал, что в этом деле не обойтись без поддержки властей, к которым Гапон уже обращался за помощью, – к департаменту полиции, к градоначальнику – и получал ее, в том числе и материальную. С другой стороны, и власти, безусловно, были заинтересованы в том, чтобы путиловцы предпочли бы социал-демократии организацию Гапона, к которой они начинали питать доверие, понимая, что приход рабочего к Гапону есть его отход от социалистов. Например, полковник охранного отделения, некий Кременецкий, докладывал наверх, что «собрание русских рабочих начинает ясно обрисовываться как благожелательный общественный элемент»142. В еще одной справке охранки143 прямо говорилось, что, «присматриваясь к деятельности собрания, невольно начинаешь верить в его жизнеспособность, в его могущее быть весьма благотворным влияние на рабочую массу: опыт жизни самого собрания, хотя и краткосрочный, служит тому порукой»; и далее здесь же указывалось, что «собрания являются первым шагом – гнездом для создания благожелательного русского рабочего элемента, стремящегося на легальной почве улучшить свое положение».

Таким образом, поле деятельности Гапону в отношении путиловцев было предоставлено. И он энергично начал действовать.

За Нарвской заставой по Петергофскому шоссе был подыскан и законтрактован на 3 года дом № 42 с залом на 2 тысячи человек, оборудование которого, согласно данным столичной охранки, обошлось в 360 рублей, из коих 150 были отпущены особым отделом департамента полиции, а 210 – охранным отделением Петербурга144. Открытие этого нового помещения, которое стало с тех пор именоваться первым отделом «Собрания», состоялось 30 мая 1904 года, и на нем, откликаясь на приглашение Гапона, вновь присутствовал генерал Фуллон, восседавший вместе с Гапоном за большим столом.

Все происходило опять очень торжественно. Гапон в своем выступлении, обращаясь к собранию, говорил: «…оно не должно забывать, что наш Союз разрешен нам Правительством»145. Выступил перед рабочими и Фуллон. «Я счастлив видеть вас на этом дружеском и разумном митинге, – подчеркивал генерал. – Я солдат. В настоящее время родина наша переживает тяжелое время благодаря войне с храбрым врагом на далекой окраине. Чтобы с честью выйти из этого испытания, вся Россия должна объединиться и напрячь все свои силы. В единении сила»146. Ответом Фуллону был гром аплодисментов зала, и он в хорошем расположении духа покинул заседание, а Гапон, вновь обратившись к собравшимся, стал говорить о необходимости единения между всеми рабочими.

Надо сказать, что при градоначальнике Фуллоне процесс открытия новых отделений «Собрания» принял более широкий характер. Связано это было и с благожелательной позицией Фуллона в отношении «Собрания», и с поддержкой со стороны полиции. Так, вскоре после открытия первого отдела в одном из документов охранного отделения подчеркивалось: «В настоящее время было бы своевременно открытие 2-го отдела собрания за Нарвской заставой, и осуществление этого задерживается лишь благодаря отсутствию средств (около 400 руб.), нужных для оборудования чайной»147. В июне это отделение, или так называемый второй отдел «Собрания», было открыто; разместившийся в старинном каменном доме № 35 по 4-й линии, он стал обслуживать рабочих Василеостровского района; деньги на его оборудование были вручены лично Гапону, которого с этой целью пригласили в охранное отделение столицы148.

Отделы собрания успешно развертывали свою работу. Например, к концу июня 1904 года Нарвский, первый отдел, к которому примыкали в основном путиловские рабочие, насчитывал уже 700 человек149. В этот начальный период деятельности отдела Гапон агитировал рабочих взять в свои руки потребительские общества на предприятии, где фабричным в лавках продавали плохие, но дорогие товары, которые вводили их в долги. Свободно приходившие на рабочие собрания и выступавшие там социалисты, главным образом из числа студентов, успехом, по словам Гапона, не пользовались.

Гапон умел и стремился использовать любого, кто мог быть полезен в достижении поставленной им перед собой цели. Это было, несомненно, его сильной стороной. Мы, разумеется, не касаемся сейчас вопроса о том, на какие цели он при этом направлял свои усилия, свои «пробивные» способности. На память тут приходит характеристика Гапона Н.П. Петровым, который в 1907 году вспоминал о нем: «Весь склад и манеры его прямо вам говорят, что это человек хитрый, пронырливый, неискренний и скользкий»150. Конечно, не всегда Гапону удавалось «чисто» срабатывать «в свою пользу». Бывали и осечки. И осечки очень болезненные для его самолюбивого характера. Не случайно поэтому он предпочитает кое-какие эпизоды из своей деятельности в рабочем движении излагать в автобиографии в искаженном виде, умалчивая действительные причины некоторых событий. Об одном из таких эпизодов мы и хотим коротко рассказать. Тем более что эта осечка – неудача Гапона из разряда тех, контекст которой, как нам кажется, мало кому известен.

Летом 1904 года Гапон, воодушевленный первыми успехами своего начинания в Петербурге, попробовал вновь оживить принцип всероссийского характера своей организации. Этот принцип, как мы знаем, был при утверждении устава изъят из него: министерством внутренних дел Гапону разрешалось действовать только в столице. Но достижения в развитии «Собрания» кружили Гапону голову, он хочет большего – создать отделения своей организации в других городах России. С этой целью он 19 июня приезжает в Москву, ставя перед собой задачу распространить идеи и принципы «Собрания» на продолжавшие существовать зубатовские организации151. Другими словами, Гапон хотел вырвать эти рабочие союзы из-под опеки властей и поставить их под свой контроль. В донесении от 6 июля 1904 года министерству внутренних дел от управления московского генерал-губернатора, которым, как известно, был великий князь Сергей Александрович, по поводу пребывания Гапона в Москве говорилось, что он без разрешения полиции посещал собрания союзов, расспрашивал об их деятельности, «причем, нисколько не стесняясь присутствием рабочих, позволял себе критиковать организации рабочих города Москвы, доказывая их крайне малоуспешную деятельность, зависящую от узких рамок существующих уставов обществ взаимопомощи»152.

Миссия Гапона во вторую столицу окончилась, как и следовало ожидать, неудачей. Ни Д.Ф. Трепов, ни великий князь, которые, как мы помним, поддерживали начинания Зубатова, не отказывались пока от его идей, а потому и не могли оставить без последствий попытки Гапона подорвать контроль московских властей над рабочими союзами, созданными Зубатовым. В итоге полицией было предложено Гапону покинуть Москву и ограничить свою деятельность Петербургом.

Однако Гапон не успокоился и из Москвы тронулся в Харьков, где также его ждала неудача. Ее подробности нам неизвестны. Из Харькова Гапон переезжает в Киев. Видимо, он решил воспользоваться тем, что хорошо знавший его Клейгельс был в это время назначен сюда генерал-губернатором153. Прибыв в Киев, Гапон тут же явился к начальнику охранного отделения Спиридовичу и сказал, что он действует якобы с ведома Лопухина и просит поддержки в создании в городе легальной рабочей организации154. Естественно, что Спиридович отказал Гапону, не имевшему никаких письменных подтверждений того, что он действует по поручению Лопухина. Уже позднее, когда киевский шеф охранного отделения был в столице и доложил своему петербургскому коллеге об этом случае, выяснилось, что никаких полномочий Гапону не давалось, и Лопухин, как вспоминает Спиридович, «возмутился нахальством и ложью Гапона»155. В этом киевском эпизоде весьма наглядно проявилась вся авантюристичность натуры Гапона.

Не добившись ничего в деле реализации своих планов в Москве, Харькове и Киеве, Гапон пытался действовать и в Полтаве, но также безуспешно. Тогда Гапон решил, как он сам вспоминал, что будет разумнее заняться укреплением рабочих организаций в Петербурге, нежели напрасно растрачивать силы на провинцию156. Однако перед возвращением в столицу он заехал в деревню к отцу, чтобы обговорить с ним некоторые личные вопросы157. Из-за расходов на отделения «Собрания» у Гапона не было лишних денег, необходимых ему для того, чтобы нанять гувернантку к двум детям от Уздалевой, его второй жены. По просьбе Гапона отец согласился заложить дом и землю и, получив деньги, 750 рублей отдал сыну. 15 июля 1904 года пришло известие об удачном покушении эсеровских боевиков на министра внутренних дел Плеве. Гапон срочно возвращается в Петербург, он огорчен убийством Плеве, так как через него намеревался добиться получения средств на устройство училищ для рабочих158. Война с Японией продолжалась, успехов в ней Россия не достигала, и убийство Плеве в этом смысле могло принести лишь дополнительные социально-политические трудности для правительства. Именно поэтому оно вскоре несколько подновило свой курс, предоставив обществу право подавать петиции на имя царя о желательных улучшениях в государственном управлении, что было охарактеризовано в прессе как наступление эпохи «доверия» и даже «весны»159.

Возвращение Гапона в Петербург совпало и с появлением определенного рода трений между отделами «Собрания», о чем Гапону писали члены его тайного комитета. Думается, что все это было связано с тем подспудным противоборством, которое начинало проявляться внутри организации между различными точками зрения на характер будущей деятельности «Собрания». Для понимания того, о чем здесь идет речь, остановимся несколько подробнее на работе «Собрания». Уже много месяцев работал клуб на Выборгской стороне, разворачивали свою деятельность первый и второй отделы «Собрания». У Гапона даже появилась мысль об издании своей газеты160.

Власти и полиция пока вроде бы не имели претензий к деятельности отделов, проводивших свою работу в лояльных режиму рамках. Вот, например, судя по протоколу, как проходило 6 июня 1904 года собрание в первом отделе, что за Нарвской заставой161. Начали с молитвы «Царю небесный», затем заслушали ответ царя на посланную ему телеграмму при официальном открытии «Собрания» 11 апреля. Потом выступил один из ответственных руководителей «Собрания», призвавший рабочих, «соединяясь вместе, иметь оборону от иноверцев, всячески старающихся вредить русскому единению». Далее говорилось о том времени, когда «существовали патриархальные отношения между рабочим и хозяином», рассматривалась правительственная политика в отношении рабочего класса в разных странах – в Англии, России, Германии.

Возвратившийся в Петербург Гапон осмотрелся и, оценив обстановку, устроил 19 сентября в большом зале дома Павловой, в одном из лучших столичных помещений, вечер, на который пришли более тысячи рабочих, многие с женами и детьми162. На вечер были приглашены известные артисты, в зале играл духовой оркестр из рабочих, присутствовал генерал Фуллон. Гапон был хорошим психологом, он не мог не понимать, что расширение деятельности «Собрания», подключение к нему многих новых сотен рабочих неизбежно вызовет появление и левых настроений в организации. В душе Гапон этого не хотел и не стремился к этому, хотя в своей автобиографии и утверждает обратное. Но это все задним числом. Конечно, он искренне желал помочь рабочим улучшить свою жизнь, но достичь этого надеялся путем, который был нереален. И в этой раздвоенности его личности заключается, как нам кажется, вся трагедия Гапона.

Вот и этим вечером в Павловском доме он надеялся, вероятно, несколько приглушить вызревающие в организации левые настроения. Гапон понимал, что простым рабочим, особенно их женам, конечно же, льстило, что они находятся в великолепном помещении на своем собственном вечере, что перед ними выступают известные артисты, что к ним прибыл сам петербургский градоначальник Фуллон собственной персоной. А подтекст этого вечера у Гапона и, разумеется, у властей просматривается очень явственно: все это рабочим можно иметь совершенно законным путем и без каких-то там политических выступлений и забастовок, надо лишь не слушать смутьянов в лице всяких революционеров, социалистов и студентов.

Надо сказать прямо, что расчет Гапона устройством этого вечера поднять авторитет «Собрания» был верен, и к нему стали поступать просьбы от рабочих об открытии в разных концах Петербурга новых филиалов организации163. Сочувственное отношение Фуллона к гапоновским начинаниям благоприятствовало росту «Собрания», который особенно усилился с осени 1904 года. Они открывались один за другим: в октябре было уже 9 отделов с 5 тысячами членов, платившими взносы, в ноябре – 11 и 9 тысяч рабочих в них, 12-й отдел был создан в конце 1904 года в Сестрорецке164. Другими словами, в течение неполных последних четырех месяцев года было создано 10 новых отделов «Собрания», и их общее число достигло 12; они охватывали все районы столицы, а также Колпино и Сестрорецк, находились в важнейших рабочих кварталах Петербурга165. Эти отделы были следующие: Выборгский, Василеостровский, Нарвский, Невский, Коломенский, Петербургский, Московский, Рождественский, Гаваньский, Колпинский и на Обводном канале, а также в Сестрорецке166. К концу 1904 года все эти отделы «Собрания» насчитывали уже до 20 тысяч членов, из коих 7–8 тысяч платили взносы167. Гапон в связи с этим писал впоследствии: «…если бы мы могли действовать еще несколько месяцев без помехи, то вероятно, что к нам примкнули бы все рабочие всего Петербурга»168.

Так ли это было бы на самом деле или нет, сегодня уже никто не скажет, но одно и ныне бесспорно – авторитет «Собрания» был велик, к его отделам рабочие тянулись. И это тоже было понятно, особенно с позиций более позднего времени. Ведь фактически рабочий вопрос общество того времени мало замечало, забывало о нем. Что же касается простых рабочих, то им зачастую было не до политики, когда всю жизнь кладешь исключительно на борьбу даже не с нуждой, а просто с нищетой. И поэтому «Собрание», его отделы были для них, говоря языком А.Н. Островского, «светлым лучом в темном царстве».

Спустя полгода после официального признания организации отделы «Собрания» стали приносить доход, что позволило открыть потребительские лавки и чайные169. Гапон регулярно выступал перед рабочими, проводил с ними беседы. В августе-сентябре 1904 года эти беседы излагались в «Русской Газете»170, редактором которой был уже известный нам Н. Строев (С.Я. Стечкин), выступавший перед членами отделов по текущим вопросам; газета эта стоила недорого – одна копейка за номер и, конечно, покупалась многими. В отделах проходили и собрания женщин, всю работу среди которых вела В.М. Карелина171. Гапон, безусловно, проводил огромную работу среди фабричных. И хотя он все успехи «Собрания» приписывает в своих воспоминаниях только себе, его заслуги в деле объединения рабочих бесспорны. Одаренный даром слова, что многими, думается, незаслуженно отрицается, нервный и увлекающийся, он увлекал за собой и других, действуя своими экзальтирующими речами на сердца простых и неопытных слушателей. А поскольку выступать тогда открыто перед рабочей аудиторией имело возможность немного приличных ораторов, тем более из числа социалистов, то, следовательно, и конкурентов-то у Гапона было в этих условиях немного, а практически их и вообще-то у него не было.

Деятельность открывавшихся по всему Петербургу в течение 1904 года отделов «Собрания» имела сначала, как мы уже указывали, вполне невинный характер. Новые люди принимались в отделы по рекомендации двух членов «Собрания», новички вносили небольшую вступительную плату, а затем, как и все, платили ежемесячные взносы. Фабричные собирались в свои отделы для отдыха после дневной работы, беседовали о своих нуждах, выясняли возможности материальной помощи. В хороших и больших помещениях, где находились отделы, были библиотеки, устраивались платные музыкальные и танцевальные вечера. Всеми вопросами работы отделов, включая и соблюдение порядка во время вечеров, ведали специальные люди, избираемые самими рабочими. А.Е. Карелин вспоминал: «У рабочих была страшная охота заниматься. И чем только они не занимались. Кто математикой, кто русским языком, а кто и иностранными языками. На что они были им, не знаю, а занимались и этим. Занимались музыкой и даже гимнастикой»172. Словом, отделы были, в нашем понимании, клубами, небольшими дворцами, с хорошо поставленной в них культурно-просветительной работой.

Естественно, что полиция не беспокоила отделы «Собрания», хотя оно уже объединяло в своих рядах значительную часть петербургского пролетариата. Она довольствовалась пока тем, что на всех заседаниях и вечерах «Собрания» всегда присутствовали филеры, аккуратно докладывавшие наверх о происходящем в отделах. Потом это обстоятельство стали трактовать таким образом, будто любое выступление в отделах против политики правительства грозило оратору неприятностями, что Гапон, дескать, специально «засвечивал» в помещениях «Собрания» революционно настроенных рабочих и социал-демократов. Старожил гапоновской организации И. Павлов по этому поводу позднее писал: «Утверждения, что были случаи арестов после смелого выступления в отделах, не имеют оснований, так как фактически ни один такой случай, сколько мне известно, ни разу не был подтвержден»173. Интересно и высказывание на этот счет другого основателя организации Н. Варнашева, который, отдавая дань заслугам Гапона, так писал о его деятельности в «Собрании». «Какими способами удавалось Гапону внушить властям доверие к „Собранию“ и в дальнейшем совершенно ослабить надзор за последним, – подчеркивал Варнашев, – утверждать не решаюсь. Но то и другое было достигнуто не вдруг, а как бы завоевывалось исподволь, незаметно. Этою постепенностью объясняется мое затруднение дать определенный ответ. Одно ясно и несомненно для меня: работа в этом направлении была для Гапона очень нелегкая. Это устанавливаю очень отчетливо по тому ощущению неловкости, которое испытывал, видя Гапона усталым, измотавшимся, за целый день околачивания порогов у властей, и неуверенного в успехе»174.

Итак, «Собрание» набирало силу. Власти благоволили к Гапону и его организации. Фуллон во всем доверял ему, не раз встречался с ним. В начале декабря 1904 года градоначальник присутствовал на открытии еще одного отдела – Коломенского, расположенного на Шлиссельбургском тракте175. Настроение присутствующих было настолько лояльное, что когда Гапон окончил окропление нового помещения святой водой, рабочие, приложившись после молебна к кресту, целовали затем руку Фуллона и просили его сфотографироваться вместе с ними176. Гапон пишет, что он был возмущен этим поступком рабочих, но сдержал себя. Когда же Фуллон уехал, то Гапон стал выговаривать рабочим, призывая их сохранять собственное достоинство и самоуважение.

Надо сказать, что такого вот рода поведение Гапона в отношении рабочих высоко ценилось ими. Гапон никогда не жалел ни времени, ни сил на беседы с людьми. Осторожно, но настойчиво он подбирал себе среди них таких товарищей, на которых мог бы вполне положиться, которые могли бы вместе с ним работать над осуществлением общего плана. Гапон, и надо отдать ему должное, стремился расшевелить рабочую массу, поднять ее на борьбу за свои человеческие права. И для этого он имел, как нам кажется, определенные данные. Несмотря на то что многие современники Гапона дают ему резко негативную характеристику, тем не менее никто ведь не станет отрицать и того, что многие другие, знавшие Гапона, высказываются о нем с противоположных позиций. Вероятно, все же при оценке личности Гапона нам придется всегда делать поправки, имея в виду политические симпатии и антипатии его оппонентов. Ну и, конечно же, непредвзятость. Непредвзятость ни при каких обстоятельствах. В противном случае искажение правды неизбежно. Так вот с точки зрения тех, кто тесно и близко общался с Гапоном, отмечали, что он обладал личным обаянием, умел в обращении с рабочими всегда сохранять товарищеский тон. И поэтому не случайно, что среди рабочих у Гапона всегда было много восторженных и страстно преданных ему людей, готовых пойти за него в огонь и в воду.

Разумеется, не все было так гладко и в отделах, и в организации в целом, как это, может быть, кому-то показалось из нашего рассказа. Власти, правда, пока не вмешивались, но они не могли не видеть, а тем более «не слышать», что «Собрание» начинало понемногу выходить за пределы намеченной в уставе деятельности. Конечно, мало-помалу Гапон сближался с наиболее сознательными рабочими из отделов. Этот достаточно тонкий слой близких к Гапону лиц находился во главе и «Собрания», и отделов. Так, председателем Нарвского отдела был В.А. Иноземцев, вместе с которым это отделение как бы курировали от «центра» Филиппов и Рудак; делами Василеостровского отдела заправляли Карелин и Усанов, Коломенского – И. Харитонов, Петербургского – Н. Степанов, Рождественского – С. Кладовиков, Невского – Н.П. Петров…177 Уже многие руководители «Собрания» носили дружеские клички: Варнашева окрестили «наместником», Карелина – «министром финансов», Кузина – «министром внутренних дел»; последнего Н.П. Петров называет «фискалом» Гапона, указывая, что, как он думает, именно благодаря Кузину Гапон относился к нему доверительно178.

И все же, несмотря на эту «патриархальность» во взаимоотношениях между руководителями отделов и в среде гапоновского окружения, «Собрание» в целом, включавшее в себя уже многие тысячи рабочих, начинало серьезно «леветь». Первоначально, когда работа велась в одном-двух отделах, тесный круг лиц, связанных с Гапоном, действовал в общем-то без особых разногласий между собой: последний мог их всех контролировать, равно как и они его. А среди простых рабочих, собранных воедино, в случае каких-либо недоразумений брала верх ряса Гапона. Однако те, кто группировались вокруг супругов Карелиных, стояли в определенной оппозиции к Гапону. Их называли «штабными», и они все более недоверчиво относились к нему, видя, что когда пришлось разбрасываться в работе по многим отделам, Гапон старается освободиться из-под их опеки, начинает гнуть какую-то свою линию, для чего стремится проводить в отделы своих людей.

«Штабные» и другие более сознательные рабочие, все они в большинстве своем в той или иной мере прошли партийную школу, но по тем или иным причинам к партиям не примыкали. Несомненно, что отдельные лица из этого числа рабочих с партийной окраской входили в «Собрание», являясь членами каких-либо партий, и содействовали проведению в нем политической пропаганды. Однако в целом характер движения, развивавшегося в отделах и постепенно начинавшего выходить за их стены, был все-таки беспартийным. Основная масса рабочих, входившая в «Собрание», относилась к партийным, вне зависимости от их политической окраски, как и вообще к интеллигенции, с определенным недоверием.

Так вот именно из «штабных» и формировалась «оппозиция» Гапону, которая следила за его тактикой и оказывала на него влияние, и Гапону становилось все труднее проводить какую-либо свою линию, не считаясь с ее мнением, он все более следовал тому, что говорила эта группа. О чем здесь идет речь?

Мы уже упоминули, что деятельность отделов начинала постепенно выходить за рамки устава. В чем это проявлялось конкретно? Как известно, во время заседаний в отделах исполняли «Боже, царя храни». Но приблизительно где-то в октябре 1904 года петь его, по словам Гапона, перестали179. Разумеется, не Гапон был инициатором этого прекращения.

Далее. По уставу «Собрания» его членами могли быть только рабочие «непременно русского происхождения и христианского вероисповедания»180. Поначалу иноверцев не только не принимали в «Собрание», но даже вообще удаляли с заседаний. Однажды это, например, сделал лично Варнашев (одни авторы говорят, что это произошло в отношении петербургского старожила рабочего немца, другие – рабочего эстонца) и в такой форме, что своим обскурантизмом смутил даже Гапона181. Здесь поэтому будет уместно остановиться на изменении отношения Гапона к еврейскому вопросу. Вот что об этом писал в своих воспоминаниях И. Павлов. «На еврейский вопрос, – подчеркивал он, – Гапон смотрел так, как подобает современному человеку и в особенности социалисту, но также лишь в теории, а на практике он евреев не любил и проводил тенденцию, что в „Собрание“ евреев допускать не следовало, хотя и оговаривался, что до поры до времени. И в этом отношении надо правду сказать, что оказался более последовательным, чем в каком-либо другом случае, так как когда „Собрание“ уже стало развертывать свою широкую деятельность, – это спустя уже около года своего существования, – он не раз говорил, что наступила пора привлекать евреев к общей работе и что теперь общие усилия очень желательны, – это он говорил без всякого постороннего понуждения»182. В конце 1904 года евреев уже принимали в члены «Собрания», и они были в различных отделах183. Словом, мы видим, что Гапон чутко улавливал изменение как обстановки в обществе, так и настроений в «Собрании» в связи со значительным расширением его деятельности в Петербурге.

Наконец, необходимо остановиться на том, как отделы «Собрания» начинали относиться к продолжавшейся войне с Японией. Первоначально особого интереса к ней в отделах не проявляли, хотя и желали, естественно, победы русскому оружию. Но время шло, побед не было, наоборот, война обнажала все новые болевые точки в области политики и дипломатии царизма, в экономике и военном деле России. Критика язв режима, недостатков существующего строя стала выплескиваться на страницах газет и журналов, в речах ораторов на собраниях и заседаниях различных буржуазно-либеральных обществ. Естественно, что все это не могло пройти мимо «Собрания», не найти отклика в отделах. Об этом вспоминают и сам Гапон, и Варнашев, и Павлов. Последний, например, в связи с критикой войны с Японией и характером пропаганды на этот счет писал: «Был намечен кружок наиболее развитых рабочих, который выработал, под руководством Гапона, целый план действий. На обязанности этого кружка лежало внимательно следить за газетными статьями и отмечать самые животрепещущие и наиболее отвечающие моменту. Затем статьи эти сообща обсуждались, распределялись роли и по намеченному плану с надлежащим освещением или прочитывались целиком, или излагалось их содержание на рабочих собраниях…»184

В отделах хорошо воспринимались газеты «Наша Жизнь» и «Наши Дни», часто выражавшие по текущим вопросам внутренней и внешней политики взгляды оппозиционно настроенных групп общества185. В отделениях «Собрания» пропаганда и агитация среди рабочих в связи с нараставщим критическим настроем российского общества велась, как вспоминал впоследствии Н. Варнашев, по двум направлениям186. Во-первых, проводилась мысль, что дальше так жить нельзя, что царя окружают и обманывают продажные министры и поэтому ему надо дать в помощь народных представителей. Во-вторых, подчеркивалось, что рабочие тоже должны сказать свое мнение, присоединив его к голосу других сословий. А выразить это надо хотя бы в форме резолюции, но сделать так, чтобы правительство не смогло замолчать и скрыть высказанное рабочими.

После убийства Плеве новым министром внутренних дел в августе 1904 года был назначен князь П.Д. Святополк-Мирский. С его приходом связывают перемены в отношениях правительства к кругам либеральных помещиков и буржуазии. Конечно, причиной перемен была не фигура самого Святополка-Мирского, а назревание в стране революционного кризиса и неудачи царизма в войне с Японией, что и усилило оппозиционное брожение в этих слоях. Что же касается нового министра внутренних дел, то он просто официально стал проводить линию на некоторое ослабление охранительной политики правительства. Была объявлена частичная амнистия, смягчена цензура, разрешили проведение земских съездов. В России это время стали называть, о чем, кстати, пишет и Гапон, периодом «весны»187, а самого П.Д. Святополка-Мирского именовать даже министром «общественного доверия». Именовали его еще – это время – и «банкетной кампанией» в связи с тем, что в Петербурге, Москве, в других крупных городах России отмечали 40-летие введения судебных уставов путем устройства с разрешения властей банкетов, где представители либеральной оппозиции произносили речи о необходимости конституции, предоставления свобод, принимали резолюции с ходатайством о проведении некоторых политических реформ. Например, в Петербурге, несмотря на запрещение правительства, 6–8 ноября 1904 года проходил съезд земских деятелей, принявший в своих заседаниях резолюцию о необходимости проведения в жизнь принципов: неприкосновенности личности, свободы слова, печати, собраний и союзов, равенства в правах, изменения положения крестьян, участия в законодательстве народного представительства как особого выборного учреждения188. Затем в Петербурге же 20–21 ноября 1904 года состоялось собрание присяжных поверенных и их помощников189. Не допущенные в помещение Окружного суда, они собрались в Городской думе, где вынесли резолюцию о необходимости введения народного представительства. В резолюции также подчеркивалось, что без признания за всеми гражданами равных прав, без гарантии неприкосновенности личности и жилища, без свободы совести и вероисповедания, свободы печати, собраний и союзов невозможна правильная организация отправления правосудия. Характерно, что именно в этот период, в ноябре 1904 года, Святополк-Мирский выступил с проектом реформ, предусматривавших включение в Государственный совет и выборных представителей от земств и городских дум.

Такова была та атмосфера, которая формировалась в общественном сознании России к концу 1904 года. Разумеется, все это не могло пройти стороной и не отразиться на работе отделов. Наоборот, складывавшаяся в стране обстановка самым прямым и непосредственным образом вызывала брожение и в умах членов «Собрания», подталкивала их к более активным действиям в борьбе за свои права, вовлекала в этот поток и самого Гапона, ставя его перед необходимостью определяться и делать выбор своего дальнейшего пути: с народом или в стороне от него. Для Гапона начинался трудный путь восхождения на Голгофу.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
18 noyabr 2025
Yazılma tarixi:
2025
Həcm:
440 səh. 1 illustrasiya
ISBN:
978-5-00269-055-8
Müəllif hüququ sahibi:
Алисторус
Yükləmə formatı: