Kitabı oxu: «Роман с «Алкоголем», или История группы-невидимки»

© Игорь Матрёнин, 2019

Вступление

В сугубо наших, «старпёрских» журналах «Классик Рок» и (уж простите нас за «клановую оригинальность») «Ин Рок» на «рекламке» одного музыкального магазина среди толпы горделивых звёздных винилов можно увидеть маленькую пластиночку «Алкоголь» – это мы. Это наш единственный пока за четыреста лет диск, альбом группы-невидимки. И это тайное существование и есть наш грустный символ.

Собственно, «цельный год», а то и больше, «commercial», сиречь реклама нашего лукавого первенца «С кем угодно» жила на страницах обожаемого мною «Классик Рока». А вот когда её законный срок истёк, то среди сиятельных и высокомерных физиономий Джаггера и Планта всё равно крохотной, но нахальной звёздочкой осталось гореть наше родное творенье. Ну и пусть, что в таком почти курьёзном формате.

Некоторые именитые критики с орденоносными продюсерами называют нас «лучшими авторами в стране», и даже если это не совсем так, то полное замалчивание нашего «светлого лучика в богатой палитре «рокенрола» так мистически странно и невероятно грустно…

Вот поэтому я и решил создать эту полную весёлой печали книжку, чтобы всё же осталась в памяти хороших людей она, загадочная группа-невидимка с «опасным», а на самом деле таким смешным названием «Алкоголь».

Металлическая свадьба

Школьником я был совершенно «неопознанное» существо до тех самых пор, пока в моей жизни не появились Beatles, Presley, вообще рок, и такое жутковато-безвкусное, но безумно притягательное (причём, до сих пор) явление, как Heavy Metal.

Мои вечно подростковые (теперь уж я знаю это наверняка) уши ласкают, как и раньше, слова-пирожные, слова-шоколадки: Accept, Manowar, Slayer, Kreator и прочая восхитительная «метальня́» 80-х. И как эта кипящая каша уживалась и уживается в моей кудрявой башке? С одной стороны Lennon и вся «Битля т́ина», Stones, James Brown, Iggy Pop, заумь прогрессива, вроде King Crimson и Van Der Graaf Generator, «околоавангардные» John Zorn и Zappa, IDM-электронщики, гранж- и неофанк-бумы и… Этот вульгарный, будто тушёная капуста, и болезненный, как тинэйджер Heavy-Thrash-Speed-Death-Black Metal! Видимо, это любовь, а любовь, как известно…

Однажды мой замечательный папа спросил меня во время семейного ужина, слегка под хмельком: «Сынок, когда же мы тебя потеряли?». А я же легко ответил ему, не задумываясь ни на секундочку: «А помнишь, папуль, когда наш модный дядя Володя Новиков разрешил мне послушать две кассеты Битлов на недельку, вот точно до мгновения тогда!». Потрясённый мой папка неподдельно сокрушался и даже грозился высказать свое суровое «фи» другу семью, но вирус «рокенрола» уже было не вытравить, с этим нужно было смириться, как смиряются несчастные родители наркомана, что подкидывают ему сами на дозу, лишь бы любимый сыночка «торчал» при добрых предках, «ставился», но в заботливой семье. И эти два волшебных сборника Битлов, как сейчас помню «1963–1966» и «1967–1970», прорвали плотину серости в моей судьбе, и понеслась…

Через друзей моего неосмотрительного отца, кстати, психов-меломанов окончательных, я получил сокровище в виде довольно стрёмного катушечника и фантастического кредита получать любые записи в любом количестве. Мы, живущие в современном аудио-аду mp3, «торрентов» и любой rare-записи в течение минуты, и представить уже не сможем, что значит в «совдеповские» времена для провинциального подростка лавина, обрушившаяся прямо в его хрупкое сердце: T. Rex, Hendrix, Nazareth, Pink Floyd, Stranglers, Boomtown Rats, Ten Years After, Three Dog Night, Paul McCartney… В общем, песенка группы Алиса «Меломан» для меня совсем не пустая рэп-телега.

Я бывал на тысяче меломанских квартир, общался на равных со «старпёрами-корешами» простодушного отца и от каждого уносил в дрожащих руках частичку нового «рокенрола». Удивительно то, что мой весьма музыкальный папа абсолютно равнодушен к сему жанру музыки, и кроме «вечнозёленых» классиков советской эстрады Антонова, Пугачевой, Ротару и Лещенко не признаёт никаких «кричащих, визжащих и сипящих» иностранных авторитетов.

Параллельно шла «отрава» Аквариумом, Майком, Браво, Машиной, Звуками Му, и тоже исключительно по отцовским «подпольным» знакомствам. Бедный мой папа, он сам «загубил» своего непутёвого сына! Я бесчеловечно стёр все кассеты с его записями – какие-то японские оркестры с кукольным вокалистками (сейчас оказывается, что это неслабые и невосстановимые редкости), бесконечных Розенбаумов, Полей Мориа и Джеймсов Ластов… Стыдно… Высоцкого, кстати, я не тронул – не поднялась даже моя безжалостная рука. Ну, во-первых, я сам страстно любил его, а во-вторых, даже благоговейно почитал за правоверного рокера. Просто новой музыки появлялось настолько много, что я не мог поступить иначе, папа, прости!

Потом сердобольные кореша по двору просветили на тему Clash, Pistols, Damned, Pogues, Гражданской обороны или «Гражданки», как у нас тогда умилительно говорили. «Панкуха», кстати, шла совершенно свободно рядом с Black Sabbath, Metallica и Dio.

Знакомство с местным «мафиози» Сашей (фамилию благоразумно не привожу, ибо это сын покойного друга отца, ну и признаться, не знаю, что там сейчас с криминалом) обогатило меня всем тем, что авторитетный Саша называл сочно «тращь». Вот так, ни больше, ни меньше – «тращь», ну то есть, Thrash Metal. Он «по работе» общался с совершенно одиозными личностями, вроде качков-призёров и суровых бандитов, отсидевших «на химии» и похуже, но сам внешне был тихий, интеллигентный человек, преданно любивший музыку. Невысокий, актёрской внешности и в куртке с нашивкой «Motorhead», он был кумиром моего музыкального детства. Как же я, неприкаянный, мечтал о такой драгоценной нашивке! Его волшебная коллекция винила поражала мое оболдуйское воображение: в «нулёвейшем» состоянии Voivod, Slayer, Exciter и до фига всего такого.

Первая моя пластиночка, трепетно купленная в складчину, была добыта именно через него за 90 рэ. Для сравнения, тогдашняя «средненькая» инженерская зарплата, на минуточку, была сто двадцать. Это был «выдающийся» германский «тращь» Exumer. До сих пор до маниакальности упорно ищу этот роскошный винил, поскольку нижегородские «родные» гопнички подло «выкружили» его у моих товарищей по «меломанству». Меня не было с ними в тот злополучный день на «куче» (пластиночной толкучке, для неграмотных), и слава Богу, я бы не пережил такой «чудовищной потери» прямо на невинных глазах. Такой музон, такой конверт, это было «космическое» что-то…

Отчётливо, будто вчера, я помню, как отчаянно отсчитывал олимпийские рубли из своей детской коллекции, чтобы «достойно» добрать до своей доли. Эх, отвечаю и клянусь – я всё равно найду и выкуплю святыню юности! Возвращаясь к «властителю моих дум» Саше, скажу, что хоть он и был отменный «каратэка», но говорил всегда очень спокойным, тихим голосом, однако в котором всегда чувствовалось нечто неуловимое, сила, намёк на угрозу, что ли, в общем, то, что всенепременно должно присутствовать в криминальной харизме реального районного авторитета. Ну во всяком случае, как я себе это наивно тогда представлял.

Хорошо бы нашлись идиотики, которые не пропустили бы эту главу про HMR (Heavy Metal Rock для совсем уж «непосвященных»), да «благородное наше меломанство». Понимаю-понимаю, это, вероятно, скучновато, но остановиться, граждане, я уже не смогу, а посему помучаю ещё немного и вас и своё утомленное ностальгией сердце.

С кем общался в школьные годы я – ботаник и из ботаников, дохляк и очкарик… Коля Херувимов, мой верный кореш по «священному металлу» был старше меня на год. Не знаю, зачем уж он таскал меня за собой, выгоды от меня было сущий ноль, ну разве что он считал меня пригодным для роли компаньона по «снятию тёлок». Ну, «типа, симпатичный, стой и помалкивай для антуражу», а я, мол, «сам уболтаю».

Проныра он был ещё тот, вечно чем-то приторговывал и балансировал на грани «члена воровской шайки и фарцовщика винилом». Ну это уж, конечно, я «по-писательски» загнул, но малая частичка истины водилась в моей шутке…Я не осуждаю его никоим образом. Небогатые его родители не помогали ему совершенно, и рассчитывать он мог лишь только на ловкого себя самого. Но методы добычи денег были, мягко говоря, затейливые. Приводить примеров, как говорится, не стану… Но любовь к сиятельному «Accept» и женскому народонаселению сгладила наши этические противоречия. И конечно же, святой справедливости ради не могу не отметить его фантастическое чувство юмора, порой бьющее через такой уж край, что можно было бы в нём и немного сократиться.

Но тогда это уже был бы вовсе не тот замечательный дружок мой Николай. Курьёзный случай, кстати, произошёл с ним в трудовом лагере…

Хорошее слово – лагерь, правда?! Для тех, кто не застал – это летнее занимательное времяпрепровождение советских школьников под чутким присмотром классных руководителей, которое заключалось в прополке совхозно-колхозных полей, получения пизд…лей от деревенских, ну и попытках потискать за территорией «ту» девчонку, на которую с интересом посматривал в школе.

Деревенские, кстати, с большим нетерпением ждали нас, летних городских гостей, ибо жизнь их становилась с нашим приездом интересной, наполненной смыслом. Во время вечерней поверки каждый из выстроенных по периметру спортплощадки пионеров и комсомольцев мог быть тихонько выдернутым из строя и «отметелен» до полусмерти нашими сельскими друзьями.

Вот в эту-то идиллическую атмосферу и влились наш Коля Херувимов и его милый друган Серёжа Карабанов, в качестве нелегалов. Серёжа давно уже не числился в школе и находился на «привилегированном» обучении в «ПТУ». Прибыл он по любезному приглашению Николая, который честно отпахал свою смену раньше и клятвенно наобещал «мсье Карабанову», что после каждого из обедов и ужинов остаются (цитата) «полные бачки жратвы». К вечеру выяснилось, что никаких излишеств не ожидается, и Карабанов, наморщив остатки ПТУ-шного мышления, выдал: «Колян, я не понял, ты же обещал полные бачки жратвы?!». Это были типичные жертвы легенд и мифов о трудовых лагерях. Они были крайне смешны тогда в своей босяцкой наивности, но мы всё же накормили их, бедолаг, вскладчину, чем смогли.

Предки мои, покорно скрипя зубами, терпели мою «чокнутую» музыку, но только не «Heavy». Припоминаю лишь единственный уникальный прецедент вынужденного терпимого отношения. Это случалось, когда я после школьных ненавистных занятий «правильным лохом» ездил ещё и в Универ на подготовительные курсы. Вот тут я отрывался! Когда я триумфально возвращался, суетливые мамуля и бабушка бегали вокруг уставшего и «нагруженного знаниями» сознательного дитятки с тарелками и кастрюлями, а я самодовольно ужинал и «дурни́ной» слушал злобную «спиду́ху» Exciter, особенно смакуя милую песенку «Black Witch». И никто не посмел бы сказать мне и слова упрёка – сы́ночка заслужил… Куражась безнаказанностью, я сановитым барином кушал под этот самый Exciter рядом с нашим куцым «шкапчиком» на кухне. Вся эта комическая ситуация была просто парадоксальной: я лихо врубал «спид-метал», а любимая мамочка совсем не ругалась и даже не пугалась этих людоедских дикостей – сынок поучился, кушает-слушает – отдыхает. А песенка, доложу я вам, была не для слабонервных, просто приглашаю всех желающих представить, как speed-группа играет «медляк».

И наконец, ещё одно сугубо яркое «HMR-воспоминание» – «молодая, да ранняя» свадьба одного моего бывшего одноклассника. «Замечательным» нашим свадьбам я надеюсь посвятить ещё несколько слов отдельно. Чудовищней и пошлее события быть не может, тут я мыслю только за родную Россию, ибо за границей мне на тамошних бракосочетаниях так и не довелось побывать. Боюсь, у меня не хватит природной язвительности и сарказма, чтобы передать на терпеливой бумаге все прелести этого довольно жуткого действа. Дружище, дорогой, это не про твою свадьбу конкретно, не сердись и не думай плохого! Я не хочу обидеть никого, но…

Эта свадьба была просто выдающейся для меня, так как я поставил личный рекорд по выпитому в отдельное детское лицо. Два пузыря. Никогда, никогда больше я так не… В общем, никогда мне не было так худо, как в эту страшную ночь…

Но на свадьбе я освоился довольно быстро – через 200 грамм. Все «гоп-чуваки» стали милыми, простушки-девчонки красотками, и каждая из которых, как оказалось, в меня страстно влюблена. Я даже простил краснорожего баяниста, который жарил стандартный набор: «Кто родился в январе – вставай и выпивай…». Ну разве только неожиданно встал поперёк очередного его «искромётного» тоста, показал «козу» и задорно закричал: «Металл давай!». Кстати, он пунктуально перечислил все двенадцать месяцев года, и каждый раз выпил, клянусь!

Я выдал много залихватских трюков, к примеру, эффектно вылил в салатник бутылку красного вина и долго бросал туда яблоки, наслаждаясь красивыми всплесками, и так далее по изменчивому настроению. Последним было то, что я учтиво обратился к сидящему справа подельнику по свадьбе, сопровождая вопрос галантным поворотом предплечья, и свалил на пол всю посуду в радиусе руки. После этого милого фокуса я был ласково подхвачен под мышки и бережно вынесен за дверь.

Свадьба закончилась… Мне немедленно стало грустно, и я, постояв немного в лёгкой медитации перед запертой квартирой, осторожно, как мне тогда казалось, постучал. Мне, как ни странно, милосердно открыли и даже зачем-то впустили обратно. Подумали, наверное, благоразумно – да пусть его сидит, а то потом дверь новую вставлять…

Долго затем я бродил по городу, пугая редких прохожих, пока не очутился дома, обнаружив себя висящим молодецким чело́м, уж пардон за «куртуазности», над общеизвестным фаянсовым изделием…

«Металл давай!» – и даже в самый нелепейший миг Бытия я бросал вызов Вратам Ада!

Клуб курильщиков на двоих

Когда-то, очень давно я и мой замечательный школьный кореш Лёха Вареник, два идеальных воплощений «ботанизма», совершали ежевечерние прогулочные круги по мрачноватому посёлку, рядом с нашими домами. Променады были весьма небезопасны на предмет общения с местным отребьем. Я их и гопниками-то назвать не могу, это настоящие шайки подонков, которые злобно метелили нас, сука, подло грабили и вообще не давали дышать и наслаждаться жизнью в её прекрасных «ботанских» проявлениях.

Описать этих озлобленных, завистливых, жестоких до садизма зверьков лучше, чем прекрасный писатель Елизаров в «Мультиках» нельзя, поэтому всю эту захватывающую гадость нашего детства можно почерпнуть из сей очень сильной книги. Замечу только, что роли членов подростковой «восьмидесяшной» шайки – «Нервный», «Красивый» и все мерзкие остальные, это настолько в точку, будто мы жили с ним в соседних дворах.

Итак, тревожно оглядываясь по сторонам, мы начинали священный обход, огибая в начале пути родную школу № 172. «Дважды школу дураков», как тогда не без причины говаривали, поскольку школа № 86 была печально известна, как «натурально для умственно отсталых». Ну а если произвести некоторые арифметические действия, подвластные даже прилежным воспитанникам школы для УО, можно оценить тот нехитрый ученический юмор.

Далее по кругу следовали жуткие, словно обожжённые дочерна, двухэтажные бараки, где до сих пор, кстати, живут некие люди. И по сей же день они навевают такую безысходную тоску в моём сердце, что, думаю, древний архитектор всего этого пугающего благолепия выполнил свою сверхзадачу – создание полнейшего угнетённого состояния у созерцающего.

Потом на привычном пути возникала замечательная пивнушка-рыгаловка «Колос», где безрассудно пивались нами подростковые напитки, типа «Жигули» и, собственно, фирменный одноименный «Колос» из литровых банок (кружек вечно не хватало – то ли столько было любителей благородного пойла, то ли их элементарно пиз…или со страшной силой). Причём, кто помнит, эффектная пена создавалась с помощью стирального порошка «Лотос», ибо разбавленное водой пивко ну совсем уж не желало пениться, а деловые люди были всегда.

Планомерно движемся дальше по серенькой-серенькой улице Чаадаева, «Чаадаевке». Вот бессмысленный магазин «Семнадцатый», где иногда, пройдя ад многочасовой очереди, можно было разлакомиться килом-другим подозрительных сарделек или сосисок – детское сердце помнит это радостное всё, и теплом разливается любовь к великой жизни, когда проходишь мимо сего Дворца Кулинарии. А чуть пройдя вперед, можно было восторженно лицезреть стадион «Полёт» с обшарпанными трибунами, бассейном, заполненным перенасыщенным раствором хлора, а также турником, на котором подростками различного телосложения творились и «выдавались на-гора» недосягаемые простым смертным «склёпки», «выходы на две» и прочие чудеса «качковской» субкультуры. Мы с Лёхой ничего не выдавали, мы могли только висеть.

Ещё поворот и, огибая «гиперпрестижный» Авиастроительный технарь (Храм Привилегированного Пролетариата), мы оказывались на уютной территории парка авиационного завода. Там жили одинокие лавочки, где чуть позже нами неумело тискались раскрасневшиеся «от томления души» одноклассницы, скромные деревца над головами, тоталитарный забор с обязательной ностальгической колючей проволокой и пара бюстов отважных героев неба, как мне кажется.

И ближе концу однообразного, но почему-то каждый раз всё более увлекательного путешествия (я, кстати, серьёзно) появлялись многовековые дерева рядом с бараками-побратимами «Чаадаевки», и на одном из величавых древ перочинным ножом нами было вырезано сакральное: «Клуб Курильщиков» и наши с Лёхой инициалы. Тут же, в секретном дупле бережно запрятаны были болгарские сигареты «Родопи» в измятой пачке и видавший виды «чирка́ш». Не то чтобы мы так уж дико накуривались, так, несколько «отважных» раз, но всегда было особенно приятно пройтись мимо нашего тайного места.

Ботаньё, эх какое же мы были ботаньё!

Ни капли

Как я докладывал уже ранее, подростком я был совершенно нелепейшим существом. Сейчас мне весьма изрядно лет, но избавился ли я от тревожного ощущения, что я не тот, за кого себя выдаю? Да и даже тот, за которого я вечно прячусь, слегка «недодушен» и как-то не тянет на «крутого» Игоряна. Смиряться с этим я категорически не собираюсь, и неравная борьба продолжается, как говорится, «но пасаран»!

Одевался я тогда диковато, впрочем, как и многие другие мои «стильные» сверстники. Вообразите себе «брючки-недобананы», клетчатую рубашечку расклада «красный и белый», бело-синюю ветровочку, аля «мама купила – ношу», и клоунские кроссовки замечательной, но неизвестной никому финской (!) фирмы «Kumpu». Прибавьте «брейк-дансовую» чёлку и получится Игорян реальный, Игорян-обормотик. И при всём при этом «высокомерное» ощущение себя было, ну никак не меньше, чем у горластого Винса Нейла из «Motley Сrue», ну или уж в крайнем случае, чем у накачанного Пола Стэнли из размалёванных «Киссов».

Таким вот замечательным типажом я и прибыл на день рождения бывшего одноклассника, что только вот отбыл после обязательного «8-го» в неотвратимый «технарь», то есть техникум по-тогдашнему. На славный этот день рождения попал я совершенно случайно, равно как и на его лихую свадьбу. Мы никогда до сего знаменательного события особо не общались, но вот, визит странным образом случился.

Компаха была что надо: пара напряжённых молодожёнов, вечно ругающихся, она в положении, он в напряжении. Он сразу как-то по-идиотски заревновал меня к своей, «с позволения сказать, даме». «Дама», оказавшись в ситуации фальшивого треугольника, сначала польщёно взбодрилась, а потом, сообразив, что со своим уже изрядно просматриваемым «прицепом» может оказаться и вовсе без законного дядьки, стала посматривать на меня несколько озлобленно. Затем чьи-то бесконечные родители, какие-то постоянно укоризненные, в том смысле, что, мол: «Молодёжь, вот вы что творите-то…».

А ещё на званом и не очень пиру восседал наш заводила Володька Коршунов, к нему-то я относился всегда с симпатией. Мы – абсолютно с разных планет, но всегда вот «ладили ваще зашибись». Он – красавец с атлетической фигурой, свой в доску в гопацко-дворовой среде. Я – рохля и дрищ, который методично «огребает» и в школе и на улице. Он убеждённый «волнист» и танцор «брейк-данса». Я – оголтелый «металлюга» и знатный домосед. Он – любимец девчонок и хулиган. Я… Из таких, наверное, вырастают секс-маньяки, если в определённый момент они не понимают, что «недоступным навеки» тёлкам они вполне себе нравятся, а мешает «случайному знакомству» лишь заниженная до состояния замерзания самооценка. Слава Богу, насчет женского полу я кой чего понял… Или нет…

Кстати, для зело непосвящённых: в конце 80-х «волнистами» назывались адепты «New Wave», или «Новой волны» «по-славянскому». Но к этому уважаемому жанру совершенно несправедливо относились в кучу сваленные «электропоповцы» «Depeche Mode», робото-андроидные «Kraftwerk», нечто монструозное, что распространялось по кассетам в виде сборников «The Best Of Italo Disco», сладкие «Modern Talking», двусмысленные «Bаd Boys Blue», ну и вся конченная попсяра варианта «Savage», «Radiorama» и различные «сотоварищи». Заметьте, ни одной команды по чесноку «ньювейвовской», такой вот музыкальный анекдот.

Пока не забыл! Прыгая с места на место (а делать это я буду постоянно, ибо по натуре человек неусидчивый), расскажу-ка я одну презабавнейшую историю, пока не забыл.

Провинциальный город Чкаловск. Год где-то 1986-й. Я и мой закадычный приятель Эдик вразвалочку движемся по центру. «Центр» – это дай Бог с десяток пятиэтажных домов и пара «небоскрёбов-девятиэтажек». Опять та же история: Эдик – ладный чел с мускулами-канатами и мыслями самца-победителя. Я… В общем, «за роялем то же самое». До сих пор силюсь понять, неужели им, «повелителям мира» было со мной по пути. Наверное, я был «потрясающе интеллектуален», другого логичного объяснения я найти не смогу, ну и счастливо самоуспокоюсь на этом. В этом чудном городке получить «в табло» можно было просто ни за что. Так, зуботычина для знакомства, типа: «Ну, а теперь познакомимся, Гена меня зовут!».

Или вот вам ситуация, получившаяся с моим младшим братом Женькой: жёсткий удар «по морда́сям» на дискаче без предупреждения и в это же мгновение женский дикий визг: «Вова, это не тот!!!». Ну а далее долгие утомительные извинения с алкогольными ароматами в лицо: «Не, братан, реально, извини, не разобрали, бл…ть, так вышло, без обид, земеля, ага?». Но если ты необдуманно возжелал зацепить местную красотулю, то ты чокнутый самоубийца, чувак, и это абсолютно серьёзно! Эдик так не думал. Он вообще не думал. Думал его растревоженный короткими юбками инстинкт.

Ремарка: так называемые «волнисты» и «металлисты» были на тот момент непримиримыми врагами. Кстати, с «металлистами» проще – они законно и определённо слушают «хеви». Правда, в Чкаловске на потной дискотеке считалось приличным греметь цепями под «Финальный отсчет» пошлейшей Европы, что у реальных «металхэдов» было бы неприемлемым. Тот же вышеупомянутый Вовка Коршунов жил во дворе, где заправляли «волновики́», и он никогда бы не посмел признаться, что любил кроме попсы ещё и Iron Maiden (а он любил). Он мог пообщаться на эту запретную тему со мной лишь в классе, где была (но, только на этот счёт) некая «зона примирения».

И вот мы с Эдуардом заговариваем (точнее заговаривает он, я делаю лишь свирепое мужественное лицо) с каждой парой чкаловских цыпочек, что дефилирует по бульвару: «Девчонки, а у вас метал-то, вообще, на дискотеках крутят?». «Девчонки», в принципе, познакомиться даже не против, но с опаской отвечают вопросом на вопрос: «А вы что, металлисты что ли?». Эдик тут же, поспешно оправдываясь, «переобувается» на предмет «нет, мы, вообще-то, волнисты!», соображая моментально, по чьей улице мы идём. Ну, дальше следует стандартный набор пошлятины, вроде: «Мы так-то спортсмены, боксёры, приехали на соревнования из Нижнего, вот, ваш город осматриваем…». Дичь полная, но это всегда действовало! Всегда! К сожалению, я так и не освоил этот изумительный свободный стиль и слог сокрушительного съёма, невозмутимый (даже при самых неправдоподобных кульбитах вранья), нескончаемый и всепобеждающий.

Вернёмся, однако, к днюхе. Кроме Володьки присутствовали ещё какие-то особи различных полов. Все «чегой-то» общались, заигрывали, строили планы друг на друга, закусывали… Я пил. Приходя в подобную компашку, я моментально, классовым чутьём чую – здесь мне, «вшивому интеллигентику» и доходяге никто не даст. Это я отчетливо понимал и в любых других компаниях. Словно кармическая фраза из моей же (уж извините) песенки «с кем угодно, только не со мной» навсегда заколдовала меня, и я смирился.

Выпито (и буквально через час) было весьма и весьма немало. Закуской в подростковом возрасте я не интересовался и даже по-панковски брезговал. Такая вот детская бравада приводила в состояние сакральное и даже «архетипическое». В бойкой компашке все давно определились с парами, и единогласно решено было произвести променад, естественно, с вариантами хат без родителей и садово-парковых участков, где можно было скрыться от любопытствующих глаз. Я был уже вполне себе «за», ибо в душной атмосфере стало как-то уж совсем тоскливо и по пролетарски просто. Но! Сметливый Володька заприметил «преступно-халатно» забытую бутылочку «беленькой», совершенно даже не распечатанную… Так просто уйти он не мог. Всеми силами убеждения и чарами души он просил присутствующих добить «манкированную» обществом «поллитрушку». Согласился только я – а почему бы и нет… Хоть какой-то панк-рок. Мы деловито сели друг напротив друга и стали размеренно наливать рюмочки и методично выпивать… Без закуски. Без пауз. Без лишних слов и телячьих нежностей.

И вот «историческое действо» было завершено, и посему пришла законная пора откланяться. Я был бодр, но деликатно отказался от дальнейшей прогулки. Зря, кстати – ибо потом поговаривали, что одна жаркая тётенька всё же томно заглядывалась на меня, но думаю, это было сказано так, из милосердия.

И я остался один-одинёшенек, когда в смятении осознал, как это я в одно мгновение так зверски окосел. Нет, слово не то… Я «гармонично впал» в единство с Космосом и Мировой Душой… Я шёл, затейливо заваливаясь вправо и влево, оживлённо разговаривая со всеми вокруг, а больше сам с собой, истово выкурил пачку сигарет подряд, не докуривая и бросая, сердясь на каждую паршивку-сигарету, за то, что «какая-то ты не такая». Последние три я просто прикурил и немедленно казнил об асфальт. Долго я сиживал в благости на каждой лавочке, включая те самые зелёненькие из детства, что в заводском скверике. Само собой, мне стало худо, и я, едва уже похожий на землянина, прибыл крайне тёпленьким в руки любимой мамы, кричавшей про то, что «как же ты пьян, ты страшно пьян!». А я, предельно сосредоточившись (насколько смог), ответил ей с комсомольским вызовом: «Да я вообще сегодня ни капли!». И мирно опал на кроватку…

Бог ты мой, когда же закончатся эти мои вечные, как вино библейского Ноя, «ни капли»? Никогда!

Петлюра

Трудовые лагеря… Что-то тоталитарное и околотюремное всегда мне слышалось в этом жутковатом словосочетании. В эти «комфортабельные коттеджи», типа «барак», без отопления, удобств, с рядами железных кроватей и «винтажных» тумбочек для личных вещей (жестяной кружки, пачки печенья… ну, помните) завозили нас, бесправных школьников в летние месяцы, чтобы официально эксплуатировать детский труд на полях бескрайней Родины. Я даже не помню, чего же мы там такого полезного делали-то. Наверное, пололи что-то чрезвычайно важное и нужное или, наоборот, собирали некий богатый урожай, но точно вспоминаю одно – уставал я тогда, как пёс и ненавидел весь этот «труд благородный» всею душой.

Однако трудовая священная обязанность была не самым жутким, как вы понимаете. Регулярные атаки дегенератов-старшеклассников и деревенских деградантов были настолько по тюремному не эстетичны и жестоки, что приводить живописных примеров, извините, не стану. Лишь поблагодарю судьбу, что выдержал это «замечательное» всё и не сломался, как некоторые бедняги-сокамерники, послабее духом, вот для них это на всю жизнь останется сущим адом… Да, не многим эти наши замечательнейшие учреждения под вывеской «Трудовые лагеря» отличались от реальной «зоны»…

Видимо, я всё-таки не настоящий писатель, другой бы с садомазохическим наслаждением вывалил всю эту «захватывающую» чернуху на белоснежные страницы и запросто показал жизнь такой, какая она есть, и захватило бы дух у «требовательного» читателя, который только и ждёт этого и сладко боится. Ведь в этом и есть суть и цель настоящей литературы, верно? Но я схитрю, в моем фантастическом мире всё будет чуть легче и красивее. А вот совсем мрачные стороны детской советской жизни распишет кто-то другой.

Расскажу, пожалуй, лишь об относительно невинных шалостях «лагерных» деток.

Традиционные вымазывания ночью зубной пастой напрочь затмевают такие искромётные выходки, как ночные переливания воды из стакана в стакан над ухом несчастного спящего подопытного. Эта варварская процедура проделывалась, дабы вызвать у бедняги подсознательную жажду к немедленному, пардон, хождению «по-маленькому» прямо в кроватку.

Или замечательная придумка нашей милой детворы – «Петлюра». Это когда в глубокой ночи кровать мирно спящего головой к стене паренька резко поднимали со стороны нижних конечностей и переворачивали так, что бедолага оказывался стоящим на голове, лицом к стене и плотно прижатый этой самой кроватью к стенке. Вряд ли вы можете себе представить ужас задремавшего ребенка, среди мирного сна оказавшегося в эдакой перевернутой ночной вселенной. Да, нравы были… Где там ваши нежные «Очерки бурсы» салабона Помяловского!

«Очаровательная» школа наша под незабываемым «нумером сто семьдесят два», как оказалось, была одной из самых жестких в городе. А ведь слышал же я сказочные рассказы про блестящую школу № 66, где одиннадцать золотых медалистов за один выпуск было рабочей обыденностью…

Один мой «старинный» знакомый, перейдя из нашей дыры в другую школу «почище-с», по причине переезда родителей был насильно перетянут из категории равнодушных троечников в радужные отличники всем дружным новым классом. Там он немедленно начал встречаться с местной «красоткой-интеллектуалкой», а его тайные литературные опыты были приняты одноклассниками «на ура», и он стал одним из «полноправных ярких личностей», которые в детском кинематографе вызывают раздражение и даже некоторое смущение, но в жизни…

Как мне не хватало этого тогда в жизни! Если бы не музыка и книги – моя тайная отдушина, волшебный мир, в котором можно было много где спрятаться, я сошел бы с ума или просто сбежал из опостылевшего города. Только бы не идти больше в жуткие классы и не видеть ненавистных учителей, которых я терпеть не мог (ну, в основном, конечно) и гопарей-людоедов. Господи, как же можно было стать ТАКИМ?!! Что создает этих жестоких чудовищ, что водились в нашем, не самом «зверином» классе и ещё похлеще в «тюремных» других? Как может человеческое существо стать настолько завистливым, жестоким, совершенно равнодушным к чужой человеческой боли и даже, наоборот, обожать эту боль?!! Как же было их много этих зверьков, как же много…

Злобные девки втроём в приступе животной ревности отделали до «сотря́са» четвертую из-за «симпотного» парня, что знать не знал о них всех…

Абсолютно неадекватная училка Татьяна Аркадьевна по кличке «Аркашка» была уволены за то что, пробила башку своему несколько шаловливому ученику. Ну вот решила она, «новаторская педагоги́ня» наша, нерадивого парня немножечко… поучить. По Макаренко, так сказать, да Сухомлинскому. Причём, ненормальная она была в самом, что ни на есть, медицинском, патологическом смысле, и это было ясно видно и понятно любому завалящему ученику, а не то, что «прозорливому» нашему директору. Как её вообще могли допустить к обучению?! Мне страшно от этого дурдомовского факта до сих пор.

Она с наслаждением вела помимо основного предмета ещё печально известную «Этику и психологию семейной жизни» и выдавала там «архитезисы» такой вопиющей пошлости, что были они просто на гране дворовой похабщины. У неё был какой-то жутчайший «переклин» на сексуальной сфере, и каждая несчастная девчонка из нашего класса боялась до припадка, что эта ведьма заставит читать её вслух перед всеми что-то вроде этой её вечно неточной цитаты: «И срамные девки тоже, огурцом намазав рожи, и, почуяв в ляжках зуд – Стеньку Разина везут!». По теперешним меркам не смертельно, но тогда… Девочка и перед всем классом… Бр-р-р!

Моя первая учительница… Далее по стереотипу должно следовать что-то душевно-ностальгическое, но я помню лишь её массивный перстень из какой-то слоновой кости, которым она лупила по черепу каждого, до которого не умела достучаться косноязычным своим словом и её дикие навыкате глаза за огромными очками.

Алкоголик-препод по физкультуре Валентин Вениаминович или просто «Веник» «в простонародии». Персонаж «маньячной» внешности – тощий, жилистый, за пятьдесят, плюс лысина и седая бородка. Он мог заставить бежать, нас, бесполых существ в синих одинаковых сиротских трикошках и таких же майках с длинными нелепыми рукавами по кругу бесконечного спортзала и неожиданно и очень сильно бросать теннисный мяч в кого попало. Было больно и страшно. Различий между мужским и женским полом, между прочим, не делалось. В данном, конкретном случае… А вот в раскладе, когда девчурка посочнее неосмотрительно «замешкивалась» рядом с его кабинетом или в коридоре раздевалки, он грязно «зажимал» её самым мужланским образом. Он был сильный, как чёрт, подтягивался запросто пятнадцать раз в любом подпитии и с удовольствием участвовал во всех самодеятельных соревнованиях от плавания до бега. Помню предельно отчетливо, как я затравленно мямлил, делая доклад, будучи дежурным по классу, перед всем строем и страшным Веником: «Валентин Винимани… Венимами…». И как он не «прикнокал» меня тут же за подобную «дерзкую демонстрацию неуважения»…

Но в трудовом нашем пресловутом лагере нам немного удалось отомстить ему за тотальный беспредел. Веник имел милое обыкновение обходить весь лагерь поутру и дико горнить в свой горн таким кошмарным тембром, что даже птица-павлин из мультика про Барона Мюнхгаузена была по сравнению с этим ужасом сладкоголосой Сиреной. Однажды томным вечером личный горн садиста-физкультурника был заботливо забит мокрыми бумажками, жевательной резинкой и прочей требухой. Долго-долго он прочищал его горячим молоком, а мы наслаждались утренними безмятежными снами. Через пару дней, правда, рулады начались с удвоенной силой. Во-вторых, он получил зверского анонимного пинка, стоя, нагнувшись перед дверью в сарай, позорно влетел туда и был заперт. Естественно, найти дерзкого исполнителя не удалось. Ну и, в-третьих – коронка лагерного сезона! Ночью отважными злоумышленниками он был привязан к кровати и осторожненько (дабы не спугнуть сладкий запьянцовский сон) вынесен на улицу, и водворён прямо с кроватью же в самый центр спортплощадки, где совершались кроме того и милые сердцу утренние и вечерние поверки.

И всё же несколько слов в защиту дикого нашего Веника. Итак, для начала он научил меня на всю жизнь железному правилу – беречь единственное свое сердце и после каждой пробежки или любого нехитрого отжимания от пола обязательно и без вариантов делать «круговые» руками и глубоко и ровно дышать. Спасибо, помню, исполняю, помогает!

И ещё одна его смешная «фишка», что чудом не выветрилась из дырявой моей памяти, а почему не знаю и сам. Однажды один из «услужливых» ученичков предложил помощь суровому Вениамину на предмет закинуть какой-то спортинвентарь на полку с бестактными словами: «Валентин Вениаминович, позвольте, заброшу, я вас повыше!». На что «расчудесный» наш Веник, гордо подняв голову, изрёк, презрительно цедя сквозь зубы: «Ты меня не выше, ты меня длиннее, и, как говорил Наполеон Первый, я могу лишить тебя этого преимущества!». Такая вот презабавная монаршая отповедь!

В школе имелось несколько шаек садистов и вымогателей, а также выродки-одиночки огромных размеров и отвратительной наружности. Один из них, по мерзкой кличке «Пух», жирный, необъятный, с кошмарными ляжками, рыжим ёжиком на шишке-башке и лиловым родимым пятном на пол-лица мог запросто и наслаждением жрать отобранный через зверский мордобой бутерброд прямо в загаженном школьном сортире. До сих пор прекрасно помню, с каким демонстративным отвращением выдал ему даже этот, не менее опасный мерзавец: «Ну ты чё, б…я, Пух, я тут находиться-то не могу, а ты жрёшь! У тя чё, желудок, что ли собачий?!». Они воровали обувь, что получше, отбирали деньги, завтраки, плевали в лицо, могли нанести совершенно неожиданный и немотивированный удар такой силы, что очнувшись после минут десяти запредельной боли, ты не понимал, куда тебя, собственно, двинули – болело абсолютно всё внутри неокрепшего организма. Ломались носы, рёбра и люди вообще…

Одного моего гордого одноклассника пытались заставить склонить голову и в течение пары недель методично уводили за плиты у школы и били. Он не сдался и не стал униженно просить пощады, он выдержал всё. Безмерно уважаю его за это, и не знаю, смог бы я так…

Как-то на перемене мне обыденным манером сломали нос, кровь текла горячим ручьём и не хотела останавливаться, у меня вообще слабый нос, к моему «боксёрскому» сожалению. А посему в классе я принужден был сидеть, задрав голову, чтоб не залить почти белоснежную свою рубашку, на что славная учительница литературы молвила доброе: «Ну, хватит прикидываться уже, опускай свой нос и пиши диктант!». Сочувствие и милосердие учителей навсегда останется в сердце моём.

Я уже не говорю о постоянных попытках склонить нас к подлому стукачеству. Самых благонадежных, по мнению нашей «классной», ну то есть, отличников, дохляков, книгочеев и прочую дрянь, мягко выводила она в коридор и вкрадчиво просила указать на того, кто малевал рисунки примитивно-эротического содержания или творил ещё что-то нетрадиционное. Мне за многое стыдно в моей жизни, но грязным стукачеством я не замарал себя никогда. Я делал непонимающее и негодующее лицо, типа: «Какой ужас! Это же надо такую гадость-то сотворить!!! Но не в курсе я, ничего мне про то неизвестно, реферат я писал и вокруг ничего не видал, не заметил – вот так уж я был увлечён…». Уж не знаю почему, никто меня не учил сему священному правилу, и даже от благородного всегда отца моего никаких наставлений я не получал на эту щекотливую тему, но интуитивно, наверное, твёрдо знал, что грязнее и отвратительнее стукачества мало что может быть.

И это, заметьте, всего лишь то, что «рука поэта» поднялась написать о прекрасной школьной поре! Есть такое, что никогда не просочится через мелкое сито моего сугубо личного представления о Прекрасном.

Но тьфу на них, поганых упырей, смотри веселее, Читатель, это всего лишь моя минутная слабость, и далее снова начну-ка я быть ироничным, да и чего там, вполне даже себе романтичным! Хоть и не без врождённого средневекового цинизма…

Дикие игрушки и почти потерянные книги

Мои детские книги. Книги и игрушки… Игрушки хранились в странном зелёном ящике. По малолетству он казался мне огромным, а может и впрямь был таковой, точно уже я не помню. Мой волшебный ящик…

Там в страшном беспорядке проживали друг на друге пластмассовые и тряпичные куклы-уроды с оторванными конечностями и порой даже головами. Всё это с пугающей фантазией собиралось, состыковывалось и получались совершенно уж невообразимые мутантики, которых я всё равно очень любил, тем более что других-то мне всё равно бы никто и никогда не подарил. И неясно откуда хотя бы взялись-то эти уродики…

Часть «милых выродков» я нашел лично, как например, моего самого-самого разлюбимого. Буратино. Этого неопрятного персонажа из моего дурного детства требовали выбросить, поскольку грязен он был в высшей степени, найден на самой серьёзной помойке и представлял собой симбиоз тряпичной и пластмассовой кукольной технологии. Руки и ноги его сгибались в пластиковых суставчиках, что невероятно поражало жалкое воображение мальчика, что жил, чего скрывать, скромновато… Моего Буратинку я долго и нежно таскал с собой, всем показывал, со всеми знакомил.

Помню какую-то непонятную бабульку-родственницу, что неважно уже слышала, и которая на мои представления лучшего друга, шамкая, переспрашивала тысячу раз: «Хто? Дурачина?». Я очень сердился и поправлял непонятливую старушку очень сурово.

Потом он, нелепый мой Буратино, сгинул куда-то со всеми моими «неземными реликтами» – мои беспечные родители быстро расправлялись с памятью детства, они живут настоящим, они «современные» люди.

Но верите – нет, я «счастливо-случайно» засёк его, родименького, совсем недавно в руках маленькой девочки в одном не слишком известном советском фильме, кажется, «Несовершеннолетние». Я радовался, как аутист-переросток без удержу и меры – ведь теперь я всегда мог включить этот восхитительный эпизод и увидеть калечного дружка моего снова и снова!

Ещё одна пагубная страсть раннего детства – солдатики. Их я складывал в железный бидон, с коими тогда традиционно ходили за квасом. Вообще, были в те невероятные времена очень смешные, но неукоснительно соблюдавшиеся традиции: с белым бидоном нужно было выходить за молоком, с зелёным за квасом или, если счастье привалило, и завезли, за пивом. Или, скажем, с тазами напоказ в общественную баню, а с красными рожами и полотенцами на голове обратно. У меня был, кстати, зелёный бидон.

Пока я ещё не увидел поражающих душу советского ребенка солдатиков-ковбоев, индейцев, викингов и пиратов, я довольствовался фанатичными мечтами о наборе из красных богатырей и зелёных крестоносцев. Фигурки их были плоские, почти двухмерные, но я тогда не мог их сравнивать с объёмной роскошью вышеуказанных вояк. Причем интересовали меня только крестоносцы, привлекающие своей отрицательной аурой, подобно тому, как порочный Волк из «Ну, погоди!» всегда затмевал пресно-положительного Зайца.

И вот, одним замечательным солнечным утром наивные мои родители, заговорщически улыбаясь, будят меня и вручают заветный свёрток, где… только краснопёрые, скучные и бесполые богатыри. Оказывается, были и такие, отдельные, патриотические наборы… Нежное сердце ребёнка было грубо разбито безжалостною судьбой, слёзы и сопли лились полноводными реками безостановочно часа три.

Впоследствии я упрямо наверстал упущенное в моей бессмысленной жизни и собрал уникальную коллекцию солдатиков любого фасона, униформы, вероломства и художественного исполнения. Она-то и хранилась у меня в пивном бидончике…

До тех пор, пока мой шальной младший братишка Женька не проиграл всё разом за месяц моего очередного отсутствия в славном «лагере труда и отдыха». А, чего там, проиграл и проиграл, ну и фик с ним, чего ж с тебя взять, малолетний дурилка!

С игрушками всё. Теперь мои книги. Жена моя в ту бытность Иришка (с которой, правда, нас давно уж развела судьба) – самый ненормальный человек, которого я знаю вообще, и в частности по отношению к книгам.

Однажды её легкомысленные предки задарили дочурке тогдашних, натурально, «пару миллионов денег», вырученных от реализации знаменитых ваучеров, и было это в году эдак 1996-м. По тем временам сумма была крепенькая, «девочке в адеквате» на эти «алмазные копи» можно было вполне и модненько приодеться, но безумное решение уже было принято, и со своей институтской подружкой Женькой они победоносно появились на легендарной книжной «куче», что на монументальной площади Ленина.

И Ражева начала покупать… Там, сям, распаляясь всё больше и больше, разбрасывая бренные дензнаки. С литературкой в те годы было всё очень непросто, и шустрые спекулянты являлись тогда властителями дум. И как только они осознали масштабы возможных покупок этой маленькой безумной девчушки, так сразу начали медленно и устрашающе стекаться к ней, словно зомби из «Возвращения живых трупов», беря её в плотное «неживое» кольцо. Её хватали за руки, кричали на весь рынок: «Красавица, а вот сюда посмотри, тут Пруст у меня, собраньице!».

В этот момент уже и Женька, человек весьма циничный и не застенчивый, взмолилась: «Ражева, успокойся, в руки-то себя возьми, ты теряешь уже здравый смысл!!!». Как ей удалось образумить моё «аномальное сокровище», не знаю, но, нагруженные, будто вьючные лошадки, неприподъёмными сумками с драгоценными фолиантами, подружки-филологини прибыли-таки на Ражевскую квартиру, и началась завораживающая душу сортировка…

Конечно, я не такой одержимый, но… Лишь однажды я позволил себе безответственно потратить всё «накопленное веками» на гитарный «комбарь» в легендарном «Пурпурном легионе», поскольку в очередной раз задумал решительно «порвать с Музыкой». О, вот это было восхитительное, ни с чем не сравнимое чувство, когда сладко кружится голова от осознания возможности размашисто, по-купечески взять всё благолепие от Ian Dury до «Cocteau Twins». Ну, в общем, я и хапнул тогда все сокровища сразу: и «Lynyrd Skynyrd», и Stones, и Nina Hagen, и Zappa и… И умоляю, только не вздумайте подумать лишнего, я ни о чём ни на американскую копеечку не жалею! Такого безрассудного меломанского экстаза я не позволял себе больше уже никогда… А судорожно сучащим нервными пальчиками по грифу «супергитаристом» я всё равно так и не стал, так и зачем мне, сердешному «комбик»!

С книгами моя святая любовь началась лет, думаю, с трёх, когда я был «насильно-отечески» выучен чтению моим замечательнейшим дедом по материнской линии Степаном Яковлевичем. Вспоминается отчётливо дедовский большой кулак, возникавший у моего лица, если я, как и сейчас, с удовольствием и знанием дела ленился: «А вот это ты видел?..». И учиться почему-то сразу хотелось. Да он и сам шикарно читал мне так много – сначала тонюсенькие для детишек, потом потолще для школьников, а следом я и сам проглатывал всё, что мог достать, нарыть, разыскать в моём первом ещё частном, деревянном, загадочном, будто старинная сказка, доме.

О таинственном доме этом припоминаю, кстати, одну необыкновенную штуковину, в коей весьма не уверен – у милых моих бабушки с дедушкой имелись какие-то отдельные крохотные кельи, хотя, наверное, это какая-то очередная лажа с детской памятью.

Да, пожалуй, ещё пара странных воспоминаний: моя славная мамочка с большим животом (видимо, с братишкой Женькой внутри) и почему-то перевязанным глазом, ведущая меня крошечного куда-то, да ещё глупые дети постарше, не взявшие меня «такого замечательного» кататься на весьма диковинном и редком тогда в нашем дворике велосипеде. Я робко испросил позволения хотя бы покрутить педаль рукой, но снова получил категоричный до цинизма отказ. Мне и трёх лет-то не было, а я эту горечь держу в себе, как нелепый дурак, до сих пор.

Однако хватит сладкого нытья, обратно к книгам! Не имею понятия, как это они плодились у такого крохи, ведь я не стал ещё тогда Собирателем Всех Предметов На Свете, но становилось их всё больше и больше с каждым днём. Наверное, они просто появлялись по Высшему Велению, а мне, глазастому карапузу, только того и было нужно. Все они проживали дружной компанией в старом, золотистом комоде на двух нижних самых вместительных полках. Комод этот стародавний ещё жив, а вот книг нету…

Порывистая в решениях мамулька неожиданно подарила их, можно сказать, первому встречному, какой-то там соседке по даче в деревне. Все. Сразу. Не буду больше нудно ругать мою мамочку, ибо уж наругал её, бедную, достаточно. Самое-то обидное было в том, что не отдавала она мне их очень долго, несмотря на мои мольбы и причитания, мол, «внукам пусть достанется». Ну что ж, миссия благородная, и я смирился с потерей моего Золотого Руна, лишь изредка приходя посмотреть, «поперебирать» мои Книги. И тут, как многотонным обухом…

Горевал я безутешно несколько лет, и я не преувеличиваю на этот раз, хоть и есть за мной такой смертный грешок.

Однако я весьма упрямый человек, как и утверждает мой категоричный папка, «весь в тёщу дорогую» – необыкновенную бабушку Александру Николаевну. Но мне, кстати, справедливо думается, все в нашей колоритной семье упрямцы редкостные, так что, как выражаются прогрессивные современные подростки, «по-любому» есть в кого.

И вот, вволю нарыдавшись, я, стиснув крепкие зубы, решил по памяти собрать всё то, что по праву принадлежало мне – Книгочею, Ценителю и Коллекционеру. Но беда была в том, что многих «рунических» книг я не помнил ни по приблизительному названию, ни по имени-фамилии мифического создателя, а лишь скупо остались перед глазами оформление затёртых обложек и сугубо общие впечатления от потерянного сюжета. Одним словом, я являл собой идеальное воплощение тех «очаровательных покупателей», которых сам просто «обожал» в мою «продавецкую» бытность. Они крайне любили страшно атонально напеть мелодию группы, которую давно искали или грамотно сориентировать меня-тугодума, как-то вот так: «Вы знаете, там картинка ещё такая жёлтенькая, и в одной песне поют «кам бэк, кам бэк ту ми-и-и», грустно-грустно так…».

Вот примерно так же позорно я и тусовался на бескрайних книжных развалах Олимпийского несколько мучительных лет, заказывал потерянное по почте из совершенно невообразимых городов, расспрашивал на бесчисленных форумах книголюбов и… Почти все самые волшебные впечатления моего детства триумфально восстановлены! Пусть же нежданно осчастливленный сын той соседки-разлучницы прочтёт то же, что и я, и может, ещё одним «факин крэзи» на свете станет больше.

Вот они, родимые: «Внук зелёной молнии. Тайны старого колчана» (Иван Палькин), «Капитан Суматоха» (Бенгт Даниельссон), «Приключения Солнышкина», «Волны, словно кенгуру» (Виталий Коржиков), «Руки вверх или враг номер один» (Лев Давыдычев), «Привет, картошка» (Эдуард Пашнев), «Специальный приз» (Александр Ампелонов), «Мой дедушка памятник» (Александр Аксёнов), «Олимпийские игры» (Елена Озерецкая), «Продавец приключений» (Георгий Садовников), «Волшебные бутылки» (Розалия Амусина)… Пожалуй, что пока довольно, ну уж, а за полным многотомным списком «детских нетленок» обращайтесь, как говорится, «в личку».

И ещё. Даже ни фига не зная высоколобых шедевров классики мировой литературы, так сказать, любая любопытная мелюзга, познавшая эти нехитрые, быть может, книжки, непременно станет Человеком! Уж простите великодушно, друзья и подружки, мне мою вечную, но простодушную, видит Бог, самонадеянность!

Дембельские альбомы меломана, как мы теперь без вас?

Чтобы вы знали, у «нефорья»́, как ласково и даже любовно называют нас гопнички, есть свои дембельские альбомы.

Кто знаком с этим священным для каждого старослужащего термином, немедленно представляет монструозных размеров, обшитый бархатом и толщиной в бицепс качка-середнячка, томище. Сей священный фолиант под завязку нашпигован пошлейшими стихами про то, как «боец отважный любимой сон тревожный бережёт», безумными фото-коллажами на темы армейских подвигов бравого дедушки и пасторальными рисунками местных Левитанов и Репиных на вольную тему (в смысле, «вольно – занимайтесь по плану!»).

По какому-такому «плану»… Нет, уж видно никогда мне, недалёкому, не осознать сего сакрального «по плану»… Предположу лишь, что это некий солдафонский аналог в общем-то бессмысленного, но экспрессивного «алло́ра», которым грешат знойные итальянцы, когда выразить эмоцию желательно, а подходящих слов не подобрать.

Так вот, как ни стыдно признать, но каждый приличный меломан моего поколения, а тем паче постарше, просто обязан был иметь свой героический музыкальный альбом или хотя бы вместительных размеров тетрадь, о содержании которой нужно поговорить подробнее и с подобающей деликатностью. И даже нежностью.

Всё, что проходило через жадные руки меломана – пёстрые винилы, их младшие братья – карлики «сидишки», а когда-то и легендарные аудиокассеты TDK и Denon, да ещё быстроосыпающиеся бобины, всё это фиксировалось патологически подробнейшим образом. Наиболее серьёзные люди нашего круга, белая кость и высокомерная элита признавала только винил. Но даже они не могли отказаться от волнующих воспоминаниями «дембельских альбомов» меломана.

Туда трепетно записывалось всё: имя группы, название альбома, год издания, год переиздания, выпускающий лейбл, продюсеры, со-продюсеры, трек-лист, тексты песен, участники банды, все сессионники, звукорежиссёры, художники, чуваки, которые бегали за кофе и пивом музыкантам, группиз… Я ничего не забыл? Старательно вырисовывался логотип и бережно сохранялся шрифт с оформления «пласта́». И всё это пухлыми томами бережно хранилось на пыльных полках, а иногда передавалось по наследству таким, как я, сыновьям полка.

Были и у меня такие замечательные тетради, те, что годами создавал сам, а также принятые в дар от старых волосатых наставников. С чёрно-белыми фотографиями Битлов, Хипов, Рокетсов и самодельными наивными описаниями жанров рок-музыки в представлении советского бедолаги-меломана.

Нужно ли говорить, что загадочные мои родители выбросили и это…

Остались лишь жалкие крохи, обрывки драгоценных листочков, хоть какая-то память… Память нам, восторженной касте, к коей я имею честь принадлежать, чем по праву горжусь и горжусь я безмерно!

Я, к примеру, вмиг отделяю настоящего безумного меломана от «околоплавающего», и никто из нашего закрытого круга не станет открывать трепещущую душу «поддельному», фальшивому меломану.

Зато, когда мы находим друг друга, как бестелесные вампиры, просто мистически ощущая себе подобных, то часами, да чего там, сутками можем перебирать великие имена и святые альбомы: «А как тебе Сэббэт семьдесят восьмой? М-м-м… А ты знаешь, неплохой, неплохой, недавно я его просёк! Но Дио восемьдесят третий всё равно получше! Ну-у! Дио это Дио!». Причём на дворе бушует 2012-й год, на минуточку!

Пишу и блаженно улыбаюсь курьёзной картинке. Пока есть мы, смешные рыцари Музыки, остаётся ещё что-то душевное на белом свете.

А ведь я, салага по возрасту для матёрых завсегдатаев легендарной «кучи» (о ней чуть позже, но обязательно) всегда, ещё сопливым школьником был свой, потому что я – «тру»! Ну для тех, кто совсем мимо темы – ноги произрастают от «англицкого» словечка «true», настоящий, ну то есть. Ещё теперь залихватски говорят «труёвый», но я этого смелого неологизма не полюбил. Ставлю застенчивый смайлик, конечно, но… Да чего там, вот здесь скромничать не хочу и не стану, я – «ориджинал-гангста меломан», и всё тут!

В каждом приличном городе были и есть «намоленные» места, где меломанствующий люд обменивается дисочками и нужной, как воздух, информацией по музыкальным животрепещущим вопросам. Родной Нижний далеко не последняя деревня в этом отношении. Барыги, пьяные скитальцы-философы, провинциальные музыканты и просто реальные меломаны всех мастей стекаются по сей день к магазину «Мелодия», увековеченному в старом прекрасном кино «Конец операции Резидент». Ну тот застеклённый магический «магаз», что рядом с площадью Горького.

Сбежав от жён, детей и нудных забот, здесь они каждую субботу (пропуск «кучи» – расстрел) забывают про то, что молодость безвозвратно прошла, и окунаются в упоительные волны музыки и ностальгии.

Как только мой нетрезвый заезд в Нижний совпадал с субботой, я летел туда на всех парусах, иногда с Ражевой, порой один. Покорная, она терпеливо ждала меня, наряду с другими порядочными меломанскими жёнами, а жёны меломанов это тоже каста. Как правило, это красивые интеллектуалки, а моя – ну разумеется, прекраснее всех. Ждала, когда я обойду все злачные места, лотки и импровизированные прилавки на багажниках видавших виды «Жигулей» (что несомненно усиливает щемящий сердце эффект), поговорю со всеми знакомыми и незнакомцами за Дип Пёрпл и Назарет, наторгуюсь и закуплюсь чем-нибудь редким и неожиданным.

Здесь, в замшелой моей провинции можно нарыть, как это ни удивительно, ну например, извращенцев «Tubes» или, скажем, ухарей «Dr. Feelgood». Мажорская «новая волна» (или почти презрительно «волнища») с тупорылою «панкото́й» никогда в городе Горьком не были в почёте, и такие вот «сомнительные» пластинки отдавались «в добивку» к титанам, вроде Alice Cooper. А ещё ведь случается счастье «выцепить» всякий там шизанутый «краут-рок» и милый сердцу тупорылый «трэш-метал» восьмидесятых, ну тогда обмывание раритетных приобретений затягивается на всю трудовую декаду!

Ушлые московские оптовики уже, к горькому моему разочарованию, корыстно «прочухали» это место и скупают все наши редкости в промышленных масштабах, вот ведь какое трамвайное хамство! Да, любая красивая сказка когда-нибудь, да заканчивается…

Всю жизнь свою (ну прям, житие мое) я могу живописно рассказать в связи с приобретением того или другого сакрального альбома. Индийский Хендрикс «Концерт на острове Уайт» и не менее «хинди-вид» «Крафтверк» со своим закольцованным «Компьютерным миром» (вкладыш с роботами я подло утаил при обмене) – это самые первые мои школьные творения, записанные с тазами вместо барабанов и текстами-импровизациями в жанре «что наблюдаю, то выдаю». Кстати, пламенно высылаю «рокенрольное спасибище» вам, дорогие соратнички по той куцей нашей шизофрении, братцы Лёшка Вареник и Лёха Каулин! Запиленные 76-го года «Хипы» с «пистолето-самолётом» на обложке – мой первый курс после традиционной утомительной картошки. «Сэббэт» с идиотским названием «Технический экстаз» и изуродованной дорожкой «медляка» «She’s Gone» (она была классически замазана пастой «Гои», эх вы, подонки, как же профессионально вы «киданули» меня тогда) – это я первый раз увидел Ражеву и «навеки потерял покой».

И так дальше и дальше, год за годом, пластиночка за пластиночкой, бок о бок идёт-бежит моя «диковинная» житуха, и порою так станет сказочно хорошо, что замурлычешь в меломанской нирване: «И слава Господу! И шут с этими выброшенными на помойку тетрадями! Только бы все наши были здоровы – и милые родители и волшебники-музыканты…».

Дядька Фрейд, разгадай мои сны, а не то я сам…

С «самого-рассамого» детства мне снится один и тот же упрямо повторяющийся сон. Сон про то, что я в Москве и что-то там в ней, Златоглавой ищу, а сам и не знаю чего… Даже когда я ещё был пятилетним недоумком и в столице-то этой самой никогда не бывал, странный сон преследовал меня непрестанно и утомительно. Тогда неведомая Москва снилась мне, как некое лубочное клише, что я невинным ребенком видел на рисунках в тонких книжках.

Сюжеты необыкновенного сна лишь чуть видоизменялись, но всегда присутствовал один обязательный элемент почти что эротического характера: чёрные правительственные «Чайки» влетали в арку Спасской башни Кремля и вырывались из неё с неистовой силой, едва не задев меня, крошечного пацана.

Откуда взялись эти сны? Вещими называть их – вроде как, натурально пошлость, но и отбросить их, пусть на три копейки «пророческое» значение, тоже никак не могу. Дело в том, что, ни будучи дитятей неразумным, ни нескладным школяром, ни развесёлым студентом, я никогда и не мечтал и не думал о переезде в Белокаменную свою невесту. Так какой же неведомой жаждой этого библейского исхода нужно быть заряженным, чтобы обуревали тебя и мучили сны подобного разлива?

Это уж точно было не про меня – убеждённый и законченный домосед маленький Гоша тихонько сиживал в крохотной своей комнатке среди «битлов» и «конан дойлей»… В общем, какая там жажда странствий. Но сны! Бесконечные и неведомые сны эти были явно неспроста.

Я поставил точку и, лениво потягиваясь, посмотрел в окно винилового магазина, где я отбывал трудовую повинность и… Кремль стоял на месте, Куранты пробили полдень. Всё, как и было предсказано!

«Бегу за тобой, за рыжей моею Москвой, бегу за тобой, моею запретной женой…» – когда-то так неожиданно пришли мне в голову эти непонятные строчки, и тут уж у самого дядьки Фрейда привычно и сладко взмокли ладошки. Гражданин Юнг, и что таки вы лично на всё это скажете? Ну, сделать компетентное мнение знаменитые ученые уже не успеют, а разгадать ещё один загадочный свой сон рискну я сам, и старина Адлер не даст мне соврать…

Снова изводит один и тот же «вещий», где я на непонятной квартире, полной моих родителей, родственников или просто, ну совершенно уж «неразъяснённых» граждан. Как правило, помещение слегка напоминает подзабытый весьма флэт моих «пап-мамы», только вот комнат побольше, но всё это почему-то с каким-то жутковатым привкусом общаги. Картинка всегда очень суетливая, не знаешь, где и ночевать тебе, какая кровать твоя, и не влезет ли ещё какое беспардонно-дивное лицо в твоё и без того зыбкое жилище…

Ну, с фрейдистским «однозадачным» толкованием тут всё необыкновенно просто – никакой эротики, ни жёсткой тебе, ни лёгкой. А вот все витиеватые догадки и психологические домыслы грустно свелись к одному – никогда толком не было у меня своего угла, и дурной сон этот беспощадно всё усиливает: «Добро пожаловать в реальность, парень, вот это – правда, и не закрывай же глаза, у тебя НЕТ дома!». Неплохо бы, конечно, ещё добавить гомерического хохоту, какой бывает в плохих (а, значит, хороших) китайских ужастиках, но, в общем, ничего себе, сойдёт, как водится, и так.

Ну и ладушки, с «пророческими» снами пока что закончили! Считаю, с ними мы «научно-популярно» разобрались. Остальные не мучают, просто снятся.

Колюня Харитонов. Part One

Затейница-судьба добра ко мне, жаловаться на неё великий грех, хоть я и беден, как тридцать три церковных мыши, и в ту давнюю пору была моя загадочная девчонка уж который тяжёлый год далеко от меня и тоже, чего скрывать, не всегда завтракала теми «иноземными деликатесами», какими ей хотелось. Ни у неё, ни у меня порой не имелось приличных ботинок, прямо как в старом негритянском блюзе. А бедная Ражева и вовсе одну из суровых «рассейских» зим проходила без носков на босу ногу, тогда совсем не было денег, совсем…

Но намотав сопли на кулак и перестав себя сладко жалеть, скажу: «Спасибо, Господи!». Довольно часто звучат здесь эти елейные слова, но верю, что не всуе это торжественное славление…

Порою в утренние часы чувствую я такую сильнейшую любовь к жизни, что никакой наркотик на свете (а, поверьте, пробовал я всё) не даст такого честного счастья. Дыхание перехватывает так, что молодецкое ещё сердце колотит паровым молотом, и каждая клеточка моего тела кричит от радости: «Спа-си-бо!!!». Краски так необыкновенны, запахи свежи и остры, люди милы и красивы, и всё на свете белом совершенно! Лишь только для этого и стоит жить, закрыв глаза на выдуманные печали, преувеличенную нищету, плюнув на кажущееся непризнание, ведь Счастье пришло снова…

А если вспомнить, что лучший гитарист планеты играет у меня, и что та дивная и весёлая тогда ещё была со мною, и мы с нею видели половину Битлз на концертах Маккартни и Ринго, орали под «Poison» Элиса Купера и наблюдали, как полуголый «мистер Остерберг» прыгает в толпу, чтобы его в очередной раз разорвали…

Да и чего лицемерно скромничать, ведь голос всё ещё неплох и силен, слог остроумен и гармонии приходят такие, что знаю точно, сочинял не я, а там наверху великодушно нашептали на ушко, а я лишь запомнил, да и, поди, переврал половину, но и этого хватает на хит…

Мои милые друзья – Книги и Пластинки мирно живут в бесчисленных шкафах и ящичках бок о бок со мною и любят меня даже больше, чем я их… Я – неудачник? Извините! Я – Счастливчик! (Спасибо, кстати, сиятельному Гарику за шикарную песню).

И люди… Каких занятных и странных людей мне посылает судьба! Это одно из ярчайших наслаждений в жизни знать их, разговаривать с ними, любить их и чувствовать то же в ответ!

Колюнька Харитонов, дорогой мой человек из «репабликанской» жизни…

Магазин «Репаблика» – это секта, как в самую точку заметила Ксюша, жена друга моего Вальки (о Валюшке отдельно и с почтением).

Несмотря на то, что Репаблика всегда была подчинена тирании Вадима Д., окончательного олигарха, но к счастью, и чуточку меломана, через этот странный мир прошло множество интереснейших людей, порой даже околокриминальных, а иногда просто блаженных. Целое поколение чокнутых москвичей прошло у меня перед глазами, и они сейчас как раз и беспечно изменяют лик и суть любимой столицы. Не извиняюсь даже за высокий слог, потому что, во-первых, красавицу Москву я реально очень люблю и благодарен ей за многое, а во-вторых, эти когда-то шальные ребята сейчас лучшие финансисты, художники, банкиры, писатели, артисты и аферисты великого города.

Пока я «влёгкую трудился» в Д…ском царстве, ладили мы не очень. Я бы на его месте вообще сразу уволил такого упёртого прыща, как я, но, видимо, как персонаж я был ему отчасти любопытен, ну и он, как человек дикой купеческой энергии, тоже порой завораживал меня своей противоречивой до самодурства харизмой.

Я обязательно вспомню что-то ещё о безумном «Репабликанском периоде», но пока что про Колю Харитонова, как и обещал. Тощий, с огромными блюдцами-глазами, он выглядел, как вокалист-героинщик модной до неприличия английской построковой команды. При своей «очевидной молодости» он умудрился окончить полный курс военного училища и не получить звания, передумав в последний момент нести на своих плечах «священное бремя блестящего российского офицера». У него была совершенно невероятная манера говорить, забалтывая слова и целые предложения, но его повествования от этого выходили настолько самобытными и неповторимыми, что в самый безрадостный день я топал на работку и знал, что Колюня обязательно поведает что-нибудь «эдакое», и серая жизнь продавца-консультанта вновь расцветет буйным цветом панк-рока.

Чего стоят только его байки про затейливый курсантский быт! Ну вот, к примеру: ежели будущему офицеру приходило на ум томно сладко вздремнуть после подъёма, что уже само по себе должно вызвать цирковые аплодисменты, то самые отчаянные решались на военную хитрость – заявлялось, что ты старательно готовишься выйти в наряд на ночное дежурство. А посему можешь совершенно официально давать храпака, ибо стоический ночной дежурный имеет священное право дрыхнуть днём. «Товарищ майор, я – в наряд!» – естественно, что никакого наряда нет и в помине, а всё ж расторопный курсантик спит внаглую, раздевшись и очень сладко, как говорится, и добрым утром и ласковым погожим деньком. И вот, теперь представьте-ка себе мирно посапывающие лица хитрецов средь бела курсантского дня, под одеяльцами и в совершенно нелегальном разврате Морфея!

Дедовщина процветала в училище Колюни, как наглые кусты сорняка и была она уж совсем изощрённого сорта. Тихою ночью «затейники-дедули» врывались в сонную казарму и производили «плановый полночный подъём». Причём, вначале только для одного несчастного, которому душевно предлагалось озвучить своё имя и звание, после чего он получал увесистое взыскание в различные части туловища за разговоры после отбоя. Через полчастика спонтанный подъём бедняги повторялся, но наученный суровым опытом курсантик на клич «курсант Лямкин!» отвечал робким молчанием. Это приводило к автоматическому развёртыванию плана номер два – раздавался дикий вопль на всю казарму: «Кадета прое…али!». Теперь уж выстраивались все в две традиционные шеренги, и начинался наигранно-деловитый поиск «исчезнувшего» кадета, который не отозвался. Естественно, по «счастливому нахождению», искомый боец получал «активные дополнительные нарекания».

Обязательный в таких заведениях обряд инициации проходил не менее зловеще – к голове в будущем полноценного и полноправного кадета прилаживались клеммы стародавнего, ещё с какой-то динамо-машиной, телефонного аппарата. Затем старательно вертелась ручка, заряжая энергией древний прибор и развесёлую шайку созерцателей, и страдалец получал заряд, от которого начинались вполне настоящие судороги и потери, пусть тёмного, но все же, какого ни есть, сознания.

Ну и ещё такая сущая безделица на закуску: группа старослужащих мило затевала щекотать «салагу» и инквизиторский обряд этот совершался и совершался, несмотря ни на одержимый смех жертвы, ни на мольбы о пощаде, ни на проклятия и слёзы, до тех пор, пока он, «эскузе муа», не напускал в штаны («пока не обоссытся», в каноническом оригинале).

Да… Нравы! Когда принимался за этот пересказ, я бодро усмехался, дескать, жуть, но ведь смешно, а перечёл, так что-то одна жуть и осталась…

Колюня часто добредал до работы в состоянии, как он это сам именовал, «депривации сна». Это когда весь яркий вечер и ночь накануне отчаянно бухаешь и «дуешь», спишь пару часов, и вот ты уже в самой, что ни на есть форме для трудовых свершений. Однако невероятный Коля на абсолютном серьёзе считал это состояние идеальным для общения с надоедливыми и часто неадекватными покупателями – ничего не соображаешь, рефлексии – ноль, язык сам собой несёт несусветную чушь, чем удивляет не только вампира-оппонента, но и своего измученного хозяина.

А ещё наш Колюнька единственный «репабликанец», который уволился отсюда самым «решительным» образом… Будучи на последних днях своей «фантастической» карьеры в этом заведении барменом (репабликанское кафе, кстати, самое уютное и домашнее в Москве, потом срублю с дяди Д. за лёгкую рекламку), он немного «принял для бодрости», ибо пахал без выходных несколько дней подряд. Предательский запах алкоголя был учуян зорким управляющим, и ему немедленно было предложено выйти вон. Коля, спасавший неделю подряд осиротевший было бар от вымирания, не вынес такой обидной несправедливости и выказал жест категорического несогласия с мнением начальства – он вырвал огромную кассу с компьютерным монитором и в праведном гневе грохнул её об пол. Вот она – волшебная сила эмоции, которой нет преград ни духовных, ни земных. Это был настолько мощный акт неповиновения, что ошарашенная администрация струсила и предпочла не заметить этот рок-н-ролл, и осторожно обошлась без обязательной милиции и прочих иных «серьёзностей».

Несравненны и замечательны его байки про путешествия «автостопом» – сакральная вещь для Колюни, наряду с грёзами об отъезде в глухой, непроходимый лес и житие там в сторожке, стоически промышляя рубкой дерева и проводя суровый мужской досуг в изготовлении и злоупотреблении самогона.

Но сейчас пока лишь о Колином удивительном «стопе». Безумные шофёры подбирающие «стопперов» методично изводят дорожных бродяг совершенно бредовыми беседами. Один дикий водитель рассказывал в творческом упоении, как он «три раза НЛО видел». Другой оказался фанатичным адептом «Свидетелей Иеговы» и подвозил только под обещание терпеливо и внимательно слушать всю дорогу его умилительные проповеди и параллельно по́ходя спасать свою бессмертную, но заблудшую душу. Колю с сотоварищами коварные сектанты пустили переночевать и даже обещали накормить, но снова под письменное обязательство выйти завтра в шесть утра к молитве. Есть хотелось жутко, поэтому подъём был лёгким, а молитва бодрящей.

Я, конечно же, не смогу передать Колюниной уникальной манеры говорить, слишком это затейливо и неуловимо, как акцент питерца, но его фирменное «тижало» вместо «тяжело» осталось со мною навеки. Но чтобы хоть как-то намекнуть на его способ изъяснения, приведу (с его любезного согласия, разумеется) маленькую записочку из презираемого всеми «вконтакте», которую он мне как-то трогательно засылал:

«на следующий день после концерта был на дне рождения

это была какая-то вакханалия

там чуваки напились… сыпались чудовищные откровения… после которых с утра

просыпаться не хочется

подозрения в изменах

демонстрации физического превосходства

членовредительство

была огромная нога кабана, которого откармливали желудями

и липкий пол – ад

и вот ролик на стенку оценишь, быть может при встрече…»

Грамматика и синтаксис «классика» были мною бережно сохранены, как вы успели заметить. А теперь, ну-ка прочтите это с пулемётной скоростью, нахлёстывая конец предложения на начало, и всё равно это будет разве что жалких процентов десять тощего гаера Колюньки. Говорят, что он сейчас поправился и успокоился, но я почему-то в это не верю.

Рука бабушки, когда плохо

Моя бабушка… Любимая, милая бабушка моя Александра Николаевна была в высшей степени интересной женщиной во всех отношениях. Статная, высокая, гордая… Чудесная моя бабушка… Одна из самых необычных и своеобразных личностей, с которыми довелось мне пересечься в моей богатой на чудаков жизни.

До сих пор помню её большую и морщинистую руку у себя на лбу, когда меня выворачивало наизнанку после очередной дурной студенческой попойки. Бутылка водки в лицо и пачка сигарет для меня некурящего – и вот я печальным Боном Скоттом зависаю над унитазом, а бабушка в который раз держит мне рыжую башку, чтобы спасти длинные волосы. Ну все вы, думаю, были хоть раз знакомы с технологией этого деликатного процесса. И вот она, родная, спасает меня от позора и укоризненно приговаривает: «Всё расскажу, я всё родителям расскажу…». И в жизни ни разу меня не сдавала…

Она была нереально легка на подъём и, будучи уже к 80-ти, могла запросто подорваться и внезапно рвануть поездом на родину в далёкие Медян́ы к оставшимся от уродской войны братьям и сёстрам. Для сравнения, я сам-то только годам к тридцати перестал панически бояться даже пригородных «детсадовских» поездок и почти переборол врождённую сладкую свою лень и патологическое домоседство.

Кто бы помог вспомнить рецепт восхитительных лепёшек, что пекла она иногда по утрам. Предугадать, когда она решит их печь, никто никогда не мог, и даже, наверное, она сама. Видимо, какой-то неведомый импульс подталкивал её внезапно затеять ароматную стряпню, и я просыпался от волнующих, райских запахов и сразу было ясно – а денёк-то задался!

Завтрак с этими дымящимися, румяными лепешками, да ещё с вишнёвым вареньем и холодным молоком – это то, чего уже никогда не будет… Как, всё-таки, это грустно…

Бабушка моя родненькая, ты, пожалуйста, хоть иногда приглядывай за мною, балбесом, как раньше, и пусть, что теперь уж с Того Света, грози пальцем, если задурю и улыбайся своей ласковою улыбкой… Как же я люблю тебя, бабулечка ты моя, ты лучше, ты круче, ты добрее всех на этом свете! А теперь и на том…

Моя бабушка и Manowar

Как-то в тревожную школьную пору я в очередной раз неумно мучил свою бабушку совместным вынужденным прослушиванием сугубо интеллектуальной группы Manowar. Нравилось так, что уроки в этот день я не учил принципиально – в знак протеста ненавистной системе.

Так вот потихоньку, да незаметно и проявляется разлагающая сущность «рокенрола».

Вот начинается очередная «ПТУ-шная» песня со зловещей сирены, и… Бедная моя бабушка в панике начинает бегать по кухне, выглядывая поминутно в окно и в ужасе спрашивая растерянного меня: «Это что же такое? Что случилось, откуда гудит?».

Оказывается, точно так же «в копейку» похоже и страшно выла сирена во время налета фашистских пи…арасов на наш тогдашний Горький. Это так ярко напомнило ей весь тот кошмар – как уставшие от постоянных бомбежек люди, натыкаясь друг на друга, бежали к спасительному бомбоубежищу и с замершим сердцем думали лишь об одном: «Господи, опять! Только бы успеть, только бы добежать!».

Я еле втолковал ей, что это всего лишь буржуйская запись, мол, звук из двухкассетного тогдашнего магнитофона, но она нервно потребовала немедленно вырубить эту, пусть и фальшивую, но вполне боевую на слух сирену.

Даже осознав, что беды не случилось, она не могла слышать этого будоражащего звука из невесёлой военной юности.

Да и сам я с тех пор весьма настороженно внимаю этому пошловатому вступлению с детского до вульгарности альбома «Fighting The World».

Дядечка – «метрошный» виртуоз

В который раз я бесцельно шлялся по метро и неожиданно понял для чего! Я увидел гениальную картинку параллельного мира: блаженный мужик в переходе самозабвенно играет на самопальной бас-гитаре. У меня же тоже была такая, я сам смастерил сей монструозный агрегат из старой дедовской семиструнки!

Всё остальное лубочное сопровождение живенько являло собой «забитый» ямаховский подклад, причём на синтетических, непохожих до пародии гитарках. Дядька этот, какой-то весь грязный и нелепый, явно наслаждался своей игрой и вообще был безмерно горд причастностью к «блестящему миру артистов».

Ситуация выходила крайне комичной ещё и потому, что самое важное, сложное, ну и, типа, красивое, было старательно «заколочено в фанеру», а басовые простецкие «ковырюшки» вживую он играл так, ну-у… знаете, чуть разнообразней, чем «пым-пым». Правда, замечу святой справедливости ради, мимо нот этот забавный дядя не ставил!

Эх, как жалею-то я теперь, что не снял это чудо света на мобильник, но как-то совать в лицо человеку камеру ради быдланского «гы-ы, приколись, какой!», ну вот, не хотелось тогда совершенно. Однако отказать себе в удовольствии бегло зарисовать портрет сего экзотического элемента «метрошного социума» я не смог, в чём публично и каюсь, хоть и остался-таки «зело доволен»!

Береги себя

Рок-звезда сосредоточенно бежит по курьерским делам в районе суетливого Павелецкого, а напротив вокзала манит тусклыми огоньками какое-то кургузое «околопитейное» заведение. Неповторимый аромат горелого масла в коктейле с вино-водочными парами нежно кружит мне голову.

Непочтительно останавливаюсь у двух явно только вышедших из этого вертепа покурить мутных мужиков лет тридцати пяти-сорока. Мой любимый возраст. Все комплексы, обиды и неудовлетворённости на пике. Оба люто вдетые, а времени, на минуточку, где-то полтретьего и четверг.

Неосторожно спрашиваю, как пройти к 1-му К… (не помню уже) переулку. Один из «задумчивых» мужчин, думаю, основной, облачённый в белый джемпер, по-пьяному вкрадчиво ответствует: «Щас, брателла, в мобильничке интернетик у меня, найдём…». Второй повыше и помятее, но более или менее душевный. Глаза у обоих «партнёров» пробиты страшно, бухают, знаю по серьёзному своему опыту, второй или третий день. А вот выкатывается из заведения и третий «джентльмен», грозно становится рядом с ними, и смотрит на меня такими дикими глазами, что мне становиться тревожно.

Тут уже наблюдается не просто естественное «босяцкое» любопытство, а вполне резонный вопрос: «Это как же «вот это вот», ваще, тут с моими корефанами, н…х, стоять-то смеет? Чего, бл…ть, общего-то?!!»

А у этих дивных мужиков, видно по всему, что всё «в поряде» – и семьи, и машинки, и квартирки. Так, побухивают от души, от сердца, дабы от жён-любовниц отдохнуть, но бизнес у них, сцука, сразу понятно – нечистый.

У третьего «коллеги по работе» огромные, дурные глаза, и вообще он такой из себя криминальный красавчик, «покоцанный», правда, слегка житием.

«В джемпере» небрежно роняет, объясняясь и немного даже извиняясь перед «Красивым»: «Человеку ж па-амочь надо…». Снова вступает в тему «Душевный»: «А это, типа, у тебя чё?». И с живым алкогольным интересом показывает на коробку, которую я отчаянно тараню. А там, на картинке анонимным китайским живописцем изображён, ну разве что не космический бластер. Плохо пряча волнение, я пытаюсь донести, что это просто душ, и сие, кстати, святая правда, несмотря на футуристический рисунок. Причём, произношу я это всё, как можно небрежнее, дабы создалось впечатление, что тащу вроде как, в семью, что мол, «такой же я, как вы, да тока волосатый».

Остро осознаю, что интернетно-телефонные запросы затягиваются в связи с запьянцовской вялостью движений «святой троицы», и посему начинаю сердечно раскланиваться и благодарить, одним словом, «не смею задерживать» и прочие куртуазные галантности и маньеризм.

И вот напоследок суровый «Красава», не без издевки, но и не без какого-то изумления, типа, «во, какие ходят», напутственно молвит: «Б…я… Береги себя…».

Уж нет никаких шутовских сил более сдерживаться, и я заливисто ржу, уходя всё дальше и дальше от этого настоящего мужского священного братства.

Гильдия Адвокатов

Вы видели когда-нибудь сорокалетнего курьера? Я – да. Зрелище удручающее: потухшие глаза, сгорбленная спина, руки оттянуты нечеловеческой ношей. Как правило, в каждой натруженной руке располагается по коробке величиной, сравнимой с ростом бедолаги, и на горбу обязательный рюкзачок внушительных размеров. Походка стремительная, на автопилоте, и плюс к этому неожиданные судорожные остановки для сверки с вражеской местностью по ветхой, вручную вычерченной карте.

Возможен и опрос ненадежных аборигенов, но это часто может привести к необратимым потерям себя в городе Москва – никто хуже не знает свой крохотный райончик, чем лениво прогуливающиеся местные. На измученном лице сорокалетнего курьера написано многое – усталость от унизительного непрестижного труда, многолетнее отсутствие женского внимания, ежевечернее постылое пиво, съёмный грязный быт в позорных Кузьминках и последнее – никаких интересов, перспектив и стремлений.

Я не раз бывал в этой удушливой шкуре, и так отчетливо знаю, как быстро высасывается душа на такой «нужной и уважаемой» работе.

Тут сделаем недолгий привал, ничего?

Я не уверен, можно ли назвать то, что я старательно ваяю, романом, даже не понимаю пока, смогу ли с какой-то осмысленной логикой объединить эти пёстрые лоскуты и нервные обрывки. Поэтому некоторые части хаотичного повествования пусть будут просто, как некие забавные зарисовки, почти анекдоты, осторожно подсмотренные мной. А эта книжка станет, скажем, неким «постдовлатовским» романом-дневником. А может, я и передумаю, и это будет «искрящийся коммерческим успехом» сценарий для межгалактического секс-ужастика про зомби и звезд эстрады 30-х.

Итак, объяснившись насколько возможно, вернёмся к одному из бессистемных моих сюжетов, которые, если мне посчастливится, соберутся в весёлую мозаику романа, и получу я наконец вожделенного Нобеля. А чего? Все нежны рученьки оббил о «комп», набираючи мысли острые, думы светлые, строки мудрые! Задарма? Не-а, нетушки, и так у вас со мной, бойкие товарищи из нобелевского комитета, не пройдёт!

В общем, «курьерю»… Русь, чокнутый мой друган и коллега по кривой музыкантской тропе вызвался помочь, и это так кстати – вес курьерской ноши в этот денёк за гранью человеческого представления о гуманности. Проще говоря, даже если от этого зависят твоя маленькая судьба и даже сама «полудрагоценная» жизнь – приподнять НЕВОЗМОЖНО!

И вот, чуть найдя вожделенную дорогу в районе милого сердцу Курского вокзала, матеря всё и вся на белом свете, мы увидели, словно величественный замок на крутом холме, то, что отважно искали – «Гильдия Адвокатов».

Надпись эта золотом (а может и не золотом, это я так в поэтическом угаре) сияла на юридическом дворце и крутая лестница снисходительно приглашала двух робких муравьишек подняться и доложить высокомерной страже: кто, зачем и к кому!

Мимо нас пролетали холёные самодовольные ребятушки годиков о двадцати пяти, аккуратно стриженные, в костюмах от Ив Сен-Лоран, нацепивши очочки с платиновой оправой. Взоры их повествовали о такой уж волшебной карьере, что даже случайно засуженные или несправедливо оправданные (за отдельный, так сказать, гонорар) меркли и исчезали вовсе, соприкасаясь с аурой таких блестящих молодых людей. Б-р-р! Зачарованная охрана даже и не смела испросить у них мандат для входа, насколько были они тут своими… Подобные энергичные ребятки эдак по-свойски проникают в самою Думу, а не то, что в какую-то занюханную «гильдию» и, конечно, без всякой задержки со стороны кремлёвских стражников-остолопов. Соль земли России, недостижимая элита, гордость нации…

Миновав в умилении застывшую охрану, они порхали дальше, мимо гранитной доски, запечатлевшей нетленные имена и фамилии Гениев Адвокатуры. Фамилии были предсказуемо библейски однотипны, но особенно запомнился некто Зильберкант.

Пробравшись через тысячи кордонов и зеркальных комнат, я вручил всё, что облегчит заслуженный быт труженика-адвоката. А именно, монструозные массажные души таких извращенческих конструкций, что это буйство инженерной фантазии наводило мысли о каком-то товаре из секс-шопа, ну а на закуску, словно пошлая вишенка на вершине сливочного торта, популярнейший хит сезона – хрустальные стаканчики для зубных щёток по сто евро за штуку.

На выходе мне навстречу попалась стайка по банному раскрасневшихся юридических крупнотелых тёток, сильно за сорок, очень шумных и «неплатонически» засматривающихся на всё, что в брюках.

Я поспешил к спасительному вестибюлю с позёвывающей охраной, где почему-то стоял такой густой запах пива, будто пили его каждодневно месяцев шесть, да ещё в кураже разлили по всему полу.

Откуда взялось это, так сказать, поразительное слияние «низкого и высокого», не мне гадать. Будем милосердно считать, что это скучает бравая охрана, ибо охранять тут, ну совершеннейше не от кого, такие уж «наскрозь положительные» люди подобрались в затейливой конторе. Вот и скрашивает доблестный охранный контингент, уж как умеет, свой вынужденный серый досуг до умопомрачения.

Ну не краснощёкие же тётушки, в самом деле, пили пенное пивко с пахучей воблой на работе! Хотя…

«Общежитие слушает» халявный «рокенрол»

Вот уже больше пяти «необыкновенных» лет я живу в одной прокуренной норе, именуемой с провинциальным достоинством не меньше, как «Гостиница». На самом деле это банальнейшая общага со всеми прелестями оскорбительного быта – парой сортиров на длиннющий, словно «метрошный» перрон, коридор, дуэтом кошмарных душей, ступая на тёмный пол которых, лучше не думать, какое мрачное существо до тебя тут с явным наслаждением плескалось (а, возможно, и не только, о, ужас!) с преимущественно ледяной, бодрящей водой, «обаятельным» самодуром-директором, не шибко чистыми на руку, но крикливыми, как галки по утрам, уборщицами, ну и совершенно горьковскими (и от пьес великого писателя и от принадлежности к «быдланскому» племени Нижегородцев) типажами.

Как ни хотел я сбежать подальше от родимого городка под знаковой вывеской «Нижний Новгород», а насмешница-судьба, после трёх лет моего неумелого барахтанья по съёмным грязным хатам, закинула меня к знакомым до оторопи ликам в «знаменосное» общежитие от авиационного завода «Полёт». Там, собственно, со вкусом и проживают бывшие горьковчане, а ныне по «новозаветному», нижегородцы, командированные в столичный престижный филиал.

Задаюсь терзающим душу вопросом: «Как же это они, чадящие ужасными папиросками, сидючи на расколотом толчке, не ведающие звука спускаемой воды (скузи, такая уж суровая правда общаги), неделями не выносящие мусор из кухни, уплетающие из года в год многотонными коробками дешёвые до несъедобности пельмени и надирающиеся до обмороков под хип-хоп «рассейского» разлива, как они вообще опрометчиво допущены к созиданию боевой авиатехники?!! И ведь они вовсе не безработное из поколения в поколение, дикое «гопьё» с 7-го микрорайона, это инженеры, закончившие, пусть скучный, но, всё же Политех.

Одним словом, с этими вот «интеллигентами» мне и приходится соседствовать. Несколько живописных лиц, впрочем, как ни дико сие звучит, уже стали почти родными: обаятельнейший глухонемой тощий паренёк с замечательной улыбкой и яростной жестикуляцией (навсегда запомню его невербальную экспрессивную похвалу моей новой «хипповской» причёске), мрачно шутящий, но весьма приятный суровый чувак из прославленного Чкаловска и занудный дылда, нами искрометно прозванный «Баскетболист».

Этот нескладный, костлявый, ростом в двух Сабонисов гигант прибыл из совсем уж глухой деревеньки, а посему был включен в столичную «серьёзную» жизнь на сто десять процентов – участие в «кровопролитных» митингах против несправедливых выборов, вожделенная аспирантура, самые свежайшие интернет-сплетни и дешёвки-сенсации и полная святая уверенность личного участия в создании Современной Истории.

Ну и, конечно же, огромный, свирепого вида, бывший танкист в неизменном несвежем тельнике, безмерно страдающий каждое жуткое для него утро с такого помелья, что жалость пересиливает естественное отвращение при привычных звуках громогласного очищения над «белым приятелем». Далее для «танкиста» обычно следует полуобморочный просмотр телепрограмм на боевую тему по спасительному кабельному, причём на разрушающей тело и душу громкости.

Да, как же я мог забыть! Дядя Юра! Наш замечательный ближайший сосед-гедонист такого жизнелюбивого нрава, что пивно-сосисочный живот его победно торчит из-под любого зимнего пальто, как символ несгибаемой и всепобеждающей витальной силы. Прибавьте сюда тронутую благородной сединой чёрную шевелюру во все стороны, такие же залихватские цыганско-болгарские усы, доводящую до оторопи коммуникабельность, вечное галантное «подшофе», нескончаемые рассказы о мифических любовницах из Прибалтики, нескольких небольших авиазаводиках в личной собственности, волнующей карьере пилота, усердных занятиях в престижнейших «тренажёрках» Москвы и многочасовые приготовления «изысканной пищи» на общажной некартинной кухне с обязательным сухим вином и экзотическими специями! И вот, вуаля, наш Дядя Юра весь перед нами в «психологическом портрете».

Всё, не хочу говорить более ни о ком.

Ну разве пару слов об Отце Родном – свирепом директоре этой нашей импровизированной «Гостиницы» Валерии Тимофеевиче, по амикошонски окрещённом обитателями ночлежки «Тимохой». Сухопарый, с пронзительным взглядом и орлиным носом, весьма идущей ему лысиной и походкой белого офицера, он походил больше на римского патриция, чем на мелкого администратора.

Насущные вопросы он всегда решал быстро и мог наотмашь отбрить и поставить на место любого хамоватого бродягу из местных. Во власть свою невеликую, думаю, был он влюблён страстно и многие жители этого странного дома трепетали перед ним, считая за самовластного хозяина.

Почему-то вот кажется мне, что таких же, как мы, мягко говоря, не слишком «авиастроителей», было на каждом этаже чумной «богадельни» предостаточно и зависело от его «слова боярского» немало бесправных, живущих тут на птичьих правах. Мы обходились довольно банальным натуральным оброком – пузырёк недурственной водки, шоколадный тортик или ещё какая-никакая нехитрая снедь. Всё это почтительно подносилось в Его Кабинет по великим праздникам или в дни, когда нам случалось провиниться…

Провинности – тема особая, тонкая. К примеру, ежели мы дерзко установили в номере несанкционированный турник, что разлагает умы не в меру любопытных и самозабвенно «стучащих» уборщиц, преступно забыли внести священную оплату за месяц «сладкого комфорта», ну или просто, когда Тимофеич, нахмурив брови, останавливал нас, старательно изображающих вид жуткой спешки и занятости, и изрекал: «Ну и чего вы дальше собираетесь делать? Долго ещё будете тут обретаться? У меня ведь заезд плановый на носу, комнаты все наперечёт! Мысли есть какие-то?». Мысли немедленным образом возникали.

Причём у других, менее привилегированных граждан Общажной Республики (а за нас всё-таки поручилось начальство «из центру», ну и, к тому же какие-никакие, но были мы артисты, а совсем уж обижать юродивых – большой грех на Руси), эти мысли облекались, мне думается, в более бумажно-шуршащее воплощение. Ежели наговариваю, извиняйте, Валерий Тимофеевич, тем более что я, без дураков, душевно благодарен вам за снисходительность к двум клоунам с пятого этажа.

Ну хватит, в самом деле, что это я взялся описывать земные «мизерабли». Я ведь всего лишь «непринужденно» подводил к тому, что наша с братом Руськом дикая берлога располагалась в паре минут ходьбы до культового клуба «Арена Москоу». И каждые выходные, как минимум, к нему стекались толпы живописных персонажей.

В дни концертов я любил по внешнему виду небезопасных, надо сказать, поклонников угадывать, что за группа будет рубиться нынче вечером, и очень часто попадал в яблочко. Вечнозелёные косухи и непромытые «хаера́» – Гарик или Чайф, увядающей красоты кокетки – Cinderella или Kingdome Come, иссиня чёрные патлы и зелёные губы, скажем, Gackt, старательно забитые татуировками до горла тела, независимо от пола и возраста – хоть Deftones, а может, запросто и WASP. Вот такая нехитрая «неформальская» наука.

А в светлый день концерта Алисы ненароком подсмотрел я такую картинку: движется группа алисоманов, и я привычно сторонюсь, зная, что нарываться на их праведный гнев всё равно, что вести полемику с «Динамовцами» по поводу того, кто ярче в этом сезоне «Спартак» или «ЦСКА». И вот, подслушиваю невольно разговор двух здоровенных поклонников харизмы Константина Кинчева: «А я тебе говорил – разговаривай меньше, пей больше!».

Эта незабываемая фраза прозвучала в том «эротически окрашенном» контексте, что, мол, ежели бы помалкивал и был предельно расслаблен старым добрым алкоголем, «тогда бы дала», а сейчас внимай, салага, советам мудрым от бывалого твоего корефана.

В тот же памятный денёк я был очарован дивными красными колготами (видимо, униформа такая) девушек-алисоманок, выглядело всё это крайне завлекательно, но в сверкавшие металлом глаза их я решался заглянуть лишь украдкой, как говорится, не по Сеньке шапка, понимать нужно, а я и понимал.

Нещадно правя свои кривые главы, я усмехаюсь, замечая «старпёрские» повторы собственных историй. Но я не вычеркиваю символы микромаразма, так даже веселее.

Так вот, то забавное, что я открою вам сейчас и просто-таки немедля, появится в конце сей книжки ещё раз, но чуть с другого, похмельного угла и иными «нежными» словами…

Как то я случайно познакомился с местным «динамовским» бомжем. Он куда-то старательно таранил огромный, обитый железом чемоданище, в котором почему-то лежала стародавняя былинная рация. Общая любовь к великим Led Zeppelin и увеселяющим душу напиткам помогла нам быстро найти общий язык, и он поведал мне доверительно, что часто «лицезреет» концерты своих любимцев и, что самое «зовущее» – совершенно «на шару». Всё оказалось таким до разочарования простым, как, впрочем, и всё великое – достаточно было элементарно встать у всегда гостеприимно открытой огромной двери «Арены» и наслаждаться концертом примерно в том же качестве, каким довольствуются незадачливые зрители на задворках клуба.

Душевное спасибо тебе, бродяжий брат по меломанству! Поклон до земли, ибо таким хитрющим манером я видел и слышал Mastodon, Cinderella, Gakt, Slayer и даже, не знаю зачем, видимо, из меломанской жадности, Аврил Лавин. Её выступление мы уважительно наблюдали вместе с братом Русланом, находясь в запредельном, атмосферном просто-напросто подпитии, а посему истошно и «юродьиво» голосили: «Аврил, мы хотим от тебя детей!!!». Чем расчистили вокруг себя пространство от напуганных и глазеющих на заморское действо таких же, как мы, «халявствующих» граждан.

Единственное «легальное» выступление, кое я имел счастье увидеть в Арене на тот стародавний момент, было незабываемое шоу Твистов – легендарных Twisted Sister, во главе с ехидным Ди Снайдером, по всеобщему мнению с возрастом ставшим смахивать на кудрявую и губастую Сару Джессику Паркер. Да и то билет милостиво подогнала сердобольная красотка Лидок – наша несравненная директриса и бессменный плюшевый талисман концертов Алкоголя. Наорался я тогда от души, и неделю потом в башке пульсировало тинейджерское: «We Don’t Gonna Take It!».

Так я увидел пергидрольного кумира детства, которого, если честно, тогда больше ценил за фривольную по тем временам книжицу «Курс выживания подростка». И как это только её отважно напечатал любимый голодными советскими меломанами легендарный журнал «Ровесник»?

Сейчас я обленился и развратился и почти не хожу на бесплатные «ареновские» шоу, но были ж времена, и были же денёчки… Да и сейчас огрубевшее сердце, нет-нет, да и подпрыгнет от жестокого гитарного рифа, что доносится порой на всю округу. Здравствуй, щедрая Арена, шире открывай двери и радуй тех, кто выполз из душной общаги, и у кого не всегда так весело шуршит в карманах!

Любовь, залетевшая в подземелье

Уже крайне неприлично повторять в сотый раз затасканную фразу про то, что треть жизни мы проводим в метро, но это святая правда. Все изумительные книги, что прочёл за последнее время, все новые и «стародревние» музыки, что поразили в самое сердце – всё там, под землёй, под изматывающий перестук колёс.

Толпы зомби-мертвецов и голодных гигантских крыс провожают нас жадными взорами, когда мы проносимся мимо их подземного мира. И чего в этих тоскливых взглядах больше – желания сожрать или зависти к нашей защищённой прочным вагоном судьбе? Судьбе не знать вечного чёрного холода, тоски голодных лет и безысходности вырваться хоть на час под доброе солнце, что согреет любую тварь на земле и даже из страшных недр её.

Эк, меня подкинуло-то! Но, действительно, ведь метро – какое-то магическое пространство отчуждения, и, пожалуй, на время даже самой мимолетной поездки мы становимся полноправными членами особой странной субкультуры. Ведь из поезда, с грохотом несущегося во тьме, не выпрыгнуть, как ни старайся, а стало быть, пространство и передвижение по нему ограниченно очень жёстко. Поведение разношёрстных присутствующих регламентировано рамками более гуманного отношения к рядом стоящему, ведь мы все сейчас на одной «жёлтой подводной лодке».

Естественно (а естественно ли?), исключение составляет сорт особых «быдло-уродов», кому не дано понимать абсолютно ничего, и они могут устроить какую угодно пакость и внутри необычного микросоциума. Драки, приставания, хамство – разве можно лишить себя этой сладости из-за какого-то нелепого подземного паровоза. Ну, этих поганых неандертальцев мы бросим зловещим мертвецам и голодным крысам.

Традиционно подвожу издалека, и чувствую, что заблудился, поэтому просто и прямо опишу один очень трогательный случай в метро.

Напротив меня в вагоне сидели две милые тётушки в возрасте. Видно было на раз, что это одни из последних настоящих интеллигентных в довоенном ещё понятии женщин. Привычно почувствовав приближение нужной станции, они стали готовиться к десантированию. Приготовления были невеселы, ибо одна из них встать самостоятельно уже не умела…

Это были явно давние и душевные подруги на всю жизнь, повидавшие немало непростого и несладкого счастья. Одна из них проворно вскочила и, ловко ухватив подругу за запястья, проговорила: «Танюшенька, вот так, раз-два, взяли!». А затем, в мгновение подняла, словно вырвала её из цепких лап немощи и осторожно повела под руки к выходу.

И столько сердечности, дружеского участия и любви было в её словах и ласковом тоне, что в душе моей перевернулось всё-всё-всё, обжигающие слёзы предательски подступили к глазам, и я почувствовал такую силу и радость всеобщей любви, которая нечасто, но всё же залетает к нам, в сырой и тёмный мир подземелья.

Хочу ли я вспоминать своих одноклассников?

Не знаю, братцы, что и сказать… Мне немного неловко признаваться в своей «порочной» слабости, но, высокомерно презирая убогую социальную сеть «Одноклассники», я тайком заглядываю туда через чужие аккаунты. Делаю это втихаря, потому что по жлобской функции этого очень простонародного сообщества каждое посещение какого-нибудь из бывших коллег по «обязательному среднему» будет с улюлюканьем запеленговано им, и последует волна ненужного утомительного общения.

Поговорить, думаю, будет настолько не о чем, что никакой моей хвалёной вежливости и мифического такта не хватит на «увлекательные диалоги ностальгии».

Конечно, есть наша тёплая компашка, которой я буду рад вечно и побегу на край света, лишь бы вновь, как в детстве беззаботно «пообщнуться», пошептаться и посплетничать: вылитый Пол Маккартни – артистичный Лёшка Вареник, длинноногая и надменная Наташка Сокурова, провинциальный сердцеед, эталон мужественности Лёшка Клементьев, милая, светлая и веселая Светка Преснякова… Ну как же я мог забыть – неутомимый брейк-дансер с телом Сильвестра Сталлоне Володька Коршунов, а так же кудрявый и обаятельный, наш личный Пьер Ришар – Серёга Шаров…

Пожалуй, ещё несколько родных лиц из других классов… К примеру, чокнутый на всю голову, прирождённый «рок-стар», клон Стива Вая – Лёха Каулин, тощий, как уличный кошак, с длиннющими пальцами, с вечной ненормальной ухмылкой, и глэм-рокерской стрижкой (и это в тоталитарные-то восьмидесятые). Его знаменитая квартира представляла собой хаотичный, заброшенный склад виниловых дисков, полуразобранных гитар, кассет с вечно зажёванными пленками, плакатов звёзд дичайшего пошиба от Destruction до Миража, прославленных магнитофонов аля «Романтик», обшарпанных видиков, аквариумов с голодными рыбёхами, весьма небезопасно нагретых паяльников, огромных двуручных мечей… Всё это великолепие было разбросано по пыльным полкам, замусоренному пустыми бутылками и окурками полу, развешено на странного вида коврах на стенах.

Лишь только один человек на белом свете смог вывести из флегматичного равновесия беззаботного Лёху Каулина. А ведь он позволял в своём диком доме тотально всё и всем, не знаю уж из панковского ли эпатажа или же по природе врожденного пох…изма.

Этим человеком оказалась никто иная, как наша Иришка.

Дело было так: мы тихонько выпивали по обыкновению. Градус незаметно, но и неотвратимо приближался к точке, когда обычно купаются ночью, громкими дикими голосами поют песни Queen на территории, где пасутся гопари и совершаются прочие неординарные и героические деяния.

И такой вот критический момент таки настал! Было предложено (разумеется, мной) нанести визит вежливости бывшему моему «гитарреро» Лёхе, Свет, Каулину. С нечленораздельными возгласами восторга предложение было принято единогласно. Визит был немедленно нанесён.

Лёха привычно ухмыльнулся и любезно просил всю шваль в лице нас пройти в залы и покои. По ходу пьесы он всё-таки начал соображать, в каком пограничном состоянии находится нагрянувший спонтанно народ, но ни капли волнения не отразилось на его скуластом лице – он видывал такие виды дивные в своём доме, что это было так, баллов на семь по шкале Рихтера.

Но тут Ирусенька увидела мечи… С радостным визгом она сиганула к ним поближе и выхватив тот, что большее её раза в два, принялась проворно и залихватски вертеть его обеими ручонками над головой, бегая по комнате, задевая утварь, людей и животных! Вот это уже был нешуточный «рокенрол»… Захватило дух даже у самых лихих и бывалых. И даже непотопляемый Лёха, робко улыбнувшись, попросил: «Ты это… Товой, меч-то положи… Давай вот лучше в игрушки поиграем, ага?». Неожиданно посвящённая в рыцарство Ражева победила по дурости даже самого барона Каулина! Огромный меч мы еле отобрали у неё только общими усилиями. Её вообще легко обмануть, переведя зыбкий её интерес на другие развлечения, и через пару мгновений карающий пространство меч был оставлен, и она уже с интересом резалась с Каулиным в увлекательную порно-игру на его побитом безумствами «компе».

С умилением припоминаю ещё одного необыкновенного чувака – некоего Кулагина. Ликом и комплекцией он был «в ноль» замечательный актёр Алексей Смирнов, которого блистательный Шурик назидательно отшлёпал с сакраментальной фразой «надо, Федя, надо!» в гениальной комедии «Операция Ы». Думаю, решительно лишним будет упоминать, что это был ближайший приятель небезызвестного теперь вам Лёшки Каулина.

То, что выделывал сей дикий человек, далеко выходит за рамки не то что строгих советских восьмидесятых, но и за рамки панковского 77-го в Лондоне. Он мог, будучи законопослушным восьмиклассником, найти на пыльной дороге откровенно женскую серьгу и тут же вдеть её в ухо и ходить так на постылые уроки. Реакцией учителей было просто молчание – они не знали, как реагировать на действия юного кандидата в дурдом.

Кстати, наша родная нижегородская «дурка» находилась в посёлке с жутким названием «Ля́хово», коим пугали непослушных детей озадаченные педагоги и родители.

Или же решительный парняга Кулагин мог подобрать выброшенную искусственную ногу и одновременно вставную челюсть, причём все это страшное наследство выброшено было на помоечку непочтительными родственниками бедолаги-усопшего. Челюсть, предварительно правда, прокипяченная, вставлялась Кулагиным себе в пасть, а нога, соответственно, аккуратно пристёгивалась. И в таком вот завораживающем образе он появлялся в родимой школе. Мы все были в почтительном восторге, учителя же творили молитвы, чтобы герой дня поскорей загремел в тюрягу.

Ну и маленькая шалость на тонкий французский десерт – невинная игра в Джеймса Бонда, когда на сладостной перемене бравый Кулагин наотмашь кидался всей неслабой тушей на стулья и парты, с диким грохотом сшибая их, словно лихой герой боевика и имитируя «Голден Ган» в могучих лапах. Ломалось и крушилось в щепы всё, что попадало под могучее тело – дерево, люди, чучела и микроскопы. Вот такой необузданный, великий характер.

Как же не упомянуть и такую «мелочушку», как я героически сдал физику на «пять», «поступаючи» зачем-то в Универ, и оставалось мне «размочить» только формальное сочинение. И мы развесёлой троицей (Каулин, Кулагин и я) отмечали моё почти поступление в одном грязном пивняке. Кстати, располагалась дикая пивнуха в доме моей чопорной репетиторши и дверь в дверь с легендарной валютной «Берёзкой». Было выпито немало напитка, по вкусу запаху и виду не имеющего ничего общего с тем, что обыкновенно именуют пивом. Помню очень живо и ярко, как мы долго и по-идиотски ржали, мол, «Гоголь, смотри, Гоголь!», над мужичком напротив, который настолько был похож на великого безумца Гоголя, что даже длинный хрестоматийный нос его мерно опускался в кружку при каждом отчаянном глотке.

Где это время, где эти раздолбайские мои приятели? Что с воплощением пофигизма Лёхой, я не знаю совсем. А вот бедолага Кулагин неосторожно загремел в армию и вернулся оттуда «совершенно другим человеком». Первый раз я был так страшно напуган необратимыми и страшными изменениями в человеке. Это был уже угрюмый, неразговорчивый, злорадный и жестокий человек, ставший чуть позже милиционером. И, полагаю, отменным милиционером…

Два года он ел одни только пельмени – такое уж далёкое и тревожное место службы у него было. А одна из рассказанных им бойцовских инициаций много объясняет в этих его грустных превращениях.

Бравый солдатик должен был подтвердить перед «дедулями» свою стойкость, держа на вытянутых руках фанерные листы. А строгий дедушка-наставник производил выстрел в могучую (а чаще не очень) грудь бойца, прежде произносившего чётко и без запинок: «Фанера упорная, бронебойная…». Надеюсь, после такого милого «принятия в пионеры», живыми оставались все…

Так что, хочу ли я увидеться с кем-то из полузабытых одноклассников, оставим этот вопрос открытым, можно? Да и осторожно рассказываю я только о тех, о ком желчный язык мой способен поведать. Было такое безобразное в нашей милейшей школе, о чём не нужно знать никому, это лишь разнесёт семя зла дальше и дальше, в этом я убежден. Тем более что, мы уже об этом так хорошо договорились.

Ну, да и последнее в этой связи – был такой забавный паренёк в нашем классе, Стасик В. Неплохой, да уж больно инфантильный не по годам. Существовал у нас такой «малоразвитый» клан совершенно «детских» восьмиклассников, которые кучковались вместе и взахлёб постоянно хихикали над мультиками ранга «Ушастик». Ничего не имею против нашей выдающейся детской мультипликации, но ничего не читать, не знать музыки и даже просто не заглядываться на девчонок в пятнадцать лет, это всё-таки чуток странновато…

И вот, чуть позже, года через три-четыре, я узнал, что наш замечательный тихоня Стасик – один из небезызвестных грабителей в братской Польше. Была такая «гангстерская» история, когда безумная банда из России работала в польских автобусах в лихие «девяностые» – залетала внутрь, один перекрывал выход и… Кошелёчки и драгоценности, про́шу, пани и панове! А ведь когда-то он с упоением пел дурацкие несмешные частушки на моём дне рождении… А потом опускал на злотые в братской Польше мирных граждан…

Как же могло это произойти, что случается с людьми такого-растакого, чтобы превратиться из инфантильного мальчика в подлеца-налётчика? Наверное, у него тоже была своя ужасная «фанера» в жизни…

Нет, братцы мои однокласснички, а, пожалуй, что на радужную встречу выпускников я забегать погожу…

Общество Знаний, история создания

Знакомая теперь уже вам отчаянная Иришка на суждения была всегда крайне сурова. Особенно в состояниях, «бодрящих воображение и дух».

«И вот пошли у них разговоры да споры» про такие уж «тонкие материи» отношений полов, что… Одним словом, подобные диспуты на тему «мужчине по природе своей это можно, а вот женщине ни в коем разе», обыкновенно заканчиваются бытовым рукоприкладством.

И, слава Богу, что извечный спор неожиданно закруглился мирной дискуссией о различных монструозных советских организациях (!). Ну и, разумеется, просто не могло не всплыть пресловутое и загадочное Общество Знаний.

Я кинулся было испепеляющее высказать всё, что думаю на заданную тему, но она без суеты излишних аргументов и тезисов убрала все мои натужно-остроумные выкладки на один маленький раз.

Ею было небрежно изложено то, чем восхитятся благоговейные потомки по сей день и вовеки: «Да Общество Знаний – это был всего лишь некий специальный аппендикс в советские времена для евреев! Их же много, а не все настолько талантливые или хитрые, чтобы в Кагал принимать, ну такой «балластик», понимаешь? Ну, в общем, которые нафик никому не нужны, а девать куда-то надо, распихать по тёплым местечкам, свои всё же, как-никак, хоть и бездарные…».

А ведь так затейливо, видимо, и создавались эти таинственные «совдеповские» Общества, и в пух и прах разоблачённое уже Общество Знаний в том числе.

Лёгкой дороги, Гоша!

Сборы в Москву после очередного разухабистого заезда к девчонке из далёкого времени были как всегда мучительны. «Sex Sleep Eat Drink Dream», фразочка из песни Кинг Кримсон – ироничный девиз этих наших издевательски кратких встреч. Понуро катаюсь так раз в месяц уже пятый год… Когда закончится эта пытка, которую сам выдумал? А если никогда?

Ладушки, хватит, только не ныть, даже если и делается это приятным баритоном.

Руська остался ещё погостить, в связи с крайне уважительной причиной: не все ещё фашисты зверски замучены им в его адских игрушках. Понурый и депрессивный (а такой я всегда по отъезду), получаю от него бодрящее напутствие: «Братишка, добраться тебе по-лёгкому, чтоб местечко удачное, никаких вредных старушенций, вопящих деток, в общем, «желаю, чтобы все»!».

…Ребёнок в соседнем купе давал Джеймса Брауна второй час. Я сидел намертво зажатый двумя старыми, шамкающими зубами клячами, которые умудрились перегрызться между собой ещё во время загрузки многотонного багажа. Напротив была ещё одна голосящая периодически деточка и двое неутомимых родителей, беспрестанно делающих своему чаду ингаляции, выбивающих из него бесконечные сопли, закармливающих его совершенно невообразимой и несовместимой жратвой от творога до гамбургеров и предлагавших сходить на горшок с периодичностью в пару-тройку минут.

Блин, спасибо, Русь, всё получилось точно так, как ты и пожелал!

Руська – бог юмористической миниатюры

Русь – феноменально одарённый музыкант, таких самородков, без сомнения, по неполным «якудзовским» пальцам можно пересчитать в России-Матушке. Моцартовская память и изобретательность Хендрикса – уже это, как минимум, делают его уникальным «балалаечником». Не буду по обыкновению великодушным и скажу неосторожно, что мыслить композиционно и сочинять, «не поливая» нотами, научил его я, но своего, с позволения сказать, «учителя» он превзошёл легко и во сто крат.

Но «сейчас не об этом», как незабываемо выразился герой Буркова в «Иронии судьбы» – в фильме-загадке, который так и не смог никому надоесть. Главный, так уж мне кажется, его талант, нет Гений, чего уж там сыпать мелочь – это умение совершенно внезапно выдать неожиданную фразочку, да так в тему, порой парадоксально и по-хармсовски, что берёт оторопь, причём всегда, сколько лет его, бродягу, знаю. Поразительно ещё и то, что когда происходит этот, в высшей степени творческий процесс, он не совсем осознаёт, что явилось Чудесное Творение. Он даже и не сразу хохочет со всеми, осторожно взяв какую-то компьютерную паузу.

Есть у меня целый файл, названный мной «кренделябры Руслана», как распорядиться сим богатством пока не мыслю. Может, сделаю каждую его чокнутую фишку эпиграфом, ну или посвящу этому «неразъяснённому» доселе явлению целую большую главу.

Ну вот одна байка для затравки: Руська достаёт заначку для общего дела (а дело-то, как известно, для всех музыкантов, артистов и художников одно – наливай, да пей!) и проникновенно так произносит: «Ну, придётся, значит, снова из гробовых брать…». Бурные аплодисменты, как номенклатурно стенографировалось на сталинских пленумах, плавно перетекают в нескончаемые овации!

Или такая «штучка-дрючка», из моих любимых! Я «праздно-мистически» разглагольствую о смерти, мол, страшно… Небось, умираешь и, наверное, радуешься тому даже, что хоть последний раз (уж, снова извиняйте за средневековье) поссать…Отпетый подонок Русь терпеливо выслушивает эту доморощенную «философию» и заканчивает мой панегирик как всегда очень нетривиально: «Последний раз – это под себя…».

Дамы и господа, комментарии излишни, Руська – бог юмористической миниатюры!

Закат Европы ещё далеко

25 ноября, годика эдак 2011-го. «Курьерю» со страшной силой. Истово выходя из м. Спортивная, я увидел возле ларька с фастфудом распотрошённый хот-дог: булка живописно валяется отдельно, почти не деформированная, и загорелая сосиска тоже совершенно целая. Я ещё подумал тогда в изумлении: «Надо же, даже собачки не подтибрили…». Интересно, был бы я настоящим, заросшим и пахучим бродягой, западло мне было бы её подобрать и съесть? Решил, что не западло…

Возвращаюсь обратно с безумного курьерства к Спортивной уже не так бодро и без молодецкого посвиста и, о чудо – хот-дог на месте и в том же виде! Ни фига себе, а ещё говорят, типа, кризис, голод и конец империи! Да «в поряде» всё!

Магия нацизма для глупых подростков

Концерты местных групп в Нижнем – это порой что-то за гранью здравого смысла… Хотя, наверное, на заре, так сказать, «становления советской рок-музыки» в каждом расчудесном городе, даже в столичном, всё происходило именно так наивно и чересчур.

Вспоминаю пёструю солянку в ДК им. Якова Свердлова или в «Яшке», как тогда небрежно бросали. Во время выступления одной мрачно-занудной «коллекти́вины» на сцену влетел абсолютно левый истеричный танцор, самозабвенно выделывающий экспрессивные «па», да ещё с голым торсом. И вот, вокалист с понтами, как минимум, гениального эпилептика Иена Кёртиса из «Джой Дивижн», демонстративно-непонимающе пожимает плечами, дескать, что это? Мы тут «психоде́лим», священнодействуем, а он какой-то пошлый цирк устраивает. После десятиминутного «взаимного шаманства» танцор-параноик пожимает равнодушную лапку вокалиста, всё неистовство закончено…

А в зале в позе «зиг хайль» застыл мальчик, решивший, что это фашистская музыка, и он единственный оценил послание со сцены и со сладким трепетом чувствует восторженные и испуганные взгляды на себе. И от этого собственная миссия завораживает его самого до душевной дрожи! Вот этот миг, где он, мальчик – острие накала, вызова! Вот оно, понимание: нацизм это – ух…

Стоит он так минуть пять-шесть, потом выходит из зала. А что, собственно, ещё может быть дальше, он всё и всем уже показал, всё самое важное на концерте случилось, и все эти ничтожные это видели…

Возможно ли петь в микрофон в басовом барабане?

И как же не сказать ничего об этом трагикомичном персонаже, «без которого нижегородский рок не был бы таким ярким и заметным»?

Дуня… Володька Мигутин, похожий на Карлсона-переростка, с вечными жидкими кудряшками, самопальными кособокими наколками, типа «Kiss», на руках, с ускользающим вороватым взглядом и со «святою к музыке любовью».

Он водил дружбу со всей рванью в городе – конченные пьянчуги, ворьё, бичи всех сортов, все знали Вована и с удовольствием подносили спасительный стаканчик в тягостные мгновенья бодуна. Вы спросите, за что? А за то, что Дуня был Артист! Он довольно неплохо имитировал голоса всевозможных певцов и актёров, имел приличный вокал и скорёхонько мог подобрать на гитаре любой мотивчик для благодарной братвы.

И всё было бы хорошо, если бы наш Вова не имел неприятной склонности «к тяге» всего, что плохо лежит, в том числе и у своих. За что он часто был справедливо «биваем» и даже получил однажды законного «ножа в ливер».

Как он попал в кастовую рокерскую тусовку – остается только гадать. Впрочем, он как-то самозабвенно трудился на «благородном осветительском поприще» в театре, и, возможно, «артистические» связи привели заблудшую душу к Великому, да и Прекрасному. Тем более что он был когда-то (в олимпийские восьмидесятые) одним из самых известных фарцовщиков по винилу. И мифические доходы его были тогда таковы, что, развратно ленясь пройти долгую Свердловку (а теперь уж Покровку – наш горделивый Нижегородский Арбат) пешком, он, по-барски куражась, ловил «мотор» и через три минуты эдаким «гоголем» подлетал к разинувшей рты «куче».

Сам я его первый раз увидел воочию в свите Серёги Ретивина из одиозной и весьма эффектной группы «Предпоследнее искушение».

Кстати, благодаря бескорыстной его, Серёги, помощи, у меня и появились более или менее сносные демки для завлечения «высокомерных» музыкантов в мой будущий «прославленный коллектив».

Про свиту это я вполне серьёзно, потому что «Искушение» – всегда были и есть самая настоящая секта со своим Святым (Сам Ретивин) и Пророком (Саныч – маленький, по-хорошему, да и по нехорошему совершенно ё…нутый, но очень талантливый придворный поэт группы) и преданными адептами. Я бы сравнил сию коммуну с отношениями шизофренического трудоголика Фрэнка Заппы и его «полупослушными» виртуозами. Здесь тоже всё было именно так – беззаветная самовлюблённость в «своё гениальное» не от мира сего лидера, порой монаршая грубость к подданным, ропот недовольной челяди, но всегда, в конце концов, смирение, ибо «батюшка он, что ж – посердится, да потом и приласкает».

Так вот, Дуня выполнял исключительно функцию придворного шута. Он кое-где пел вторым голосом на записях, кстати, недурно, и пара его кривоватых гитарных пассажей была «запечатлена» вначале на демках, а потом переписана самим Серёгой в виду «полиритмичной и нестабильной» манеры игры Вована. Вовка страшно гордился хотя бы таким микроучастием в делах «Искушения», ибо считал коллектив завершённым воплощением идей арт- и психоделик-рока.

На одном из «искушенских» выступлений, сопровождаемых всегда шизо-извращенческим костюмированным шоу, должен был состояться долгожданный дебют Дуни, как полноправного бэк-вокалиста. И вот, все на сцене, время шоу пошло! Но, о, ужас – бедный Вован только на сцене выясняет, что микрофона для него не запланировано. Это было ещё страшнее, чем провал! Но упрямый Дуня жаждал сцены, она манила его, а он был верным «рабом подмосток».

Потоптавшись минуты три на месте, он начал «исследовать пространство» в поисках озвучки. Тоскливо побродив туда и сюда, он попытался петь в один микрофон с Серёгой, но ретивинский рост был сопоставим с ростом Петра 1-го, а сам же Вовка был чуть не вдвое скромнее его по высоте.

Зрелище несчастного Дуни, тянущегося изо всех сил ввысь к вожделенному громкоговорителю долговязого вокалиста до сих пор театрально стоит трагикомической картинкой у меня перед глазами. Создавалось полное и крайне волнительное ощущение того, что он жаждет взлететь на небеса, туда, где счастье.

Но не так-то легко было сломать нашего замечательного Вовку, вечная и великая тяга к Прекрасному придала сил уже было сдавшемуся дебютанту в «бэк-вокалёры». Отчаянно осмотревшись в самый последний и решительный раз окрест себя, гениальная идея озарила изощрённый Дунин мозг – микрофон в бочке барабана!!! А теперь живенько представляем себе «футуристическую» картинку – кругленький Вовка медленно нагибается и почти засовывает свою чудо-голову в басовый барабан, пытаясь исполнять свои нетленные вторые партии в искомый барабанный микрофон!

Вот это был незабываемый «ковёрный» номер, и никакая великая цирковая клоунская реприза не даст столько искренней радости и веселья всем нам – грубым средневековым зрителям! Вовка, дружище, я аплодирую тебе каждый раз!

Платон и гномы

Снова «курьерствую»… Как же мне это всё надоело! Если б не бодрящие воображения детали, дичайшие случаи, забавные места и, конечно же, умопомрачительные люди, я давно бы тихо сошел с ума.

Опять долго еду, куда-то далеко, в никуда, и вот оно, желанное «Никуда»: на одной из скучных станций техобслуживания, завлекая изгибами придуманного эротоманом-художником тела, стоит картонная полуголая девка для привлечения клиентов.

С облегчением отдаю на бесполезной, как почти везде, охране два душевых шланга для некоего Платона, и одуревшие от безделья охранники тут же начинают дружно хохотать. Видимо, это не первая для них выходка миляги Платона, большого придумщика по части комфорта.

Потом они моментально расхватывают у меня из рук по одному шланги, «гаранти́йки», чеки, даже потрёпанный пакет, и рассредоточиваются по комнате мгновенно, как шайка шаловливых гномов из сказки. А охранники, надо заметить, все, как на подбор, маленькие, одинаковые, кругленькие и бойкие.

Я замираю в растерянности на предмет, с кого же получить законные бабки, и как, если «что-то пошло не так», это всё разрозненное богатство заполучить обратно.

Как всегда и бывает, маленькая проблемка чудесным образом решается сама собой. Один из гномов-стражников суёт мне в нос замусоленные сотни, а другой же охраняющий тролль вкусно пахнущую колбасой бумажку с печатью. И теперь уж эти крошки-охранники осели в моей безразмерной памяти навсегда (и в вашей, уж извините, тоже).

История о Спасении и Божьей Милости

Дело это было в родной пахучей общажке авиационного завода, куда пристроил нас, двух великовозрастных, но абсолютно беспомощных обормотов мой «начальственный» папка.

Обормоты – это, разумеется, мы: Руська и я. На том прославленном заводе мой, не менее прославленный отец ходил, что называется, «в больших авторитетах», а посему нас, совсем не «оборонщиков», не выселяли с милицией, собачками и позором.

Итак, общага, утро… Лежу и нежусь в холостяцкой кроватке, а утро солнечное такое, милое, и на работку не нужно, «похмелю́шка» отнюдь не суровая, ну так, знаете, потряхивает, но «лайтово» и в рабочем порядке… В общем, если и бывает тот самый сладкий Рай на Земле, он таки и настал…

Ба-бац! Дверь распахивается, грозя сорваться с петель, и ласковое солнце закрывает огромная тревожная фигура охранника. Звучит глас, подобный тому, коим падших ангелов ниспровергают с Небес: «Здание заминировано, всем немедленно выйти, брать только самое необходимое!».

Так вот, что чувствовали Адам и Ева, когда их с набитыми яблоками ртами выпихнули из тёплого Рая! Судорожно вскакиваем, начинаем хватать какие-то нелепые пожитки, а под руку попадается, ну, как нарочно, всё настолько уж «нужное» – пена для бритья, сковородка, пачка печенья… Панические взгляды мечутся от стены к стене, что же брать в первую очередь?!! Что же спасет домовитого Робинзона Крузо с верным Пятницей на Необитаемом Острове с названием «Москва»?

Остатки на столе на утро после попойки напоминали кровавую мессу… Так, лучше здесь ничего не искать и вообще на это «благолепие» даже не смотреть…

Ага, в «компе» все драгоценные «кубейсовские» проекты, стало быть, компьютер берём – хоть единственная здравая мысль осенила наши запуганные мозги! На дворе лютый зной, но для чего-то судорожно хватаются зимние куртки и здоровенные боты.

Наконец, вполне естественный страх заставляет нас выскочить галопом из помещения, осквернённого стереотипно бородатыми террористами. Движемся чрезвычайно скоро и гуськом вниз по лестнице с остальными «осиротевшими». Я прижимаю к груди, как родимое дитя, огромный пакетище с «фирмо́й» – всё, что накоплено непосильным трудом из непотопляемой классики, так сказать, рока на «сидишках». За согнутыми спонтанной поклажей спинами кургузо болтаются и бодро раздают товарищеские пинки подружки-гитары.

Племенными иноходцами залетаем в соседний двор, уф-ф-ф, ну всё, здесь не заденет вражья бомба. Рассаживаемся, словно только заехавшие бесхозные таджики по нагретым лавочкам и начинаем горевать…

Положение, надо вам доложить, из затейливых. То, что массово драпанули вовремя и не похоронены бездарно под многотонными советскими плитами – это, безусловно, пишем в активе. Самая дорогая вещица – наш кормилец ноутбук на руках, это, без всякого сомнения, «большая творческая удача».

А жить-то где будем, православные? Дензнаков как-то не наблюдалось в нашем, зачем-то спасённом, кстати, дырявом кошеле. Истеричных поклонниц, страстно жаждущих приютить в своих комфортабельных квартирах, желательно в центре, тоже. Вобрав садовые головы в понурые плечи, всем дружным кишлаком напряжённо ждём взрыва…

Взрыв тут же оглушительно шарашит у меня в мозгу – я идиотически забыл свои многотомные записные книжки с текстами, набросками, записями и прочей «нетленкой», что ваял несколько безумных лет. Дикая мысль быстренько-быстренько забежать в родную комнатку и скорёхонько так воротится назад с драгоценными тетрадками в лапках, отметается от того, что… Ссыкотно, вот от чего!

Господа курильщики, отсыпьте пеплу на голову, да чего уж, вываляюсь весь…

Как нарочно, из соседнего окна завлекательно веет свежей варёной картошечкой, да ещё «вкусно так», словно монстрику «человечинкой» из известного мультика Миядзаки… Удивительное дело, но именно этот банальный факт, это простое подтверждение существования Великой и Прекрасной Жизни, помимо всех твоих мифических регалий и заслуг, заставляет по-другому посмотреть на разноцветный мир вокруг, и на нас самих, бездомных дурачков на этом Замечательном Свете.

Вот уже и улыбки засияли на небритых с утра мордах, и, смотри-ка ты, положительные нейроны закрутились в отключенных прежде мозгах. Не-не-не, выход-то точно какой-то есть, спасение будет скорым, когда ж это мы «алкоголики» зазря пропадали!

И спасение без промедления приходит! Появляется вездесущий охранник и тоном площадного библейского глашатая изрекает: «Короче так, тут МЧС приезжала, коробку на предмет взрывчатки, товой, исследовали. В общем… Нет там её… Кто-то «дивидишник» купил, а коробку возле лифта оставил, сука! Так что отбой, «ребят»! Ложная, бл…ть, тревога!».

Не смогу передать тут всё вселенское количество тёплого забористого мата, который воспоследовал за вестью об обретённом вновь Доме. Ну не могу же я отдать страниц тридцать только на эти лингвистические эксперименты простонародного выражения предельно сильных эмоций.

Народ шумно повалил назад, к чудесно восставшему из руин драгоценному общежитию, поминутно грозясь удавить паскуду-киномана…

А если уж совсем без стёба, то для меня на полнейшем серьёзе это история о Спасении и Божьей Милости!

Универ и вся эта дикая херня, что с нами происходила

За каким-то лешим я закончил Нижегородский Госунивер имени Лобачевского. Откроюсь только тебе, дорогой мой читатель, что «лентя и́ще» я первостатейный, и к учению любого сорта имею такое природное отвращение, что и умом-то объять сложно сей дикий факт – школу закончил я на «отлично».

Думаю так, первые три класса на меня жёстко наседали заботливые предки, и я позорно становился изгоем-отличником. Ну а дальше, хоть я и беспечно забил на всю эту учёбу, да ещё с таким серьёзным прибором, но очарованные мною-паинькой учителя ставили мне дармовые «пятёрки» автоматически, за старые, так сказать, заслуги, да положительную, ангельскую мордашку.

Поступать я вовсе никуда не собирался, о чём и отважно поведал моему, ничего не подозревающему батяньке. А он, к «нашему вящему» удивлению, не особо и сетовал: «Ну что ж, устрою тебя на родной «авиационный», отслужишь армию…».

Жутковато, правда? Но он-то ведь сам стойко промаршировал подобный железно мужской путь и ничего странного не усмотрел в моем пофигистском выборе.

Мой замечательный, любимый папка, бывший чкаловский хулиган (есть такой крохотный суровый городок Чкаловск), уличный боец, но человек, безусловно, способностей выдающихся. Выйти из такой цепкой среды и встать в руководстве мощнейшего оборонного завода – это, доложу я вам, совсем неслабо. Одни из его верных друганов детства давно уже в могиле, другие по различным тюрьмам, а третьи вовсе банально спились, вот как-то так всё могло быть, приблизительно…

И вот именно посему-поэтому, я и благодарен бесконечно моим любимым папочке и мамочке как раз за то, что меня, никчемного и нелепого человека насильно заставили поступить на скучнейший, но спасительный «экономфак».

Невероятная и неумолимая цепочка событий судьбы потянулась туда, где я и должен был в итоге оказаться. В «рокенроле», одним словом.

Песенки «нетривиального содержания» я, в общем-то, ваял всегда, ещё со школы, но как-то раз в припадке отвращения к «детскому периоду» своего, с позволения сказать, творчества, я уничтожил почти всё, что накарябано было на плохом английском и примерно таком же незатейливом русском. Сейчас я, признаться, очень жалею об этом «немного неумном» поступке – были там и некие мелодии и какие-то словечки, что очень даже ничего себе… Ну да шабаш с причитаниями, может, и вспомню «сии жемчуга» или раскопаю что-то в бесконечных закромах набросков и заметок!

Песенки мои «удалые» менялись, взрослели, пока наконец-то совершенно неожиданно не полыхнули они, будто «ослепительная вспышка Сверхновой» настоящей «рокенрольной» свободой, безрассудной смелостью очкарика и кричащей душой наизнанку, что так легко трогает «любых, да разных» людей за живое.

Но если бы не заботливый родительский пинок в сторону «распрестижного» образования, где был бы сейчас я? Где были бы все, неприкаянные мы? Видимо, в каком-то гипотетическом, нереализованном подпространстве на задворках бесконечности Вселенной…

Но вернемся к Универу. Во всё время студенчества я всегда чувствовал, что кто-то заботливо охраняет меня и стерёжет, чтобы я не «вылетел пробочкой» (кстати, совершенно справедливо) из института, и не исполнил почётную, понимаешь, обязанность службы «в Рядах».

Я почти ничего не учил, сладко спал на лекциях, ну или лениво трепался с такими же обормотами-однокашниками, бухал прямо с утра, озабоченно уезжая якобы на лекции. Бедные мои родители и покойная бабушка, они и капли правды не знают о своём сыне и внуке – надежде и гордости советской семьи.

Я и поступил-то, сдав все эти чёртовы экзамены на «отлично», сам не понимаю как, серьёзно, братцы! Мне издевательски попадались лишь только коварные билеты, которых я не знал вовсе. До предела напрягал я изворотливость ума, и лишь по какой-то едва различимой логике устрашающих формул я смутно догадывался, о чём нужно лопотать внимательному профессору с седой благородной бородкой. Меня похлопывали по плечу, называя «орлом», прочили большую и «сурьёзную» будущность. Я вихрем летел домой, переполненный счастьем, и елико радовал моих тревожно поджидающих предков.

Но сам-то я прекрасно знал, что там, наверху, снова выдали мне беспроцентный пока что кредит для чего-то, что сотворю я потом, когда появятся заветные извилины в пустом мозгу и дрожащая душа начнет хоть что чувствовать, в том числе и чужую боль.

Со знанием дела и вдумчиво выпивали мы с моим тогдашним корешем Максом Лоскутовым. Душевно квасили у него на квартире прямо с девяти утра, как настоящие алко-романтики. «Пшеничная водовка», «рассейские» солёные огурчики и вкуснейшие бутеры с докторской колбасой – тот самый идеальный завтрак студента.

Иногда предпринимались даже отчаянные вылазки на практические занятия, систематический до цинизма пропуск которых мог наверняка закончиться кирзовыми сапогами.

Помню, как один раз отсидеться с пьяными рожами на последних партах удалось не всем – бедный Макс был вызван к доске для решения одной весьма непростой задачки из «вышки», сиречь, высшей математики. Аудитория в предвкушении феерического шоу затаила дыхание…

Старенькая, но шустрая преподавательница, периодически принюхиваясь, в недоумении вопрошала: «Откуда это пахнет спиртом? Странно… До того, как вы вышли, запаха не было…». Сие так и осталось для неё научной загадкой и математическим парадоксом! Да разве в светлую голову её могла прийти страшная догадка – студент-первокурсник заявился на практическое занятие по высшей математике в священную аудиторию пьяный в салат. Я в полупохмельном ужасе ждал драматической развязки, но Макс, перестав дышать совершенно минут на пятнадцать (думаю это был новый беспрецедентный мировой рекорд), от безумного страха одолел-таки задачку, чем и покорил всех капризных барышень курса…

Как-то раз крайне лихой старший брательник Макса, Костик завалился к нему в гости во время плановой лекции по экономике. Был он в изрядно поддатой компании таких же, как и он, будущих бравых офицеров. Курсанты, хоть и переодетые в штатское, остаются курсантами всегда и везде, при любой, пусть и такой новой для них ситуации. Они шумно стояли в открытых дверях аудитории и отчаянно и зазывно махали Максу руками, мол, «давай, выходи уже, у нас тут весело». Он готов был провалиться в Ад, лишь бы только прекратилась эта позорящая его пытка.

Препод давно уже заметил всё это босяцкое шапито, и терпение его улетучивалось с каждой мучительной секундой. Хвалёная выдержка будущего офицерства была тоже на исходе, и курсант Константин предпринял последний и решительный шаг к вызволению брата из чертогов науки и просвещения – он прошептал дико громко и отчётливо на всю притихшую аудиторию (пардоньте): «Скажи, что ты поссать пошёл!». Особенно им акцентировался лингвистический упор на «типично московский прононс» – «па-ссать!», что, пожалуй, было несколько грубовато для этой тонкой ситуации.

Бедный Макс совершенно справедливо посчитал, что лучше уж несанкционированно свалить с увлекательной лекции, навлечь лютый гнев и неожиданные санкции преподсостава, но только увести за собой разгулявшуюся шайку вожака-Константина. «Интимная» ситуация была спасена и никто не потерял «благородства лица»!

Перескажу теперь, быть может и не к месту, одну, на этот раз не мою фривольную байку студенческих времён…

На параллельном курсе у нас учился очень приятный и обаятельный чувак Дюша Сапрыкин, уже к великой печали, ныне покойный. Такого преданного «аквариумиста» я больше не встречал. Он не пропускал ни одного нижегородского выступления сиятельного БГ и его многочисленной банды, а Дюшина коллекция «Аквариума» включала тотально ВСЁ их наследие. Даже любая пьяно спетая Гребнем на замызганной квартире версия бережно хранилась среди сотен дюшиных кассет и дисков этого весьма плодовитого на «бутлеги» коллектива.

И вот однажды Дюша трогательно поведал мне трагикомическую историю, не имеющую, надо сказать, никаких музыкальных корней.

Как-то раз он страшно поссорился со своей очередной девушкой. Собственно, это было скорее даже горькое расставание, и причём в самом своём начальном, гнетущем варианте, словом, свежая рана… Понурый и согнутый безысходной ситуацией, он брёл к остановке троллейбуса, сел почему-то совершенно не в тот, что до дому, и поехал в отчаяньи, так, куда-нибудь, куда кривая вывезет, ну или, как характерно подвывая, спивал его любимец: «Главное прочь, а там всё равно-о-о!».

На одной из чужих, недружелюбных остановок подсел к нему странный дядечка за сорок и затеял разговор. Спросил участливо, что, мол, такой убитый и потерянный молодой человек делает в полночном транспорте.

Понятно, что в такие совсем уж тягостные моменты, мы готовы рассказать любому незнакомцу всю витиеватую историю своей «неповторимой трагедии». И, разумеется, Дюша тоже не смог устоять искушению вылить всё своё наболевшее первому попавшемуся ночному попутчику. Оказалось, что и дядечка со своею женой расстался совсем недавно, и «кровавая рана» в его душе также свежа, и в груди «так и жжёт, так и жжёт».

Слово за слово, и вкрадчивый дядёк приглашает нашего убитого печалью Дюшу в гости, посидеть-погоревать, как двум мужикам, оставленным коварными гарпиями, выпить по традиционной «банке» и поплакаться всласть. А почему и нет? Дом-то оказался совсем рядом, а в нём имелись правильные жидкости, подобающие случаю. Пройдя мрак прихожей, они оказались в полутёмной комнатке с круглым столом посередине. Разлились рюмочки, горячительное растеклось по измученному телу и уставшей от тяжких дум Дюшиной голове. Потёк и успокаивающий душу разговор ни о чём, и…

Холод пронзил грудь его – в тусклом свете пыльной люстры было видно, что волосы сердечного дядечки имеют сиреневый оттенок! Ошарашенный Дюшин взгляд был перехвачен хлебосольным хозяином, он грациозно провёл себя пятернёй по волосам, и последовало страшное: «Да-а! А знаешь почему? Потому что я – голубой!».

Моментально объяснилось всё нарастающим потоком горного снежного обвала – и мягкое участие, и крохотная холостяцкая квартирка, и подозрительная заброшенность обстановки, не знавшей никогда заботливой женской руки.

Несчастный Дюша вскочил, но вспомнив, что в тёмной зловещей прихожей непонятно где скинул плащ и ботинки, бессильно опустился на сиротский деревянный стульчик. На дворе была глубокая осень, куда уж тут босиком!

А дядечка засуетился и, потирая нежные ручки, захлопотал насчёт наполнения бокалов и смен закусок. Он лопотал явно в не первый раз произнесённые сентенции, вроде: «Молодой вы мой человек… Это только вначале кажется, что это всё ужасно, но не так это, не так, уверяю, всё не так-то просто… Двое мужчин как раз всегда и найдут общий язык, и пожалеть друг друга смогут гораздо лучше, хороший вы мой… Вы пейте-пейте, не смущайтесь, юноша…». Юноша не то чтобы смущался, он просто готов был сигануть с балкона, а что, кстати, этаж-то всего-то навсего второй!

Далее проворная рука сиреневолосого соблазнителя незаметно легла на Дюшино плечо, и этого «дружеского мужского жеста» он уже стерпеть не смог. Он снова вскочил и, запинаясь и заговариваясь, начал объяснять, что, дескать, «дело это» для него новое, так вот сразу с кондачка он это решить не сможет. Одним словом, мол, «нужно время, вы ж понимаете…», и «вы телефончик вот мой запишите, я ж в любой момент…». Половина телефона была выдана, «по чесноку» своя, а вот вторая, от греха, из номера жестокосердной «бывшей».

Казалось, что бдительность напористого «содомита» была усыплена, хватка ослабла, и настал спасительный момент, когда пора заговорить о полюбовной выдачи обуви и верхней одежды…

Но тут внезапно раздался бешеный стук в хлипкую дверь и полоумный крик: «Колька, открывай!». Дюша обомлел от ужаса и подумал: «Вот и всё! Сейчас они меня на пару и разложат…».

А надо заметить, что дядёк-растлитель был, конечно, не культурист, но весьма жилистый субъект. Шансы в борьбе и так были невелики, а если теперь уже, когда этих озверевших от нежной страсти извращенцев стало двое, то всё, как говорится, «сливай масло»…

«Сиреневый» дядёчек, заговорщически приложив палец к трепетным губам, прошептал: «Тихо! Это мой брат! Он подумает, что дома никого и… Уйдёт…». Но стук повторился, явно усилившись: «Колька, открывай! Открывай, я знаю, что ты здесь!». Белый, как луна за окном, Дюша в жесточайшем ступоре уже просто ждал конца… «Колька, открывай, говорю! У тебя там баба что ли?!». «Знал бы ты, какая тут у него баба» – пронеслось в ещё не теряющем, как ни странно, чувства юмора угасающем сознании Дюши. Однако опасный дядька оказался прозорлив, и его дикий братишка, зверски пнув ещё пару раз «многострадалицу-дверь» и бубня проклятия, удалился в ночь.

Тут уж Дюша не стал медлить, выбежал в пугающую прихожую и под руководством получившего фальшивую надежду горе-мужеложца отыскал свои вещички. Наскоро раскланявшись на предмет «рад-рад, сердечно раз знакомству, тоже надеюсь на продолжение, да что вы, какая там неудобная ситуация, дела житейские, да «на созвоне», да «сходим куда-нибудь, жду ответного визита…», он выпрыгнул в осенний тёмный морозец и возблагодарил судьбу за избавление от мук физических и моральных.

Святые стены Университета, Альма Матер, студенческое братство… И вся эта дикая херня, что с нами происходила.

Кое-что о съёмных квартирах

Вы спросите, а чего же это вы, ребятушки, так стоически переживаете ваши некартинные общажные тяготы, выставляя напоказ язвы свои и рубища, словом, что же это за мазохизм-то такой показной, ну, в самом деле? Ну что же, вопрос резонный, и я отвечу вам, дорогие мои, более чем квалифицированно.

Дело в том, что мне очень нравится жить в обыкновенной квартире с тёплой ванной, персональным сортиром и уютной кухней, где так призывно шкворчит ароматная яичница по утрам. Где можно расставить по полочкам многомиллионную мою армию книг, «сидишек», «винилок», всех этих моих «маленьких друзей». Среди них есть такие редкости, что не всякому сотоварищу-меломану и книгочею я расскажу об этом тайном своём обладании, ибо страшная зависть, словно цунами, сотрёт половину бренного мира. О, как бы я хотел нежно провести по рядам моих сокровищ рукой томным вечером, предавшись восхитительному и горячо любимому мной безделью.

Но! Я ведь уже снимал несколько раз квартирки, ага! О кое-каких экспериментах по съёму московской нестабильной жилплощади я уж поведал чуть раньше. О некоторых других заездах в личные хоромы рассказывать подробно не стану, истории довольно противные.

Не сильно вдаваясь в паскудные детали, скажу только, что однажды в день рождения брата Руська я спешил с работы, чтобы порадовать верного корефана и соратника по борьбе душевными поздравлениями и нехитрыми подарками. Легко выпорхнув из душного метро, и предвкушая хорошую качественную попоечку, я обнаружил «юбиляра» сиротливо сидящим на бетонном бортике спуска в метро Сходненская. Лицо его было, мягко говоря, невесело.

Оказалось, что после пары недель беспокойного проживания нас просто выжили из этой дурной хаты. С самого первого дня заселения уроды-хозяева таскались к нам каждый Божий день, оттаскивая какую-то утварь. Приковыляла как-то даже их чокнутая бабуля, разыскивая «свою мерзкую потаскуху-внученьку».

Ну и, в конце концов, они совершили «страшное» – преспокойно выволокли законно положенный нам телевизор. Осознав, что никакой обещанной замены волшебного ящика не будет, мы как осиротевшие Бивиз и Баттхед, глупо припёрлись в пошлейший «Ашан» и на последние гроши приобрели там смешной такой «телек», который так по сей день и таскаем за собой, как неприподъёмный сундук Флинта.

Ну а теперь, в аккурат в Руськовский несчастливый «ДэРэ», эта бл…дская «хозяюшка» решила слегка отдохнуть от постылого муженька в компании одного «обаяшки» – малолетнего таджика-наркомана, и непременно на нашей законной съёмной площади. «Имениннику», для справочки, было с ходу было предложено «идти нахер» в связи с изменившимися душевными волнениями. Апартаменты были стремительно оккупированы, а несчастный Руська в день своего рождения, словно выброшенный пёс, грустно отправился встречать меня возле метро. Я думаю, он навеки запомнил эту «необыкновенную Днюшку»…

Конечно же, я пытался, как мог улаживать мерзкую ситуацию и по-плохому и даже по-хорошему… Но что же я мог, когда эта «накипь человеческая» находится в своей настолько родной среде – хамство, подлость, тупость, беспардонность и агрессия… Всё что у меня получилось – это вытребовать совместное (с ежеминутным содроганием от отвращения) проживание с этими животными.

Ну как? Кто-то ещё хочет снимать квартирки в Москве? Если возникли мысли, я поделюсь горьким опытом выживания в ситуациях, когда выжить нельзя.

Этих двоих насекомых удалось выкурить только с помощью испуганного (хоть и бывавшего в переделках, но видно, калибром попроще) пухленького риелтора, да Лёшки Алексеенкова – нашего безумного московского друга.

Он трудился в благородной должности охранника одиозного магазина «Репаблика», и мы почему-то настолько душевнейше скорешились, хоть и были люди-граждане до парадокса непохожие.

Брат Лёха – бесстрашный, опытный боец за непростую Девочку-Жизнь. А посему он быстренько поменял наши замки, отметив, правда (запомните сей маленький факт!), что замочки-то менялись не раз и не впервой они же свирепо выламывались.

Следующим же, казалось бы, спокойным наконец-то вечерком, я принял звонок от рогоносца-мужа, цитировать содержание которого дословно весьма и весьма неприятно. Ну, в общих словах, мне сообщалось, что, несмотря на недвусмысленную выходку его чудовищной пассии, за изгнание бл…дищи-жены, а также за самовольную смену замков мы ответим особо, а пока что просто-таки необходимо «забить стрелку».

Граждане, дорогие, я и «стрелка»! Ну, куда уж дальше-то! Всё, расшатанные нервы мои сдали, и я объявил, что продолжать съём этой «блатхаты» я больше не желаю и прощаю «безумные» деньги за две недели «недожитого» тревожного месяца. Но бабки за следующие два месяца, что мы опрометчиво заплатили, им «типа, нужно будет вернуть».

Плохо наигранная твёрдость моего голоса улетучилась совсем, когда я услышал, что, ежели мы перестанем «проживать» и дальше в этом райском местечке, а главное, исправно «башлять ловэ», то сейчас нас приедут резать. Я страшно устал от многодневного «быдло-давления», а посему ответил просто, мол, приезжайте – режьте.

Скоренько посоветовавшись с тем ещё воином Русланом, мы порешили единогласно, что священный бой мы всё же принимать не станем, ибо быть порезанными этой нечистью было бы совсем уж непереносимо обидно…

Неприлично быстренько, словно семья еврейских эмигрантов, мы перетаскали музыкантские наши пожитки с Лёшке Котречко и Саньке Базанову, нашим давним дружкам и коллегам по непростому цеху, которые к превеликому счастью жили через дом, и потом немедленно и в срочном порядке напросились переночевать к великодушному Лёшке Алексеенкову.

Меня ещё долго потом изводили звонки с дьявольскими угрозами расправы и прижизненного расчленения, но разыскать нас теперь было невозможно. Для этого гадского семейства подонков мы потерялись в огромной девчонке-Москве…

И потеряли все деньги, что отдали за три месяца приятного и познавательного во всех отношениях легального времяпрепровождения в Столице.

И только чуть успокоившись, до меня припоздало доехало, что неоднократно вставленные и выломанные замки – это зарубки, оставшиеся от таких же несчастных, кого «квалифицированно киданули» это бессовестные и мерзкие скоты.

А вот интересно, всё же, пухлый риелтор был с ними в мерзкой шайке или нет? Если да, то великий актёр отнюдь не пропал на столичных криминальных подмостках… Так сказать, герцог, б… ять, съёмных квартир, закулисный, сука, кардинал чёрного московского «риелторства».

Совершенно зауряднейший Московский Новый год

Наш спаситель Лёшка Алексеенков жил в далёком Перово в однокомнатной небольшой квартирке на верхнем, прожаренном солнцем этаже. Проживали они втроём – сам Лёха, глупый попугай и запуганный кот Тихон. Запуган он был экстремальной физиотерапией, которую регулярно производил Лёшка, считая, что это чрезвычайно полезно для драгоценного «котейского» здоровья. А состояла она, дикая физиотерапия в раундах вольной борьбы с ним, безвольным пушистым Тихоном, с заламыванием мохнатых лапок и завязыванием в узел упитанного тельца котейки.

Жизнь Лёха вел шальную. Череда разудалых попоек и случайных девиц сменялась многочасовыми сеансами игрищ в самые злющие «стрелял́ки». До того как перейти на относительно спокойную «охранную» стезю, он имел множество других специальностей несколько другого, весьма опасного свойства, о которых, понятное дело, я деликатно промолчу.

Бывший прилежный спортсмен, заслуженный борец-разрядник, он, однажды удало демонстрируя залихватский боевой приём, чуть не сломал мне руку, искренне не понимая, чего это я так жалобно вою и извиваюсь в его лихом заломе. С той суровой поры я стал намного лучше понимать его зашуганного Тихона.

И вот, грозный наш Лёха Алексеенков, имевший в друганах почти одних только уголовников, видя нашу «стеснённую» ситуацию, легко молвил: «Ну чего с вами, артистами делать, живите… Но учтите! До тех пор пока постоянная тёлка не заведется!». Постоянная тёлка не заводилась где-то год, и мы двенадцать безумных месяцев методично и с изумлением наблюдали всех его, так сказать, тёток непостоянных.

Пили мы практически каждый день и довольно жёстко… И как мы только не сдохли в этот наш сугубо «творческий» участок жизни и судьбы?

Ночами, когда по обыкновению не весьма крепко держащий стакан Русёк вырубался чуть ранее (поглощение алкоголя в промышленных масштабах не совсем его стезя), мы с романтиком Лёхой вели «научные» беседы об НЛО, полтергейстах, «Розе Мира» Андреева и прочей эзотерической дребедени, детская склонность к которой нас особенно объединила…

Мы душевно «киряли» дальше, и неутомимый Лёха проводил со мной сеансы одновременной игры в «краплёные картишки», на раз обыгрывая в любом жанре, сколько угодно конов подряд и с любым, предложенным мною же, счёте. Комментировать из деликатности я снова ничего не буду, вы не против?

Несколько слов о его знаменитом сортире… «Святые стены» его каллиграфическим, идеальным почерком были испещрены сложнейшими формулами и выкладками из теории относительности, и это было, доложу я вам, что-то и с чем то!

Как мы не перегрызли там друг друга, три упрямых мужика за долгий год в одной-то маленькой комнатухе, неизвестно, но серьёзно мы практически не бодались.

В гости в наш вертеп залетала порой только Ражева, и один её новогодний заплыв я попробую живописать.

Праздновали разномастной компашкой – естественно, хозяин Лёха, Иришка, Русёк, я и давние Лёшкины друзья, семейная пара: добродушный здоровяк с детским лицом Серёга и Ольга, худенькая девушка с чёрным поясом по каратэ. Выпито было немало. Так пишут обычно, чтобы обозначить силу праздничного смещения сознания, но что эта фраза скажет про нас, кто всосал в себя половину винных запасов славного района Перово и его не слишком дивных окрестностей.

Падал тихий снежок, народ периодически тоже осыпался на пол, и под утро принято было решение мягко отойти ко сну. Размещение пар на ночлег показалось мне чем-то ужасно несправедливым (какой же пьяный маразм!) и я неторопливо собрался… и ушёл, тая обиду в ранимом сердце, правда, уже напрочь не помня, какую именно.

Никто, собственно, и не заметил моего трагического побега.

Хватились меня через час, когда я в пьяном «коматозе» катался оставленным пакетом в метро или топтался по «приятному» снежку в сказочных перовских задворках.

Бедная Ражева с трудом, но, всё же осознав, что её идиот пропал, безумно испугалась и плача стала то просить, то требовать разыскать меня и «возвернуть» на базу. Сопровождали «Ирусеньку» в поисках «меня» попеременно покорный Серёга и не на шутку злой на меня предводитель гулянки Лёха.

Сердитый Лёха беспрестанно матерился и периодически позванивал каким-то своим дружкам-уголовничкам, описывая мои «внешние признаки» и комментируя поимку примерно следующим: «Не-не, бить не надо, тока приведите!». Затем следовал экспрессивный поворот к ошалевшей от горя Ражевой, и изрекалось что-то вроде: «Твой муж – взрослый мужик, и если потеряется – хрен с ним!».

Производилась очередная смена «поисковой бригады», и вот теперь меланхоличный Серёга успокаивал всю уже в слезах Иришку: «Ну чего ты, не надо плакать, нагуляется, придёт, вот увидишь, он уже и идёт… Наверное…». И всё это «психологически-фрейдистское» действо, разумеется, сопровождалось методичным выпиванием коварной, но успокоительной перовской «медовухи», прямо посреди проезжей части и из горла́.

Ну а в финале, уже опекавшая Ражеву сердобольная Ольга, затащила её, бедолагу на знаменитые «булгаковские» Чистые Пруды покушать, «чем Бог послал», в местном «зазывистом» Макдаке. И ей там понравилось.

Дурь моя постепенно выветривалась, и так потянуло меня домой, в тепло, к друзьям, что почти спортивной трусцой дотрясся я до родимого подъезда и испросил прощения и прибежища.

Всеобщей радости не было предела, вновь полноводным потоком полилась «медовуха», и мы грамотно нарезались уже так «стильно», что худо стало всей честной компании, и измученный алкогольной интоксикацией народ весьма комично боролся за «места спасительного уединения».

И наконец, когда угомонились все, даже самые буйные и неутомимые, и сон завитал над утомлёнными головами, раздался запоздалый телефонный звонок главарю нашей банды Лёшке: «Ну чё, братан, нашли?». «Кого нашли?» – Лёха с угару и тотального недосыпа законно совершенно не «одуплял», о чём «правильно» ведёт речь местная братва. «Ну, мужика, что до утра не приходил!».

Общий хохот озарил комнату и весь без того Белый День, и все счастливо поняли, что, несмотря на всю дурищу, бессонную ночь, мы вспомним об этом когда-то с приятной тоской и щемящей ностальгией, как что-то объединившее очень странных и разных людей…

Пламенный визит в провинцию

Чтобы хоть как-то отплатить спасителю Лёхе добром «за предобрейшее» (а он решительно не брал с нас ни копеечки за весь год совместного шалмана), я решил организовать для него «увлекательный экскурсионный заезд» в мой родимый Нижний Новгород. Лёха, всегда находившийся на каком-то босяцком подрыве, моментально и без раздумий «согласился дорогой душой».

Мне это виделось чем-то возвышенно-интеллектуальным – размеренное посещение Художественного музея, неспешное дефиле по празднично-центральной улице города Покровке, лёгкий завтрак в мексиканском кафе, волнующие достопримечательности, галантное знакомство с родственниками…

Лёха исчез после четвертой рюмки.

Прямо со скорого поезда тихим вечерком в нашей комнатке мы чинно сидели под привычные напитки и закуски вначале по-мушкетёрски вчетвером. «Пылкому Д’артаньяну» же явно не хватало яркости «во впечатлениях». Он, по-видимому, быстро заскучал и решил продолжить вечер по привычной схеме – кабак, бильярд и тётки. Почему он никому не сказал не словечка, а просто утёк «порядочным англичанином» – объяснить внятно он и сам не может по сей день. Вероятнее всего, головокружительные флюиды незнакомого города, осознание себя, как человека вне закона – всё это зарядило нашего Лёху такой степенью свободы, что он кинулся в ночную жизнь Нижнего, полную порока, опасностей и приключений в одиночку, короче, только Лёха и Город.

Наши наивные поиски отчаянного беглеца не увенчались успехом. Да и как это могло произойти, когда наш отважный «конкистадор» был уже в центре революционного Сормово, атакуя кошмарное ночное заведение «Золотая миля», полное совершенно законного тут бычья и томных девах, чьё душевное кредо было «всегда на халяву».

Бедняга заспанный Русёк был вызван обезумевшим нашим «завоевателем» мобильной связью, когда тот почувствовал, что насладился сладким одиночеством сполна. Теперь ему нужен был верный соратник в деле, которое герой Шукшина из гениальной «Калины красной» высокопарно окрестил, как «поселить в этом городе разврат». «Соратник по разврату» Руська, который из осторожности не всегда и за пивом-то выползал по вечерам, вынужден был стать гостеприимным до самых опасных его, гостеприимства, пределов.

И вот, среди ночи на горячих конях стремительно несётся он к заманившему Лёху шалману, дабы поддержать кореша в мнимых его удовольствиях. Вместе эти два клоуна ускоренно проматывают все свои мятые рубли-копеечки на парочку губастых «фиф», которые не дали бы им даже за банкет с чёрной контрабандной икрой и шампанским «Cristal». Никакие уговоры относительно благоразумного ещё Руська закончить мероприятие не привели ни к чему – Лёха был в своей, чарующей душу, стихии. Плюнув с досады, как это делали наши дикие предки «до эпохи исторического материализма», вымотанный безумием Русь побрёл к дому один в четвёртом предутреннем часу чуток подремать.

Мы же с Ражевой безмятежно дрыхли, знать не зная о полночных злоключениях наших «супергероев», когда раздался бешеный перезвон во входную дверь.

Открыла любимая тёща, Галина Васильевна, заспанная и, понятное дело, злая, как полторы тысячи чертей. На пороге, слегка покачиваясь, стоял Лёха, пьяный в дупель, без куртки, без денег, и главное, без удовлетворения от блестящих побед, которых нынче не случилось. Он грязно ругался, как старый пират при делёжке, причём доставалось больше всего почему-то «подельнику» Руську, который и испортил, как выяснялось, такой «волшебный» вечер.

Мы с Ражевой практически в пикантном неглиже покорно внимали энергической речи гастролёра-неудачника. Мудрая же Галина Васильевна сдержала поток забористых междометий, которые готовы были нетерпеливо слететь с её живого на выдумку языка, и лишь ошарашено таращила глаза на это Ночное Явление.

Безумец же Лёха, завершая жалобную речь свою о мытарствах, тяготах и лишениях, театрально поклонился святой почти тёще и умилительно изрёк: «Спасибо хоть, вот, добрая женщина открыла» – видимо, не понимая уже, кто перед ним, хотя они уважительно были представлены друг другу не далее, как несколько часов назад.

«Открывателю новых земель» было заботливо постелено какое-то затейливое тряпьё на полу (ранее же предполагалось, что он отойдет ко сну в чертогах Руська), и он моментально погрузился в грёзы о том, что могло бы произойти и почти свершилось – кабак, бильярд и тётки.

Наутро Лёху колотил безжалостный бодун. Невеликие денежки его благополучно улетучились, обернувшись многочисленными коктейлями для «прекрасных искусительниц».

«По-христиански» сжалившись, глядя в виноватую измученную Лёхину личину, ему было милосердно куплено пиво и выдан мой старый плащ взамен утраченной куртке. Рукава же плаща были чуть длиннее его локтей, поэтому общим обликом «московский гость» сильно напоминал знаменитого Юрия Никулина в клоунском образе. В таком-то виде он и предстал взору моих предков, поражённых жалким видом «квартирного благодетеля» своего дитяти. Затейник Лёшка сам был несколько смущён своим сиротским положением и зачем-то постоянно залихватски всплёскивал коротышками-рукавами. Плащ этот, как реликвия до сей поры валяется где-то у домовитого Лёхи в пыльных закромах.

А этим же «насыщенным событиями» вечером вдвоём с Руськом они должны были рвануть душным автобусом в Москву. Само собой, разумеется, ни о каких запланированных «эстетских мероприятиях» не могло быть и речи – мученик Лёха мог только лежать и дуть спасительно пивко. Вот так блистательный и неповторимый Лёшка Алексеенков променял знакомство с «Наследием города Горький» на привычный сердцу вечер, похожий, как две капли воды на обыденный московский – такой же клонированный паршивый «клубец», такой же дрянной бильярд, такие же тупые «динамщицы».

Но как немыслимый факт это, конечно же, вызывает невольное уважение. Тем более, если «просвещённо» знать «милые детали» доставки Лёшкиного тела в мою разбуженную квартиру.

Не имея ни копеечки за бродяжьей душой, он умудрился «уболтать» нашего типичного «жаднючего» нижегородского таксиста на бесплатную дорогу, да ещё «чиста канкретна» им был профессионально «выкружен» халявный телефонный звонок Руслану с таксистской же мобилы. Как он объяснил, куда ехать, не зная ни адреса, ни неведомого города вообще, гадать глупо, но, думаю, путь к спасению подсказало чуткое босяцкое сердце. Кода от домофона, разумеется, «горе-домушник» Лёха подобрать не смог, несмотря на свои бывшие «неординарные» специальности. А посему было принято отчаянное решение – по скользкой трубе Лёха адским гимнастом взобрался на козырёк над подъездом, там старательно выставил стекло и счастливо проник в желанный мрак дремлющего людского жилища.

Кстати, потерянная куртка чудеснейшим образом была возвращена хозяину, благодаря небольшим (будем скромны) связям с местной «горьковской мафией».

Ну, и разве что «напоследочек»! На автобус эти два «любопытных туриста» тоже чуть было позорно не опоздали. Дело в том, что неутомимый на выдумку Лёха неожиданно испытал непреодолимую тягу испить холодненького шампанского на дорожку. За три минуты до отхода совершенно уж нетерпеливого транспорта было решено совершить лихой бросок за бутылочкой в ближайший супермаркет.

Как же повезло им, сердешным, когда набирающий скорость суровый водила заметил две озадаченно бегущие фигуры с пузырями в дрожащих руках. Жалость и взаимовыручка однозначно пьющего водителя спасла нас всех от недельного запоя, который был бы в таком трагическом раскладе неизбежен.

И сейчас, иногда встречаясь за пузырьком-другим, со стариной Лёшкой Алексеенковым, он непременно сетует, что не увидел всех волнующих красот Нижнего, и клятвенно обещает заехать к нам ещё, и в этот-то раз непременно совершенно культурно, по-стариковски, так сказать, провести туристический досуг.

Конечно же, я ему не верю. Всё будет как обычно. И привычно. «Пламенно и провинциально». Но в этом-то и милейшая «изюминка» моего отчаянного друга.

Суперкарьеры и медные тазики

Есть такой трагикомический эпизод в замечательном фильме Владимира Меньшова «Москва слезам не верит», когда бывшая звезда хоккея дядька Гурин, уже совершенно спившийся, стоит в кошмарной классической советской пивнухе «с запахами, да и видами» и демонстрирует молодёжи и старейшинам алкогольного фронта старые регалии. Всё, что было хорошего у него – всё там, в далёком, сияющем когда-то прошлом. И каждый новый денёчек теперь повторяется, словно печально известный «День Сурка», этой утомительной бесконечной байкой о былых победах. Сцена и смешная и жуткая одновременно – это и есть самый страшный сон каждого артиста.

Вот почему не люблю я рассказывать что-то о нашем «звёздном часе» – нелепой «работе» с легендарным продюсером «Мумий Тролля» и «Земфиры», одиозном гражданине Леониде Бурлакове. Ну, во-первых, эти мои нудные предания действительно очень напоминают вышеописанную сцену в пахучей пивной, а во-вторых, как вы «прозорливо» понимаете, этот «взлёт в стратосферу» группы «Алкоголь» – всего лишь очередной нелепый пыльный анекдот, вспоминая который уже не ржёшь в полный голос, но ещё печально улыбаешься.

Но в том, о чём я исправно доложу вам сейчас без утайки, проживал несколько «другой коленкор». Просто в капризной памяти моей всплыл забавный «моментик», когда гранитный пафос рассыпается в весёлые брызги, сталкиваясь с неумолимой материальностью.

Дело было уже к «драматическому» финишу наших «творческих отношений». Деньги на «звёздную раскрутку» так и не были найдены за год не очень профессиональных сеансов звукозаписи, бесплатных фотосессий у полуспившегося, забытого гения-фотографа, фантасмагорических прожектов и просто двенадцати во многом бессмысленных и бесполезных месяцев моей жизни.

Впрочем, зачем же такое, «нудо́тное», хоть и не без «старпёрской» приятности, пожалуй, нытьё…

Подобьём пассивные и активные части «жестокого баланса»! Кстати, спонтанно залетела занятная идея – снять комедийный фильм-пародию на академический «Жестокий романс» с таким вот шутовским названием и криминально-детективным сюжетом из «кровавых девяностых».

Итак, в горьком «пассиве»… Досадная потеря предложенного одновременно с гением-Леонидом действительно реального контракта со «Снегири-рекордс» и навсегда расстроенные отношения с весьма крепким продюсером Олегом Нестеровым, ибо выбрали мы манящий «всероссийской славой» Бурлаковский договор. Вот идиотики…

Далее – все наши нехитрые работки и наработанные концертные площадки в Нижнем тотально канули в Чёрное Небытие.

Небрежно прибавьте ещё к этому «для пущего колориту» мучительно долгое «ощущение спинами» злорадных усмешечек нижегородских «братьев-музыкантов», мол, смотри-смотри – «наши звёзды» пошли бутылки сдавать.

Не забудьте также присовокупить и без того разрушенные зыбкие родственные связи – наши уставшие родители, да и родственнички «помельче» надолго отвернулись от нас, «факин» неудачников и перестали хоть мало-мальски верить в «галактическую» карьеру своих наивных чад, что было особенно больно.

Ну и ещё один «приятный бонус» – натуральный, а не показной, как у многих «околоплавающих от рокенрола», алкоголизм, «благоприобретённый» за последующий печальный год полной оторванности от музыкального мира и заливания тоски в разбитом сердце надёжным, как яд-цианид, «Медовым крепким». Считаю, подбито неплохо!

Ну а теперь спасительный «актив»! «Дурацкий» год опыта работы с новыми, столичными и не очень, музыкантами и неожиданное осознание того, что и сами «с пышными усами», да можем многое, хоть и так старательно нас «втаптывали» в неумёхи-провинциалы.

После постыдного возвращения на «малую родину» у меня «чудесным образом» изменился (и в лучшую «почти что джазовую» сторону) голос, и я записал мой первый альбом именно так, как хотел, и в который теперь «эротически» влюблён, несмотря на неизбежные недочёты в сведении. И мне никогда теперь не будет стыдно за эту мою первую «официальную работу», как было бы жутко неловко, если бы «первый винил» вышел в «эпоху сиятельного Леонида» – так всё было тогда резко, «рускороково» и банально. И упаси нас Всевышний, я не виню «ни в коем разе» в «трагикомическом фиаско» никого, ведь мы, неумелые «рок-салажата» и сами тогда были не готовы разродиться первой пластинкой, просто робкие наши душеньки ещё не прорезались, и не пришло-прибежало ещё наше «главное» время.

Продолжим о приятном «активе». Сотни (!) ласковых и сердитых песен, одна лучше другой, уж великодушно извините, гражданочки, право, «за излишнюю скромность», небрежно написаны «кем-то» на едином дыхании. Эти мои любимые детушки, которые никогда бы не «народились» с плачем и радостью, если бы всё это стереотипное счастье рокера осуществилось – контракты, бабки, концерты, тёлки, кокос и вселенская любовь народонаселения.

А ведь были ещё концерты, на которые я попал только благодаря «всесильному» Леониду: «John Zorn», «Magma», «David Sylvian» – провинциальному мальчику это не могло присниться даже в самом разнузданном эротическом сне.

И напоследок самое важное – неожиданно родилась уверенность в том, что ты силён, ты лучше всех, и никаких вам Миков Джаггеров.

Да! Как же я мог забыть! Конечно же, знакомство с Олежкой Чубыкиным, замечательным московско-владивостокским певцом, после «судьбоносного» приглашения которого посетить очередной занудный «Maxidrom», потянулась счастливая цепочка, хоть скромного, но давно уже не ожидаемого «народом» возрождения «Алкоголя».

Хорошо всё-таки, что «актив» «жестокого баланса» был вторым, словно выступление капризной «звёзды гранд шоу» после необязательного «разогрева», так как-то заметно легче, не правда ли?

Как и всегда случается у меня, «многотомное» вступление затянулось, а ведь вновь всего-то и хотел только поведать одну крошечную баечку…

В общем так! Мы уже вот-вот должны были разбежаться с Самим Леонидом… Он-то, думаю, уж «прозорливо и сурово» знал про всё, про это «мрачное», а мы же ещё ждали, наивно и глупо, когда празднично «выстрелим» в мрачное небо российской сцены.

И вот он, Великий и Ужасный Леонид Бурлаков, кому высылаются до сих пор тысячи кошмарных «демо» от жаждущих славы и признания «самородков», крёстный отец Лагутенко, Земфиры и Братьев Гримм в компании «звёздного саундпродюсера» Олежки Чубыкина у меня в гостях в заплёванном Нижнем Новгороде, в зачумленной богемной квартирке. Признаюсь, было уже даже в этом что-то диковатое и противоестественное.

Демонстративно непьющий Леонид благосклонно катал нас, пьяных, без пяти минут «суперстаров» по изнанкам города, великодушно знакомился с местной музыкантской братией, «влёгкую» сводил что-то на пробу посредством золотых ушей Олега на нашей лучшей студии «Тонмейстер» у Лёшки Баскакова, ну, в общем и целом, выполнялась вполне себе эстетская «программка».

Но! Бодрящим утром произошёл возмутительный катаклизм – горящая водичка в нашей безумной квартирке была преподло отключена. И надо же было совпасть таким двум из разных «кармически параллельных» миров событиям – именитые, «на всю страну прославленные гости» и такие приземлённые проделки ЖЭКа.

Чеширским нечёсаным котиком до ушей улыбаюсь я до сей поры, вспоминая такую «акварель Бенуа», когда нагревается целая байда кипятку, и Могущественнейший Вершитель Музыкантских Судеб сиротливо намывается из каких-то пошлых, вскипячённых на плите тазиков.

Вот так, мои милые братцы, сама безжалостная стихия напоминает нам, убогим, да сирым, что даже «сильные мира сего» не смогут избежать этой «общечеловеческой» и презабавнейшей участи! Так пусть же забавная эта комедия будет нам всем «нравственным и поучительнейшим уроком» о том, что даже «высокое и низкое» так пугающе рядом! И не будем забывать «о сиим», а станем, напротив, помнить. Про «звёздные» наши карьеры. И медные тазики.

Загадочные истории

Я обожаю загадочные истории. Такие, чтобы, как в пионерском лагере перед отбоем, до сладкой жути, нервной дрожи, да бешеного сердцебиения.

У Ражевой они такие все. Как она умудрялась попадать в эти почти мистические водовороты событий, известно лишь одному отчаянному Богу Приключений.

Ну, во-первых, в неё были тайно и явно влюблены все буйные хулиганы школы и двора. А впрочем, тихони, очкарики и прочие «книжные мальчики» тоже. А с чего бы мне ей не верить? Влюблены, стало быть, влюблены.

Одного бедного паренька лупили «ежевечерне», словно выполняя священную традицию, только лишь за робкие попытки поговорить с «королевой гоблинов». Сердобольная Иришка даже провожала беднягу до «отчего дому», смело поменяв извечные понятия «кавалер-барышня».

Сиротские слёзы умиления и оторопь «фарисейского» удивления (и почему «фарисейского», наверное, слово уж больно красивое) нежно забирают сердце заворожённого слушателя в лице меня, когда узнаёшь вот эдакий следующий поразительный факт. Ещё один, «потерявший от любви разум», а стало быть, неразумный уж к этому времени мальчик, начертал на стене своей комнаты номер телефона «похитительницы сердец» Ражевой и трепетно и благоговейно целовал его каждое утро и вечер. Как вам сие? Вот это я понимаю «аля натюрель», настоящее, «без байды́», средневековое поклонение Прекрасной Даме.

Весьма приглянулся и этот «страшно-прекрасный» рассказ про двенадцатилетнего мальчика Диму Берёзина, который ещё при рождении трагически потерял своего брата-близнеца и с эпатажной гордостью заявлял постоянно, что, мол, по этой древней примете долго он не проживёт. «Я долго-то жить-то не буду…». Как говорится, несчастный парнишка накаркал… Как же возможно так беззаботно накликать страшную беду…

Он был известен каждому в шумном дворе тем, что будто прирождённый потомственный циркач, слетал на ветхом «велике» с третьего этажа прямо по лестнице с душераздирающим неизменным выкриком: «Выступает Дима – Бешеная Собачка!». И вот, словно в подтверждение мрачного его «самопредсказания», отважного трюкача совершенно ни за что страшно избивают вполне себе взрослые ублюдки… Что-то жуткое произошло с его телом после этого кошмара, и странный мальчик вскоре умер от саркомы костей. А ведь эти «смрадные гады» до сих пор где-то ползают по земле…

Всем притихшим двором ошарашенные девочки и мальчики бегали смотреть на их привычного Димку, неподвижно лежащего в гробу и… не узнавали его. Там, в деревянном ящике безучастно лежал кто-то одутловатый и чужой. «Это же не он! Точно, не он, девочки! Нас обманывают…» – шептала перепуганная трагическим и одновременно мистическим зрелищем, маленькая Ражева.

А чуть позже Иришке приснился и вовсе уж чудной сон. По безлюдной улице, катя впереди себя нелепую тележку, какие обыкновенно бывают в универсамах, невозмутимо шёл тот самый загубленный Димка. Тележка была доверху полна самых разнообразных и невероятных игрушек. «Димка, это ты! Ты что не умер?» – радостно кинулась она к нежданному призраку. «Да, не умер… Только ты об этом никому не говори, хорошо?» – многозначительно приложив палец к губам, произнёс паренёк из сна, и в следующее мгновенье морок рассеялся вместе с диковинным сновидением….

Вы, скорее всего, не знаете, но затейница Ражева «рукоделает» весьма таинственных кукол, которые выглядят довольно зловеще, будто живые монстрики, постоянно готовые вас укусить исподтишка, лишь стоит вам зазеваться. На совершеннейшем серьёзе она как-то сообщила мне про очередного игрушечного Франкенштейна: «Ча́ли назвал мне свое имя…». На сердце у меня, признаться, похолодело. Чали неподвижно лежал на письменном столе и пристально смотрел на меня, не отрываясь, так, что я даже на всякий случай торопливо вышел из комнаты. Кстати, о сердце – у этих её потусторонних созданий имеется сердце, у каждого своё, непохожее на других, тщательно и с любовью зашитое в матерчатое тельце. У Чали же имелась ещё крошечная сумка для писем… Зачем?!

О следующей фантастической истории, честно сказать, она просила почему-то умолчать, но я привычно ослушался, слишком уж она хороша.

Её бывший школьный приятель, некто Андрей Анистрахов, как-то уже, будучи в развесёлые студенческие годы, случайно встретился ей в автобусе, и неожиданно завязался занимательный разговор. Странный парень авторитетно утверждал, что за это немалое прошедшее время, он «в идеале» овладел полулегальным искусством гипноза. Ражева, понятное дело, насмешливо подтрунивала над старым знакомым, справедливо не веря в эти мальчишеские рисовки. А он только лишь пожимал плечами на её жестокие остроты, и, в конце концов, спокойно предложил: «Ну хочешь, я просто загипнотизирую тебя прямо здесь, тогда ты поверишь?».

После получения официального недоверчивого согласия, что-то определённо стало происходить. В одно мгновенье потрясённая Ражева увидела, как «расфокусировалось» всё, что было рядом с лицом самодеятельного мага – монотонно жужжащие пассажиры, грязный салон автобуса, нехитрый пейзаж за окном… Колдовской облик же её старого дружка, наоборот, стал крайне резок, далёкий его голос что-то вкрадчиво вещал, и, к счастью, вдруг она осознала, что постепенно теряет волю… «Всё, Дим, хватит!» – решительно приказала она. «Ну хватит, так хватит» – благодушно улыбаясь, согласился «артист оригинального жанра» и великодушно отпустил не на шутку напуганную «ассистентку».

Тут же, в жарком, июльском транспорте была поведана очередная потрясающая байка.

Как и многие теперешние молодые юноши «с горящими глазами», навсегда отравленные «призывными» восточными учениями, наш «мастер внушения» с таким же «восприимчивым» приятелем отправился в далекую древнюю Индию, дабы нанести визит легендарному Сатья Саи Баба.

И вот, во время краткой, но как всегда ёмкой «мистической» аудиенции у знаменитого гуру, тот самый сиятельный Саи Баба как-то особенно взглянул на приятеля нашего «гипнотизёра» и через переводчика неожиданно заявил: «Твоя жена сейчас рожает, и тебе нужно быть немедленно рядом с ней». И в этот самый невероятный момент будущий счастливый папаша… оказался рядом с надумавшей разродиться жёнушкой. Да-да, думайте, что хотите, но он мгновенно исчез на глазах обомлевшего друга в компании десятка незаинтересованных свидетелей. Все его личные вещи, что остались после невероятного перемещения в пространстве, наш «иллюзионист» привёз уже потом, по приезде домой.

Я обожаю загадочные истории. Без них так грустно. А с ними есть хоть какая-то небольшая надежда на чудо. Ведь всем нам теперь поможет уже только одно лишь Оно.

Алкоэтюд

Мятый человек нетвёрдо входит в вагон метро со своим «шлангующим» товарищем и «суперполторашкой» такой «са́рзы-ва́рзы», что она даже без этикетки. Наверное, так и продается. Пивом, разумеется, вульгарно тащит на весь вагон.

Вкратце обозначенный теперь уже для нас, всех праздно любопытствующих, «нетвёрдый» мужик, чуть заползая в «теплушку», говорит по мобиле очень бодрым, но жутко наигранным тоном, поскольку дико пьян, и утомительно сосредотачиваться уже чрезвычайно сложно.

А текст, на секундочку, такой: «Алё, Алла Андревна, слушаю!». Буквально через минуту его язык как-то почти перестает справляться со своей непростой работой, причём «Алла Андревна» изумительным образом становится Елизаветой Борисовной, и я слышу уже не такое бодрое: «Врут! Врут, Елизавета Борисовна! Работа выполнена, да, выполнена… На десять (!) процентов выполнена, да… Когда я нужен? Через два часа, нормально? Всё, лечу!».

Далее на весь несущийся куда-то, наверное, на Луну состав раздается гогот этого «искромётного работничка» и его такого же «конкретно-достойно вдетого» приятеля, и начинаются гордые бахвальства про то, как он «ловко обманул» свою легковерную начальницу.

Причём, совершеннейшим образом непонятно, приедет он на самом-то деле или даже «никто и не собирался никуда спешить». Но в любом случае «волшебный» дядька в силу полуобморочного опьянения не осознаёт, конечно же, что, как минимум, он уже уволен.

Военруки

Кто-нибудь вообще помнит, что существовали «допреж» такие инопланетные существа – военруки? Нет? Придется, видимо, великодушно просвещать. Как правило, все они патологически «параноидальны». Причём каждый по-своему и остро индивидуально.

Первый наш «бравый военрук» как-то особо не запомнился, поскольку был довольно обычным психом с вечно красной мордой. Чего-то всё орал невпопад, пыжился и ужасно боялся показаться неубедительным и слабым. «Красно-казарменных» годиков ему настукало к тому времени, полагаю, аж под шестьдесят, и задержался он в нашей дикой школе совсем недолго. Наверное, перешёл в какие-нибудь «начальники овощного склада», очень уж это ему подходило.

Но вот второй и последний, незабвенный Геннадий Александрович был человеком, ну, совершенно уж замечательным. Скорее всего, он был чуточку «слегка не в себе», но его небольшое сумасшествие проявлялось как-то душевно, что ли, беззлобно и очень смешно. Такие чудаковатые люди рождаются с зачатками юродивых и в глазах обычного «правильного» люда они, без сомнения, «чокнутые».

Ну, маленький пример для затравки: во время занятия мы с замиранием дыхания ожидали, когда начнется «стандартная дурка» и никогда не разочаровывались в нашем фантасмагорическом Геннадии Александровиче.

На этот раз он «плавно» вёл повествование о некоем «военном человеке», который, то ли ошпарил жизненно важные оконечности, то ли «капелюшечку» шибануло его, сердешного, током. В общем, реакцию бойца-растяпы на постигшую его напасть наш любимый военрук проиллюстрировал такими отчаянными телодвижениями и гримасами, что это выглядело бы полным перебором даже для воровского шалмана, а не то, что для невинного школьного урока. В эти моменты пика эмоций нашего «боевого командира» казалось, что в него вселяется что-то «жутковатое», и он «на некоторое время» становится натурально бесноватым.

Одной из любимейших его классических баек была про то, что в тревожные послереволюционные времена существовала такая гордая должность «Заместитель комиссара по морским делам», что в сокращённом грубыми пролетариями виде произносилось не иначе как «Замком по морде». Мы послушно ржали каждый повтор.

А вот ещё одна, сотни раз выслушанная «библейская» легенда. Оказывается, когда самолеты на заре авиации были ещё медлительными и неуклюжими и романтично звались аэропланами, то два приближающихся друг к другу «неловких» летательных аппарата настолько уж неспешно пролетали один мимо другого, что отважные усатые пилоты успевали галантно побеседовать о том, да о сём.

В живописных кратких картиночках представлялось это нам в виде следующей интермедии: неугомонный Геннадий Александрович изображал «обои́ми» ладонями два малахольно порыкивающих моторами объекта, которые неумолимо сближались, а когда оказывались рядом друг с другом борт в борт, то даже зависали ненадолго рядышком. И начиналась беседа смельчаков-авиаторов: «Тр-тр-тр… Желаю здравствовать! Как полёт? И вам поклон, любезнейший! Благодарю-с, всё превосходно! Тр-тр-тр… Семён Сергеич велели передать вам сей пакет! (Пакет благополучно перекочёвывает с борта на борт). Ну, до свиданьица! Всего доброго, любезнейший! Тр-тр-тр!». Импровизированные самолеты наконец-то так же неторопливо разлетались, а любимый военрук театрально расшаркивался и принимал наши сочувственные аплодисменты.

А когда же высшему городскому военному руководству показалось, что тщательной школьной боевой подготовки произведено более чем достаточно, было принято поистине «мужское решение» согнать всех нас, сморчков и прочих доходяг со всевозможных школ города и вывести в «некую секретную область» для закрепления военных свершений.

Помню, как нас наскоро выстроили в бесконечные шеренги, и дикий незнакомый майор провел горячий инструктаж по использованию легендарного «калаша́» – то бишь, печально известного автомата Калашникова: «Его, затвор, не нужно, как женщину, «назад-вперёд», а только назад, на себя, это понятно?». Во время произнесения сакрального «как женщину» в тоне и глазах его некрасиво появлялась гнусная нотка такой, знаете, сугубо армейской похабности.

На что из дерзких уст отчаянного тощего ботаника в очках с такими толстыми линзами, что зрение его было, как минимум, минус тридцать пять, слетело неожиданно для него самого: «Солёная шутка!». «Воздух свободы сыграл с ним…», ну вы помните эту трагическую сцену из «Семнадцати мгновений весны». Невольно произнесено это было одновременно и восторженно и со сладкой жутью в сердце (мол, во чего творим-то, настоящее гусарское братство, видела бы меня моя мама), но и не без ехидной «еврейской пародийности» в адрес рубаки-майора.

Розыск крошечного возмутителя спокойствия затянулся минут на сорок, но своего в доску «диссидента» мы не сдали.

Чуть позже нас снабдили самым важным и необходимым для начинающего «воина-интернационалиста» – муляжными «гладкоотшкуренными» автоматиками и такими же гранатами, подозрительно смахивающими на кухонные толкушки для пюре. Затем нас, несколько затравленных переменами в быту, расселили по баракам, где мы и провели «две захватывающих и увлекательнейших» недели.

Припоминаю также одного толстенького пентюха-одноклассника, который, сидючи с «нами-однополчанами» в импровизированном окопе, в ответ на фальшивую канонаду взрывов с детсадовской отвагой в голосе выдал явно подсмотренную в отечественном кино фразу: «Не пугай, пуганные!». Это было настолько глупо, что мы заржали, как породистые кони, несмотря на объявленную «засаду». Данный «тон» бывалого «вояки» был настолько нелеп в этой и без того комичной ситуации, да и сам облик «мужественного бойца» вызывал неудержимое веселье.

А вот Геннадий Александрович оказался неожиданно заботливым мужиком и, несмотря на явную придурь (а по его рассказам служивал он до этого аж на ядерном реакторе), опекал нас, как голодных кутят и в обиду никаким местным горластым офицерам не давал.

В предпоследнюю ночь наших солдатских мытарств на природе несколько неприятных обормотов «из хулиганствующих» сбежало в соседний лагерь, где густо водились пышнотелые пионерки. Сделано, кстати, это было вовсе не из «непреодолимой тяги подросткового инстинкта», а тупо из убого желания подтвердить, так сказать, «реноме опасной шпаны».

Дело в том, что общая странная ситуация справедливо усреднила нас всех – и «дрищей» и «садюг». Тут уж не «поунижаешь» так сладко и привычно, как в родименьком классе – сказывается и усталость, и какая-никакая, а «дисциплинка», да и постоянный надзор скучающего офицерства. Вот посему и была совершена эта жалкая, высосанная из пальца акция, убого призванная напомнить и «про грозность хулиганья», ну и, разумеется, «дабы устрашить расслабившихся».

Бедный наш Геннадий Александрович… Он так несправедливо получил невероятный по унизительности немыслимый нагоняй от злорадного командного состава, и это в самом-то финале относительно спокойной «боевой» смены. Он укоризненно стоял перед нами обиженный, оскорблённый и раздавленный, раскачиваясь в своём очередном шизофреническом припадке. Мне, честное слово, было так по-человечески жаль его, хорошего, в общем-то, дядьку, которого так преподло подвели эти тщеславные дебилы.

Но, несмотря на эту «жестокую трагедию нашего личного военрука», я, заливаясь, смеюсь во весь «молодецкий мой голос» всегда, вспоминая, что дословно выдал он нам в совершенно справедливейшем своем гневе: «Я, бл…ть, для вас всё, а вы мне, вот – нате, сосите, Геннадий Александрович!». Причём, вся трагикомичная пафосная речь сопровождалась характерным энергическим и весьма неприличным жестом, демонстрирующим то могучее и незаслуженное, что преподнесли мы нашему справедливому и великодушному военруку.

Вот если уж о ком из «многочисленных» моих учителей у меня самые человеческие, приятные и забавные воспоминания, так это о нём, настоящем мужике, что вёл один из самых нелепых и ненужных предметов на свете, а всё равно благородно оставил что-то необъяснимо хорошее в наших детских несовершенных сердцах.

Саша П.

О, как же страстно хотелось нам, наивным музыкантишкам когда-то давно, ну так уж лихо прославиться, упоённо играть для беснующейся толпы на стадионах и даже на гранитных площадях столиц всего белого, да и чёрного света, чтобы узнавали нас грудастые и задастые девчушки-поклонницы и «люто рвали на куски» на улицах. Чтобы «фантастические» песни наши веером крутили на любых «размажорских» радио, и чтобы самодовольные наши морды не сходили с экранов волшебного ящика. Чтобы в искрящиеся озёра шампанского вливались полноводные пивные реки и шли бесконечные дожди из «мохито», и чтобы равнодушные «к сомнительным творениям» родители наши наконец-то оценили своих беспутных чад и, после щедрого до перебора «одаривания» мехами, автомобилями и зелёными бумажками, поверили, наконец, в нас и стали гордиться такими успешными отпрысками.

Как же мы истово верили во всё это! Мы были просто ослеплены этой безумной верой в успех. И кому же мы верили… Мы доверчиво готовы были отдать себя в руки любому шарлатану, аферисту и просто ненормальному. И все они с наслаждением этим пользовались.

Саша П. … Сейчас, когда все детские обиды в душе давно перекипели, надёжно испарилась эта отчаянная и глупая жажда успеха, и осталась лишь спокойная надежда на свою небольшую, но преданную публику, да возможность запечатлеть бесконечные наши песенки «для благодарных потомков», уже можно с ухмылкою поведать «некоторое кое-что».

П. был экспонат ну совсем уж удивительный. Здоровенный детина, «очень за сорок», «ВДВ – шной» стереотипной внешности и такой же бронебойной сути. Поговаривали, что он когда-то «буржуйски владел» огромным монструозным автобусом-трейлером, в котором совершенно свободно и в полнейшем комфорте можно было мирно дожить тихие пенсионерские годы, но в силу знакомых почти всем нам «временных финансовых затруднений», кому-то его не без сожаления загнал.

Вот в этот-то маетный период его жизни он картинно и появился перед нами, румяный и переполненный бурлящими идеями по поводу вознесения нашего «Алкоголя» на самую вершину хит-парадов, а заодно и Божественного Олимпа.

Собственно, нас предостерегали бывалые люди с намётанным глазом, что уже не раз слышали неуёмные его предложения по поводу, скажем, «организации роскошных презентаций», кои должны были по настоятельному предложению Саши заканчиваться непременно пышными фейерверками. С той поры, как только какой-то очередной наш юркий «продюсер» начинает, что называется, безбожно «гнать», мы, усмехаясь, зовём сие праздное словоблудие не иначе как «фейерверки».

Как и все прирожденные аферисты, Саша П. обладал магнетическим обаянием и способностью так виртуозно загипнотизировать любого «клиента», что тот сразу начинал верить ему безоглядно, даже если «на светлом глазу» обещался экскурсионный десант на Венеру и возможность заселения планеты теми колонистами, кому экзотическое местечко особо приглянулось. Ну а надуть нас, нелепых чудиков с вытаращенными от грядущих свершений глазами, было процедурой совсем уж плёвой, и Саша с энтузиазмом взялся за дело.

В числе прочего нам было обещано (внимание!): «миллионное вливание» в бюджет ансамбля «Алкоголь» от бывшего коллеги по службе, а ныне особо важной шишки из вожделенного всеми «Газпрома», выдача на первых порах нескольких десятков тысчонок для «поддержания штанов» слегка потрёпанных жизнью артистов, совместный переезд в Москву и торжественное снятие «комфортабельной квартиры» для совершения разнузданных оргий, ну и заодно для репетиций.

Трудно сказать, что из беспечно рассказанного нам Сашей о себе было правдой, может, и вовсе ничего, этого уж, как говорится, не проверишь, да и зачем, так ведь всё даже намного интереснее! А рассказано было немало…

Например, что был он в своё «горячее время» в составе какого-то легендарного засекреченного подразделения, восемь (и почему восемь?) грозных воинов которого могут играючи и одной левой блокировать небольшой город при стратегической надобности. Поведал он также, что счастливо владеет удостоверением полковника ФСБ и посему может запросто дуть пиво и более жаркие напитки прямо за рулём, и никто не погрозит ему даже и пальцем.

Но! Стараясь быть по возможности справедливым, я не могу не отметить того поразительного факта, что свежее пивко за рулём он дул совершенно реально, демонстративно и с большим удовольствием. Множество раз мы всей нашей доверчивой шайкой колесили на безумной скорости по Нижнему, заливаясь нескончаемым «пенным» во главе с совершенно безбашенным водилой.

Да что там ваше жалкое пиво! Как сейчас перед глазами ирреальная сцена – Сашина бывалая тачка припаркована в самом центре, рядом с суровым каменным дядькой Козьмой Мининым, все дверцы залихватски настежь, а внутри весь тогдашний состав «Алкоголя» милейшим образом попивает водочку, запивая томатным сочком и похрустывая копчёной колбаской на чёрной ароматной горбушке. И всё это сущее безобразие, само собой, под предводительством небезызвестного Саши П. Когда же огненная вода беспощадно истреблялась, производился очередной плановый рейд за следующим бутыльком, причём на том же авто и со скоростью спортивного «Феррари».

Не умолчу и о том «невероятном», что изначально придумщиком Сашей были радушно предложены свои бескорыстные услуги в качестве… Барабанщика! Да-да! Он и в самом деле немного «трямкал по тазам», хотя в первый день «строгого худсовета» в коллектив принят не был по убедительной причине – двух бутылок водки внутри прослушиваемого, а посему самозабвенно играл он тогда в своём особом темпе и сугубо индивидуальном размере. Но впоследствии чудесным образом он и вправду довольно сносно «отре́пал» с нами несколько номеров, но совместно «бомбить переполненные залы» нам как-то не довелось.

Кстати, по умопомрачительным словам Саши, одним из варварских тренингов в его нелёгкой секретной боевой подготовке было методичное выпивание четырёх пузырей «беленькой» и последующее вдумчивое вождение транспортного средства. Нам доверительно сообщалось также, что он был «секретно обучен» мгновенно отключать искомое опьянение в момент острой необходимости – видимо, когда его нетрезвую тачку останавливал коварный мент.

А чего только стоит легендарная байка о несчастных сусликах, кровушка которых выпивалась, а мяско употреблялось «вживую», дабы продержаться в бескрайне-жаркой пустыне, куда их безжалостно выбрасывал вертолет. Тот воин, что не хотел кушать сусликов, малодушно подавал сигнал по рации и его подбирал укоризненный геликоптер, но звания супербойца ему, увы, не полагалось. Ну а менее брезгливые добирались до нужного объекта и провозглашались «элитой» наших славных армейских рядов.

Подогнал он нам и пару странных ангажементов в самом, что ни на есть «сидячем кабаке». Было довольно страшновато, но лихой братве мы почему-то понравились и даже великодушно были приглашены за стол к «папе», где хлебосольно потчевались экзотической тогда текилой.

Так что, выходит, с П. было вполне и забавно, тип он был в общении преоригинальнейший и вовсе не изувеченный окончательно характерными армейскими закидонами.

Ну а что все сказочные посулы оказались банальнейшим фарсом, и то, что, изящно заняв у нас, у дурачков сто баксов – всё, что было еле накоплено нами для отъезда, дабы «завоевать красавицу Москву» (деньги по тем нищим временам почти баснословные), Саша П. ожидаемо скрылся в неведомом даже ему направлении, это…

Что ж, это была, наверное, законная оплата его блестящего циркового трюка. Да и многострадальные бабосики эти много позже он нам всё же, нехотя, но вернул. Видимо, устыдившись, что «будущие звёзды» (а до Нижнего уже долетели неприятные многим в этом городе слухи о контракте заносчивого «Алкоголя» с легендарным Бурлаковым) развеют зыбкий миф о его непогрешимости. Правда, это уже были совсем не те «барские» деньги, которые, как известно, стремительно дешевеют.

Ну и что? Деньги деньгами, а интересный человеческий экземпляр – это товар штучный. Нет, честно, никаких обид, Сань! Было весело!

И наступила эпоха «кибо́ргов»…

Девчонки, милые, боюсь не осилить вам этой специфически-скучной главы, но я, всё-таки, постараюсь галантным кавалером развеселить вас – спляшу, буду шевелить ушами, но не брошу вас в этой душной мужской раздевалке.

Ну а вот всякой особи «мужеска пола», конечно же, известна эта уморительная в своей серьёзности субкультура – качки, культуристы, в общем, бодибилдинг, парни!

Каждый, даже самый забитый «чепушилка» с унизительных школьных лет мечтал, жаждал и вожделел заполучить эти завораживающие бугры под кожей. Не избежал этой постыдной страстишки и ваш покорный слуга. Класса эдак до четвертого я был тощий, как велосипед, а потом мои жалкие косточки покрылись ещё и подростковым подлым жирком. Я просто видеть не мог в зеркало этого своего нескладного чмошника-двойника. Прошло ещё несколько лет мучительного мезальянса между ощущением себя высоким и ладно сложённым подонком и тем, что виновато поглядывало на меня из Зазеркалья.

Но вот пришла эра спасительного Культуризма. Все без исключения подростки, от вполне себе коренастых, до тех убогих, что вроде меня, ринулись тягать железки в спортзалы, стихийно организованные «качалки» при школах, в каких-то полукриминальных подвалах и чердаках. Зал становился Храмом, святыней, внутри которого создавалась некая зона примирения, здесь благородно не били и не «чморили» так откровенно, как в жестоком «миру».

У каждого «адепта культа» имелась своя заповедная тетрадочка, в которой с трепетом записывались канонические упражнения с количествами подходов и целые сложнейшие системы и комплексы на целую неделю. Повсюду слышалось фанатичное бормотание: «Я те говорю, «шесть-четыре-три» оптимальней на массу работает, чем «восемь-семь-шесть», отвечаю!». И без того гигантские ляжки за трёхчасовую тренировку раскачивались так, что ноги просто не влезали в брючины после таковой безжалостной тренировки – качки очень радовались.

Как правило, штанга для жима лёжа (о чем вообще я говорю, Бог мой!) была одна, ну максимум, две, поэтому возле неё выстраивалась разношёрстная очередь. Здесь, у сакрального снаряда, словно зверьё всех мастей у водопоя в засуху, не кусают, не жалят и не кушают друг друга. «Качки» от мала до велика терпеливо-уважительно помогают друг другу, поддерживая гриф во время финального, запредельного по напряжению жима, который для правоверного культуриста сродни «хорошему оргазму». Правда, с «весами» бывают и заминки – ясное дело, что такое чучело, как я, не выжмет и половины того, чем играется самодовольный детина с горой мускулов даже там, где их анатомически и быть не должно. Отсюда вытекает жалкое «отвешивание» блинов и недопустимая задержка очереди, ибо отдых между подходами не имеет права быть более тридцати секунд, а то капризная мышца не захочет расти.

И вот я, кого лишь из жалости и сочувствия пускали в такую бравую компанию, торопливо и невпопад снимаю десятикилограммовые блинищи и суетливо ищу те, что по два с половиной. А совсем не широкой спиной своей чую «дружественный» взгляд одного из самых монструозных культуристов с угрожающе выдающейся вперед челюстью и мускулатурой гладиатора. Он не выдерживает моих, мучительно изводящих его качковское сердце поисков, и нетерпеливо цедит сквозь зубы: «Ты пятачки накинь и заеб…сь, б…я!».

Понимаете, для этого недогадливого биндюжника что «пятачки», что «по два с половиной» было совершенно одинаковой мелочью и ерундой. Он даже осознать не мог, какая для меня в этом, «ё…та», невероятная разница, «н…х»! А вот я-то, к скорби своей, всё очень осознавал – я просто напросто «лёг» бы под этими «детскими» пятачками, а вот встать бы мне уж не довелось.

Ещё довольно жуткая штука, к которой я так и не смог привыкнуть – это «трогательные» просьбы «потереть спинку» в душевой. «Качки» деланно мужественными и преувеличенно низкими голосами небрежно кидали собрату по секте из соседней кабины: «Слышь, спину потри!». Какая-то в этом была тревожная нотка «гомосятины», хотя я, быть может, чересчур щепетилен – так, обычная «мужская» просьба.

В тот раз «потереть спинку» запросил у меня тот самый, что с челюстью и пятачками. Знали бы вы, как же я жалел тогда, что не было у меня хорошей корабельной швабры под рукой – тереть такую необъятную спинищу обычной стандартной мочалкой, это сродни тому, как драить палубу кухонной губкой.

Тот же словоохотливый неандерталец, кстати, однажды небрежно поведал корешам по залу про то, как некая залётная шпана «наехала» на них после тяжкой тренировки, и они позорно сбежали потому, что… «очень-очень на ней устали». А вот на следующий день, как следует передохнув и восстановившись, нашли-таки неразумных обидчиков и, разумеется, законно их отметелили.

Ну и конечно, на всю жизнь улыбкой в душе откликается неизгладимое воспоминание о первом моём робком выходе на арену «качалки» при знаменитом стадионе «Полёт».

Как только я в дурацкой, не шибко спортивной маечке и таких же неказистых трениках осторожно показал массивным старожилам свое хилое тельце, один из местных хохмачей выдал незабываемое, имитируя характерный гнусавый тембр «видюшного» переводчика Володарского: «И наступила эпоха кибо́ргов!». Эта знаменитая фраза с канонически неправильным ударением на первое «о» в слове «кибо́ргов», из культового для всего качковского люда фильма «Терминатор-1» немедленно заставила задрожать стены Святилища. Раздался такой дружный гогот, что я хотел было навострить лыжи домой, обратно в уютную комнатку к кассеткам с «Accept» и макарошкам с котлетами. Но я собрал в кулак всю свою, растерявшуюся было уверенность, и душа моя не дрогнула. Я прошествовал вглубь и отважно лёг под сталь штанги. Правда, самой лёгкой, килограммов на пятьдесят, ибо я всё же успел сообразить, что будет, если меня ещё и унизительно придавит ноша не по силенкам. Так я принял крещение огнем. Качки же, проржались и, вытирая слезы от истеричного смеха, продолжили характерно пыхтеть под тоннами металлолома. Никто больше меня не задирал и не доставал изнуряющими повторами гениальной (тут я совершенно серьёзно) шутки, как обязательно случилось бы в ужасной моей школе.

Как-то в зал забрёл маленький такой мальчишка лет пяти-шести и застыл столбом, увидев зрелище толпы невероятно мускулистых мужиков (я, понятное дело, не в счёт). Никогда я ни до, ни после этого не видел в человеческих глазах такого восхищения, как в огромных глазищах этого пацанёнка. Он, простояв в остолбенении минут десять, и, внутренне настроившись, но, всё же робея, подошел к одному из перекачанных горилл и наивно и трогательно спросил: «Дяденька, а дяденька, а что нужно сделать, чтобы стать такими, как вы?». А попал он, бедолажка, снова на нашего штатного шутника-здоровяка, который задал мне жару на первой тренировке. Кстати, потом всех вновь прибывших с равносильной мне комплекцией накачанная братва звала не иначе как «кибо́рги».

И вот изумлённый паренек, разинув рот, доверчиво ожидает, что «добрый большой дяденька» великодушно раскроет свою тайну, и превратится он, кроха, в одну из этих надутых машин для тяги. Но «дяденька», привычно ухмыльнувшись, подмигнул кодле приготовившихся к веселью орангутангов и, доверительно нагнувшись к парнишке, начал: «Слушай сюда, малый! Самое главное, это чтобы семечки всегда были в карманах. Грызи постоянно, мышца от них неслабо попрёт. И селёдки ешь, как можно больше, на неё, вообще, налегай!». И снова звучит грохот рыданий от смеха наших «распростецких» крепких ребят. Бедный парнишка и знать не знает теперь, верить этому авторитетному мужчине или зло посмеялись над ним эти «богоподобные существа». Недальновидные вы придурки, ведь могли бы и помочь правильному человечку, быть может, великую смену вы только что вырастили бы себе, но вам бы, понятное дело, лишь весело ржать-гоготать! Как это, всё-таки, непедагогично… Но если уж обойтись без этого пафоса укоризненных причитаний, то, чего говорить, сие было крайне смешно, реально, братцы, очень и очень смешно!

В каждой качалке, само собой, существует свой доминирующий самец. Он, как и в живой природе, как правило, явно превышает всех остальных по габаритам, жмёт какие-то умопомрачительные веса, рельефен, как греческая статуя и обязательно феноменально харизматичен. У него просто обязано иметься всё и сразу – улыбка туповатого красавчика Ван Дамма, «строгий адик» (сиречь сугубо фирменный костюм «адидас»), самый модный ёжик на башке… Но тут должна быть и одна весьма тонкая грань – однажды выкрашенные кудряшки на макушке нашего «главного» чуть не стоили ему звания вожака стаи, и «педиковатые кудельки» были поспешно заменены на «пацанский» стандарт. Ну ещё, конечно же, желательно ровный шоколадный загар, пару почётных мест на «почти европейских» соревнованиях и лучше, если бы имелся хоть «на копеечку», но некий криминальный налёт – отсидка «на химии», ну или «на край», сойдёт и скромный «условный» срок.

Всеми этими блестящими качествами, без сомнения, обладал бесспорный лидер братства сиятельный Андрей. Всегда за советом именно к нему уважительно подходили «обломы» помельче, и он нарочито спокойным тихим гласом «авторитета» разъяснял, поучал и наставлял.

Но случилось страшное! Даже я, которому начихать было на всю это шутовскую иерархию, да и накачаться-то у меня ни фига не получилось – так, стал чуть покрепче, да вдоволь «навидался видов» от ранее незнакомой мне прослойки, но даже я не знал, куда деть глаза при виде происшедшего.

Дело в том, что в наш город нежданно-негаданно переехал качок-варяг. Естественным для него первым шагом было не устройство на работу или учёбу в вечерней школе, а немедленное включение в местную культуристскую жизнь. Когда он небрежно вошёл в пропахший потом зал, наступила мёртвая тишина. Чувак был огромен! Нет! Слово это, конечно, не то! Он был, будто персонаж мультика про супергероев, таких людей в реальной жизни просто не могло существовать. Дельтовидные мышцы его были размерами в две хороших человеческих головы. Он закрывал собой солнце, и золотое сияние исходило от него самого…

В углу привычно жали от груди. Веса были запредельные, зубы скалились от натуги, мышцы жутко напрягались и качки зверино рычали. А этот «из комикса» тип спокойненько так дождался своей положенной очереди и играючи проделал с этим бесчеловечным весом подход «французского жима». Прошу не путать сие достойное упражнение с «французскими» поцелуями и прочей «лягушачьей» любовью – «французский жим» это всего лишь благородный жим штанги, но только не от груди, а ото лба. Упражнение становилось от этого раз в пять труднее, и вес, само собой, опасливо снижался.

Невозможно описать реакции «местных» на это «показательное выступление» дерзкого новичка. Он задиристо прошёлся, покачивая мясом, по притихшему залу, вынул разбрызгиватель для воды, коим заботливо ублажают прихотливые капризные растения и, глядя на себя в зеркало, и делая «совсем не добрые глаза», обильно разбрызгал живительную влагу себе по свирепому лицу и всему, «что называется фигурой».

После этой второй «акции устрашения», он немедленно перешёл к решающей третьей. Он профессионально быстро выцепил «самого-самого» в качалке и небрежно предложил зашатавшемуся уже вожаку-Андрею посоперничать по части «армрестлинга» или, проще говоря, побороться на руках.

Андрей уже всё давно понял и понуро брёл к своей моральной гибели медленно, словно на эшафот. Был принят обоюдный классический упор и наш «батюшко-красавец» был размазан за полсекунды, чуть не получив зверский вывих. Дальше понеслось обыденное и нудное для таких неловких ситуаций: «Не-не-не, я просто не успел приготовиться, ты рано рванул…». «Монстр из Преисподней» спокойно и невозмутимо предложил повторить публичную казнь ещё. Терпеливо дождавшись полного приготовления сломленного уже духом спарринг-партнёра, «робокоп» демонстративно спросил: «Ну сейчас-то ты готов?». И получив затравленный утвердительный ответ, ровно так же, как и в первый заход в долю мгновенья уложил бывшего уже «предводителя Команчей».

Сгрудившиеся вокруг чудовища поменьше осознали теперь уже окончательно и навсегда, что их «Акела промахнулся». И наш местный Петросян тут же издал ехидный писк шакала Табаки в виде фразы, «ставшей теперь канонической»: «Слышь, Андрюх, а ты его в шашки обыграй, может, в них получится!». Самый быдланский и саркастически-ядовитый хохот бандерлогов высшей категории обрушился на опустившиеся, когда-то самые мощные плечи района поверженного Андрея.

Король коварно был низвергнут и предательски забыт. Но «новый император» оказался на самом деле чуваком вполне себе весёлым и миролюбивым. Он почему-то не стал устраивать резонной в такой ситуации «тюремной» деспотии и просто, без выкрутас и с наслаждением «качал мышцу».

Правда, непостоянные «бандерлоги» подобострастно «кучковались» теперь уже вокруг нового и прекрасного Атлетического Бога.

Когда я выхожу на большую запись…

Я, скорее всего, вновь неприлично повторяюсь, будто старенький дед-маразматик, но однажды, «в молочной нашей юности» мой тогдашний «по-хорошему» чокнутый гитарист Лёшка Каулин «выдал мне во временное пользование» (годика на эдак два) отцовский советский катушечник. И что ещё важнее, плюс к вожделенному магнитофону все драгоценные ленты с музыкой такой затейливой и в таком противоестественном количестве, что это уже было не просто чем-то банально «необыкновенным», а без сомнения, «игриво указующим перстом судьбы», если хотите. Ну а если уж не хотите, то хоть попытайтесь, да попробуйте осознать то «кое-что», случившееся со мной: в тогдашнем «Совке» провинциальному подростку – и всю пёструю до безумия историю «рокенрола» в одно мгновение! Чудо, Божественный Подарок! И я вовсе даже не собирался развязно пошутить сейчас.

И ещё здоровенная «меломанская тетрадь» в придачу! Да и не тетрадью она была даже, а огромным альбомом-фолиантом, вроде зловещего школьного журнала, только не разлинованного, а, наоборот, сияющего радугой. Полнейшая иллюстрация того, что запечатлено на волнительных бобинах моего детства – названия песенок, вызубренные навеки составы, расфуфыренные логотипы, решительно всё!

Отца Лёхи я видел редко. По-моему, он был какой-то классический комсомольский бонза, во всяком случае, стереотипно внешне он мне таким казался: моложавый, с номенклатурными «филатовскими» усиками и вечным новым «винилом» под мышкой, ну как же не «комса́»?

А вот красивая мама Лёхи неизменно встречала нас томным потягиванием, напоминая мне очень соблазнительную и порочную Лору Лайнс из нашего «Холмса» в исполнении прекрасной Аллы Демидовой. Видя первую волосатую личность, заползающую в дом, она лениво тянула: «О-о-о, «малчик»!». Когда появлялся второй нечёсаный персонаж, не меняя интонирования, произносилось: «Ещё «малчик»!».

Если её не было дома, то можно было тайком порыться в пузатых шкафах и найти там, скажем, завораживающий дух альбом репродукций любителя преисподней гражданина Босха, размером метр на метр или же глянцевую подборку полупорнушного Бидструпа. Ни у меня, ни у моих тогдашних невежд-корешей невозможно было даже измыслить себе эдаких сугубо запрещённых, а потому манящих сокровищ.

В общем, ответственно считаю, что развивался я, без сомнения, правильно, хоть и в разрушительном «рокенрольном» направлении. Прибавьте сюда вожделенные кассеты, что опрометчиво проносились домой моим беспечным отцом. Интересного мне там было крайне мало, но перепадал ведь по случаю и тощий Джон Леннон и пухленький Пресли, так что томительное ожидание добычи всегда присутствовало.

Отлично помню «дивный образ» ещё одного дядечки «под шестьдесят» типично «фарцовской» внешности и одеяний, знакомого моего легкомысленного папки. Многое, что являлось непременными атрибутами соцбыта – «скучнючие» Джеймс Ласт, Фаусто Папетти, «Арабески» с «Баккарой», почему-то какие-то дикие певцы-эмигранты, инфантильная японская эстрада и обязательный Высоцкий, всё запросто доставалось через этого «незаменимого деятеля». Для отца – бесплатно, для иных – не совсем. Промышленным оптом он беспрестанно добывал где-то все эти жутковатые в основном новинки и реализовывал ограниченным и непросвещённым гражданам СССР под видом музыкальных иллюстраций «сладкой жизни» там, за манящим бугром.

Если бы вы только могли слышать, как он значительно говаривал: «Когда я выхожу на большую запись…». Серьёзность этой акции не должна была вызывать ни капли сомнения у «простых смертных» от убогого, кастрированного «соц-меломанства». «Различнейшие» ширпотребные «Бони Эмы» и Поли Мориа со временем сменили более модные «общероссийские» «Скотчи», «Видео-кидсы», «Модерн Токинги» и «Бэд Бойзы», но вальяжный дядечка неизменно захаживал к нам и важно выдавал довольному отцу разноцветные кассетки со «второй записью с пласта» (первая была только у Самого).

Чуть позднее он почему-то резко исчез – наверное, конъюнктура капризного музыкального рынка стала совсем уж ему чуждой, и монаршее время его кануло в Лету вместе с рухнувшим, искусственным, но трогательным иногда строем.

Зачем я помню всю эту пакость

Не могу сказать, что вспоминаю так часто, и уж тем более с ноющей ностальгией «школьные годы златые», но в странной памяти неудобно застряло неприятное «что-то», и не вытрясти этот сомнительный сор уже никогда…

В нашем «замечательном» классе, а, думаю, что и в каждом другом, водилось два-три здоровенных и высоченных дебила, завистливых, жестоких и трусливых одновременно. Рыскали они непременно дурно пахнущей кучкой – так можно было надёжно и гарантированно «опустить» любого, кого подлые эти шакалы выбирали на сегодня жертвой. Имён произносить не хочется, кого-то уже и нет на этом свете, а кто-то спрятал свое потаённое зло за семейный, нивелирующий многое, круг.

Теперь они добропорядочные мужья, любимые чадами папаши, а я-то вот знаю, кто они на самом деле и ничто не изменит это адское племя. Просто страшное «это» появляется в них одновременно с рождением и не умирает никогда.

Некоторые из наших «однокашников-отморозков» были не настолько и сильны-то физически, и я с презрением наблюдал их такие жалкие попытки скрыть этот разоблачающий факт. И заливистый внезапный смех разбирал меня, вечного ребёнка даже тогда, когда было мне, прямо скажем, не до «заливистого» смеху.

Один из них, Г. (Г. – это, кстати, весьма в тему, это хорошо и необыкновенно подходит) по время мучительных сеансов принудительного подтягивания на турнике небрежно запрыгивал на перекладину и после второго-третьего неловкого раза судорожно соскакивал на пол и с деланной гримасой боли хватался за плечо. Явно переигрывая даже для школьной самодеятельности, он мужественно кряхтел и разминал «страшные» повреждения руки и досадовал, что, мол, «кажинный раз» одно и то же: «Так-то «пятнашку» делаю запросто, даже ночью, а тут такая беда…». Мне, кстати, кажется, что весьма многие соображали, что тут за дешёвое шапито, но рассмеяться не давал спасительный инстинкт самосохранения – качество и изощрённость мести были бы высочайшего сорта.

Много позже окончания ненавистной школы забавница-судьба сводила меня с этими жуткими типами неприятнейшим образом пару раз, хотя я наивно думал, что после поступления в Универ я никогда уж не встречу наших бывших мучителей.

Первый раз парочка одноклассничков, а ныне новоявленных бизнесменов развела меня на бесплатный расчёт кредита. Крохотная «оплатка» вначале предполагалась по устному договору, но получив на руки мои каракули, я был тут же благодарно, видимо, в счёт старой школьной памяти, забыт.

Ну а другой, «не менее приятный» эпизод был «радостной встречей выпускников» в случайном автобусе, когда я, «не зная, как и благодарить судьбу», покорно выслушивал матерные воспоминания о том, что у одной из надёжно забытых мной одноклассниц были, так скажем, полноватые бёдра: «Такой был «ср…льник»! Вот это «ср…льник»!» (покорнейше простите за совсем уж моветон). «Сильнейшие» эмоции перехлёстывали, и не хватало слов, чтобы передать волнующие размеры, поэтому экспрессивно распахивалось окно маршрутки и на простор высовывались здоровенные лапы, чтобы объять этот её воображаемый «рубенсовский атрибут».

Зачем я помню всю эту пакость, а главное, почему я это всё рассказываю сейчас? Может, наивно надеюсь, что выболтаю все гадкие «некартинности», и меня отпустит? Но чегой-то не отпускает…

Мгорь

Ко мне никогда, даже в «дворово-суровом» детстве не приклеивались прозвища и всякие прочие там «кликухи». Я почему-то считаю это определенным комплиментом «неповторимому» себе. Дело в том, что я «счастливый» обладатель такой уж смешной и просто даже зовущей уже к дразнению фамилии Матрёнин, что должен был бы я непочтительно зваться «Матрёшкой» до самого институтского выпуска. Кстати, загадочным образом по «советскому паспорту» я почти что «по-дворянскому» «Матренин». Но нет, никто и никогда не навешивал мне такого вполне законного «погоняла».

Смею самонадеянно верить (имеется и такой за мной «полусмертный грех»), что это есть признак моей «яркой и уникальной», с позволения сказать, индивидуальности. Я – Игорь, мол, и этим всё уж сказано! Ну «закадыкам-корешам», ясный перец, позволительно по-амикошонски называть меня небрежно «Игорян», а то и совсем запросто «Гоша».

Гошами, кстати, кличут Игорей не каждого города. В «Хохляндии» и некоторых замшелых провинциях, типа моего «Нижнего», да! Но вот в чопорных столицах это тут же вызывает высокомерную оторопь, ибо «Гоша» – это строго только «Георгий», «я таки вас умоляю, что за варварство!».

Кликуха непрошенной гостьей может прицепиться ко мне лишь на пару минут, но никогда не остаётся далее, как замещающее, более подходящее, как у индейцев или воров, тотемное имя.

Было дело, сознаюсь, я настраивал одиозную «Бухгалтерию 1С» одному здоровенному жлобу с «Украиншыны». Неосмотрительно представившись, как Игорь, я неожиданно получил в ответ незабываемое: «Я этих ваших «кацапских» имён не принимаю, будешь «Гоша», «вощем», по-нашему!». Как жаль, что этой неподражаемой фонетики буквы «г» «по-хохляцки» мне на бумаге не передать…

В совсем уж «младшешкольном», крикливом и матершинном детстве (а тогда реально из невинных уст вылетало столько ужасающего мату, что за всю свою последующую малокультурную жизнь я всё же столько не матюгался) мы игрывали частенько в футбол дворами. И во время одного такого горячего матча меня недолго звали… «Буржуй», поскольку в «пас» я играть, ну совершенно вот не любил, предпочитая индивидуально и единолично провести мяч через всё поле и самолично же «влупить» по воротам, пусть иногда даже и по своим.

А в бытность же «нижегородского периода» нашего несгибаемого «Алкоголя» меня (опять же день-другой) величали не иначе как «Рамбаль Коше». Быть может, припомните, был такой сомнительный персонаж из французского фильма «Игрушка» с великим Пьером Ришаром. Это был классический хозяин-самодур, который с наслаждением владел «заводами-газетами-пароходами», но главное, был настолько эгоистичен, что мог легко уволить любого бедолагу сотрудника буквально за вспотевшие ладони при рукопожатии.

И имелся там ещё такой смешной эпизод, когда он царственно усаживается во главе длиннющего стола на корпоративном пикнике и непринужденно придвигает не стул к общему столу, а, недолго думая, тиранически подтаскивает стол к любимому себе, путая приборы, надкушенные блюда покорных и затравленных работников. Так вот, как-то раз (или «двас») после тяжёлой репетиции я решил устроить у себя традиционную попойку, и во время рассаживания дружбанов-музыкантов выдал (случайно, клянусь!) тот же не шибко приглядный трюк. И пару часов заслуженно был самим «Рамбалем Коше». Ну что ж, поделом мне, неловкому, каюсь-каюсь, но лишь за свою неуклюжесть!

А ещё вот однажды, кажется в пресловутом «вконтакте», я таинственно подписался, как «Мгорь», нехарактерно для меня опечатавшись. И с лёгкой руки «ди-джея-пересмешника» Лёньки Липелиса сутки я существовал многозначительным «Мгорем».

Вот и все, наверное, неудачные попытки «окрестить» меня вторым «племенным» именем.

Ну разве что ещё за чуткие уши можно привязать сюда дурную историю, как я по совету юмориста Руська выбрал «забавное такое» имя для «яндексовского» и-мейла – «matretskiy». Ну, во-первых, по искреннему убеждению моего чересчур остроумного гитариста, что пока в группе нет чистокровного еврея, удачи нам не видать, как, впрочем, и собственных пейсов. А во-вторых, это умопомрачительно похоже на фамилию прославленного композитора Владимира Матецкого, «успехо-притягивающий» эффект которой сложно приуменьшить.

Всё! Зовите меня просто: выдающийся российский композитор, незабываемый поэт и исполнитель куплетов, романсов, а так же фри-джаза, Игорян! И можно ещё для пущего комического эффекту с тем самым знаменитым хохляцким «г»!

Сугубо нормальные

Иришка (тогда давно она была ещё моей женой) всегда была девочкой не вполне нормальной, особенно в представлении чересчур уж «нормальных» наших учителей. Так в чём же была их «легендарная «адекватность»?

Ну, наверное, в том, например, что «абсолютно приличный и общеуважаемый» педагог её класса Галина Евгеньевна **уратова на любимых всеми захватывающих уроках географии шизофренически тыкала указкой в любое место карты и неизменно произносила: «А здесь у них пустыня смерти!». Делалось это с нравоучительным выражением лица и назидательным интонированием. Уличить эту весьма простецкую даму в эдаком гипертрофированном чувстве юмора было никак нельзя, и, соответственно, напрашивался резонный вывод – «дурка» плакала по ней конкретно и от души.

А ещё (кстати, прошу приготовиться) с нею регулярно дрался на шпагах (!) сиречь тех же импровизированных указках, некий отчаянный ученик Сорокин. Залихватски салютуя перед каждым новым боем, он всякий раз бросал мушкетёрский клич: «Галина Евгеньевна, защищайтесь, вы обосрали кончик моей шпаги!».

Уж куда ж ещё «дальше и нормальней» было всё это наше школьное безумие ошалевших от тоталитарного всевластия училок.

Милые детки, надо признать, старательно не уступали в щегольстве фантазии педагогам. Всей тогдашней «видавшей виды и с далями» школе не понаслышке была известна кошмарная шайка малолетних гопниц в блестящем составе сестёр Карюкиных и Жанны Юхнове́ц. Звучит, а? Чёрт возьми, звучит! Жестокие сёстры формально являлись близнецами, но парадоксальным образом, были вот, ну ни фига не похожи друг на друга. Занимались эти милые и славные барышни всем тем, чем и должна заниматься отвратительная школьная шпана – рэкет после уроков, драки на переменах и адское сквернословие в любое время суток.

А вот конкурирующая альтернативная шайка, состоящая из уродов мужского пола, была, напротив, мрачно озабочена примитивной реализацией древнейших животных инстинктов – принудительным раздеванием невинного девичьего народонаселения. Так, будучи пойманными с поличным, вся эта гадкая кодла извращенцев была в полном составе показательно исключена из школы, тем самым оголив мальчиковую составляющую класса процентов на сорок.

Счастливо перейдя в благородные стены университета, Иришка по-прежнему считалась «той самой девочкой не от мира сего». Чопорные «преподы» неприязненно крутили головой, нервно пожимали плечами и были крайне раздражены нестандартной, не признающей дутые авторитеты, маленькой эффектной брюнеткой неизвестного роду и племени.

Однако, несмотря на величие храма науки, учебный бедлам не переставал существовать. Всем, кто «левою ногою» учился на нашем выпуске ведома душераздирающая история о массовом сумасшествии на филфаках. И это, что называется, святая правда, а не какой-то студенческий фольклор, наподобие «кинговских» страшилок. И убедительно прошу, вы только не подумайте в благодушной усмешке, что сие есть некая детсадовская придурь, наподобие вызывающего шёпота на алгебре: «Ирк, бросай учить, меня только что «шиза» посетила!», вовсе нет. Натуральным образом несколько несчастных девушек крепко и без дураков (какой жестокий получился каламбур) сошли с ума, неосмотрительно перенапрягшись, видимо, от бесчеловечно насыщенной литературной программы.

Вот такие грустные сказки из детства. А черноглазую девочку Ражеву до сих пор считают городской сумасшедшей «самые нормальные, добропорядочные и уважаемые люди города», на которых давно уже пора было накинуть стильные смирительные рубашечки.

До трёх лет

Из детства своего «самого глубинного и сакрального» не помню почти ничего. Лет до трёх вообще, будто голодная корова языком слизнула – из полезной информации лишь несколько смутных, будто забытый сон, эпизодов.

Да и надо честно признать, память у меня настолько короткая (такое вот на полном, кстати, серьёзе небольшое психическое отклонение), что мои добрые знакомые укоризненно напоминают о значительных вроде бы событиях, а у меня эти файлы безвозвратно удалены из «игорёшиной» памяти неким зловещим программистом, живущим в моей пустой голове.

Близкие сочувственно знают о моей маразматической (с их точки зрения) привычке, а пожалуй, скорее даже противоестественной страсти судорожно снимать всё, что происходит с нами на мобильник. Сотни, да чего там, тысячи «гигов» волшебных фотографий и незабываемых видео-иллюстраций к нашей неправильной жизни заботливо хранится и многократно «бэкапится», рассовывается, подписывается и пересматривается. Только так, «под мелкоскопом отсматривая» мою странную жизнь, я могу хоть чуток припомнить, что же со мной «эдакого» происходило. Вот такая нелепая особенность моего сознания – я компетентно помню всё в деталях и отчётливо лишь только с момента приобретения вожделенного мобильника с камерой.

Школа, универ – ну какие-то малые крохи остались всё же, их, собственно, и восстанавливаю под глубоким гипнозом, чтобы хоть капельку развеселить тебя, мой милый читатель. Но что же было тогда, до трёх загадочных лет? Словно еле уловимые вспышки, вижу живые картинки…

Вот я совсем ещё крошечный на огромном стадионе среди пьяных и горластых мужланов-болельщиков, и мой улыбающийся папа невозмутимо доказывает гогочущей шайке своих дружков, что я не девица. Ведь я же по воле затейников-родителей всё раннее детство проходил и пробегал с длинными кудрявыми локонами, а они, несправедливые мои предки ещё и досадуют теперь, почему это их дикий сынок имеет странную слабость к «хаеру» до плеч. А доказывает он это очень простым, но самым достоверным образом – элементарно спускает с меня штаны и гордо демонстрирует мою напуганную «пиписку» восторженно улюлюкающей толпе. Вот ведь странно, но я даже помню, как мне было жутко неловко, хоть и все сильно нетрезвые дядьки были настроены весьма доброжелательно.

Ещё крохотный кусочек несуществующей кинохроники – возле забора нашего старого, ещё частного дома меня в мгновение опрокидывает огромная, больше меня, чёрная собаченция, подминает и принимается теребить, словно тряпичную игрушку. А мне совсем не страшно, мне весело, я знаю, что гигантская псинка меня не обидит, я и сам начинаю таскать её за густую шкурку и даже играючи бороться. Собачку звали Мухтар… Говорят, у нас жила ещё некая овчарка Стрелка, но её помню лишь как-то интуитивно, вроде что-то такое было, но картинки нет…

Неужели всё? Любимых родителей практически не вижу, будто их и не было со мной тогда. Только добрая бабушка и суровый дед, которые, видимо, и прилежно возились со мной, заложив основы сложного характера – в общем-то, добрый, но суро-о-ов!

Ага, ещё одна вспышка и яркая! Еще бы – мы с бабушкой в бане. В женской! Она таскала меня туда, совсем кроху, и намыв, вручала тогдашнюю советскую газету и оставляла сиживать за поучительным чтением. Что именно читать мне было абсолютно «по барабану», как гоголевскому Петрушке, и так это меня занимало, что я не орал «дурни́ной», подобно другим горластым деткам, а с замиранием в душе складывал из тридцати трёх удивительных букв различнейшие слова и предложения, и это было Волшебство.

К слову, никто почему-то не верит мне, что я начал довольно бойко читать «литературку» аж в два с половиной года. Ну и не надо, кто желает квалифицированно удостовериться, может спросить у моих предельно честных родителей, раз уж происходит такое оскорбительное недоверие!

Но, несмотря на поглощающий меня целиком интерес к благородному чтению, я прекрасно помню всю захватывающую «обнажёнку», что представала тогда «в баньке» перед детскими любопытными глазёнками – разнокалиберные голые тётеньки неспешно шествовали мимо, покачивая, чем и должно покачивать. И уже тогда я сразу просёк, что молодые женщины выглядят гораздо привлекательнее, чем те, что постарше, и вообще тело женщины оказалось таким красивым, что вот это-то я помню особенно отчётливо даже теперь. И фигурки с точёными талиями и крутыми бедрами перенеслись эротическими снимками через годы, и я, всегда не раздумывая, выбираю только такой безмерно волнующий меня расклад. Это, видимо, и называется грозной фразой «формирование либидо».

Стоп! У меня снова было видение… Смейтесь-смейтесь! Как-то мы всем дружным семейством переезжали на новую очередную квартиру, и жить нам пришлось аж пару недель у старых знакомых. Там я настолько уж «скорешился» с такой же мелкой и бойкой дочуркой хозяев (мы скакали целый день, как обезумевшие мартышки, жутко утомив не то что родителей, а и даже домашних животных), что при отходе, так сказать, ко сну, бойко юркнули в одну кровать и, шустро накрывшись одеялом, принялись немедленно засыпать. Высоконравственные же родители к нашему простодушному изумлению сделали страшные глаза и потребовали немедленного целомудренного расселения. Было так досадно, что мы учинили им гневный допрос с пристрастием, почему же случилась такая оскорбительная несправедливость. Родители, смущённо отводя глаза, неубедительно ответствовали, что, мол, мальчику и девочке в одной кроватке никак нельзя. Ну теперь-то я уж точно знаю: конечно, можно и даже «оченна» нужно!

И весьма похожая драматическая «лав стори» произошла на советской «семидесяшной» вечеринке в гостях давних друзей моих «предков». Какие же они были молодые и красивые, вижу это очень отчетливо – и мамочка, и папочка, и их друзья, тоже счастливая «советская» семейная пара. Имелись в наличии и две симпатичных девчушки, их дочери, с которыми я снова «отрывался и колбасился» от души. В финале нашего «буйства духов» было единогласно решено устроить олимпийские состязания по борьбе. Естественно, что я, хоть щуплый, но всё же, какой ни какой, а мальчишка, валил девиц залихватски и на раз. Девчурки озорно визжали. И снова знакомая укоризна в глазах родителей и неловкое замечание на предмет: «Нельзя мальчикам и девочкам бороться… Ну нельзя, вот и всё!».

Но тут, припоминаю всё же, я почему-то почувствовал, что прилюдно возлежать на хорошенькой девице в таком юном возрасте – это что-то сродни «джазовому» вызову и даже «рокенрольному» бунту! Это было НЕПРИЛИЧНО! Уж не знаю, чувствовал ли я что-то запретное в те небольшие годы, но видимо, да… Но именно тогда я «прозорливо» догадался, как это ни удивительно в такие-то младые лета, о великой тяги полов. Что, собственно, всегда и будет для меня «под магическим советским запретом». Я на полную катушку тогда осознал, что так пугало многоопытных наших родителей… Эдак-то физическая сторона любви могла и ненароком реализоваться!

Ну а «разбитной вечерочек» закончился банальной оплеухой от недовольного отца, после того, как я, светски веселя своих очаровательных спутниц, залихватски допил остатки водки из чьей-то рюмашки. Пакость, доложу я вам, оказалась редкая. Я ещё подумал тогда, как же и для чего они ЭТО глотают и запрещают делать сие нам, маленьким (я, понятное дело, в завидках предполагал в этой загадочной жидкости совершенно райское наслаждение). Так я был вполне справедливо опозорен в присутствии дам и остаток вечеринки провёл в тихой задумчивости.

Всё, не помню больше ни фига!

Папа

Мой любимый и лучший на свете папка весьма странный и очень-очень хороший человек. Таких исключительных людей на суровой планете Земля крайне мало и, собственно, именно на них она, сердешная, пока и держится.

Я «до головокружения от успехов» счастлив, что его специфическое чувство юмора передалось и мне по, так сказать, закономерному генетическому наследству. Ну я очень надеюсь, что передалось. А счастлив и горд я, ребятушки, потому, что все невероятные байки, уникальные его штучки, им же придуманные словечки, а главное, неподражаемая шутовская манера рассказчика – это драгоценное достояние народной культуры, и вот это сейчас совершенно серьёзно! Ну а я «по мере скромных сил» продолжаю вместе с ним нести эту самую «культуру в массы».

Чего стоит одно только его знаменитое «втете́рить», что означает почему-то смачно выпить, в смысле, лихо опрокинуть рюмочку. Или, к примеру, «тру́мцух-дуту́хцух» – это не что иное, как обозначение сугубо кривой музыки, что я при нём иногда опрометчиво запускаю. Ну а спиртосодержащий напиток непотребно низкого качества на дивном языке папульки имеет какой-то просто турецкий колорит, встречайте, это будет «са́рза-ва́рза»!

Один из самых загадочных неологизмов моего чудного папки немедленно вырывается из него, как «хохмо-реакция» на вычурное пижонство или праздную псевдоинтеллектуальную болтологию. «Таких» беспощадный на словцо отец уничижительно гвоздил к забору следующим: «Джон Пистон по кличке «жопа»! Что это, вообще, и откуда? Не ищите напрасно, я уже старательно излазил до мозолей весь необъятный «и-нет».

Как то, повествуя о некоем «мещанском» скандале, что затеял среди многочисленной родни некий отчаянный персонаж, мой папулька употребил совершенно удивительный оборот: «И тут он начинает рушить родственные связи…». Какова литературная силища, а?

А вот ещё один ехидный приговор одному капризному самодуру-начальничку, который в безумии требовал немедленно исполнить такие невероятные вещи, что сие очень попахивало произволом диктатора: «Ну-у, это всё равно что, представьте – восемь женщин в комнате, а им ответственно приказано родить ровно через месяц всем вместе и в одно и то же время». Дикий разгоняй в начале недели, получаемый от совсем уж распоясавшегося руководства, у отца превращается в: «А в понедельник он такую срезку дает…». Про противоестественное количество технического спирта («массандры» в простонародии) у счастливых заводских техников сатирик-папа бронебойно «отжёг»: «Ну это я не знаю сколько… Это Санахта впадает в Волгу, вот как-то так!».

Помню очень смешной рассказ о трогательном соседе-интеллигенте, что тихонько уж спился, но всё же пытался ещё держать хоть какую-то «марку с фасоном», почтительно расшаркиваясь и подчеркнуто выдавая почти дореволюционные «желаю здравствовать», «будьте любезны, сударыня» и прочие вычурные галантности. А пьян он в сей момент, надо сказать, уже прямо-таки в степени вызывающей, и это несоответствие провоцирует такую широкую улыбку, что не всегда-то и спрячешь из пущей деликатности.

Так вот, как-то осенним сыроватым вечерком домовитый папа покупал к столу ординарного советского винца и случайно обнаружил этого «членкора» в соседней «вино-водочному лабазу» забегаловке, томно берущего традиционные «сто пятьдесят». Разливающая продавщица сердобольно предложила «конфеточку на закусь», на что, покачиваясь изящным кавалером, дядечка-интеллигент мягко так «по-профессорски» ей ответствовал: «Вы знаете… Э-э-э… Если можно… М-м-м… Мне-е… Печеньице…».

Если бы только «имели счастие» видеть, как в лицах и образах такую «моно-антрепризу» показывает мой отец, вы навсегда забыли бы дорогу в театр – он казался бы вам с этого момента сборищем самодеятельных выскочек.

Или вот вам ещё – знаменитые папкины «бегунчики». Так окрестил он великовозрастных «алкалоидов» из их тогдашней компании, что тайно «разминались» отдельно, заранее до назначенной вечеринки, прямо перед ломившимся всяческим «коньячно-водочным» столом, сбежав от жён, коллег по «соцтруду» и деток, где-нибудь возле сараев. «Ну вот надо им, ну хоть бутылочку, да хренова портвейна, ну для головной боли, бегунчикам, ты понимаешь?» – весело припечатывал он этих вечных адептов подростковой сопливой романтики.

Иногда же милый мой папка бывает таким наивным, что мне его немного по-доброму жалко. Как-то, будучи ещё весьма мелким охламоном, я сиживал на коленях в своей крохотной комнатке и слушал «милое сердцу «хеви». Неожиданно вошел отец и, завидев меня в этой подозрительной буддистской позе, обеспокоенно спросил: «Сынок, ты что, стал жертвой какого-то культа? Зачем ты так сидишь, ты молишься что ли?!». А я-то всего лишь проделывал пошлейшую растяжку для каратэ или брейк-данса, не помню, чем уж я тогда по глупости увлекался. Как же долго и как же нелегко пришлось мне переубеждать перепуганного папу, что сыночек его не попал в коварные сети сектантов, и щупальца зомбирующей религии не обвили юное сердце. Не факт, что он и сейчас-то так иногда не подумывает в недоверии.

А ещё была у нас в школьные годы в самой пиковой моде «нововолновая» стрижечка с очень длинной косой чёлкой. Я, естественно, завёл себе такую же. «Прозорливый» отец, критически оглядев меня, мрачно процедил сквозь зубы: «Знаю-знаю, под кого вы работаете…». Вы не поверите, но он посчитал, что мы дружно «косим» под… Гитлера!!! Ни ухом, ни рылом мы не имели в виду этого визгливого упыря и душегуба! Но наша советская пропаганда неумолимо и грамотно делала своё правое дело, и подозрения старших тут же пали на тогдашние нехитрые «брейк-дансовые» причиндалы.

Кстати, был вполне себе реальный случай, когда на школьной убогой дискотеке одного парня с такой вот «подозрительной» чёлкой представители от райкома комсомола в коалиции с фанатиками «ДНД-шниками» «попросили» зачесать чёлочку на другую сторону, ибо на эту зачёс был «сами знаете, у кого». Да-а-а, я ещё успел застать «совдеповский» маразм в самом своём забродившем соку!

А ведь были в свои стародавние времена «дела и делишки», когда меня, гнусно заламывая руки, заставили снять значок тевтонцев из группы «Accept» на первомайской демонстрации, грозя чуть ли не «сроком» за политическую диверсию. Уже через год «диссидентский» «Ровесник» напечатал статью о моей любимой команде, и я с наслаждением ткнул в трусливую личину тогдашнему, окрылённому властью комсомольскому вожаку свирепую физиономию Удо Диркшнайдера в праведном гневе.

Ну вот, опять меня с грохотом понесло по кочкам, и я пристыжено возвращаюсь к основному вопросу, уж «пардоньте», за врождённую мою шизофрению!

Мой милый папка бывает, конечно, гневлив без меры, но я-то знаю, как он тяжело переживает наши нелепые судьбы – мою и младшего братишки Женьки. Родные наши папа и мамулька так хотели, чтобы мы сделали блестящие карьеры, стали богатенькими и заслужили «крутые уважухи» в недалёких обывательских кругах, а вышло… Старший – маргинал, который занимается только сомнительными видами промысла, как то: «игрой на балалайке», сочинительством никчемных песенок и пением их по кабакам, а меньшой запутался в жизни ничуть не меньше, и назвать его миллионером также как-то не поднимается рука.

Зато мы вас так нежно, до боли в сердце любим, дорогие вы наши и замечательные мамка-папка, самые лучшие и самые красивые «предки» на свете!

Три вечных темы для песен

Сколько себя помню, а помню я, правда, крайне не густо, но мне всегда так уж до дрожи в тощих конечностях хотелось собрать свою собственную группу, вроде, скажем, «каких-нибудь» «Rolling Stones», ну или «хоть» «Beatles», всё равно, и петь в ней свои колкие песенки.

Но местечковых групп вокруг было хоть пруд пруди, а уж вокалисты-песенники, те и просто понурыми толпами бродили по городу, «по-мародёрски» посматривая на разваливающиеся периодически коллективы. Так и я неизбежно проходил через ад «подбора кадров».

Вспоминая всех тех, с кем я с опаской общался, неловко «джемовал», пытаясь понять, знает этот «неведомый артист» три аккорда или даже четыре, выслушивал клиническую бредятину и просто пугался безумного вида претендентов, я поражаюсь самому тогдашнему себе! Сколько же нужно было фанатичного желания найти собратьев по «священной борьбе»… Сейчас я вряд ли смог бы пройти через эту бесконечную мясорубку прослушиваний полусумасшедших и «сеансов игры» с калеками-музыкантами.

Тогда я не был ещё «привилегированно знаком» ни с одним из приличных артистов в нашем мёртвом городе, и поэтому упрощающих всё рекомендаций получить мне было не от кого. И я предпринял опасную попытку найти хоть кого-то по объявлению в газете – самая, кстати, распространённая ошибка начинающего автора. Ты не можешь видеть, что за мрачное существо сидит там, на другом конце телефонного провода, и риск наткнуться на какого-нибудь вурдалака, ох, как велик.

Я пёрся душным автобусом на подозрительные окраины, с опаской входил в незнакомые квартиры и тут же нервно осматривался, потому что по самым первым ненадёжным признакам обстановки я скоро научился филигранно определять – безопасно тут чуток задержаться и помузицировать или тикать нужно немедленно и быстро.

А узреть можно было многое: например, огромную пентаграмму по всему полу несвежей комнаты, плюс расставленные повсюду ритуальные свечи. Заспанный хозяин шабаша с длинными непромытыми космами несколько заторможено «успокоил»: «Ты это… Не обращай внимания, просто вчера месса была…».

Или вот такой заход «в неизведанное»: заползаю в зачумленную конуру ещё одного «горьковского» типа, что отрекомендовался «джаз-роковым гитаристом-виртуозом» (!). А там внутри он начинает хаотично и остервенело зажимать «аккорды», которые к таковым не имеют прямого отношения – просто набор пугающих атональностей, причём весь этот сатанизм ещё вкупе с параноидальным рваным боем. Я в ужасе смотрю в его стеклянные глаза и вижу в них такое безумие, что по коже мечутся в своём отдельном страхе трусливые мурашки. Вначале ещё я надеялся, что сие «таинство» просто эдакий «странненький прикол», но «одарённый» парнишка крайне серьёзно и даже как-то сурово пояснил, что, мол, «это такая манера у меня личная», и я пал духом окончательно, незаметно высматривая «колюще-режущие» на этой дикой фатере. И всё же я мягко попытался наладить общение дипломатичными фразами, вроде: «Слушай, у тебя аккорды-то какие-то необычные совсем…». На что мне было «отвечено» страшное, но невозмутимое: «Да я, если честно, до этого шахматами занимался…». «До этого» – видимо, до того, как было принято решение стать «гитаристом-виртуозом». Как мне удалось улизнуть тогда, я, видит Бог, совсем уж не помню, но главное, я всё же счастливо «утёк» из этих «чертогов бедлама» и снова тут с вами, да всё ещё пытаюсь позабавить моего избалованного читателя.

Сколько же их было – одноруких, глухих и, самое жуткое, настолько необоснованно самонадеянных полудурков, считающих, что только стоит небрежно сесть за инструмент и лёгкая музыка польётся сама собой, словно по волшебству…

Я навеки запомню одного очередного горе-кандидата в барабанщики, который по дороге на «точку» долго и важно рассуждал: «Я ничего не обещаю. Сначала я должен послушать твою музыку, а потом уже будем решать… Для меня главное, что музыка должна быть обязательно отвязанная (!), и чтобы в ней содержался «психодел» (!!!), а то я просто не смогу играть в такой группе, где этого я не увижу. Ну вот, чтобы, ну, как «Steppenwolf» там, «Captain Beefheart»!». Дальше шёл перечень таких серьёзных и кривых команд, что я и сам немного заволновался, потянет ли моя несложная музычка на такие «фирменные» запросы.

Так, за премудрыми разговорами мы и добрались до репбазы, которую мне совершенно безвозмездно предоставил «главный искушенец» Серёга Ретивин для вот этого самого канонического уже «прослушивания». Я вдохновенно забренчал что-то там «прифанкованное из своего», а «отвязанный» чувак же крайне уверенно вкарабкался за установку и… Послышался не раз знакомый какофонический набор «полиритмичных» ударов – это «психоделическое чудо» совершенно не умело даже правильно держать палки и выдавало трели, которые сошли бы за внятную партию только, ну, я не знаю, в академическом авангарде.

Мне было жутко и стыдно, жутко, потому что дикий чел был в совершеннейшем «неадеквате», а стыдно перед весьма занятым Серёгой, который так нелепо потерял свое время, да ещё и вынужденно лицезрел все эти «дивы дивные». Однако тайному панку в Серёгиной душе это даже показалось забавным, он глумливо ухмыльнулся в своей фирменной манере и даже дал пару детских уроков этому доморощенному «Степному волку», чтобы тот хотя бы смог выдать самый прямой и примитивный бит. Пристыжённый парнишка присмирел, и на обратном пути было уже гораздо меньше небрежных упоминаний про «Edgar Broughton Band» и прочую экзотику 70-х. Бедный, он свято верил, что, как только непринужденно взгромоздиться за «шайки» и «влёгкую» застучит, то чарующие ритмы знойной Африкой так и запляшут по комнате. Не заплясали… Почему-то.

Вообще-то, именно знакомство с чрезвычайно талантливым Серёгой хоть как-то вывело меня из состояния беспомощности, появились новые «престранные» знакомые, но среди которых встречались и неплохие «исполнители на валторне». Хотя окружение и самого «очень непростого» Серёги – это та ещё банда извращенцев. И он с немалым удовольствием культивировал и поощрял и без того их весьма сильно сдвинутые мозги.

Там я и познакомился с небезызвестным вам уже и совершенно незабываемым Володькой Мигутиным или Дуней, как звали его мы, ежели признаться, за глаза. Так он ненадолго стал моим гитаристом. А ненадолго потому что, несмотря на превосходный слух и неплохие мелодические пассажики, он обладал феноменальным и даже уникальным качеством для музыканта – от репетиции к репетиции он играл всё хуже и хуже.

Любой, даже самый пропащий музыкант знает нехитрую формулу: «фигарь» фразу десять, двадцать, сто раз – будешь звучать лучше. Здесь это парадоксальным образом не срабатывало.

И вот в очередной раз, где-то после семьдесят седьмого дубля распадающееся Дунино треньканье совсем рассыпалось, он бессильно опустил руки и посмотрел на меня каким-то щенячьим взглядом, в котором было такое недоумение и тоска в стиле «ну как же так, я просто не понимаю, почему со мной это происходит…»…

От этой загадочной патологии я и сам снова испытал такую беспомощность и отчаяние, что интуитивно принял самонадеянное решение – или у меня будут только гордые «асы» или я остаюсь нудным бардом и позорно еду на Грушинский фестиваль.

И капризная удача не заставила себя ждать «целую мрачную вечность» – очень скоро у меня отчаянно шпарил на гитарке молодчага Русёк.

Братцы, как ни странно, я ведь снова хотел рассказать совсем не об этом, а гигантская подводка-переросток оказалась покрупнее маленькой центровой байки.

А главное-то дело было в том, что у вышеупомянутого Сереги Ретивина имелось своё музыкальное королевство и, соответственно, сказочный замок – глухой подвал библиотеки, нашпигованный роскошной по тем временам аппаратурой и инструментами любых сортов.

Это священное место звалось «впадиной», поскольку, попадая сюда, горемыки-люди оставались тут, словно в колдовских чертогах, по нескольку дней – музицировали, бухали, излишествовали по части девчонок и, вообще, «впадали».

Вокруг этой «творческой группы» всегда тёрлись жуткие маргиналы, типа некоего огромного амбала Абрама, который любил только две вещи на свете – Элвиса и подраться. Если на сейшне присутствовало засилье гопников, то он тут же рекомендовался неформалом и сочно мочил урок, даже не выходя «по-пацански» из зала в туалет. Ну а если же в основном тусовалось немытое и нечёсаное «нефорьё», он немедленно раскланивался, как самый злобный «гопарь», и так же от души дубасил «волосатиков».

А ещё «жило там и было» некое легендарное существо «Мами́на» (ударение, кстати, именно на «и»), которого я никогда не видел, но мне и настоятельно не рекомендовали подходить к этому буйному экземпляру близко. Он мог совершенно немотивированно «отметелить» любого, кто ему не приглянется, а зыбкие симпатии-антипатии его предугадать было категорически невозможно. Безоглядно любил он лишь Ретивина и его психомузыкальную команду.

И вот именно ему, грозному Мами́не, принадлежит фраза, ставшая сакральной в наших рокерских кругах: «Да х…йли думать про чё песня? Песни ваще бывают только о трёх вещах: про е…лю-ху…блю, дьявола-х…явола, и х…й пойми!». А ведь, если вдуматься, только на эти три вечные темы и пишутся все нетленные полотна.

А хорошо, что всё-таки есть эта третья весьма обтекаемая категория «х…й пойми» – ведь всегда же будет наличествовать необъятное пространство для творчества без штампов, рамок и комплексов! Сам Мами́на дозволил!

Подлые и благородные разбойники

Часто что-то я принимаюсь «слёзно припоминать» свое далёкое детство, наверное, планомерно старею, как и положено мудрой природой, хотя и чувствую себя таким же обиженным подростком, кому недодали ласки и внимания вечно занятые собой родители и заносчивые одноклассницы.

Вот такое «загубленное» детство получается. По теперешним «тырнетовским» временам тинэйджеру всё же, думаю, полегче – всегда на параллельном пространстве искусственного мира найдется дружок, аль подружка, что «полюба́с» спасут от отчаянного детского одиночества. Я бы, пожалуй, назвал нынешнее «сетевое» детство не «загубленным», а в контексте «и-нета» «загугленным» (ну, в смысле, от всезнающего google).

В моём странном детстве культ виниловой пластинки был настолько серьёзен, что сегодняшняя ветреная мода на винил лишь лёгкое женское кокетство. Тогда недосягаемая для нас, «нищедротов» пластиночка «весила» рубликов сто или «рубль», как говаривала на жаргоне бойкая «фарца». Это сумма равнялась начальной инженерской зарплате, поэтому добыть такие бабки убогому школьнику можно было только хитростью и лишениями.

В складчину мы, четверо начинающих «аудиофилов», еле наскребли искомую сумму, и я отправился к знакомому пластиночному магнату. Тот деловито осмотрел наши сиротские девяносто рубликов и, ненадолго призадумавшись, выдал нам «трэшевый» Exumer: «Ну, на Металлику вы не тянете… Возьми вот эту, чувачок, так будет не обидно ни мне, ни вам. А за это «железо» вы, «что хош» потом поменяете, отвечаю, с руками оторвут!».

Чуть собранные «немыслимые» средства представляли собой весьма живописный набор мятых трёшек с червонцами, к которым даже прилагалась моя бесценная коллекция олимпийских рублей, что я годами прилежно собирал и страшно гордился редчайшим подбором. Пересчитывая «сиротское», пластиночный центровой увидел-таки железные, с Гагариными и Олимпиадами рублики и с определённой неловкостью перед малолетним делегатом полуиронично произнёс: «Вы это чего, последнее что ли собирали?». Я деланно небрежно парировал, мол «да ты чё, просто так вышло, валялись, не пропадать же…». По правде говоря, они были, конечно же, последние.

Сейчас, честно скажу, жаль рубликов, где теперь такие красивые нароешь, но тогда в вывернутой башке гипнотически звенело только одно: «Своя пластинка, каждую неделю обмен, море музыки, скоро счастье…». Вращающиеся глаза были завешены пеленой небесных перспектив, а посему была продана даже первая «семиструнка», кустарно и убого переделанная на «шестиструнную».

Десять рублей пришлось брать в долг, за который я чуть не «ответил перед пацанами» – денежки попали ко мне из «криминальных структур» нашего двора, а проще говоря, от местной шпаны. Взять мне было больше неоткуда. А вот когда же пришёл безжалостный срок отдачи, то пресловутого «чирика» я не достал. Первый раз в жизни мне стало по-настоящему жутко страшно – я уже доподлинно знал к своим четырнадцати годочкам, что такое «ставить на счётчик», и как некоторые «озорники» законно получали «ножичка» за неуплату. Речь впервые шла об угрозе моей маленькой жизни. Такое вот мрачное столкновение с дворовой реальностью. Но как ни крути, а в такие «критически-стрессовые» моменты весь запуганный «организмик» работает на полные «триста тридцать» процентов на выживание. И скоренько-скоренько было обменено на дензнаки всё нужное и ненужное, и сияющая новизной красная бумажка была с достоинством передана шустрому «деловому» человеку.

Пластиночка стала нашей! Бедные, наивные идиотики, мы «оборотисто» решили переписывать этот «сверхсвежий металлолом» на кассеты за наличные и натуральный оброк местным школьникам-меломанам. Для чего в «синдикат» был рекрутирован дополнительный чувак, мажорские родители которого владели немыслимой «акаевской» вертушкой и дорогущей декой «Sony». Важно обсудив свою долю, новоявленный предприниматель влился в то, что «именуется в простонародии шайкой», как говаривал незабвенный Глеб Жеглов. Но оказалось, что любителей «благородного трэша» в нашей занюханной школе отродясь не бывало, да и вообще, тратить рубли-копеечки, кроме как на кино-газировку-мороженное никто и не собирался. Так, не отбив начальных вложений в деликатный бизнес, коллегиально было принято решение обменять многократно переписанный и зацелованный «пласт» на «куче», что рядом с трамплином – самой первой и жёсткой горьковской «толкучке».

Тут регулярно устраивались жестокие ментовские облавы, где за пластиночку с «эсэсовским» логотипом «Kiss» можно было схлопотать и условный срок за «идеологию», да и статью за спекуляцию тогда никто ещё не отменял. Бодрящей зимою можно было сверху трамплинного котлована наблюдать сюрреалистическую картину отработанного налёта на горе-меломанов – со всех сторон бежали, загоняя «меняющихся» в кольцо, суетливые милиционеры и некто ещё пострашнее в штатском. Вся площадка «толкучки» была усеяна разноцветными конвертами – меломаны выбрасывали на снег свои сокровища, лишь бы не взяли их с опасным поличным. От вида такого противоестественного количества винила сладко и жутко кружилась голова. И ходили легенды, что некоторым оказавшимся рядом «ханурикам», вроде меня, удавалось на халяву подобрать несколько штук фирменных реликвий. Но что потом доблестная милиция сама присваивала в панике брошенное и нередко приторговывала «мародёрским» товаром, это уж к никакой махровой гадалке ходить не стоит.

В одно из скучнейших воскресений мои непреклонные предки так и не выпустили меня на улицу, заставив зубрить напрочь запущенную алгебру. Были просмотрены детсадовские, надоевшие, но санкционированные родителями «Будильник» и «В гостях у сказки», и я, кляня все науки на свете разом, отправился к себе в комнату делать вид, что усиленно шевелю извилинами. А на деле старательно выводить в тетради завораживающее «лого» «Iron Maiden», чем, собственно, и старательно занимался весь Универ и даже недолгую службу в кошмарном Сбербанке.

В дверь позвонили, и я на пороге увидел своих куцых подельщиков по виниловому промыслу – наконец-то ребятушки решились на обмен. Несмотря ни на какие слёзные уговоры с истерикой отпущен я не был, за что и душевнейше благодарен предкам моим и судьбе. То страшное, что случилось, было наперебой доведено до меня глубоким вечером.

Пластиночку вполне себе удачно удалось «махнуть» на «Металлику» («восемьдесят четвертого, тот, который с электрическим стулом на обложке»). А вот дальше всё пошло как-то похуже…

Огромное стадо омерзительных гопников на обратном пути следования моих бедолаг-компаньонов окружило их тройным кольцом и убедительная просьба «слышь ты, дай пластиночку заценить», ну никак не могла остаться без внимания. Вот почему этот знаменитый альбом я послушал лишь в зрелом возрасте, и он не станет уже никогда одним из моих любимых.

«Пласт» отобрали бы по-любому, только в случае жалкого сопротивления прежде бы «оборзевших карапузов» от души потоптали, поэтому «Металлика» была отдана мудро без боя. А потом самый мелкий и подлый «гопарь» суетливо выгреб мелочь из карманов каждого из «осиротевших», чем вызвал презрительные взгляды даже у своих.

Вот такая история грустная…

А канувший в бездну красавчик «Exumer» я себе всё равно потом разыщу, и никакие поганые сволочи больше не лишат меня любимой игрушки из детства.

Давайте так, чтобы не заканчивать на тягостной ноте сей трагикомический рассказик, поведаю-ка я вам ещё один презанятный случай на ту же «виниловую тематику».

Однажды на той же вечной нашей «толкучке» в курьёзный «Клуб меломанов» или, не помню, как он там назывался по-советски, но выглядел он просто, как совдеповская столовка, ворвался огромный сипатый и бухой в сосиску бандюган. Он грозно подошёл к одному из столов и, цапнув лапой ту же многострадальную «Металлику», только «восемьдесят шестую, ту, что с крестами», рявкнул: «Чё это за музыка такая, б…я? Я, короче, послушать беру, а в следующее воскресенье верну, отвечаю!». И ушёл. Счастливчик, только что «загнавший» сей экспонат, покрылся испариной в облегчении. Купившего же воздух откачивали всем сочувственным собранием.

Прошла неделя, чувак-погорелец христиански смирился уж с горькой потерей и по обыкновению тихонько общался в родном меломанском кружке. Как вдруг снова могучим пинком вышибается дверь, и в благородные стены вваливается вновь эта же пьяная детина. Криминальный амбал «сильно нетрезво» подошел к побледневшей «жертве искусства», швырнул ему на стол потерянный для него уже навеки «альбом» и, прохрипев «ху…ня твоя музыка!», выкатился прочь.

Это как в славной сказке, милый мой читатель, мы столкнулись в данном необыкновенном случае с разбойником благородным…

Поэт на Горбушке – жизнь проиграна?

Уже и не знаю, не гадаю, не ведаю, смогу ли я когда-нибудь зарабатывать на чёрствый, честный хлеб единственным, что умею – петь свои самодельные песенки, заставляя неприкаянных людей забыть хоть на час, что жизнь тяжела, да к тому же ещё и так издевательски коротка…

В общем, пока, как и раньше, тоскливо зависаю в ватном анабиозе на всяких игрушечных работках, которые сгодятся разве что для ленивого студента, а лучше – бодрого пенсионера.

Эдаким вот вечным студентом меня и занесло на культовую Горбушку – место, куда я больше всего боялся попасть.

Когда я подраненной, но свободною ещё рысью пробегал по длинным, шумящим «горбушечным» рядам в поисках редкого джазу, я невольно наблюдал эти пустые глаза продавцов, кричащих вслед бессмысленное и монотонное: «Фильмы, программы, игры!». Обрывки кошмарных разговоров, доносившихся до моих ушей удручали ещё больше: «Ну чё, как у тя сёдня продажи? Да ваще ни о чём!». Столько мрачной тоски читалось во взглядах местных торгашей, что я категорически решил тогда для себя – куда угодно, хоть в захолустный музыкальный магазин, муторно настраивать гитары, но только не на «Горба́»!

Хотя необходимо «принципиально» отметить то, что, к примеру, Ад Руслана – это как раз нудно «торговать клавиши с барабанами», и именно сие для него самое последнее падение настоящего музыканта, почище даже игры в конченном «сидячем» кабаке.

А я вот до одури боялся оказаться среди пресловутой торгашеской касты, что жаждет одного – «впарить», «втюхать» лоху-покупателю всё, что даже ему и нафик не нужно. Главное же – икона, фетиш, идол: ПРОДАЖА! А это немедленный «живой» навар на сегодняшнее вечернее пивко, подозрительную токсичную шаурму из засаленного ларька и, если повезёт, на ночку с соседкой по «благородному торговому ремеслу», а проще, мясистую тёлку, что через две палатки уже неделю, вздыхаючи, эротически посматривает украдкой на мощную фигуру коллеги по цеху.

А надо сказать, все они, «горбушечники», как на подбор, с могучими спинами, борцовской грудью и «бицухами» штангистов-олимпийцев. Правда, всё это великолепие всегда украшает увесистое пивное брюшко, как бы довершая образ, теперь становящийся почти совершенным в глазах местных любвеобильных дам.

Со временем я стал с лёгкостью понимать по едва уловимым томным взглядам и знакам обоих полов, кто и с кем уйдёт сегодня в тёмную ночь на станции «Багратионовская».

А ещё они крайне хитры, жадны и завистливы, словно подземные тролли, о чём и я был заботливо предупреждён своим матёрым боссом, дабы я не вздумал делиться с ними счастливой вестью о свежепроданном товарце.

Вначале «дебютный залёт» на Горбуху вышел щадящим – я впал в немилость у капризного начальства центрального магазина «Репаблика» за довольно демонстративное и презрительное «не отношение» ко всему этому «нетрадиционно ориентированному псевдогламуру», что, куражась, царил в этом дешёвом «храме хипстеров».

Вот вы можете мне сказать, кто такие, мать их, хипстеры? Я знаю, кто такие «мажоры», «стиляги», «сатанисты», «дабстепперы», «героинщики», «неформалы», «в законе», «лесбиянки», «металлисты», «качки», «некрофилы», «флешмоберы», «пикаперы», «хиппи», «битломаны», «зелёные», «лимоновцы», «панки», «толкиенисты», и всё остальное бесконечное «рассейское» разнообразие придурей. Но кто они, эти самопровозглашённые крикуны? Любое вышеперечисленное социокультурное образование упрямо несёт в себе хоть какую-то частичку смысла и значения. Эти же…

Ладно, без непечатных эпитетов попытаюсь описать «хипстера» так, как вижу его я: это пустой, как барабан, молодой человек, за душой которого нет настолько ничегошеньки, что он начинает отчаянно пытаться хоть сколько-нибудь «наработать» собственную отсутствующую «значимость». Для этого напяливаются очки с толстой чёрной оправой, чем вычурнее, тем лучше, шляпки, котелки (всё тайно подсмотрено в жалких журналах, типа «Афиша»), инфантильные «кедики» и узкие брючки, вызывающие в памяти гоголевского Хлестакова и, вуаля! Всё готово, вы – «хипстер»! И конечно не нужно забывать о том, что на каждом углу нужно важно долдонить о «построке» (не зная, впрочем, ни одной команды модного жанра) и непременно об «олдскуле».

Представьте такую вот весьма типичную сценку… Я – подневольное существо, вынужденное отвечать каждому недоумку (а вот они как раз и подкатывают), и вот уже прямо передо мной разнополая парочка этих самых «хипстеров», расфуфыренных по первому сорту. Происходит тошнотворный, стандартный для подобных типов выплеск целого набора фразочек, вроде: «Ой, вау, смотри «Роллинг Стоунз». Они такие крутые… Да, это оч крута, оч крута-а… А у вас есть «До-орз»? А «Джой Дивижн»? Ой, это оч крута-а… А есть такие же, только «на японии»? Японские – это оч крута-а… А можно посмотреть?». Японские аудиофильские диски с деланным пониманием важно и долго вертятся в руках и всегда возвращаются со словами: «Ага… Спа-асибо…». Никогда и ничего «хипстеры» не покупают, они всё качают «вконтакте». Потом следует другой обязательный вопросик: «А у вас есть «олдскул»?». На резонную попытку уточнить, «олдскул» какого жанра нужен этим «знатокам», «олдскул хип-хопа» или «рокерский олдскул», выкатываются непонимающие и почти обиженные глаза обескураженной блондинки и заявляется оскорблённо-недоумённое: «Ну «олдску-ул», вы что, не знаете?!».

Всем этим умопомрачительным сущностям я посвятил в своё время весьма ядовитую песенку «Беспонтовые люди». В комментариях, полагаю, необходимости не имеется.

А вот ещё одна замечательная акция от «пригламуренных» метросексуалов: берётся резиновая «стильная такая» корзина для покупок, вешается манерно на «пересоляренное» предплечье, и неторопливо идёт томное закладывание туда «миленьких таких» штучек – модных книжонок, дисочков с лаунж-джазом, разноцветных модно-убогих сувениров. Когда корзинка наполняется и «шопинг» произведён всласть и в полном объёме, это «райское созданье» быстренько озирается и… Корзина тихонько оставляется посреди зала, а «шоппингующий» исчезает. И ни разу я не смог заметить того тонкого момента, когда происходит проворный сброс покупок, делают они это просто мастерски, как шкодливые котики, за которыми вечно приходится подбирать.

И вот из этого «волшебного места» я и был сослан за «не по чину» строптивость в далекий филиал, в аккурат, на территории зловещей Горбушки. То есть формально я не стал ещё совсем уж «горбушечником», но близость к ним была уже ощутимо опасной.

Там, за ненадёжными покупателями, а больше за нами, нерадивыми «шнырями» по-отечески присматривали два изумительных охранника. Один из них мордатый алкоголик в завязке престарелый маразматик Борисыч с карикатурно огромным брюхом и вредным нравом. Он оживлялся лишь только, когда в зале изредка звучал «Битлз», и он всегда тут же начинал плохо танцевать твист, совершенно не парясь, и, по-моему, особо не различая, быстрая была вещь или, скажем, «Michelle».

Имя второго было, кажется, «классически» Валера, и габаритами он был тоже не обижен. Вначале он здорово бесил меня дикой манерой подойти тихонько со спины и без подводок и предисловий начать сладко бормотать: «Пол-курицы, шаурма, три пирога, две банки кваса!». Или: «Две пиццы, четыре котлеты, макароны, бутылка «Колы»!».

В первый такой «психиатрический закидон» я и не сразу понял, что происходит, но происходило определённо что-то ненормальное. Оказалось, что этот румяный, рыжий здоровяк с ментовским ёжиком на огромной башке с гордостью докладывал, что он с аппетитом сожрал сегодня за обедом. Я, вечно голодный, «безкалорийная» порция которого на день равнялась тарелке гречки, жутко раздражался этим гастрономическим упоением. Но потом я всё же догадался, что он не издевается над тощеньким продавцом, а просто, испытывая ко мне детское доверие, делится, так сказать, кулинарными усладами. Вот такая, блин, «ох, рано, встаёт охрана».

А уж совсем впоследствии, когда «ваш непокорный слуга» был изгнан даже и из этого ссыльного окраинного места, я робко выходил на подмену и в настоящую, реальную Горбушечку.

Первым дело там у меня легко «сп…здили» пачку дорогущих японских «Квинов». На что «сердобольный и понимающий» мой босс тёплым, благодетельским голосом молвил мне: «Ну что с тебя взять – бедный музыкант…». У меня, признаться, было отлегло от сердца, и я даже облегчённо выдохнул, но он елейно продолжил: «Ну ничё… Так, пять штук вернёшь до Нового Года и в расчёте!». А у меня тогда и на пожрать-то в ту весёлую пору не всегда было! И я перестаю дышать вовсе – я ж у него за цельный месяц примерно столько зарабатывал, и вся моя условная зарплата составляла «твёрдые и стабильные» семь косарей. Спасибо, «ётьсь», за понимание!

Вы законно спросите, отчего же так вот «легко» увели эти недешёвые самурайские кружочки, и что же это ты, эдакой лох-ротозей, не следил за хозяйским добром? Объясняю непосвящённым всезнайкам технологию «ты́ринья» различных предметов благосостояния на Горбушке.

Для этого здесь вовсе не нужно быть каким-то там профессиональным ворюгой. Достаточно неплохого навыка быстрого складывания «ценных компактов-винилок» в огромный мешок или пакет. Элементарно задаётся следующий сакраментальный вопрос простофиле-продавцу, вроде меня: «Молодой человек, будьте так любезны, достаньте мне с верхней полочки пластиночку «Supermax». Да-да, вот тот, коллекционный, если, конечно же, вас не затруднит…». Раритет, разумеется, красуется у меня за спиной почти под потолком. Кряхтя и по-стариковски побубнивая, я с трудом разворачиваю стремянку и неуклюже, естественно повернувшись невооруженным зрением тылом, изматывающе долго достаю непослушную драгоценность. Облегчённо вернувшись к «знатоку-меломану», обнаруживаю, что и без того зыбкий след его категорически простыл…

Вот поражаюсь я всё же тому загадочному факту, почему украдено так интеллигентно немного. Ведь сколько же запросто можно было смахнуть с прилавка в необъятную «челноковскую» суму. Вот оно, святое благородство хоть и ловкого жулика, но всё же почти что «брата-меломана»!

Ну а ежели «по-серьёзу», конечно же, всё намного прозаичней – попросту спереть понемногу гораздо безопаснее, ведь всегда излишних ментов вызывать из-за пяти компактов не будут, да и сладко наведаться ещё разочек в «лоховскую лавку» представляется очень и даже очень возможным. К нашему простачку в очочках, кудряшках и долгах…

Но долгими веками не бывает худа без добра, такой уж великий закон жизни… Сколько же украдкой подсмотрено патологических персонажей, ну просто кругом идёт шальная голова от писательской добычи!

Именно там, к примеру, я обратил внимание на стильный гардеробчик костистого паренька-узбека в винтажных (!) очках – моего соседа напротив. Каждый Божий денёчек он настолько лихо менял такое модное и явно дорогое шмотьё, что я просто ломал голову, откуда же взялся такой врождённый вкус и вполне европейская зарплата.

Всё оказалось намного примитивней – разок к нему «из ниоткуда» подвалили некие, явно тёмные личности, что долго и малахольно торгуясь, «сдали» ему весьма «дизайнерскую» куртку. Довольный «модник» подошел ко мне и «простодушно» поведал, какие это «ловкие и славные ребята», что воруют в магазинах с английской одеждой, и как он постоянно у них отоваривается за сущие гроши. «Суший, ты пакупай у них тоже, атвичаю, так эт удобна, магу пазнакомить!» – наставлял он меня с характерным, известным каждому, акцентом.

Как же я мог вдолбить в его простецкую голову, что это – то же самое, что украсть, а впрочем, он и воровство-то по средневековой своей наивности считал некоей удалью.

Никогда, слышите, никогда не забуду огромного психа, не раз достававшего меня долго, страшно и нудно: «А у вас есть Владими́р Кос… ма́?» Это растянутое на две половинки пугающее «Кос… ма́» по сей день застряло в моих чувствительных ушах, и даже имя великого французского композитора Владими́ра Косма́, написавшего волшебную музыку к «Игрушке» и «Уколу зонтиком» не всегда спасает от устрашающего образа этого чернявого, гуммозного и навязчивого бородача, снова и снова часами повторяющего: «А когда можно будет ожидать Владими́ра Кос… ма́? А если я приду через две недели, уже будет Владими́р Кос… ма́?». Он даже разок пытался ворваться ко мне в дверь, почти угрожающе повторяя свой шизофренический вопрос, и я спасся только лишь потому, что пробило спасительное восемь вечера, и можно было сбежать от своего мучителя-маньяка.

Тут же, в наотмашь поражающем воображение «горбушечном» сортире, я лицезрел очень смешную сцену: чувак в кепке сосредоточенно справляет малую нужду. В диковатый туалет с той же проблемой заходит его знакомый и говорит: «О, Антон! Ты такой классный, в кепке… На онаниста похож!». (Кстати, похож!). Писающему чуваку после прилюдного «ославления» оставалось только смущённо-добродушно материться.

А ещё на Горбухе, в её адских сортирах всё время дурманяще тянет «шмалью» – утренний люд приходит в себя после весёлой ночки. Я порою даже изобретательно «подлечиваюсь» с похмелья на халявку, постояв в забытьи минуты три в оздоровительно-бесплатном дыму соседней кабинки.

Да! Чуть не забыл о ещё одном презабавном наблюдении – когда ты залихватски сушишь руки с двух сушилок сразу, тогда ты точно уже «коренной» и «центровой» горбушечник. Сей благости я, слава Всевышнему, так и не достиг.

Я ещё лениво вкалываю иногда на суматошной и прокуренной Багратионовской и, вполне может быть, что чуть попозже не раз ещё «не утаю» чего-нибудь из нового, да живописного. И всё же…

Я всё ещё не теряю ускользающей надежды начать зарабатывать на нелепую свою жизнь «громким пением и горячими плясками». Так выходит, что я всё же по природе закоренелый оптимист? Едва ли…

Жизнь проиграна, крошка, жизнь проиграна…

Очерки моей бурсы

Я уже не раз сетовал, что наша «замечательная» школа № 172 (почему-то захотелось написать Город-Герой Горький – три раза «Г») была в мои тревожные времена не чем иным, как мрачным трамплином для последующей «зубокрушительной» армии и в почётном финале – неизбежной для многих тюряги. Эта «околозоновская» иерархия и изощрённые издевательства, фашистский институт подавления воли и личности – со всем у нас в родной школе был полный порядок.

«Цум байшпиль» (сиречь «например», как «шпрехают» некоторые немцы и я, когда выпью и вспомню свой школьный «хохдойч»), наблюдал я не раз в годы своего «безмятежного детства» одну варварскую шутку. Да и шуткой-то её назвать усталый язык не поворачивается, это даже не тянет на сомнительный современный термин «прикол».

А шуточка такая: здоровенная сволочь смачно так плюёт себе на ладонь и прилюдно (что особенно важно) предлагает радушное рукопожатие будущему осквернённому «лоху», сопровождая акцию душевным: «Привет!». Простодушный «чмошник» польщёно протягивает робкую лапку, не веря такой неожиданной милости от устрашающего «сильного мира сего», и происходит позорный молекулярный обмен. Вся перемена уходит на конное ржание и восторженное обсуждение такой «роскошной» подставы. «Опущенный» же (простите уж за «не юридический» термин, но такова непростая и суровая школьная правда) с отвращение оттирает-отмывает со скипидаром опозоренную ладонь и мучительно соображает, насколько ступеней вниз он стремительно просвистел по жестокой школьной иерархической лестнице.

«О, времена! О, нравы!» – звучит весьма глумливо в таком кошмарном контексте, но сказать мне на всю эту «детскую бесовщину» более нечего…

Чем можно играть блюз?

Самое отвратительное для любого относительно честного музыканта – это искать или просить ангажемента. А вот надменные дяди «арт-директора́» (какое, всё-таки, громкое слово), а проще говоря, обычные менеджеры, что подбирают артистов и репертуар для кабака, наоборот, ну просто обожают, когда их униженно просит о выступлении начинающий, а ещё лучше с каким-никаким полузабытым именем артист. О, какое эдемское наслаждение читается на их самодовольных личинах, ведь сейчас он всесильный царёк и божок для этой трясущейся в сомнительной надежде «музыкальной козявочки». Да-а, это скользкое удовольствие с лихвой перевешивает даже приевшийся и сильно переоценённый в народе секс…

Как-то раз и очень давно одна из бесчисленных нижегородских блюзовых группёшек наивно «ломанулась» за «восторженной аудиторией» и длинным, как рослый удав, рублём в манящую дензнаками Белокаменную. Там, в одном из стереотипно оформленных под байк-эстетику кабаков они по-девичьи и предложили свои «оригинальные таланты» местному царственному «арт-директору».

«Босс» только что обильно покушал, сытая морда лоснилась, очертания губ неприятно потерялись от проглоченного, глаза осоловело и нагло косили. «А-а-а, вы блюз играете? Ну это ж здорово! У нас же в Москве никто блюз-то не играет! Как вы кстати-то к нам из Нижнего, только и ждали вас, ребятки!».

Горьковские «блюзмены» понуро молчали, покорно выслушивая гадкую экзекуцию до финала: «Вы чё, не понимаете, что тут таких «игрунов» друг на друге «не выгрести». Вот если бы ваш гитарист х…ем на гитаре блюз сыграл, то я бы, может, вас и взял бы…».

Со вкусом «выспавшись» на провинциалах, глумливый жирдяй неспешно развернулся и лениво потопал нога за ногу в свою «надышанную» колбасой и консервами конуру, видимо, вздремнуть после такого вот «любовного акта».

Кстати, мы, «всегда трезвые алкоголики», вполне возможно, самыми «первыми пионерами» ещё в далеком 1990-м году открыли повальное освоение нового благодатного «рынка» – московских «найт-клабов». Правда, нам, как впрочем и всегда, «чуток» не хватило упрямства, наглости, подхалимства и прочего «прогиба, чтоб пролезть». Но этими «благородными качествами» в избытке обладали «разнообразные другие», они-то и «просклизнули» в радушную столицу на наших гордых спинах. Ну ладушки, шучу-шучу, хоть и конечно, по-стариковски желчно – так возраст, знаете ли, обязывает! Но «хоть кричи, хоть плачь», а из арсенала витальности у нас имелся «всего лишь» талант, но этого, как всем печально известно, крайне мало для коварного, да капризного успеху.

Первое, что мы самонадеянно предприняли, это отослали нашу кургузо оформленную кассетку с сомнительной «демкой» очень влиятельному тогда Вячеславу Петкуну из симпатичной нам по чувству мелодии отличной банды «Танцы минус».

И к моему дикому испугу он даже «без понтов» спокойно поговорил со мной по «междугородке», прямолинейно заявив следующее: «Ну я послушал… Обычно я никогда не общаюсь ни с кем, а то, как всегда, название уродское и звонит какой-нибудь урод! А тут занятные у вас дела, тебе только манерности поменьше в пении и всё будет «cool». Взять вас в «Шестнадцать тонн» я, конечно, не возьму, здесь неизвестные команды «не хиляют». Если и есть без имени ребятки, так это просто, потому что они мои друзья. И помогать я вам не стану, мне никто не помогал и вы сами всё берите. Переезжаете в «Моска́у», как я из Питера когда-то, и вперед! Я сам-то Питер ненавижу, и он меня тоже никогда не принимал, поэтому играю на своей неласковой родине я только за двойной гонорар – не хотите, не надо! А вот «будете у нас на Колыме» с концертом, зовите, приду, посмотрю и «пару ласковых» обещаю бесплатно!».

Тогда, признаться, у меня аж дух перехватило от того, что со мной так запросто трепался такой авторитетный чувак из телевизора. Ну сами подумайте, на горьковском проводе «провинциальный самородок», а там сам будущий Горбун из Нотрдама…

И «хоть поверьте, хоть проверьте», но мифологический Петкун реально заявился на наше диковатое шоу в легендарный «Вермель» – клуб пусть и не во Франции, но всё же на Москва-реке. Даже пылится где-то очень смешная фотка с ним, где лидер «Танцев» не в центре снимка, как и положено «звезде», а как-то сбоку, а мы, запуганная деревенщина, будто случайно «пристроились» к сиянию «селебрити».

Дело всё в том, что странная подвыпившая тёлка, которую мы, заикаясь от волнения, попросили нас «щёлкнуть», курьёзно не узнала популярного артиста и решила нас выстроить по собственному «высокохудожественному» вкусу. Ядовитый Вячеслав ещё буркнул тогда весьма в тему: «В тебе, подруга, что, фотограф, что ли умер?».

Наговорил он нам после сырого выступления много… малоприятного, но везде, к моей печали, он был прав. Ну что, спасибо, Слава, жёстко, но на пользу сельским дурачкам…

Это, конечно же, синдром школьника младших классов, но так хотелось бы показать ему нашу, теперь уже вполне «взрослую» музычку, но «звёздный» телефон его давно потерян, да и, наверное, уж тысячу раз сменился… И вообще, остался ли тот резкий, но открытый Вячеслав Петкун после безумного успеха «горбуна из «Нотрдама»?

Ха! Вдруг припомнил, что в одном из детских интервью позавчерашнего, такого душного «нижегородского» периода я брякнул, что Петкун мой двоюродный брат. Меня конкретно тогда достала очередная бестактная журналистка с нелепыми сравнениями с петкуновскими «Танцами», коллективом, более чем достойными, и даже где-то родственным, но абсолютно, просто вселенски другим по эстетике. Ну и я беспечно дурканул. И понеслась! «Коллеги по цеху», родственники, друзья-приятели и «просто граждане на улице» тут же начали уважительно спрашивать: «Ну как, братан-то, помогает хоть немного? А я вот и смотрю, похожи вы, похожи…». Это мы-то похожи!!! Вот вам всепобеждающая сила печатного слова!

Ну и не совсем относящимся к нервной музыкальной теме постскриптумом я завершу этот кудлатый рассказик такой вот потешной историей!

Я, ещё молодой и красивый, в очередной раз рыщу по загадочной Москве на предмет, где бы оставить кассетку со своими «свежесотворёнными гениальностями». Забегаю с ходу в подвал обшитого тёмным деревом кабачка и в остолбенении застываю… Я ж из провинции, товарищи дорогие, ну так же нельзя!

Дело в том, что в одном из тусклых залов клуба происходит совершенно сюрреалистическое действо, смело заявленное в афише, как перформанс (!).

В зале на дубовых скамьях сидели ровными рядками на первый взгляд интеллигентные и даже, возможно, весьма интеллектуальные мужчины и женщины разных возрастов. Некоторые из них были даже в очках, что и натолкнуло меня на комплименты почтеннейшей публике.

А вокруг них суетливо вертелись и пошло извивались совершенно голые и нелепые девки, тряся своими разноразмерными штуками. И девки-то подобрались какие-то совсем «не модельные», коротконогие, разного роста, а о постановке движений и хоть какого-то формального сценического действия не было и речи. Просто толпа левых, вульгарных, вызывающих жалость и смех, но абсолютно голых тёток.

Удивительно, но благодарные зрители были совершенно серьёзны и относились к сему безобразию, как к акту высокого творчества. Лица были почти одухотворены, лишь из-под толстых очков сверкали глаза редких, несколько чересчур заинтересованных «телесностью» граждан мужского пола.

Я определёно почувствовал, что уже могу расхохотаться в голос, поэтому выскочил из импровизированного МХАТа и так и не досмотрел этот изумительный и на всю жизнь запомнившийся «перформанс». Однако согласитесь, даже он не дотягивает до игры «блюз» чем попало?

Наслаждение и преодоление

Каждый, у кого есть та капелька души, что нервно плещется от вечной людской несправедливости, наверное, хоть раз в жизни, да собирался уйти в монастырь.

А что? Закрытое суровое общество, отсутствие всяческих мирских соблазнов, тяжёлый, но благородный труд, масса времени для благодатных дум и покой… Покой, которого так ждёт уставшее сердце, когда наконец-то проклятые мысли перестанут роиться в дурной голове, отпустят её и начнется святое «безмыслие».

Но восторженное самоумиление неизбежно уходит, и ты прозреваешь вмиг, что это и есть то, что в Православии называется «прелесть» – довольно тонкая тема для такого, «в высшей степени» мирского романа, а проще-то говоря, крайне греховной и святотатской книжонки.

Но тем не менее пора уже бросать впадать в «псевдорелигиозное» самолюбование своим смешным стремлением «очиститься» и взмыть ввысь к непорочности.

Бросьте! Человек насквозь греховен, грязен страшно и никакие мгновенья эдакого «просветления» никогда не будут правдой! Хочешь стать лучше – стань! Делай ближнему добро, помоги падшему, выручи копейкой нищего, позвони старому другану, делай что-нибудь полезное людям КАЖДЫЙ ДЕНЬ без рефлексии, не красуясь, по честному велению души и даже насильно заставляя себя! И ты станешь чуть лучше, я убеждён! Чуть-чуть, «на микроночку», но это произойдёт, а многочасовые медитации оставим завязавшим алкоголикам, им так нужно занять чем-то «важным» (в глазах наивняка́, на который и расчёт) свои вывернутые «спиртуозой» мозги.

Один мой давний знакомец тоже кинулся было в спасительные объятья монастырской братии. Но когда в первый же день у него элементарно «спизд…ли» часы, он моментом изменил своё желание посвятить себя Высшему служению.

Здесь, за святыми стенами, всё было и будет так же, как и в миру – добрые люди и подлецы, усмиряющие плоть и домогающиеся гомосексуалисты, истовые труженики и лентяи-забулдыги, живущие молитвой и «подковёрные» карьеристы. Не обманывайте себя, не лгите другим, никакой святости нет и быть не может!

Есть два способа жить для человека, и они, как две разноцветные нитки в бабушкином клубке сложно переплетены – это наслаждение и преодоление!

Испепеляющее ежесекундное желание услады ненасытной плоти и слабенькие, робкие попытки этому противостоять, пересилить тяготы жизни и выйти из борьбы хотя бы со счётом «0:0».

Ну и на «постную закуску», «в качестве наслаждения», эпизодик из бездонного на байки «репабликанского» периода.

Я на службе, волосы распущены – «царственный» Вадим Д. сегодня снисходительно позволил покрасоваться густыми кудрями («ну так, ничё-ничё, такой «аля Джон Леннон стайл», есть в этом своя фишка, можно-можно!»). Истерически передумал он, правда, дня через два, и хвостик японского самурая снова украсил моё благородное чело.

Но пока длиннющие патлы мои «кочумают» и радостно благодарят своего рыжего хозяина за отдохновение. И вот вижу я, как степенно движется ко мне невысокий, с вёрткими глазками священнослужитель в чёрной рясе и весьма плотоядно ощупывает взглядом мою дохлую фигурку. Становится страшно. Он придвигается «до интимного» поближе и вкрадчиво молвит, старательно ворочая на домотканое благочестивое «о»: «Какие власа-то у тебя богатые, юноша! С такими волосами был бы ты у нас в Валаамском монастыре в большо-ом почёте!». (Даже священное «Валаамском» он «сусально» говаривал, как «Волоамском», на то же самое слащавое «о»)

Догадываясь, в каком именно «почёте» я был бы там у «них» в «Волоамском» монастыре, я побежал со всех ног от этого знатока мужских причёсок, на ходу смущённо благодаря за такой вот «православный» комплимент.

Надеюсь, мне не гореть в Аду за эту не в меру бойкую главку?

Пьянство

Говорить о музыкантском пьянстве можно бесконечно! Эта бездонная, неисчерпаемая, до жути сладкая, «извечная» тема для философских бесед, пространных рассуждений и просто смешных историй.

Разглагольствовать на тему трепетного сердца артиста, его нестабильной нервной системы и «мучительного пропускания через «мятущуюся душу» всех людских несправедливостей» давно стало уже общим местом, это уже, знаете ли, просто скучно. Но общеизвестно, что музыканты, поэты, художники, актёры, словом «всевозможные дармоеды», в связи с этим своим шатким положением в сложной и загадочной для них жизни выписали сами себе вечную индульгенцию в смысле отчаянного пития.

Дескать, только «волшебная водичка» помогает примириться с такой обидной реальностью, да после выступления не уснуть – хочется лишь нервно бегать по потолку от перевозбуждения, да творческая тоска заела, да просто нужно расслабиться-завеселиться, что же теперь только творить что ли, а отдыхать-то когда? Короче, «за проклятой водкой некогда стакан вина выпить» – точнее «среднерусского» народа никто не выразит простую и краткую суть вселенского вопроса.

Отмечу разве что особо один досадный факт – актёры нашего брата-музыканта перепьют. Это «грустно, больно», но, вынужден признать, тут они победили… Видно, заметно тяжелее им, чем нам приходится голышом на коварных подмостках… А стало быть, и возлияния серьёзней и вдумчивей.

Один мой хороший приятель-актёр Денисик Кумохин, кстати, чрезвычайно серьёзный, в смысле поклонения богу Бахусу, мужчина, вынужден подрабатывать душкой-ведущим на разных «быдланских» свадьбах, да детских праздниках. Вот где нужна-то актёрская броня, такое уж, понимаешь, железное перевоплощение, чтобы ничегошеньки не задело болезненное самолюбие артиста.

«В мгновенья совместного просветления» он и рассказал мне о такой вот «реальной, парняцкой» свадебке, во время которой со стороны «правильных пацанов» не имелось ни малейшей улыбки, ни хоть какой-то крохотной реакции на его «искрящее ведение вечера», как заводилы-тамады. Он выворачивался наизнанку и тщетно ловил вечно ускользающее вдохновение, фонтанировал остротами, в отчаянии отплясывал канкан, и всё без толку! «Законные ребятки» мрачно взирали на почти уже театральное действо и лишь шумно жевали, да синхронно опрокидывали рюмочки. Несчастный Дениска малодушно подумывал уже о самом страшном – о том, что «никогда ещё он не был так близок к провалу». Но после мучительной этой и суровой донельзя женитьбы авторитетные пацаны неторопливо подошли к уставшему и расстроенному актёру и изрекли (тоже абсолютно без каких либо улыбок): «Не, ну ты так, ваще, нормально вёл, будем, если чё, советовать!».

Вот так, одно крохотное слово похвалы для бедного артиста – и он вновь расцвёл, и жив и весел! Оказывается, «правильной братве» всё очень даже приглянулось, просто «авторитетное» положение обязывало их вести себя чуть сдержанней, чем это обычно бывает на балах.

Говоря о пьянстве музыкантов, никак нельзя обойти оскорбительным невниманием самого горького из «Горького города», как пел замечательный Полковник (Царствие ему Небесное) – Володьку Мигутина, того самого, знакомого уже вам Дуню.

Вовка бухал запойно, ровно и по классической схеме – до кондрашки, затем капельница и недолгая завязка. А следом начиналась… «коммерция» – карикатурная торговля монструозными детскими книжками-раскрасками в каких-то диких поликлиниках, где полоумные дети голосят, писаются и пытаются сбежать от ошалевших от почётного материнства и отцовства родителей.

Иногда Володьке крупно везло, и он находил более привилегированные способы заработать на хлеб насущный…

Клавишник Лёха Богданов, или «Богданыч» в миру, совершил ошибку. Душевнейший по природе человек, он зачем-то пригласил давнего приятеля немного потрудиться. И ведь прекрасно знал он его, родимого, как облупленного, уже без малого триста семьдесят пять лет. За эти огненные годы Дуня умудрился всласть пропить даже любимые клавиши Богданыча, чего тот не может простить ему и по сей день. Зачумленная же Дунина гитарка гордой марки «Музима» (цвета «Почти Санбёрст»), взятая Лёхой у растратчика в залог, так и пылится, наверное, у Богданыча в чулане.

Итак, Дуня теперь работал у Богданыча по славному делу копчения рыбы на его личной коптильне, и всё немногое, что принадлежало кругленькому Дуне, пахло этой самой «копчёненькой», словно каким-то пепелищем. Одежда, волосы, руки, половики в его доме, посуда, стены, решительно всё!

Глядь, и появились какие-то деньжатки – наш дядька Богданыч никогда жадным не был. И жить бы Вовану, поживать, да «бобра» наживать, но «коммерческая» жилка не давала покою предприимчивому Вовке!

И он начал жёстко пизд…ть подкопчённую рыбку и пускать её налево. А на ловко обретённые «бабульки» принялся прикупать фирменные дисочки любимого Элиса Купера (диски тоже пахли рыбой и какой-то гарью).

Лёха, конечно же, чувствовал, что «пахучая продукция» стремительно исчезает, словно в какую-то ненасытную бездну, но за руку поймать нашего «пройдоху» никак не удавалось. Богданыч бессильно скрипел зубами, но, как говорится, «де-юре» пока ничего поделать не мог.

Ну а потом всё было, как обыкновенно и случается, если в деле Сам Вовка. Он снова банально забухал и заснул на работе в тёплой компании приглашённого им же напарника-корефана. Рыбка отчаянно жарилась всю ночь и к утру, естественно, превратилась в угли. Вы, наверное, думаете, что дотла сгорела только дневная норма рыбёхи, нет, дорогие мои, это слишком мелко для такого заслуженного деятеля, как Дуня… Он сжёг и коптильню «нах…й», как впоследствии красноречиво поведал мне сам бывший невезучий владелец «рыбного бизнеса».

Конечно же, осиротевший Богданыч немедленно прогнал его, но зачем он вообще связался с этим чудо-человеком Вовкой, вот египетская загадка! Наверное, простодушный Лёха всегда был добрым чуваком и благородно хотел подарить ещё один («последний-последний!») шанс «гибнущему другу». Ну а смекалистый Вован в который раз его толково и «прибыльно» не использовал. Диски Купера, кстати, Дуня вскоре тоже пропил.

Было стародавнее дело, когда Лёшка Богданов снимал с неким приятелем квартирку на двоих, и там, само собой, собиралось всё отребье из близлежащей округи – музыканты, наркоманы и просто забулдыги.

Конечно же, Вовка тоже был тут.

Боганыч с непонятным корешем брали ежевечернюю «литрушку беленькой», жарили по-холостяцки огромную «байду» ароматной картошечки и привычно вскрывали уйму рыбных консервов. На всё это царское угощение тут же слетались и мы – студенты с вечно голодным взором и плохой «Музимой» под мышкой.

Всё барское угощение беспощадно уничтожалось, а затем «интимно» исполнялись «свежесочинённые» песенки, и тут же немедленно производился «критический разбор произведения»: «О!

Вот эта заеб…сь!». Либо: «Не, ху…ня! Хорош, завязывай, скукота какая-то!». Ну или: «Ничё так, только припев-то ты у Билли Джоэла подпиз…ил, а так вполне, вполне!».

Лёха по понятным причинам давно уже Дуню на творческо-алкогольные посиделки не звал. Но Вовка приходил всё равно.

Как-то раз мы привычно сели промочить горло перед плановым «худсоветом», и опытный Богданыч, зная о возможных последствиях Вовкиного загула, наотрез отказался угощать «огненной водой» «предателя и отступника»: «Если ты себя не уважаешь – наливай себе сам, я тебе наливать не стану…».

Дуня был с жутчайшего бодуна… С одной стороны, условие было крайне унизительным, речь шла об Уважении! У пьяниц этот тонкий вопрос стоит весьма остро, как, пожалуй, только у жарких сицилийских мафиози. Вовка горько задумался. Сидел трагически и молча под испытующими взорами музыкантской братии мучительных минуты две… Затем горестно подумал ещё немного, потом ещё чуть-чуть… И налил! И выпил! Полный укоризны взгляд презрительного Богданыча был ему в наказание. Грянул общий гомерический хохот, а громче всех гоготал сам Богданыч!

Ну что же с тобой злодейского сделаешь, чёртов ты «Вовка-развовка», но ты у нас таков один, за что тебя, обормота, так любят и прощают! Обаятельный плут, воплощение Самого Пьянства, Великого Пьянства Артистов…

«Сгодится нам этот фраерок…»

После некоторых трагикомичных событий я безжалостно уволил Руська с должности «зам. по кадрам». Как кадровик он, чего уж теперь скрывать, совершенно бесподобен.

Случилось это накануне «чрезвычайно важного» выступления на псевдо-фестивале «Индюшата» – ещё одного дутого мероприятия, лихо состряпанного «пиарщиком всея Руси» Александром Кушниром.

Всё было «по першему разряду»: проплаченная победительница, самодовольный её папик, кучка разношёрстной публики, толково нагнанная посулами жирного фуршета и прочим лёгким обманом. А ещё в зале имелись даже специально приглашенные «селебрити», но такого мелкого пошиба, что их даже никто и не узнавал. Словом, Праздник, так уж Праздник!

Впрочем, нахально выступить среди «Содому и её Гоморры» с нашими весёлыми «матюгами» было весьма приятно. Ну и хоть что-то честного, пусть инородным тельцем, да попало на этот ежегодный «прославленный, почти что европейский» фестиваль.

Басист на тот драматический момент, как впрочем, это часто бывает в диком «Алкоголе», «отсутствовал, как таковой». Велись, правда, неторопливые телефонные переговоры с одним «бывшим из семидесятых», у которого было всё – коллекция гитар, фирменные «комбари», винил, жена… А вот молодость купить не получалось, для этого и нужны были мы – «перспективный молодняк».

Времени было настолько «апокалиптически в обрез», а я был так занят на «ответственной работе», что одну из двух скромных репетиций (о, как же это катастрофически мало для введения «варяга», да ещё перед каким-никаким, да «фестом»!) я поручил молодчаге Руську. «Репа» с шиком и прочим блеском была-таки проведена, и я уже на «дворницкой» работке получил бодрую «смс-ку», которая бережно хранится у меня в бездонном мобильнике: «Всё в порядке, сгодится нам этот фраерок».

Да… Даже трагический Левченко из «Места встречи изменить нельзя», которого браво процитировал «ведущий кастинга» Русь, был намного ближе к реальности, чем это обманчивое послание.

На единственную оставшуюся «репку» я летел со «стопудовой» уверенностью, что сейчас состоится формальный, лёгонький прогон, а завтра мы дружно грянем, и…

Сомнения закрались сразу после краткого знакомства с загадочным претендентом на четырёхструнный инструмент – он был слегка «поддат». Объяснил он этот не слишком уж криминальный факт тем, что «ему необходимо расслабиться, чтобы творчество потекло по телу (!)».

Ну а ещё он, как бы это сказать помягче… «По имиджу несколько не вписывался в концепцию молодящегося задорного коллектива». Он был велик ростом, имел пивную фигуру охранника обувного магазина, короткий ёжик на здоровенной башке, ну и вообще, всем общим обликом он отражал то, что и было на самом деле – сорокапятилетнего, располневшего мужика, измученного работой, супругой и самим собой.

Но ни малейшего выхода не было, и я в одиночку принял рискованное решение окультурить «околомузыкальную» внешность новичка фенечками, «джинсурой» и лёгким «мейк-апом». Но до этого мы как раз и не доехали…

После первой же, не самой сложной нашей песенки «Над Москвою», я понял всё…

Помните отличный фильм Карена Шахназарова «Зимний вечер в Гаграх»? Ну там, где мэтр-чечёточник, которого играет блистательный Евстигнеев, проверяет чувство ритма самонадеянного бездаря и недотепы в лице «Панкратова, да Чёрного». «Поспешил, вот так вот надо!» – говорит этот фантастический обормот, и ошарашенный взгляд Евстигнеева становится в тот напряжённый момент моим взглядом. Ещё одна цитата оттуда же, чтобы завершить драматургию ситуации: «Только идиот захочет научиться «степу» с переломанными ногами, такой походкой и чувством ритма, как у тебя!».

Я обречённо произнес это сакраментальное лишь в душе, на то были «особые» причины, но о них чуть позже.

Никакая моя паническая дрессура и отчаянный тренинг не смогли добиться хоть какой-то законченной игры – гармонии моментально терялись, акценты неожиданно смещались, это была катастрофа! Завтра концерт, а этот пьяненький детина смущённо-обнадёживающе лопочет: «Да, ничё, всё нормально, давай ещё разок, ща всё отрепетируем, всё будет «нормуль», и время есть…».

Первым не выдержал честный барабанщик Пашка: «Ну хорош, это уже несерьезно, давай по домам!». Я был настолько счастлив и рад, что не мне пришлось объявить эту и так всем сразу понятную жестокую правду, что даже «в оздоровительном шоке» спасительно вспомнил про отличного «басилу» Лёшку Котречко, что давно был «в авторском материале» и в который раз бескорыстно спас нашу «непорочную репутацию».

Отыграли мы тогда «на ура» и даже с неожиданным «бисом», небрежно заставив забыть настороженный народ и про финалистов-победителей и богатеньких их родителей!

Ну а теперь об одном тонком моменте, который и заставил быть меня не в меру деликатным с нашим «дебютантом».

Щекотливое дело было в том, что удалец Русь (музыкантище почти мирового масштаба, с золотыми ушами и неисчерпаемой фантазией) невероятным манером умудрился не только не увидеть явной «профнепригодности» этого «экс-басиста», но и ещё «нечаянно» расколотил одну из его дорогущих гитар во время памятного прослушивания.

Вот почему, милые мои друзья, я никогда больше не попрошу хоть кого-то заняться «кадровыми перестановками», даже если мне авторитетно скажут: «Ну ты чего, чувак, это же Билл Уаймэн, он до этого в «Роллинг Стоунз» играл!». Нет, братцы, не прокатит! Садись, Билл, расчехляй гитарку, а я тебя слушать стану!

Коммунальное проклятие

Совсем что-то запамятовал о продолжении «кровавой» разборки на станции Багратионовской с сестричками-мегерами, что были когда-то нашими кошмарными соседушками. А ведь разборочка имела место быть…

Как-то огненным летом отважная Иришка закатилась погостить к нам в нашу «нехорошую квартиру». Естественно, такой заметный персонаж не мог не заронить интереса в эти чёрные и гадкие сердца адских сестёр.

Мы по обыкновению поднимали хрусталь за «с приездом», «за встречу», и уже органично пришла пора принять «под скрип телеги», как я заслышал тревожный шум на кухне, куда Ражева заскочила проведать, готово ли весьма непростое блюдо «сосиски отварные». Кинувшись на выручку, я обнаружил мою «завоевательницу земель», плотно окружённую и атакованную со всех сторон мерзко вопящими фуриями.

Остро возникший вопрос «о соседской» очередности пользования плитой доставлял немало наслаждения этим примитивным сущностям – ядовитая слюна люто брызгала по стенам и собачий лай был просто непереносим.

А «наше сокровище» преспокойненько выждала театральную паузу и бесстрастно выдала: «Вы знаете, я с вами разговаривать вообще не собираюсь… На меня посмотрите, вы что, не видите, что я цыганка? С этого момента ВСЁ у вас будет очень плохо… И у вас и у ваших убогих мужей! Вы вообще навеки забудете, что такое секс, это я вам посмертно гарантирую…». И она мягко развернулась и размеренным ходом выплыла к себе «в апартаменты».

Ох…евшие тётки ещё по инерции поорали, обсуждая неслыханные заявления этой выскочки-девчонки, но страшные и невесёлые мысли закрались в заплывшие жиром тупые мозги. А я, ехидно довершив «благородное дело мистического ужаса перед неизвестным», очень так грустно и со значением изрёк на прощание: «Зря вы с ней связались…». После этого «лёгкого намёка» я, уходя, просто неприкрытой своею спиной почувствовал, как затряслись их толстые тушки.

Если вы иронически полагаете, что со стороны «ромалэ-Ражевой» это были только лишь красивые слова, то вы безмерно заблуждаетесь, цыганское проклятие реально существует, и эта маленькая девочка не раз сгоряча этим пользовалась. И не хотел бы я оказаться на месте подлых обидчиков этой ведьмочки!

Не знаю, да и не желаю знать, что уж там «такого» в их сатанинском семействе произошло и случилось, но на следующий же день на ручке нашей двери висел внушительных размеров пакет с яблочками (!). Видимо, после Ражевского «сглаза на любовь» инфернальные сеструхи были в такой панике, что, несмотря на патологическую и просто неприличную уже жадность, они решили трусливо задобрить «цыганских богов». К яблокам мы, разумеется, не притронулись. Хотя бы из простого отвращения.

После пары дней «яблочного висения» впустую, нам лицемерно-ласковым тоном было указано на «жертвенный пакетец»: «Вы что же это, ребятки, не кушаете? Это ж вам, угощайтесь!». Мы же скоренько заперлись за толстою советской дверью и тихонько ржали от души, празднуя маленькую победу над этими убогими «воплощениями зла» и поднимая тосты за спасительное «коммунальное проклятье»!

Колюнька, глава вторая. Так держать!

Главу про замечательного Колюньку Харитонова я уж давно и с сожалением завершил, а тут «мистически» наткнулся на старые свои куцые наброски и, душевно улыбнувшись, обнаружил, что ещё не все жемчужины и бриллианты Колюниных рассказов я скупо вам поведал, мои милые «читу́ши»…

К примеру, чуть было не пропал студент Андрюша (трагически и безвозвратно), случайный однокурсник Колюни, который никогда и ничего не учил. Но не потому, что был он знатный лодырь, а банально от того, что был просто фантастически глуп. И каждый «экзаменационный раз» скорые на хохмы студенты слышали, как Андрюша жалко и нудно выпрашивает отметки у ошалевшего от такой наглости «препода»: «Ну, пожа-а-алуйста…». Причём всегда с одной той же плаксивой интонацией и тонким противным голосочком просящего милостыню. Каждый зачёт! Каждый экзамен! Ну не душка?

Ещё куда-то затерялась баечка про безымянную простушку-девицу, после весёлых кувырканий с коей, его «воспитанный» приятель начал было куртуазный комплимент: «Хорошо…». Тут все возможные варианты достоинств немудрёной барышни были судорожно перебраны, и зацепиться было катастрофически не за что. «Трахаешься ты хорошо!» – только и нашёлся вымолвить «галантерейный» кореш Колюни.

А вот имеется и такая «раста-история» из быта любителей «творчества» Марли и всех из того вытекающих дымом услад…

Стоит (уже нетвёрдо) группа активно практикующих «растафари» и самозабвенно «дует через пыж». «Пыж» – настолько уж хитрая система, усиливающая «приход», что я сам до сих пор и не понял, как это священнодействие происходит, видимо, до «таинства реггей» я просто позорно пока не дорос.

И вот один из «братьев кольца» святотатски предлагает соплеменникам свернуться, ибо, вроде как, стало уже «совсем хорошо». На что оскорблённым и полным возмущения, хотя и несколько слабым голосом другой адепт Хайле Селассие ответствует: «Если ты не хочешь – это ещё не значит, что другие не будут…». И всё это комически лопочется после двадцать девятой затяжки и пяти позорно пропущенных кругов, еле ворочая языком.

Надо сказать, у Колюни есть несколько затейливых пунктиков, коих он педантично придерживается. Например, девушка моложе восемнадцати строго зовется «пиз…юлина» или «пиз…ючка», равно как и молодой человек тех же незрелых возрастных рамок кличется «пиз…юком».

Так вот про одну такую классическую «пиз…юлину» неутомимый Колюнька в очередной раз щедро мне и поведал. «Пиз…юлина» была весьма примечательна тем, что беспрестанно ругалась матом, громко, отчетливо, заменяя нецензурными неологизмами все предметы бесконечной Вселенной. Но самое эффектное их ожидало в финале, когда всей честнейшей компании она выдала вот такое, волнующее воображение филолога, предложение: «Ну чё – въеб…м до метро?».

Чуть было преступно не посеял и драгоценные воспоминания из отчаянного колюниного отрочества. Вот некоторые самые живописные…

В его героическом прошлом нежными детками «охотно пивались» тогда исключительно крепкие сорта «пив» – легендарная «Балтика-9» и перехватывающая дух «Охота крепкая». А когда сверхчувствительные детишки ощущали, что настроение стремительно приходит в норму, тогда начинались подвижные игры, ну, скажем… в теннис. Ну а при нерегулярном посещении местной «тренажёрки» «оздоровительно качались» они, разумеется, только бухие.

Как же добывалось это самое крепкое пиво? А оно элементарно пиз…илось из палатки. После вечернего закрытия «минимаркета» с обратной стороны палатки под не плотно прикрывающий брезент запускались нетерпеливые детские ручонки, и «выбиралась» суточная норма пивасика. Все эти, тонизирующие нестабильную психику ребёнка сокровища, прятались в диване на квартире одного из неуловимой шайки «алкофизкультурников».

Каждое утро стайка деловитых школьников заваливалась к «хранителю общака» и… извлекались волшебные бутыльки́. Ими набивались школьные ранцы, и находчивая компания весело выбегала на улицу квасить. Всё это естественным образом вызывало некие подозрения у насторожившихся и сугубо правильных соседей, которые уже начинали озабоченно шептаться: «Наверное, наркотики таскают…».

И ведь «при банде» имелся ещё даже какой-то совершенно дикий, пожилой «тренер», что нетрезво мямлил худющему Колюньке: «Из тебя толк выйдет, ну или хотя бы твой сколиоз выправлю!». Вероятно, ему тоже подносили.

Неприлично много персонажей начали сегодня причислять себя к благородному племени ди-джеев. Это, конечно же, выглядит весьма анекдотично.

Про одного такого «диск-жокея» рассказал тот же чуткий и внимательный к смешному Колюня. Сей новоявленный DJ, да ещё играющий в жанре подросткового «drum’n’bass», прибыл «на ответственное собеседование на работу продавцом» (самое для него, надо сказать, и место).

«Играть» – так солидно и гордо «ди-джеи» называют, всё же признаю, весьма непростое своё ремесло. Но громкое слово «играть»… В таком вот контексте у нас, «живых» музыкантов, оно всегда вызывает «лёгкое» недоумение и даже порой раздражение. А тут ещё этот «игрун».

Но дело-то, собственно, было не в классе сведения музыкальных дорожек этим, так сказать, «драм’н’бассером». Просто, пройдя собеседование, он ежеминутно приставал к бедному Колюньке с повторяющейся загадочной фразой: «Чё-то тут не так… Да… Чё-то тут не так… Ну это не только моё мнение… Это не только моё мнение…». И так бесконечно. Вызывайте скорую! Принимайте ди-джея! В палату его, ну, в ту же самую, где Тиесто с Ферри Корстеном.

Изумительно хороша и модная «стори» про то, как нужно пугать «расслабленных прохожих»… скейтом. Нервно приседать, будто перед фатальным прыжком и пристально смотреть в лицо жертве, которая тут же шарахается в ужасе, словно от немецкого беспощадного танка.

В банде скейтеров-подонков, где служил верой и правдой и наш Колюня, состоял «престарелый старожил» аж двадцати восьми годочков от роду, ну уже, «вроде как, типа», скейтер-переросток.

И вот он, «адепт благородного олдскула», всегда назидательно говаривал молодёжи: «Нет у вас, у молодых стиля – вы роботы, катаетесь, словно механизмы какие!». Мне, как заслуженному рокеру-переростку, всегда умилительно слышать такие грамотные «старпёрские» наставления.

Не обошла своим гадким вниманием к нашему худенькому персонажу и мерзкая каста «гопничков». И достался ему совсем уж «трудный» экземпляр, который на его категоричный отказ поделиться денежкой, неожиданно заявил: «Денег нет – давай пиз…иться!». «Да не хочу я…» – разумно парировал утомлённый Колюня. На что ошарашенный «гопарь» растерянно, но с некоей укоризненной надеждой в тоне выдал очередной шедевр: «Ну ты чё, ты чё это, ты же можешь просто силой померяться?!».

Ну и на диетическую закуску, как полагается, сценка с доисторического порно-рынка, куда абсурдный Колюня, не подумайте худого, попал случайно – просто свидание с давнею девушкой была опрометчиво назначено в таком вот экзотическом месте. Не в меру активный чувак – «растленный» продавец «порнухи» профессионально приметил бесцельно слоняющегося долговязого паренька и принялся приставать к «клиенту» с предложениями «подобрать пикантного». Само собой, Колюнька ответил на всё обидным равнодушием. Немедленно посыпались всё более изощрённые варианты, какие-то совсем уж извращённые порноленты, но несгибаемый Колюня был твёрд, как сталь самурая, и даже уже собирался удрать. Но торговец «горяченьким» сумел-таки остановить его вот этой изумительной находкой: «Да постой ты, парёнек, щас посмотришь – и всё изменится!». Изменилось лишь его негативное отношение к порноиндустрии, ну а как же иначе, когда есть такие умопомрачительные продавцы «видеолюбовью».

Опять скачу «литературным иноходцем», но только что ко мне на монструозной моей Горбушке подвалил маленький маньячного облика «человек с гор» и, досконально осмотрев все полки с «аудиофильским рокенролом», тихонько и с похабным значением спросил: «Здэс сэкс ест?».

Как всё ж бывает крайне тяжко навзрыд не рассмеяться, когда проплывают рядышком такие озабоченные восточной страстью феномены…

Ух, как я рад, что счастливо не растерялось по клочкам такое славное наследие нашего незабываемого Колюни Харитонова! И его добрый, милый и домашний юморок! Это ведь, кстати, он в своё младое время к вопросу о ненайденных маньяках брякнул цинично-будничное: «Появился серийный, что пацанов режет? Ну не-ет… Надо самих психов резать, их много!». Колюнька, брат, не пропади, и так держать!

Мой личный «еврейский вопрос»

В волшебном фильме «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» есть знаковая сценка, где молодой мордатый обормот – боярский сыночка с идиотической самодовольной радостью хвастает отцу, как его «за различную там лень и всякое растратство» сослали в простые матросы, а он, «смекалистый», «дал в зубы три рубля» и, мол, «уж не матрос – сижу в цейхгаузе!». И лишь боярин-папка укоризненно-расстроенно взирает на кретина-дитятку и, по-отечески горюя от сыновней тупости, законно сетует: «В цейхга-аузе… Да тебе по знатности твоей, да родовитости в сенате сидеть надобно! А он в цейхгаузе…».

Цитата, безусловно, крайне неточна, и до сих пор не шибко ведаю, что означает таинственное то «в цейхгаузе», но, судя по всему, выходит, что не самое престижное сие местечко. Так вот, я тоже, видимо, крайне давно и так надёжно «сижу в цейхгаузе»…

Согласен, что заметно припоздавший наш альбомчик всё же вышел и сотворился даже очень недурным («чего ж таить нам лишнего греха»), в защиту пара неплохих статей о нас в приличных журналах, но… По-прежнему нас нет, мы – всё ещё «алкоголики-невидимки»…

Да и чёрт с ним! А то и с «нимбом»! А то как «живописнейше» представлю, сколь нам пришлось бы нахлебаться положенного критиканского дерьма и нудно «отлизать» известнейших и нужных жоп… И «состоявшимся артистам», и «луноликим импресарио», и «нефтяным «наркобаронам», и «томным теле-радио ди-джеям», и «кино-клиповым магнатам», короче, всем этим «не совсем традиционным», что иногда так зрело хочется воскликнуть: «Да пошло оно!!! В кино…».

Мы, «Невидимки-Алкоголики» неспешно творим только лишь для Вселенной! И вот, ну никак не меньше, а меньше мы, пираты не берём! Вот это я, конечно, дал! Для Вселенной…

Смотри-ка, вспомнил об этом изумительном кинце, и тут же в небрежной памяти моей бойко побежали события, которых иногда нарочно-то не вытащишь из вывихнутых наших голов…..

Всё дело в том, что в «грустном детстве» я никогда не хаживал в кинотеатры в одиночку – и небезопасно и не так празднично. И только эту единственную, крайне странную и потому сомнительную по тем застойным временам картину я видел в гордом одиночестве. Ещё тогда, неискушенным пацаном, я «спинным мозгом» понимал – ну что-то в этой странной ленте как-то вот не так: и сумасшедшая буффонада неизвестного тогда мне Феллини и кривая «полуцирковая музыка» и сюрреалистические эпизоды, ну, в общем, этот фильм был явно не советский.

По нашим волшебным киношкам обыкновенно мы шлялись дружными салагами вдвоём с моим детским верным корешем – Ми́ркой Ливе́ном. Вообще-то, его звали Мирослав, но уменьшительное «Мирка» ему подходило, по-моему, намного больше. Тогда ещё маленький, чернявый и кудрявый мальчуган Мирка, ну а я в те же допотопные времена такой же дохлый и кучерявый, только рыжий.

В жестоком моём отрочестве били довольно часто, до обыденности… Но ещё хуже «обидно-обыденных» побоев мне помнится жуткая «куча мала». Эта была весьма варварская забава, состоящая в следующем: когда какую-нибудь «дохлятину», как вариант, меня сбивали с ног, и на тебя плашмя кидалась вся «поголовно-уголовная» дворовая шпана, образуя отвратительный курган из орущих от восторга непромытых тел. Рёбра трещали, голова билась о Землю-Матушку, и ты задыхался от страха умереть под шевелящейся мерзкой массой, да что там, просто от того, что воздух переставал проникать под живой плебейский холм.

В эти ужасные минуты один только Мирка, вернейший мой друг из дикого детства, отчаянно крича, пытался меня спасти! Он отважно оттаскивал от меня озверевших «пионеров с октябрятами», неловко колотил их тощими ногами и руками и трогательно звал своего рыжего дружка: «Гоша, Гоша, ты живой?!».

Когда на наши тонкие ручонки нечасто падали некие нехитрые родительские монеты, мы тут же всё делили поровну, счастливо скупая все билеты на непререкаемые шедевры детства: «Пираты двадцатого века», «Укол зонтиком» и «Инспектор-разиня». То же самое непререкаемо происходило с любым натуральным продуктом – конфетами «Морские камушки», кои по-братски бережно растягивались на весь сеанс, или астраханской восхитительной воблой, что жевали с наслаждением после сеанса, причём, словно какой-нибудь теперешний ресторанный стейк из лосося.

Где сейчас такая вобла, я вас спрашиваю? Тёмная, твёрдая, с тонким, а не сшибающим с ног, ароматом и топящимся на бочках янтарным жирком. Где-где, осталась там, в пропавшем нашем детстве…

Кстати, тогда же нами была выработана гениальная схема просмотра любимых кинофильмов несколько раз подряд без унизительной для юного интеллигента повторной оплаты. Мы просто втихаря оставались в полутёмном зале, прячась между рядами или под сидениями, и когда подозревающие всех тётки-билетёрши запускали новую партию «киноманов», мы бестелесными тенями присоединялись к следующему волшебному сеансу. И так раза по два или по три. И мне ни капельки не стыдно.

И в мельчайших деталях я помню, как интересно было в Миркином доме. Например, их славного песика Тёмку, что чуть слышно и уютно цокал по паркету, а придурки-соседи снизу постоянно жаловались на «жуткий лязг когтей животного». «Шерстяного пёську» иногда «планово» мыли в ванной, и Мира́сь, зарываясь носом в его чёрную шкурку, всегда умилялся: «Мыльцем пахнет…».

Моя соседка по этажу, замечательная тетушка Галя традиционно засылала меня сдать её накопленную за месяц стеклотару (муж её «приличнейше» выпивал) и всегда оставляла мне горсть серебряной мелочи, ласково поглаживая по рыжей моей голове. И вот тогда мы с моим Миркой наперегонки бежали на угол покупать эти кошмарные, а тогда сказочные для нас беляши, и если они оказывались на высоте, «авторитетный» Мирась неизменно важно и с видом знатока-кулинара изрекал: «Хороший беляшик, без вымя!».

Разумеется, все его шальные рубли-копеечки тут же шли на то или иное общее «благое дело».

Мы жили, в общем-то, в квартирах-близнецах, только я на два этажа выше. Но кое-какая разница всё же имелась. Родители Мирася являлись счастливыми обладателями роскошной Большой Советской Энциклопедии, полного собрания Конан Дойла и прочих чудес, которые я благоговейно листал каждый раз, бывая у него в гостях. В доме было фортепиано, дети играли на инструментах, недурно рисовали, и это было необычно. Я лишь слегка бряцал на «ненастраиваемой» гитарке, оставшейся от деда Степана, пиликал на его же аккордеоне марки «Вельмайстер» «Тирольский вальс», да прочёл раз по восемь «Петра Первого» Алексея Толстого и «Три мушкетера» Дюма – «обязательные книги» в каждом советском доме.

Сейчас я, конечно же, понимаю, что была это обыкновенная хорошая еврейская семья, где учить детей музыке, языкам и приличной литературе было делом нормальным.

Этот самый пресловутый «еврейский вопрос» я не просекал совершенно класса до девятого, лишь смутно что-то отмечая в столетиями осаждаемой «антисемитизмом» родовой памяти. Единственный только раз Мирка как-то робко сообщил мне, что, мол, в семье их всё вовсе непросто, и дедушка у них… еврей. На что я растерянно пробормотал какую-то детскую невероятную чушь, вроде «ну, дедушка – это же не считается», даже тогда смущённо ощутив, какой же бред я сморозил.

Тем более что, я абсолютно не понимал тогда, в чём же проблема, если кто-то там «хохол», «еврей» иль «татарин», ну разве что цыганки пугали меня своим антисоциальным пёстрым обликом и крикливым вызывающим поведением.

Честно говоря, единственный и неповторимый друг моего непростого детства Мирась – есть лучшее доказательство отвратительности такой зловонной штуки, как «антисемитство». Услышал я как-то в метро эдакое корявое словечко.

Кстати, презабавнейший случай на эту щекотливую, но «вечную» тему произошёл со мной в так называемом незабываемом «Лагере труда и отдыха» в классе восьмом или девятом.

Тогдашняя наша классная – Эра Моисеевна Кирзон, национальность её озвучивать, думаю, глупо, торчала почему-то денно и нощно в нашем домике-бараке, где обретались исключительно юноши. На мой непросвещенный взгляд, охранять честь и непорочность развесёлых наших девчонок было бы куда разумнее.

Она была превосходным преподавателем биологии, замечательно рисовала нам разноцветные потроха различных обитателей планеты, причём левой рукой, хотя энергичные замечания в наших дневниках исполняла строго правой.

Так вот, ведя с нами умиротворённые беседы по различным «политкорректным вопросам», один из вредных ученичков неожиданно и подловато задал ей такой вот вопросец: «Эра Моисеевна, скажите, а кто такие семиты?». К этому моменту туманное осознание, что есть какие-то вот не такие «специальные» люди, уже наклёвывалось в детских головенках, и мы затаив от ужаса дыхание, ждали возмущённого разгрома неделикатного невежи. «Я сейчас отвечу на твой вопрос» – по виду спокойно ответствовала суровая наша Эра, и неспешно закончила свою, начатую было тему. Но на деле, конечно же, она дала себе некий тайм-аут на обдумывание более чем компетентного ответа: «Ну а теперь по поводу твоего интереса: семиты… Это жители Северной Африки!».

Вы только представьте, насколько неловкая эта была тема, что наша весьма смелая, а и порой бесцеремонная Эрушка была вынуждена дать такой глупейший ответ. (Хотя формально она почти не слукавила – действительно, учёными предполагается, что предки протосемитского языка «протопали» в Переднюю Азию именно из Африки). Она могла запросто взять любого здоровенного хама за ухо и выставить вон из класса, никто и никогда не смел ей перечить, ни из учителей, ни тем более из шелупони-ученичков. А тут так нелепо уйти и трогательно спасовать от простой, но, видимо, настолько уж «запретной» темы.

В школьные годы я с любопытством думал, ну надо же, какие же у людей случаются странные имена, наверное, так непросто жить с такой витиеватой и нестандартной фамилией, и как она, вообще, такая вот могла появиться на свет: Эра Моисеевна Кирзон, Лилия Ильинична Сегалович, Наум Израилевич Цейтлин – все наши почтенные преподаватели.

Между прочим, фронтовик и умница Наум Израилевич почему-то всегда ценил мои несуществующие (на мой убеждённейший взгляд) математические способности. И всегда, встречая меня уже студентом Универа, обязательно говаривал с уважением: «Ну, Игорёк, я даже не спрашиваю, как у тебя дела в этом вашем институте, я просто-таки уверен – всё в высшей степени блестяще!». Спасибо Вам, милый Наум Израилевич, но мне всегда так неловко было принимать эти Ваши лестные комплименты – я был на самом деле совершеннейший оболдуй…

В праздных разговорах с моими приятелями, евреями по происхождению, я намеренно не ухожу от этой «деликатнейшей темы», и на меня даже иногда обижаются, а бывает и наоборот, слышу я изумлённое: «Чувак, я хочу с тобой выпить и поговорить…».

Это неожиданное предложение излить измученную душу я получил от наполовину хохла, наполовину «жителя Северной Африки» Лёши – бухгалтера одной из моих нелепейших «промежуточных» контор. Он как-то бодренько прошёлся по темочке «все люди братья», на что же я в своей «аля Максим Горький» суровой манере заметил: «Лёш, ну ты что, сам, что ли не понимаешь, что отношения эти «братские» очень и очень даже непростые…». Тут-то он и поражённо присел, не предполагая, что на эту «тематику», которая «двести лет вместе», можно запросто и честно пообщаться.

Братцы, не нужно прятаться от «еврейского вопроса», ну правда! Конечно, я так изумительно толерантен, возможно, лишь потому, что прадеда моего звали Яков, но…

Но если серьёзно, давайте всё же лучше мы поговорим, озвучим все эти нелепые взаимные претензии, и может быть всё-таки поймём друг друга, как понимали хотя бы в детстве…

Магическая цепочка судьбы

Наверное, это стрёмно – писать книгу про себя. Даже когда читаешь автобиографии людей, по-настоящему сделавших что-то для музыки (Майлза Дэвиса, например), порой так и подмывает иногда сказать: «Ты чё, чувак, это серьёзно? Пар-то выпусти, сдуйся немножко!».

Но как бы то ни было, а сочинено мною уже немало, и бросать это «волнительное дело» я уже никак не собираюсь. И душевно надеюсь на то, что кто-то из вас, «читателей моих и почитателей» хоть ухмыльнется, листая мои «старпёрские» россказни, а может даже и прослезится разок-другой над трогательными самокопаниями лузера-автора.

Я всё ещё пытаюсь проследить цепочку хулиганки-судьбы – как же это я оказался в этой затейливой ситуации, когда мальчик-отличник, закончивший Универ и начинавший «карьеру» в монструозном Сбербанке, превратился в музыканта-неудачника, поэта-маргинала и попросту пьяницу, который шестой год, будучи взрослым, тогда ещё семейным мужиком, обретается в грязной общаге.

Если залезть совсем уж сакрально далеко, то началось всё с того тощего пацана, брошенного законно занятыми собой моими красавчиками-родителями. Я был классически «сдан» на руки милым моим бабушке и дедушке. Замечательная моя бабуля открыла мне настоящую народную «от печали до радости» истину простой, но великой жизни, а вот суровый дед приучил к патологическому чтению всего и вся – книг, журналов, газет и даже объявлений на столбах. Это и было хорошим пинком к вселенскому поглощению информации, коим страдаю я безмерно до сих пор.

Одиночество и изоляция – вот, что осталось в трепетной памяти от этих совсем юных лет. Никто из вечно сопливых и орущих непонятно зачем детей не желал общаться со мной! Я был принципиально не интересен им своей серьёзностью и страстью к пространным сказочным беседам. А мне, напротив, так хотелось дружить… Хоть с кем-то… Даже с этими, оголтелыми чадами улиц предместий тусклого, как лампа на этаже, города Горького.

С тоской припоминаю, как кому-то из детишек зажиточные предки торжественно подогнали в подарок сияющий спицами велик с оглушительным звонком. Звонок трещал довольно противно и совсем непохоже на хрестоматийный перелив в песне группы «Queen» «Bicycle Race». Все детки нашей мрачной улицы были намного старше меня, трёхлетнего доходяги и, путаясь под ногами, я, мелкий, пытался пробиться к сверкающему чуду, явленному нашему нищему двору. Было решено кататься до упаду, соблюдая строгую, справедливую возрастную очерёдность: сначала «старшаки», потом вся остальная «шушера». Когда же я робко заявил о своих наивных правах, отказано мне было с саркастическим смехом. Обиженный и потерянный, я попросил было о вовсе унизительной забаве – ну хоть бы дохлою ручонкой немного покрутить педали, но и на эту малость было жестокое детское «нет».

Я был оскорблен настолько в этот чёрный для меня день, что решил больше никогда не проявлять интереса ни словом, ни деянием к этим бессердечным отрокам. С этого тяжкого момента я замкнулся на несколько лет настолько, что кроме любимых детских книжек и старой, затасканной игрушки «Буратино» меня не интересовали более никто и ничто. Уже тогда, выходит, я был «одинокий изгой и непонятый плебеями поэт»!

Детсадовские, а тем паче, школьные годы заставили меня формально разговаривать с себе подобными, но только лишь настоящая дружба с замечательным Миркой Ливеном вывела меня из омута ребёнка-аутиста. Новые книги и необычная музыка – всё это жило в его волшебном доме, и судьба снова упрямо подталкивала меня к странной своей цели.

Как говорится, «дальше-больше» – тучи романов от «Мастера и Маргариты» до «Улисса» и мириады альбомов от «Abbey Road» до «London Calling» продолжали наполнять магией детское сердце. И вот он, приятный сюрприз для меня самого: зачем-то и непонятно откуда появились первые косолапые стишата и кривобокие мелодии!

Чуть ранее я уже «заложил» моего папочку вам, моим славным читателям, на предмет неосторожного подтаскивания «всего это джаза», так что процесс, казавшийся случайно необязательным, стал фатально неизбежным.

Только очень прошу вас, любезные вы мои друзья, не подумайте напрасно, что всё это – досужие жалобы на предков, окружающую среду и перст судьбы, ни в коем разе! Я всем очень доволен, и я всё получил по заслугам…

И всегда буду благодарно помнить о тех, кто «забил» на свои волшебные стихи, картины и гитарные соло, ради моей непутёвой и невыполнимой затеи – стать «идолом рокенрола». Конечно же, Ражева – поэт и художник Божьей Милостью, гораздо талантливее, чем я… Я при всех обещаю, что издам её книгу необыкновенных, явно лучше моих, стихотворений, и вы поймете, что я не просто хвалебно пою дифирамбы.

Пропуская мелочи развития творческого упрямства, скажу лишь одно: никогда я не думал и уж точно не гадал, что это несерьёзное дело рождения песенок станет для меня главным в игрушечной жизни. Ну вот просто не могу я не творить их, моих шальных частушек, хоть сдавайте в дурку! И никакие взрослые работы, позорные карьеры, убогие морали и подлые людские сплетни с пересудами не смогли вытравить из меня этот пустячный, но такой бескомпромиссный для меня дар.

Думаю, первым прямым толчком к переезду «в столицу рок-музыки Москву» было неосторожное заявление Лёшки Баскакова, нашего тогдашнего директора, благодетеля и отличного певца по поводу, мол, «сейчас надо писать, как «Звери», про то, как «выпускные закончатся минетом», тогда точняк хиты пойдут!». Этот вульгарный и навязчивый шлягер от «Мумий Тролля» для гопников давно выводил меня из равновесия, когда я вынужденно корчился от него в муках по душным маршруткам. Потому-то и не было предела оскорблению «святых чувств поэта», и я, оскалив по-волчьи клыки, за три минуты в праведном гневе сочинил наш будущий боевик «Не сдамся», злорадно думая при этом: «Ну сейчас я вам покажу «Зверей» с «выпускными» и «минетом», и вы, б…я, поймете щас, что такое реальный «рокенрол»!».

Ну а дальше всё было ещё проще – единоличный отказ Михаила Козырева крутить песенку по «великому» «Нашему радио» (несмотря на единогласный восторженный прием её всеми ди-джеями и редакторами) не смог тиранически сломить нашу железную волю. И вскорости, наверное, в утешение, мы получили аж два «настоящих взрослых» контракта – от Леонида Бурлакова «из самого себя» и Олега Нестерова из «Снегирей».

Если эти легендарные имена ничего не значат для вас, то и нет смысла пускаться в пошлые разъяснения, а если да… Это было, словно нерукотворное чудо, никто уже и не верил в такое киношное предложение, что давно казалось просто смешной подростковой фантазией мальчишки-музыканта.

Такой она и оказалась в реальности – ничего у нас с Леонидом не вышло. Думаю, ежели бы выбрали «Снегири» – толку вышло бы едва ли больше, щеглы ещё тогда мы были для серьёзной жестокой игру по-взрослому.

Возвращаться домой было страшно, обидно и горько. «Поспивавшись» вволю долгий отчаянный годок, в «магнитную» Москву нас вытащил неутомимый да «движуху» лихой басист из Омска Лёшка Котречко – и снова финт упрямой судьбы! Не сидеть на жопе, бродяги, и хватит бухать!

Вот она, магическая цепочка – побежали события, поскакали, родимые… В Москве певец-романтик Олег Чубыкин знакомит меня на очередном, поднадоевшем уже всем «Максидроме» с писателем и журналистом Сеней Мариенгофом, поклонником нашего странного коллектива с пламенных Бурлаковских времен, а он лихо сватает меня в магазинчик «Репаблика» на холопские подработки. Вот так банально и были накоплены рубли-копеечки для недорогой, но «эпохальной» записи.

Там же, в «гламурной магазке», я счастливо встречаю шального хиппана и «старпёра навырост» глазастого Валюшку Артемьева, он тут же перенаправляет наши алко-опусы гению-программисту Лёнчику Журавлёву, который и представляет нас капризной публике сайта «Рок-герой», где нас провозглашают этого сайта спасителями!

Что дальше? А сейчас ведь раскручу точную цепь всех кренделей судьбы, как говорится, «по главным вехам с веселым смехом!».

Далее мы планомерно попадаем в лапы занятного персонажа Серёги, неформального лидера энтузиастов этого самого «Рок-героя», вот он-то и приводит нас на славный лейбл «WWW Records» под крыло заслуженного и почти народного продюсера Максима Швачко.

Здесь и начинается нежная дружба с дорогой нашей Юленькой Старцевой, что засунула нас, переростков на легендарный «Эммаус», и супераранжировщиком ди-джеем Ва́лером или Валерием Царьковым «для немногих своих». С ним-то, бывшим суровым бойцом Московского Динамо и его соратником, блистательным звукачом Гошей Боголюбским мы и сварганили этот наш долгожданный «С кем угодно».

Вся эта конкретная «нудо́та» весьма и весьма скучновата, о, как же я понимаю вашу законную зевоту, но я так давно хотел проследить, хотя бы схематично и поверхностно, что и как мистически двигало нами, никчёмными пылинками даже для гостеприимной Москвы.

Ведь надо же было мне со своим «свежеудуманным» твистом «Москва-Динамо» попасть в накаченные пауэрлифтингом руки Ва́лера, который пол-Москвы вырежет за родимое московское Динамо. Таких, кстати, странных и оригинальных людей на планете немного. Этот брутального вида чернобровый красавец-витязь закончил аж две консерватории, а одну из них, на минуточку, в Париже! Обладатель абсолютного слуха и разрядов по борьбе и «рукопашке», великолепный пианист, кларнетист, успешный кинокомпозитор и человечище взрывного, просто опасного темперамента, «влёгкую» и между делом аранжировщик Наташи Королевой и адепт древней религии Русичей – думаю, вы уже представляете, что за гремучая смесь течёт в этих могучих жилах.

Верите вы, иль не верите, но когда-то мы были «придворной» группой мажорской лавки «Репаблики», и для небольшой прослойки этого шумного поколения мы, надеюсь, останемся «командой молодости нашей», и это чрезвычайно лестно.

И надо же такому случиться, что на одно из лучших выступлений «Алкоголя» милейший чувак и «репабликанец» Витюнька Титов притащил свою младшую сестрёнку – очаровательную Лидочку, что и стало ещё одной мистической вехой в истории «группы-невидимки». Влюбилась она в «алкоголиков» сразу и навсегда. Все песни она знала наизусть, всех, даже экс-артистов банды знала по имени-отчеству и до седьмого колена. Неудивительно, что крепкой библейской рукой она «разрулила» издание нашего альбома-первенца и стала бессменным директором группы и «олимпийским мишкой» «Алкоголя» на концертах.

Неожиданное знакомство в той же «Репаблике» с первоклассным барабанщиком Стасом Цалером, которого так хотел пристроить в «бурлаковские былинные» времена в «алкогольный» коллектив Женя Звидённый – легендарный «Сдвиг», басила из «Троллей», тоже факт без сомнения необъяснимый и таинственный. Бог мой, а ведь когда-то знаменитый «Сдвиг» начинал писать с нами наш дебютник, неужели и это было…

А если добавить, что в группе появился на время Олежка Алексеев, которого пытался заманить в «Алкоголь» сам «прозорливый» Леонид Бурлаков, вызывает нервный холодок по спине! Ну посудите сами, все, кто по нашим старинным звёздным намёткам должны были выстрелить в «супергруппе «Алкоголь», оказались в ней через несколько лет одновременно и совершенно случайным образом!!! Мистика? Судьба? Конечно же, и то и другое!

Мало? Пожалуйста, ещё! Потеряв очередную работку и вволю набегавшись по московской жаре «юношей-курьером», я получил от того же Стаса Цалера знаковую наколочку поработать его напарником в магазине редкого винила «Campo Centrale». Долго же я кокетливо отказывался и пугался трудиться рядом с красавцем-Кремлём, но мой будущий босс настолько настойчиво рекрутировал меня на сию благородную службу, что я просто почувствовал всей кожей – нужно идти!

И тут же мой новый корефан из соседнего, этажом выше, «Ди-джей Трейда», милейший, замечательный Андрюха за «большим стаканом» невероятным образом знакомит меня с покровителем знаменитого «Круиза»… А мы получаем почти на шару рекламу нашего дебютника «С кем угодно» в шикарном, безумно любимом мной журнале «Classic Rock», да ещё на целый год!

Далее, внимание! На горизонте появляется живописный и импозантный чел Женя Гришин в седой стильной хипповской бороде, в серьгах, кольцах и в невероятных историях, которые я просто обязан буду потом поведать широким массам читателей. Он недолго пробыл на нашем виниловом поприще, хотя это специалист по «пластмассе», возможно, самый серьёзный в столице! Но за это короткое время Женя (для своих уважительно «Батлер») умудрился переправить наш горячий альбом в журнал «Ровесник», где и служил журналистом.

И вот мы уже мило беседуем с корреспондентом Ильёй (честно привожу таинственный псевдоним: Владимир Никитин), и снова в точку! Его суровое сердце уже давно не трогала никакая совдеповская музыка, а наш лукавый альбомчик бальзамом лёг на его уставшую душу, и он воскликнул: «А что! Отлично! Я пишу, моя команда!».

И интервью со мной появляется незамедлительно в издании, которое я трясущимися руками выуживал из почтового ящика, перечитывая подростком стократно и запоминая «Рок-энциклопедию Ровесника» дословно, как священник Библию.

Что, думали уж всё? Как бы не так, мои торопыги! Буквально через пару недель в мою виниловую лавку, словно притянутый неким древним зовом Шамбалы подгребает сам мифический Владимир Импалер – главный редактор «мегамеломанского» журнала «In Rock». Я категорически презентую наш свежеиспечённый альбомчик и ему – и вот он уж на «горячей» рецензии у душевнейшего Мити Кошелева. И снова тёплые слова в мной обожаемом журнале, тем более приятные, что, как говорится, «из уст» искушённого музыковеда, радио-ведущего и музыканта!

А совсем, «считай, что пару дней назад», дорогой дружище Валер небрежно рекомендует мою стародавнюю «Над Москвою»… В кино!!! И вот я немедленно уж в мелодраматическом сериале «Московские тайны» второго сезона «теле-блокбастера»!!!!

Как назвать это? Я не знаю… Я просто пытался отследить цепочку судьбы…

Украсим грустные жизни друг друга!

Я не раз уж благодарил этих прекрасных людей, которых мне так милостиво прислали, чтобы я не пропал совсем, не сиганул в отчаянии из окошка из-за того, что главное в жизни так долго и мучительно недостижимо. А сотни лет в моей судьбе нет одного – жить тяжёлым благородным музыкантским трудом, жарить по три концерта в день в поту и исступлении и что-то зарабатывать для своей семьи. Это много? Я прошу этого долгие, исчезающие годы, но пока…

Снова эти унизительные подработки за грошовые гроши, опять глумливые вопросы: «Как концерты? Сколько за выступление поднимаете? Когда уже на «Нашествие» возьмут?».

На «Нашествие»… Да пошло оно, это ваше «Нашествие»! Для меня давно уже просто оскорбление выступить в этом балагане, где только гранды – любимые мной артисты, а почти вся молодёжная шелупонь – отвратительная шайка выскочек и крикунов, не имеющих настоящего таланта. И мы, «гордые алкоголики» среди них? Спасибо и до свидания!

Но есть у них другой «великий дар» на все времена – «ты их в дверь – они в окно»… Помню, как с восторгом и взахлёб от восхищения щебетала некая околомузыкальная мадам про одну «звёздочку», мать её, (называть, уж так и быть, не стану): «Ты представляешь, он, чтобы получить контракт, три месяца просидел в коридоре лейбла! Со всеми знакомился, доказывал свой талант, убеждал! И вот результат – всё, он в обойме «Нашествия», по «Нашему» крутят, какой он, всё-таки, молодец!». Не-ет, ребята, я таким «молодцом» не стану, век проживу в безвестности, а сберегу свой маленький талант и по копейкам не растеряюсь!

Ну да и хватит патетики! Хорош сотрясать воздух, грозный Игорян, начинал-то ты совсем не про то! Про славных людей, что направили, помогли и накормили! Однако, что это я всё об убогой прагматике, аж неловко – накормили… В жизни встречаются такие необыкновенные люди, что их самих нужно накормить, пожалеть и успокоить. Такие светлые, странные, созданные, чтобы украсить наш грубый мир…

Вот, например, Кирюшка Триханкин! Снова, уж извиняйте, придется вспомнить пресловутую «Репаблику», такое уж было центровое место! Он был там единственным экспонатом, кто старше меня, а я ведь для всех шустрых салажат считался, ну просто «Деда Игорян». Кирюха всенепременно щеголял в стильных наколках, вызывающей меньшевистской бородке и самых модных молодёжных феньках и прикидах! Вот так-то, учись, молодняк! За его боксёрскими плечами было всё, что только возможно – духовная семинария, служба в монастыре на Афоне, хождение по морям-океанам матросиком, растаманское прошлое и вообще «чёрте-чего»! Музычка – самый по последнему писку IDM, всякий там трансовый Spongle, ну и, конечно, прочие расширяющие сознание штучки. Гедонистический девиз Кирюшки был всегда один: «Надо попробовать, а лучше смешать, может, въ…бёт?!».

Когда-то вместо модной неразберихи на голове он нашивал надоевшие всем и уже давно не модные «дреды».

Кстати, поражаюсь недалёким молокососам, как они всё ещё носятся до сих пор с этими непромытыми буклями? Это же так давно не стильно, и равносильно разве провинциальным «нефорам» с жидкой косой, тёртой «косухой» и пошлыми «казаками».

Но когда-то, согласен, в этом был некий ямайский вызов, и в те времена, конечно, Кирюшка был одним из первых с «дредлоками». Вот в таком, напрашивающимся на общение облике, он и зашёл покушать в одну задрипанную кафешку. А в ней уже давненько заседала группа нетрезвых товарищей, криками, гоготом и перегаром идеально иллюстрирующая термин «быдланьё». Завидев в изумлении сие яркое чудо природы, один из «братанов», покачиваясь, приподнялся и спросил, кстати, без малейшего стёба или издёвки: «Эй, ты чё – негр?». Вот он, яркий пример раздвоения несложного сознания при встрече с необъяснимым.

Разбирая в очередной раз свои дикие записки (всё же, какой-никакой, да писатель), я обнаружил в разделе «Кирюшка Триханкин» две загадочные записи «балерун» и «2-я Чеченская», и в замешательстве не смог вспомнить ничего по этой таинственной теме. Поскольку человек я противоестественно любопытный, неутомимый ваш Игорян тут же начеркал Кирюхе весточку с просьбой напомнить подробности этих, по-видимому, примечательных событий.

На следующий же день я «почти моментально» получил на руки такую вот историю с пылу и прочего жару (почти цитирую, ибо рассказ хорош сам по себе в авторской своеобычной манере): «Ну, короче, шли мы как-то с одним чуваком к метро Новокузнецкая, а денег у нас не было, ну вот не было напрочь! Но мы были такие бухие, а чувак, наоборот – преподаватель танцев балетных. Он весь такой изящный и даже манерный, лет около пятидесяти, скорей всего, педик даже. Ну я в метро прилип к кому-то и незаметно проскользнул без «проходки», а он, ну мой кореш-плясун, был моментом спален мужиком, к которому «прилипал». Вот! А спаливший оказался ветераном Чечни… Ну он, конечно, давай грузить, что, мол, он не для того воевал на второй Чеченской, что бы за ним бесплатно ездить!!! Короче, и смех, Игоряныч, и грех! А спустя несколько лет балеруна моего убили – забили насмерть… Надеюсь не за такое же…». Вот такая «тру стори»… Действительно уж, и смех и грех…

А вот ещё его же штучка: раз захотел я узнать у Кирюшки, мол, чего это ты до сих пор прибираешься в магазине, будто знатный ботаник, давно уж домой пора, трудоголик что ли? А в ответ же услышал незабываемое: «Не, ты чё, я трудофобик!». С тех пор это примечательное «трудофобик» так и прижилось навеки в моём небедном на дурищу арсенале.

Ну-у, если уж пошел базар про столкновение «экстравагантно прикинутых» и простых, «нормальных пацанов», доложу-ка я баечку про Максика Тарасова, тогдашнего нашего басиста!

В свои стародавние времена он тоже нашивал стрижечку в стиле «будьте-нате!» – чисто выбритый черепок, за исключением высоченного ирокеза, что крепился кремами, мазями, пастой «Гои», бальзамом «Звёздочка» и просто пивом. В этом знатном обличии на родных разбитых «Жигулях», в гордом, необдуманном одиночестве кромешной ночью ехал он по пригородам Москвы. И захотелось ему, сердешному, прикупить сигареток, ну и почему бы их не прикупить-то ночью в каком-то захолустном посёлочке, в одиноко светящемся в пустоте ларьке?

Два здоровенных и ОЧЕНЬ простых облома сидели рядом за пластмассовым столиком за фуршетом из пива, водки и ароматных котлет с макаронами. Увидев этого «папуаса» было мгновенно забыто про всё царское угощение, бычьи шеи синхронно вывернулись, отслеживая маленького храбреца.

На обратном пути следования, уже с вожделенными папиросками, довольный Максик был остановлен мягким вопросом: «Э-э, ты откуда ваще такой?». «Ну из Москвы я, сигарет хотел тут купить!». Ребятки с усиливающимся любопытством интервьюировали дальше: «И ты тут один едешь?». Ответ Максика был простодушен и даже наивен: «Ага, один… Ну счастливо, поехал я!». Парни были на последней стадии изумления от такой наивности: «То есть ты вот хочешь сказать, что ты вот ТАКОЙ сейчас вот просто так, возьмёшь и уедешь?».

До Максика наконец-то начало понемногу доходить, что благородная храбрость и ощущение свободы имеет свои пределы: «Ну-у… А чего надо-то?». «Сто рублей!» – довольно добродушно, но твёрдо затребовали аборигены. Максик мудро вынул «сотняжку» и счастливо полетел прочь, поскорее от опасной ночной стоянки. А нормальные пацаны, наверное, долго ещё поражённо обсуждали невиданный доселе случай в их деревне.

Нет, без сомнения, славные, милые люди созданы, чтобы украсить грустные жизни друг друга, и я это вам не раз ещё докажу!

Секс, ди-джеи и анекдоты…

Иногда, отважно открывая «комп», дабы зарисовать ещё пару странных деньков из моей глупой и не очень нужной жизни, я чувствую себя просто каким-то надоедливым поездным рассказчиком несмешных анекдотов. Знаете, есть такие утомительные своей неестественной жизнерадостностью весельчаки-балагуры, от которых стонет всё купе уже через двадцать минут после заселения в вагон, а ведь ещё впереди часов пять кошмарных баек, пошлейших поговорок и адского заливистого смеха от своих же затёртых острот.

Но что делать, «житие мое» и есть один сплошной безумный анекдот… А посему снова разрешаю себе вещать, повествовать и пророчествовать!

Итак, принимайте, други мои, ещё одно былинное сказание… Есть у меня один знакомый ди-джей, и, как сугубо «по-молодёжному» говорится, он «клёвый чувачи́ла», и к тому же совершенно безбашенный гуляка. Зовут его Дрозд. Ну такое вот имя у человека. Как-то за стаканчиком, а может и просто всухую, он с фирменной своей ухмылкой рассказал мне, как на некоем «попсовом рейве» к нему подвалил один качественный быдланский парняга.

А надо сказать, что даже весьма «продвинутым» трудягам ди-джеям приходится играть порой и «сильно коммерческий «хаус» для поддержания штанов, как некоторым из наших в сотый раз вечнозелёную «Шизгару».

«Серьёзный» дядя сопровождал свою стандартную просьбу усиленной «распальцовкой» – так тяжко давалась ему «сверхинтеллектуальная» формулировка: «Слышь, братан, а можешь такую музыку поставить, чтобы, короче, ну… Качало, но не грузило!». Давно зная Дроздика, я легко представил его невозмутимую физиономию, на которой лишь весёлая дурь в глазах могла выдать «понимающего, своего пацана»: «Да без проблем, земе́ля, вот, как будто прямо для тебя!» И, само собой, заводилась ровно та, что была запланирована по трек-листу! «Братан», конечно же, был счастлив до небес.

Как бы мне хотелось, чтобы девизом моей скромной книжки было это волшебное «чтобы качало, но не грузило», но… Приходится иногда грузить, не обессудьте, ибо «жизнь это вам не одни прянички, да вафельки», как говаривал один малоприятный персонаж из «Визита к Минотавру». Но постараюсь хотя бы по возможности «качать».

Представьте себе такую «курортную» картинку: на дворе славный 1988-й, советский перестроечный пляж, населённый загорелыми карикатурными культуристами и томными от врождённой глупости ПТУ-шницами, которые принципиально дают только качкам.

Я снова в компании, в общем-то, чужих мне людей, но поскольку «музыка на-а-ас связала», я вновь под покровительством вездесущего Коли Херувимова.

На горячем песке рядышком довольно бесстыдно развалились две вполне фигуристые девахи вида такого, будто местные качки прошлись по ним уже всем своим богатырским братством, а посему тётеньки дают уже всем подряд, кроме законно потерявших к ним интерес атлетов.

С нами ещё Бака́ша – легендарный герой любовник и «Казанова в законе» нашей школы. Уже в седьмом классе он, умело пользуясь своим чёрными кудрями и загорелым торсом, доставил массу непростых минут бедным родителям «давших слабину» девчушек.

Каких-то пара минут, и мы видим, как он уже взасос целуется со слегка восточной внешности кокеткой. У неё зовущая индийская фигура, шальная азиатская улыбка и слегка выпирающие зубы аля «Фредди Меркьюри». Внешность, как ни странно, типичная, и, прямо скажем, «бл…дская». Таких острый на слово Коля кличет почему-то «Зобейда́».

Да, как говорится, профессионализм не пропьёшь, слов нет, Бакаша был на пике формы. Только вот почему-то красавчик Коля был спокоен, словно индеец на охоте. Это весьма странно, ибо он его давний и достойный соперник по съёму ветреных девиц. Он медленно поворачивается ко мне и цинично объявляет: «Эту Зобейду́уже пол-пляжа перетёрло, у меня друган даже от неё «трепак» подхватил. Сильно рискует Бакаша!».

Я в ужасе выслушиваю эти натуралистические откровения и осознаю в очередной раз, что не создан я для «большого секса», здесь «рискуют» настоящие мужики, а ботаникам сидеть и «учить матчасть»!

Надеюсь, хоть в этом фривольном анекдоте я не грузил…

Девочки и их идеалы

Я поклялся в своё время не упоминать ни одного из, как бы это полегче выразиться, «неприятных» персонажей из своей коллекции-кунсткамеры, но снова не удержался…

Когда наши девочки из класса начали взрослеть, со всеми приятными анатомическими и неприятными, в смысле манер, подробностями, их естественным образом повлекло в объятия накаченных тестостероном особям пола противоположного.

Совершенно естественно, что дабы утешить себя в своих неожиданно открытых в себе же дамских страстишках, мы, жалкие ботаники-одноклассники, ну совершенно не годились. Смотреть в сторону нас – чмошников, дохляков, зануд, «и вообще, меломанов» им было чисто по-женски противно и даже оскорбительно, это мы понимали.

Но наливное тело и жаркая душа упрямо требовали своего, и распаленные девицы обратили свои алчные взоры на «милейших созданий», как это ни парадоксально, классом младше.

Самая отвратительная садистическая шпана паслась именно там. Видимо, адская акселерация началась именно с этого жуткого поколения, поэтому были они здоровее и выше нас настолько, что это как раз мы бы должны были быть на пару лет моложавей. Злобные, агрессивные и тупые, они с распростёртыми объятьями приняли наших, переполненных гормонами девиц. Далее, совершенно логичным образом девчушки стали придворными тёлками одной из самых неблагородных, беспринципных и опасных дворовых шаек.

На уроках начались восторженные перешёптывания и восхищённое шушуканье, в которых невольно угадывались вчерашние вечерние захватывающие похождения: кого-то отметелили гуртом до полусмерти, отобрали мелочь у лохов, расколотили окно в подъезде, да мало ли геройского и незабываемого происходило, когда спускались манящие пороком сумерки. Наши девочки были так несказанно горды подобным престижным знакомством, и так лестно им было, что «взрослую», запретную, но такую сладкую жизнь по сырым подвалам и грязным чердакам им открыли эти пацанчики, которых все боятся, что посматривали на остальных лохов и лохушек класса победоносно и даже высокомерно.

Как-то во время ненавистного урока очумевшая училка удалилась из класса на пару минут и всё благородное общество облегчённо и радостно выдохнуло: «У-ф-ф… Свалила… Хоть немного передохнуть!».

Тут же мгновенно некая вечно немытая харя, казавшаяся от этой вековой грязи уже какой-то нездорово смуглой, влезла в приоткрытую дверь. Это был Мясо. Он был настолько мерзок по всем общечеловеческим категориям и градациям, что я не скажу о нём ничего. Глумливо осклабясь, он с троглодитским интересом рассматривал класс, ибо в свой заглядывал нечасто. А время проводил в основном шлясь по школьным коридорам в поисках пакости, которую можно было с наслаждением затеять.

Одна из «посвящённых» девиц, завидя кумира и объект вожделения, с показным восторгом и обожанием заверещала: «Мя́сочка!». И столько в этом вопле было желания продемонстрировать принадлежность к знаменитому представителю криминала и вообще роскошному парню (от которого вечно воняло какой-то дохлой рыбой), что было уже просто неловко за такую чужую тупость. В неуместном крике читалось что-то вроде: «Смотрите, он такой опасный, вы все шарахаетесь в стороны, завидя его, а я вот совсем даже его не боюсь, мы ж из одной компашки, и даже вот так запросто могу сказать ему «Мясочка!».

Мясо, повёл дурным взглядом в сторону этой затрепетавшей дурёхи и гадко отрезал: «Заткнись, шмара!».

Если сказать, что выражение лица этой девицы из «воровского обоза» озарилось обидой и горьким разочарованием, то это всё равно, что заметить: «А у Роберта Планта неплохой голос!». Вся жизнь отныне была разрушена, идеалы растоптаны…

А Мясо, с шумом захлопнув дверь, удалился в необъятные, бесконечные школьные просторы в поисках очередной мерзости, которая бальзамом ляжет на его маленькое чёрное сердчишко.

Ну а неумная девочка застыла, словно холодная статуя на несколько мучительных месяцев рефлексии, всеобщего позора и крушения идеалов!

Легенды провинциального рока

Музыканты, а в особенности, когда они ещё маленькие и наивные, представляют собой такое пёстрое племя, объединённое в беспокойный паноптикум, называемый в народе «рокенролом».

Когда мы безумными школьниками пытались кооперироваться в музицирующие «ансамбли», то обязательно в коллективе имелся, ну совсем уж странный персонаж, коим гордились и демонстрировали, словно диковинного зверя конкурирующим группировкам.

Был в одной такой группе некий замечательный фрукт Толик Мотовилов, о котором просто слагали легенды, что он в одной и той же песне играет всегда разные соло и вообще все его партии непохожие друг на друга абсолютно.

Сообщалось об этом, как о необыкновенном достоинстве и феноменальном даре. На деле этот самый Толик тупо вызубрил, как и все мы, пресловутую «Школу Ричи Блэкмора» и рубил каждый раз новую завитушку из арсенала этого титана. Придумать что-то своего ничегошеньки он пока не мог, не был он и в состоянии запомнить партию, придуманную кем-то из коллектива, отсюда родилась эта «незакомплексованная» манера исполнения, что так поражала неискушённые умы и сердца.

А потом он, бедняга, умудрился сломать ногу, да так удачно, что после этого никто и никогда не видел его без обязательного гипса на ноге. Так он потом всегда и игрывал, по-декадентски сидя и осторожно вытянув белую забинтованную лапку, таким навеки запомнился и мне.

Говорят, что его, обуреваемого какими-то безумными сектантскими идеями, видели в неких странных организациях, вроде ЖЭКа. Он заметно прихрамывал, а приевшийся гипс сменил на аристократическую трость. Ну хорошо, в самом деле, что тот чудик хотя бы живой!

Женька и непочтение к Битлз

У меня есть замечательный младший братишка. Собственно, он сейчас выше меня на голову и здоровее вдвое, но для меня он всегда будет «младший», мой Женька.

Как, всё-таки, жаль, что я не занимался им совершенно, а вечно был так занят своими среднестатистическими подростковыми комплексами… А ведь теплился же когда-то его детский интерес и к AC/DC и к Rainbow, а я вот ничего не поощрил, не развил, и моё преступное равнодушие стоило изломанной психики молодого парнишки, подозрительных знакомств и отчаянных выходок.

Я почти уверен, что он вполне доволен своей судьбой, и, слава Богу, но мне сейчас почему-то кажется, что я очень виноват перед ним.

У меня до сих пор перед глазами печальная картинка: я с Лёшкой Вареником, школьным моим корешком, и мы степенно беседуем за «рокенрол» в моей комнате, а несчастный мой маленький брат лежит под дверью с другой стороны и, крепко до боли приложив ухо к щели между полом, пытается расслышать наши «секретные новости». Ему так до жути хотелось пообщаться со «взрослыми, блин, меломанами», но я же, тиран-недоумок, всегда жестоко и цинично выставлял его за дверь…

Быть может, если б мы таскали его за собой, что-то «неправильное» щёлкнуло бы в нём, как и во мне, и ещё одним романтичным безумцем стало бы больше на свете? А может, и совсем наоборот, ёще один неприкаянный мучился бы вопросом, как применить себя под Солнцем, и как снискать хоть чёрствый хлеб насущный, если делать ничего не научился…

Да уж, пусть всё будет, как оно есть, ведь остался же он таким же хорошим и славным, таким же остроумным и артистичным, как и был в том загадочном нашем детстве.

Кстати, «кровная месть младшего брата» за презрительное невнимания тоже была весьма изощрённой.

Быть может, вы в курсе, что для каждого «правоверного битломана» законом является святая примета, по которой перед каждым экзаменом в полнейшей благоговейной бессловесности выслушивается в трепете песня «Help!» небезызвестной группы «Битлз». Если все канонические пункты были соблюдены, то ты никогда не проваливался, никогда! Это было опробовано многократно и мистическим образом проколов ни разу не случалось. Я, само собой, неукоснительно следовал этой сакральной примете.

И вот, затаив дыхание, я, словно творя молитву, погружаюсь в гениальную, вечную вещь, а вредный и мстительный Женька тут же начинает дурным тоном голосить на мотив известной песенки про Буратино, ну помните: «Бу! Та-та-ра-та-та-та-та! Ра! Та-та-ра-та-та-та-та!». Ну и так далее до тошнотворного «крещендо» в финале. Только вместо киношного «бу!» он подло распевает: «Help! Та-та-ра-та-та-та-та!».

Некоторое время я пытаюсь раствориться в нирване «ленноновской» мелодии и не давать надоедливому миру проникнуть в мою спокойную и благостную душу. Но пытка продолжается с удвоенной громкостью. «HELP! ТА-ТА-РА-ТА-ТА-ТА-ТА!» – упрямо и маниакально вопит «младший» с совершенно невинным лицом, дескать, «ну чего же взять с идиота-малолетки».

Я пробкой вылетаю из пугливого «сатори», глаза мои наливаются кровью, как у быка на корриде, я срываюсь с места в припадке «благородной ярости» и несусь по коридору с неумным и недостойным криком: «У-у-бью-у-у!!!».

Хитрый Женька, давно уже точно прикинувший расстояние от «подопытного» и до туалета, пулей пролетает короткий путь и захлопывает дверь сортира перед моим «битломанским» носом. Колотить по двери кулаками, ногами и головой бессмысленно, как бесперспективны и дешёвые уговоры выйти и «просто спокойно поговорить». Бешено пощёлкав выключателем раз пятьдесят в надежде запугать братца старой детской легендой про то, что «сейчас от перепада температуры лампочка лопнет и ты, деточка, останешься без глаз», я наталкиваюсь на удивительную для таких лет твёрдость.

Да, не прохиляло… И тут до меня доходит то ужасное, что, собственно, уже и произошло – я произнес СЛОВО во время песни!!! Экзамен провален, всё пропало, это катастрофа…

В свежем психическом припадке я вновь истово молочу кухонной утварью в дверь, но усталость берёт своё, и я решаю попробовать провести тонкий обряд ещё раз, может быть добрые «битловские» боги смилуются и повторное «жертвоприношение» будет великодушно защитано. Я благоговейно отматываю пленку и начинаю «отправление культа» заново. Какой же я наивняк…

Женька, заслышав знакомые аккорды, выбирается из спасительной маленькой комнатки и, подкравшись, как шкодливый кот к полоумному «старшему», гаркает снова своё святотатское и иезуитское: «Help!..». Рыча гортанным голосом что-то совершенно нечленораздельное, я несусь вновь за этим паскудным чертёнком и повторно оказываюсь «в идиотах». А Женька, тихонько посмеиваясь, отсиживался в своём некартинном бункере и упрямо продолжал благородное дело «вендетты» часами!

Вспоминаю с улыбкой всё это, и только одно лишь поёт в моём сердце: «Как же я люблю тебя, мой милый братишенька!».

Хулипеть и другие

Когда я опрометчиво начинал всю эту забавную канитель с романом, в загашниках у меня имелась масса шальных тем, странных заметок и прочей чепухи, из которой, собственно, и тку, словно работяга-паук, свои «эфемерные» главки.

Если тема выпадает большая и плодотворная, то тут всё ясно и нефига делать, строчки весело бегут друг за другом, словно мелодии ранних Битлов, лукаво перемигиваясь и похваляясь друг перед дружкой – «посмотри-ка, какая я получаюсь, ну а я, а я?!», и рассказик строится быстро и ловко, как новый дом неутомимыми молдаванами.

А нужно отметить, что двигаться к неминуемому эпилогу я твёрдо решил исключительно «методом паровоза», который, как известно, «впёред лети, в руках у нас винтовка», то есть, не обходя ни одной заметки, какой бы неперспективной она не была на данный конкретный момент. Всё – у тебя сейчас имеется только одна эта дохлая темка, дружок, вот над нею, родной, и трудися!

А ведь каково мне бывает, товарищи дорогие, когда я ошарашено натыкаюсь, ну например, на такое лаконичное ЦУ от моего строгого к капризам дневника: «Выражение «хулипеть» школьное…». Как развернуться плечу молодецкому, на что опереться, как вдохнуть душу в сию не вполне приличную фразу из грубого далекого детства.

В самом деле, а ведь было же такое малолетнее выражение, и когда-то оно даже казалось смешным, если б не пара препротивных персонажей, что начали долдонить её к месту и не к месту. А как известно, даже по-настоящему хорошая шутка в недостойных устах съёживается, теряет блеск и становится неприятной, и что-то неуловимо-тонкое исчезает из этого лукавого грубиянства, и выражение сие теряет свою площадную иронию и издевательский пофигизм.

Смысл же этого перла школьного народного творчества сводится к чему-то, вроде «ну, делать нечего», или «теперь уж ничего не попишешь», ну и либо так – «теперь-то чего «граблями» размахивать!». Но что же мне делать дальше? Не могу же я так вот запросто взять и закончить с этим очаровательным «хулипеть» и перейти к следующему зовущему пункту дневника, как-то, однако, маловато получается для кандидатской диссертации!

Во-от! А дальше следует второе правило Игоряна – если темка малюсенькая, нужно легко так и даже изящно присобачить к ней ещё пару-тройку таких же крошек на вес. Вот видите, какой всё же я простофиля, взял, да и вывалил прямо на шару вам этот маленький авторский секрет! Ну да ничего, у меня ведь секретов-то много, так что, пользуйтесь, мои дорогие, пока «мэтр» обретается в праздном благодушии!

И вот в елейном самоумилении я продолжаю свой былинный сказ. В далёком прошлом, словом, очень давно, когда два братца – Игорян и Женька были ещё чуть старше, чем дитяти, по провинциальному ящику, видимо, в результате чьей-то преступной халатности показали фильм «Вальсирующие» с душкой Депардье. Если кто видел тот изумительный «хэви-метал», сразу поймет, что «такое» детям, мягко говоря, видеть не вполне рекомендуется. Сцены хипповских, а скорее уж панковских развесёлых соитий этой картины я и сейчас воспринимаю в некотором пуританском смущении. И как же только в «стародавнее тогда» эту «буржуазную растленку» крутанули по местному нижегородскому «передовому» ТВ?!

Чего скрывать, а гордые провинциалы всегда были и будут гипертрофированно «модны», и потому отсталые деревенщины-москвичи смогли официально увидеть это провокационное кинцо мно-о-ого позже. Нам же с братишкой горячий фильмец определённо понравился и даже направил неясную детскую сексуальность в нужное, хоть и несколько циничное русло.

А вспомнил я вот это «яркое событие» из «застоя восьмидесятых» в связи с парадоксальной идеей снять наш, совдеповский вариант сего шедевра. Ну, естественно, немного притянув его к родным «распальцованным» реалиям «девяностых-двухтысячных». И назвать его актуально «Спонсирующие» – по аналогии с хулиганствующими «Вальсирующими».

Если уж «пошла мука» за дурацкие словообразования и идиотские (или лучше по науке «абсурдистские») неологизмы, то припоминается ещё одна из моих «расстрельных» штучек – словечко «ебата́й» (ударение обязательнейшим образом на последнее «а»). Что оно означает, наверняка и определенно я сказать не решусь, но придумалось оно как-то само собой и сразу. Произносить его следует весьма уважительно, вот так: «Ебата-ай!». Родной брат «ебатая» – «ебата́т» имеет хотя бы более или менее понятное происхождение: кулинарное слово «батат» встретило как-то весьма известное уничижительное «еб…нат» и получилось сие неожиданно гордое фонетическое дитя. Оба эти хулиганские словечки «ебатай» и «ебатат» звучат так гордо, как будто это какие-то громкие титулы, скажем, «Золотой Орды». Так и будем мы пока считать, пока не придумалась их новая, ещё более весёлая трактовка.

Думаю, стоит также особо отметить такое моё «филологическое открытие», как «Словарь Отжигова» – так называемый глоссарий «рокенрольной» мудрости по теме отчаянного и безрассудного «о́тжига». Самой собой, очертя голову «отжигая», нельзя забывать о заслуженном прототипе, скучноватом «Словаре Ожегова», который и был, надеюсь, остроумно мною спародирован.

В мою больную голову залетают иногда «идеи, одна чудеснее другой»! К примеру, припоминаете хрестоматийное из «советского»: «Вырастет из сына свин, если сын – свинёнок». Ну и мне, аномальному гуманоиду, тут же почудилось: а пасынок, стало быть, по совершеннолетию назван будет, без сомнения, па́свинок! А вот стандартная аббревиатура НХ («эн ха» есть неизвестный художник) у меня запросто расшифровывалась великосветским «ни х…я»! Дурные зайцы же из неофициального гимна СССР «от страха» не напевали, а злостно «напивались», вот такое у меня наладилось бредовое словопроизводство с шизофренической интерпретацией.

Валяю площадного дурака, сам знаю и без вас, что не смешно, а даже грустно, но клоуны тринадцатого века обязаны быть вульгарны и грубы… Однажды брателла Русь высказался с нехарактерным для него уважением по поводу «общажного» светила науки – длинного, словно карикатурного баскетболиста, умника, дескать, вот паренёк-то вроде бы даже аспирант! Ну а я парировал небрежно, мол, да тут их таких-то… Аспирант на аспиранте! Через минуту сознаю, что формулировочка-то вышла весьма скользкая, и спешно поправляюсь: «Это я, конечно, в хорошем смысле!». Естественно, что два шута из средневековья гоготали час пиратскими, гортанными тенорами.

Иногда же наваливаются и одолевают, ну просто какие-то «пелевинские», неприличные «сдвиги в семантике», такие как, скажем, происхождение слова «ноябрь». Если его произносить со столичным жеманным «аканием», то оно навевает некоторые «социо-сексуальные» корни, проще говоря, ноябрь, он от слова «на…бать», и даже можно предположить появление в недалеком будущем лукавого осеннего термина «ная б́ривать».

Самого уж меня берёт жуть от галиматьи, коей я так немилосердно вас пытаю! И чтобы уж совсем вас защекотать, отважно приведу мой адский вариант гениальных пушкинских строк про «о, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух». Ни с того ни с сего, ничегошеньки не выдумывая, абсолютно трезвый, с каменным выражением лица я неожиданно для самого себя выдал в тёплой компании обормотов-музыкантов совершенно уж бредовейший «парафраз»: «О, цирк, мадам, ублюдков разных готовит парниковых шлюх…». Тут уже, кстати, никто даже и не смеялся, а только послышалось сочувственное: «Ты же болен, ты очень болен, сынок…».

А чтобы благожелательные ваши раздумья в очередной раз не привели меня в знакомый уже жёлтый дом, закончу это сумасшествие чем-нибудь лёгеньким…

Ну не могу никак я, в связи с такой-то чокнутой тематикой, не указать на моё очередное вербальное изобретение, которое могло бы стать щеголеватым названием какого-нибудь порнобренда – VaginaLight! (Сиречь Вагина-Лайт, «ежели по-старославянски»). А ведь виной всему эти проклятые бабские «лёгкие» цигарки Virginia Light, а я всего-то лишь чуток подправил – паяца, други, не казните…

По-моему, неплохо! Или даже… хорошо? Ну а как вам-то? Спасибо, мне так приятно!

Мой Ад на Земле и под нею

Мне как-то приснился загадочный сон, будто бы я в Аду, и Ад для меня – это когда в маленькую комнатку некуда больше складывать накопленные вещи. И там, «в нехорошем месте» всё это переживается мною мучительно тяжело…

Я что, правда, такой? Современная реинкарнация Плюшкина? Блин, подонок Руслан весело брякнул, что да… Как это всё-таки грустно однако, но должны же быть у людей безобидные недостатки!

Наверное, эта курьёзная страсть к маниакальному собирательству родом из призрачного детства, где забывчивые родители как-то не весьма регулярно дарили мне заветные игрушки и книжки, что так истово жаждал их ненормальный ребёнок. Ну и что ж вы хотели…

Да, я одержимый собиратель волшебных цветных кружочков – пластинок, «си-дишек», а также редких, и не очень, книжек, советских значков, отменённых во славу «евро» иностранных монет, гитар из детства и взрослых дорогих, стикеров с «лого» метал-бэндов и высокомерными личинами рок-идолов…

Перечислено, ясное дело, далеко не всё то барахло, что я прячу по углам моей захламленной конуры, но масштабы приблизительно становятся предельно (или беспредельно?) ясны моему дорогому читателю. Может быть, даже в этот самый момент кто-то из вас набирает номер невесело знаменитой «Ганнушкина», чтобы опасного мальчика прихватили в дурдом. Если что, там и ищите меня… Пока-пока, жду передач, свиданий, галоперидола!

Вроде бы, всё наспех написанное выглядит законченным, но придётся всё же накропать подземный постскриптум – снова, как на карту в масть, наткнулся на темку из пекла, которая будто нарочно попалась мне на дурные глаза, чтобы втиснуться в этот микро-рассказ…

Это до курьёза очень странно, но мне снова приснился не менее удивительный сон, что я опять в Аду и, будто военную службу, прохожу там всякие ужасные тамошние круги, испытывая кошмарную боль, находясь на каком-то дьявольском колесе, где боль на каждом из витков доходит до чудовищного пика. Причём на этом, теперешнем моём круге она почечная, а я-то хорошо на опалённой своей шкурке знаю, что это такое. И доходя до этого «волнующего» пикового момента, мне будто бы каждый раз, то ли гуманно, то ли иезуитски предлагают: «Давай, минуем этот «сладостный» момент?». Но всякий раз я упрямо отказываюсь, мол, нет, я виноват – жарьте!

Как-то невесело всё закончилось… Я не хотел…

Кощунство или нет?

Я до сих пор малодушно не решил, оставить ли эту дикую дневниковую запись в не менее безумной своей книжке…

«…покачиваясь от утомительного и ненужного опьянения, я направился «по этому самому» нетрезвому делу, уж, пардоньте, отлить. Но прежде привычно ополоснул уставшую от выпитого физиономию, и капелька прохладной воды упала мне с мокрого лица на… Было необыкновенное ощущение, нет-нет, не сексуальное, хотя это было определённо приятно, стало легче и очень чётко возникло осознание, что это было прикосновение Господа.

Так кощунство или нет? Мне так хотелось бы, чтобы я не ошибся…».

Снова сомнительная журчащая тема

Я смотрю на зелёные сочные листья деревьев из окна (эстеты не ругайтесь) общажной сортирки. Как всегда, отважно вынужден это признать, снова, будто подросток возле метро, пошло накачан дешёвым пивом, ну и, соответственно, помогая себе не лопнуть, почти философски размышляю – а может, это самое красивое в жизни, что я и видел-то…

А прелестная картинка и впрямь просто поразила меня необыкновенной красотой, чёткостью и законченностью. И ведь, смотрите-смотрите, они же ещё, милые, свежие мои деревца, так трогательно кланяются мне и приветливо машут ветками…

И чем та жизнь, маленькое совершенство в нелепой ситуации, хуже приличной, благообразной серости, в которой мы находимся каждодневно? Прям, хойку, блин! Смех, да и только! («Смех, да и хойку» – не премину, конечно же, сморозить я в завершении общего маразма).

Что ж, придётся разбавить трепетную лирику уличным цинизмом… Тем более, что щекотливая тематика места, где застало меня лукавое просветление, напоминает мне о случае из туманного детства.

Мы с Лёшкой Вареником, исчезнувшим моим дружком, совсем ещё мелкие, невольно застали одного помятого дядьку в годах, шумно и от души писающим на стену, в общем-то, вполне приличного места – стена, как-никак, была школьная. «Ну прижало дяденьку…» – нетвёрдым извиняющимся тоном, раскачиваясь на ветру, промолвил нам тогда «поддатый» мужичок. Мы же, успокаивающе заверив бедолагу, что, мол, «ничё, всё в норме и порядке, дяденька, со всеми же случается», стремительно сбежали с места орошения, почти не сдерживая смех от этих простодушных извинений незадачливого любителя советского разбавленного пивка.

Вот теперь финал! Немного грубовато, но зато без лишних сантиментов!

Ещё одно весёлое слово о «трудовых лагерях»

В любых советских (а думаю, и «вражеского западного блока») детских лагерях отход ко сну непременно сопровождался «страшилками» – рассказами наивного пугающего содержания.

Это были легендарные, неизвестно каким народным сказителем сочинённые, лубочные истории про «красную руку», «чёрный рояль» с пауком-кровососом внутри, ну и приевшаяся уже всем «хоррор-стори» про «гроб на колесиках». Да! Ещё, пожалуй, весьма вольные пересказы прочитанных фантастических рассказов, по мотивам Лема, Конан Дойла и Герберта, нашего, Уэллса.

Хороший рассказчик должен был добиться такого мистического эффекта в притихшей палате, чтобы холодок ужаса пробежал взад-вперед по спинам потерявших сон детишек.

Такой чтец в нашей комнате имелся. Он замогильным голосом начал вещать краткое содержание «Дома Ашеров» популярного тогда в советском народе Эдгара По. Приводились подробные красочные описания мрачного ландшафта и гнетущей природы с добавлением обязательной подростковой отсебятины, которая несколько опошляла повествование, но вместе с тем и делала всё это «бульварное чтиво» более достоверным, приближая его не слишком высокий стиль к вкусам непритязательной лагерной публики. В подробных смакованиях деталей заточения граждан в средневековых склепах живьём, наш идеальный рассказчик и завершил выступление под восторженные шёпоты запуганных ву́смерть школяров.

После триумфа «Дома Ашеров» начать вещание своей сомнительной байки было абсолютным творческим самоубийством. И, конечно же, я опрометчиво решился на этот акт позорного «аутодафе»…

Мною был выбран совершенно невыигрышный эпизод из «Каникул Кроша» – очень уж хотелось чуть-чуть приблизить «невзыскательного слушателя к высотам социалистической прозы». Уже к первой трети моего вдохновенного доклада я осознал всю абсурдность моей выходки. После завораживающего По мой детсадовский рассказик был чистой воды позорищем, и только железная моя воля позволила завершить сей утомительный для одноклассников спич.

Это, наверное, и называется актёрским провалом, но мой позор был пока ещё не совсем полным, а таковым он стал лишь после незабываемой фразы острослова-одноклассника Лёшки Вареника: «Классно ты, Гош, рассказываешь, засыпается так хорошо, на раз просто!».

И хоть это было смертельно обидно услышать от друга, но не оценить такого замечательного, просто «в абсолюте», сарказма я не мог и, вдохнув поглубже воздуха, дабы пропали «творческие обидки», добродушно рассмеялся, почти забыв о своём прилюдном фиаско.

Чем всё хорошее и светлое может «сказочно» обернуться

Я очень устал пить… Можете мне иронически не верить, но эта пошлая привычка у меня уже в печёнках, причём уже в самом прямом и переносном смыслах! Если б мне не было так ужасающе скучно, я никогда не заливался бы этим жутким манером, как глушит ром без «колы» английский удалой пират. А так… Дайте же мне, наконец, точку опоры, и я…

А пока некрасивая правда такова: я рутинно бухаю от невозможности играть людям свою самодельную музыку и тяну за собой на илистое дно самообмана бедную Ражеву (когда-то ветхозаветно давно) и брата Руслана (до сих футуристических пор)…

Я в своё время даже придумал для нас эдакое вымышленное «социо-музыкальное трио»: Братья Бухалины – Буха́р и Бухо́р (и специальный гость сестрица Буханочка), ну то есть я, Русь и Иришка. Не очень весёлая шутка, правда?

Я всегда очень боялся, что стану нищим, нет-нет, не таким нищим-аристократом, коим полноправно и справедливо являюсь, а натурально, спившимся, старым и грязным бродягой без угла и куска хлеба. Как представлю себе эту волшебную картинку, где мы, побродяги в лохмотьях и с котомками наперевес брёдем под ледяным дождём беспросветной ночью, не зная куда, становится просто невыносимо жутко… Может, как-то ещё вырулит наша кривая судьба, и бодрыми старичками мы доживём свой век в нормальном обыкновенном доме, с бутербродом с колбаской в одной руке и чашкой душистого кофе в другой?

Однажды я выходил с «замечательного» метро Курская к шумному вокзалу, дабы сесть на скорый поезд до «неласковой родины», как положено жестоко раз в месяц. А навстречу мощному потоку выходящих гуманоидов двигался пьяный косматый бомж, чтобы, напротив, проникнуть в спасительное тёплое помещение. Из-за бесконечно выпрыгивающих из стеклянных дверей граждан он никак не мог заскочить в метрошку и, обращаясь к непрекращающейся людской волне, бодро выпалил: «Привет, пацаны! Сколько вас там?!». Я аж рассмеялся от такого, «на кураже» глумливого тона, а потом вспомнил о своих вечных страхах и враз как-то погрустнел – добро бы ещё остаться таким бродяжкой-бодрячком, а то на жутких московских вокзалах встречаются и совсем уж мрачные личности, превратиться в которых было бы просто Адом на Земле.

На Киевском вокзале, думаю самом жёстком в Москве, я случайно лицезрел короля бомжей, который в живописной рванине восседал на бортике подземного перехода в окружении преданной и плохо пахнущей челяди. Был он громадного роста, гладиаторских габаритов, имел свалявшиеся в паклю волосы и такую же бороду чуть не до пояса. Одет он был в нечто такое, вроде просторной до колен рубахи грязно-серого цвета, что вызывало в памяти образ расстриги-юродивого времён Петра Алексеевича. Общий колорит довершали огромные загорелые и заскорузлые кулачищи, которые он очень скоро не преминул показать в деле.

Среди благоговейно расположившихся у ног грозного Короля Бомжей раздался тревожный ропот – появился несанкционированный чужак. Какой-то левый «подбомжик», явно не из местного «намоленного» района, попытался проскочить в переход, осторожно минуя опасную босяцкую свиту. Попытка была чрезвычайно отчаянной и, конечно же, неудачной: Король, приняв сигнал бдительных верноподданных, чуть привстал и совершенно беззлобно, но с нечеловеческой силой врезал кулачищем в череп лазутчика. Такого кульбита в воздухе и последующего длительного переката по ступеням я не наблюдал ни в одном «европейском цирке» и ни в одной каскадерской сцене из боевиков Джона Ву. После необходимой экзекуции наш Титан очень спокойно уселся на нагретое могучим телом местечко и вновь замер в нирваническом оцепенении, а благодарные слуги его долго ещё с гордостью и обожанием посматривали на своего справедливого Батюшку-защитника.

Снова вот попытался повеселее закончить мрачноватую эту главу, но получилось, как всегда, как-то не очень… Ну а стало быть, так оно и нужно – в назидание всем нам, «романтикам рокенрола», чтоб не забывали, чем всё хорошее и светлое может «сказочно» обернуться.

Люди, я люблю вас!

Если бы не неспешные прогулки по родной обманщице-Москве или, напротив, суетливые пробежки галопом по суровой столице, вряд ли получилась бы эта книжка такой разноцветной. Столько же всего весёлого до колик и печального до слёз примечаешь невольно, когда бродишь бездельником по незнакомым местечкам или несёшься занудой по привычным делам в тысячу раз обеганной местности.

Поворачиваешь любопытную голову налево и видишь озадачивающую надпись «Клиника головной боли». Обозвались бы ещё зловещей вывеской «Головные боли», чего уж там. Начинаешь гадать, что же имели ввиду родители сего двусмысленного слогана, и надеешься, что всё же не вечной головной болью награждают они за щедрую оплату пациентов-мазохистов.

Бросаешь взор направо, и… «Из зеркала «Автобанка» на меня смотрело опухшее, рыжее, волосатое существо и смотрело оно с каким-то испуганным интересом…». Ага, стало быть, я снова с похмелья… Но расстраиваться не нужно, мои милые дамы, каких-то пару дней просушки и я снова ваш – «гибкий и эротичный рок-стар».

Совершенно бесконечный материал для «самодельного романа» – вечное, как урбанистический наш мир, метро. Вбегаю в вагон, вредные двери едва не прищемляют меня за хвост, у-ф-ф, успел-таки! Плюхаюсь на сидение, залихватски достаю книгу, одновременно довершаю ежедневную «интеллектуальную нагрузку», включая на полную катушку плейер, и начинаю уже было исчезать из бренного мира в «фальшивые грёзы искусства», как…

Вижу рядом старушку-нищенку, такую несчастную, маленькую, очень бедно, но подчёркнуто чисто одетую. Вроде бы это я должен жалеть её, скорее всего бездомную, но она смотрит на меня с таким состраданием, будто всё ей известно о моей неприкаянной жизни – что я такой же бездомный, что неотвратимо спиваюсь, что нет у меня детей и может уже и не будет, что ничего не умею, а заработать на честный хлеб своим ремеслом поэта и балалаечника уж много лет, как не выходит… И вдруг она в какой-то совершенной трогательной святости начинает гладить меня по руке шершавой своей ладонью, как делала когда-то в детстве покойная моя бабушка Александра Николаевна. А я же, не видя в этом ничего странного и ненормального, кроме как человеческого тепла, тоже глажу её тонкую, как у птички, иссохшуюся лапку. Так тихо и проехали мы до своих станций с глазами, полными слёз, не произнеся ни единого слова и даже не простившись…

Люди… Милые мои, хорошие люди… Сколько видел я вас, скольких сердечно любил и сколькими от души восхищался! Эти маленькие нелепые истории, не имеющие ровно никакого серьёзного смысла в жизни, но именно они и украшают её, делая не такой обязательной, а просто приятной, нежной и славной…

А вот ещё одна забавная необязательность: как-то после совместного музицирования с Лёнькой Липелисом, известным более, как DJ Lipelis, мы легко дефилируем эдакими помятыми денди по шумной Тверской, и он беззаботно рассказывает о том, что у них там, в родной Пензе имеется местная культовая настойка – «Петушки». Мол, субстанция настолько вкусная, что пьёшь и оторваться от порочного процесса просто невозможно, а посему необходимо быть крайне осторожным, «затягивает так, что даже заиграться можно с «Петушками». Ну не мог же я, как «природный интеллигент», на сие не заметить или даже, скорее, ввернуть: «Лёнь, это очень рискованное выражение – «заиграться с петушками», не находишь?». Обоюдное осознание сомнительного оборота приводит обоих потёртых пижонов в неистовый смеховой экстаз.

Кстати, именно он, зубоскал Лёнька, напомнил мне это незабываемое детсадовское: «Умный, умный, по горшкам дежурный!». Какая прелесть, а то я уже напрочь забыл эту многослойную первобытную субкультуру.

Ещё один неожиданный щелчок в голове и перед глазами тощая фигура бармена из той же вездесущей «Репаблики». Этот «модник в кубе» пытается в связи с неожиданным переездом сбыть стиральную машину одной местной девице: «Да забирай даром, так, пузырь вкусненького поставишь, да и в расчёте». Корыстная и неблагодарная девчушка продолжает допытываться: «Да? А какая машина?». Бармен, уже явно раздражаясь такой бестактности, ибо «дарёному коню» всем понятно чего, в праведном гневе голосит: «Какая, какая?!! Пизд…тая!!!».

Нужно отдать должное и нижегородским чудикам! В основном, правда, это персонажи с такими уж «закидонами», что приводить примеры в такой «серьёзной книге», как моя, будет моветоном, но кое-что всё же попробую нарыть в дырявой своей памяти.

Одно недолгое и зыбкое времечко в Нижнем я работал, как я это называю, «продавцом батареек», хотя, конечно же, помимо «них, маленьких» торговал я ещё каким-то таким же дерьмом – видеокассетами, шнурами и прочей дрянью. И вот там, в этом оригинальнейшем заведении, один ловкач-продавец залихватски «барыжил» гашишем, и всё достойное общество страшно «дуло», дабы не нервничать перед самодурными начальничками и дебилами-покупателями.

Это была одна из самых жутких моих работёнок, поскольку здесь на меня пытались весьма профессионально повесить кругленькую сумму, которую я бы отдавал, думаю, и по сей далёкий день.

Оказалось, что милые мои напарнички уж год как бодро продавали самые дорогие позолоченные кабели, хромовые кассетки, да впрочем, и всё подряд без всякой там «смешной, ненужной кассы», а так, душевно запросто и в свой родной карман. Как, по-вашему, можно сие квалифицировать гордым словом «афера»? Ну, разве что афера «по-нижегородски». Ну а как только в отделе чудесно появился такой классический «лошара», как я, они троекратно возблагодарили судьбу за посланного им недотёпу и… Стремительно уволились и магическим образом испарились!

Как вы, конечно, догадались, мои прозорливые читатели, на следующий же день была тут же назначена инвентаризация, и с негодующим пафосом в тоне мне был предъявлен чудовищный счёт за наворованное до меня барахло. Я уже приобрёл было крепкую веревочку и душистое мыло, но местные бандюки, как выяснилось, всё же знали своё непростое дело не понаслышке, и на следующее яркое утро оба растратчика за шиворот и, подгоняемые отеческими пинками, были доставлены на место преступления.

Казалось бы, я счастливо спасён и торжественно реабилитирован, но не на таких простачков напали наивные хозяева этой раздолбайской лавчонки. Эти два шулера долго химичили что-то с документами, и волшебным манером выяснилось, что они не делали ничего дурного, а лишь вышла «нелепая запутка с бухгалтерией».

Долго, с непониманием носорога «бизнес-боссы» и криминальная охрана водила беспомощными взглядами и вдоль и поперёк хитроумно исписанных бумажек, и эти замечательные «гаврики» были отпущены вновь! Вы вообще можете в такое поверить? Я – нет!

Ну и тогда было принято грамотное решение вернуться к беспроигрышному плану № 1, то есть снова повесить недостачу на новичка-ботаника – это на меня…

Отчего-то во мне проснулась дикая жажда расколотить эти вечные бетонные блоки несправедливости, и малодушные мысли о спасительном суициде были отвергнуты раз и навсегда. Однако, поразмыслив как следует, я осознал, что все логичные способы доказать детскую невиновность не прокатят – кинуть меня решено было окончательно всем дружным «быдляцким» коллективом.

И я предпринял единственный и неизбежный путь – просмотреть запутанные записи моих вороватых предшественников и перемешать их ещё круче! И это опять гениальным образом сработало! Дело в том, что мозги неандертальцев очень невелики и маломощны, и сколько ни скрипели жернова их крошечных извилин, они так и не поняли, где эта проклятая недостача.

С меня вычли, словно гол престижа, символические бабки за одну лишь дохлую кассетку, что я случайно пропустил при своем анти-бухгалтерском «кручу-верчу». Ну а я же скорёхонько уволился, благодаря неожиданной смекалке, доставшейся мне явно от практичного, но остроумного отца.

Да! Там же, в гордом отделе батареек трудился мой новый «партнер по бизнесу» – бывший телевизионщик, переживший очень тяжёлый развод с коварною женой. После такого богемного промысла он собирался тихонько пересидеть суровые времена, ну а затем воскреснуть, подобно птице Феникс, «в новом блистательном «ти-ви» проекте».

Но былая артистичность периодически брала верх над серой ипостасью торгаша, и тогда он мог рискованно сморозить недалёкому покупателю любую пургу, вроде: «А вы смотрели фильм «Смертельная Смерть-2»? Да? Ага! Значит, вам нужно обязательно ознакомиться с «Кровавой кровью-1» непременно, просто непременно!».

А ещё он почему-то был влюблён в нечастое словечко «ба́хнуть», которое означало в его личном словаре, ну, скажем так, «переспать». «Словечечко» это вертелось и так, и сяк, склонялось на разные фантастические лады, и апофеозом этого филологического жонглирования явился шизофренический ответ покупателю на невинный вопрос: «А чья же это музыка?». «Музыка Александры Бахнутовой!» – взамен, как вы понимаете, заслуженной нашей советской композиторши Александры Пахмутовой.

Также он мог в упоении и с каменным лицом бесконечно втирать провинциалу-покупателю: «Да вы что? Эти фонари прошли клинические испытания на Северном и Южном полюсах, их ручки никогда не замерзают, а лучи растапливают даже вечную мерзлоту!». Я, спрятавшись под прилавок и согнувшись пополам, просто умирал со смеху, с трудом сдерживая рыдания от хохота, а эти простофили доверчиво кивали ему и изумлённо покупали копеечные фонарики «для отважных ледовых путешественников».

Где вы сейчас, родные мои чуваки и чувихи, с кем мне было так весело и грустно? Я же сердечно люблю вас, найдитесь уже, и пусть у вас всё и всегда будет сказочно хорошо…

На сборах

Я прекрасно помню, какие презрительные кривые усмешки состроили бывалые, «по чесноку» отслужившие «армейцы», на смелое заявление одного неумного очкарика с военной кафедры, что «отважно прошёл военные сборы»: «А вот у нас в армии так было…». Да-а-а, он был в этот момент по настоящему жалок, а глупые слова, вылетевшие из уст этого заморыша (и притом офицера запаса) заставили устыдиться всех нас – студентиков, которым выпало счастье месяцем полукурортного времяпровождения откупиться от двух кошмарных лет регулярного мордобоя и неизбежного отупения.

Добирались мы до части, где нам предстояло познать на своей нежной шкурке все прелести сурового солдатского быта, аж двумя поездами, да одним автобусом, словно заметая следы от возможных иностранных шпионов, жаждущих проникнуть в секреты расположения стратегических радиолокационных станций.

Кстати, на военной этой самой кафедре у нас имела место быть такая маразматическая затея, как «секретный чемоданчик». Он представлял собою монструозный короб очень советского дизайна, где под страхом расстреляния бережно хранились наши тетрадки и пособия «такой невероятной важности», что избирался даже специально обученный человек, который обязан был сей чемодан принимать на руки каждое утро занятий. А после всё это «таинство» запаковать и сдать под роспись в не менее секретную комнату.

Этим «специальным» человеком был я. Дело в том, что очень быстро ваш покорный слуга просёк, что каких-то серьёзных забот с этим трогательным ритуалом у меня не возникнет, а вот червонец в месяц, что полагался к нищенской нашей «степухе» за эту почётную миссию, можно будет с толком поменять на заветные японские кассеты с различным «рокенролом». Записывались же они, вожделенные кассетки в подозрительных «шарашках», что гордо именовались «студиями звукозаписи».

Но вершиной советского военного, так сказать, маразма была подписка о неразглашении секретнейших сведений, кои поведают нам наши мудрые преподаватели по теме этих вот самых РЛС – пресловутых радиолокационных станций. Всё «секретное» дело было в том, что те РЛС, которые мы прилежно «якобы изучали», были сняты с производства лет сто назад, и тайные сведения о них могли заинтересовать лишь только какого-нибудь совсем уж слабоумного агента империализма. Но даже, если бы сакральные откровения про эти загадочные механизмы были и вправду актуальными, то и в этом случае любопытным шпионам пришлось бы отчаливать до вражеского дому не солоно хлебавши – никто и никогда ничего не учил, и ни бельмеса не понимал на этих «боевых» парах. Мы лишь чутко дремали всем героическим расчётом под мерное «бу-бу-бу» сурового офицера-препода.

Примерно минуты через две после ленивой загрузки личного состава в поезд, ко мне подошел Андрюха Варкентин, крепкий и весёлый малый, и, протянув открытую бутылку пива, по-отечески молвил: «Держи! Отрывайся пока можно, скоро у тебя этого не будет…». Вняв сему неглупому совету, я взалкал напитка и понеслась… Отчаянно доставалось всё, что было «на всякий случай» припасено перед армейским десантом – пивко, водочка, «бормотушка», шампань, чистый и уже заботливо разбавленный спирт, ну и немного немудрёной провизии, так, что называется, «к столу»: прославленные плавленые сырки «Волна», пошлые варёные яйца и разносортная колбаса, поглотившая своим навязчивым духом все запахи целого поезда. К вечеру будущие офицеры были пьяны настолько, что могли уже считаться по праву офицерами действующими. Были педантично разбиты все окна в обоих тамбурах, и худо стало многим там же, а посему пол в тамбурах представлял собой зрелище просто апокалипсическое.

Наутро наш родной подполковник Меженин с убийственным хладнокровием выслушивал надрывные крики шокированной адскими метаморфозами проводницы: «Да что же это такое?!!

Да кто же за это заплатит?!! Я это так не оставлю, вы мне всё возместите!!! Какой номер вашей части?!! Откуда следуете, я вас спрашиваю?!!». Ледяные глаза бывалого офицера были по-прежнему бесстрастны, и лишь уголки его упрямо сжатых тонких губ чуть выдавали жестокую усмешку. Так, совершенно преспокойно, он дождался полной выгрузки похмельного и опухшего «социалистического студенчества» под страшный вой и безумные рыдания бедной проводницы, и, не проронив ни слова, с достоинством отправился за нами, замыкая наше нестройное и нетвёрдое шествие. К чести его, он не издал ни звука по поводу сего малопривлекательного инцидента и ни разу не упрекнул нас – двуногих животных за скотоподобное поведение.

Как вы уже понимаете, бодун по прибытии в часть был совершенно бронебойного качества, и естественный интеллигентский страх перед месячной, пусть детской, но всё-таки службой, увеличился многократно. Дрожащие от холода, голода и адского похмелья, мы были согнаны и построены перед местным усатым и сипатым майором, который абсолютно без приветствия начал знакомство с нами самыми первыми нежными словами: «Товарищи курсанты, бл…ть, ну чё за ху…ня?». Ну и так далее, когда непарламентарные выражения не имеют конкретного смысла, а лишь выражают сложное эмоциональное состояние утомлённого скукой русского офицера.

В трогательной вступительной беседе он всё же дал некоторые ценные советы и практические рекомендации по несению службы в этой «необычной» части. К примеру, помимо прочего было высказано такое милое предупреждение перед первым отбоем: спать ночью всем никак нельзя – сапоги и обмундирование тут же спи…дять солдатики и немедленно обменяют на наркоту. Так мы «случайно» выяснили, каков контингент наших будущих бравых сослуживцев и настроение стало ещё более приподнятым.

Что было тут неплохого – нас не били. Проживали мы, будущая «вшивая интеллигенция», в одной казарме с «реальными» военнослужащими срочной службы. Правда, опасаясь антагонистических «непоняток», мудрые офицеры расселили нас по одной стеночке, а напротив располагались законные «салаги», «черпаки» и «дедушки».

Не знаю уж отчего, но опасные «дедули» нас не трогали, возможно, скорое присвоение громких званий «летёх» запаса придавало нам некоей сакральной неприкосновенности. С нами заводились неспешные беседы за жизнь и сыпались дичайшие откровенности, вроде той, что сообщил воровской внешности щуплый, но агрессивный «дедушка».

Явный бывший гопник и какой-то, ну, просто «полузэк», он «душевно» поведал о прежнем своём многотрудном житии. Проходил «среднее необязательное» обучение он, как ни парадоксально, в музыкальном училище, и действительно, поигрывал понемножку на всём от барабана до гитары. Но параллельно музыкального парнишку сильно увлекал криминальный флёр, и условные сроки не заставили себя долго ждать. Основной инструмент этого странного существа был гобой (!), и он с беззаботным шизофреническим смехом открылся нам, что сначала потерял трости от него, «а потом и сам гобой прое…ал».

Периодически мы вынуждены были присутствовать при разборках и экзекуциях разношёрстного рядового состава. Раздумчивые беседы, вроде той, что состоялась между чудовищно накаченным садистом-таджиком и нашим уркой-гобоистом были не редкостью: «Маладые савсэм аху…ли!!! Маге нада бы ёб…уть!». «Гобоист» милосердно и даже где-то гуманно ответствовал: «Да-а… Магу жалко немного…». Темпераментное дитя Средней Азии было крайне возмущено такой преступной мягкотелостью и мгновенно отреагировало в правоверном гневе: «Чиво, пилять, жялка?!!». Одним словом, Мага «огреб своё» этим же томным вечером – вороватый «покровитель муз» вырубил его одним мощным хуком. Признаться, такого поставленного удара я не наблюдал прежде в живой природе. Эдакие вот были боевые времена и нравы, братцы вы мои, да кролики…

«Салабоны» имели некоторое численное превосходство перед мрачными старослужащими, и как-то наш замечательный «исследователь породы человеческой» Дюша Сапрыкин задал справедливый вопрос гобоисту-нокаутёру: «Слушай, а если они все вместе соберутся и тебя отмутузят?». «А я тогда завтра кого-нибудь из них зарежу…» – совершенно бесстрастно и без всякого эпатажа немедленно отозвался «мультиинструменталист поневоле». Он говорил правду. Всем сразу стало жутко и гадко.

Каждую ночь, словно в кошмарном сне, я лицезрел со своего привилегированного второго яруса кровати, как «дедули», подбадривая лёгкими пинками, заставляли сонных «салажат» тащиться на кухню и жарить там картошечку с лучком для заскучавших по «домашнему» «старшаков».

Да, армейская жратва это совершенно отдельная и трепетная тема! Прибыл я на сборы, в общем-то, совсем не толстяком – ординарные семьдесят два кило при росте метр восемьдесят один. По отбытии на родину вес моего измождённого событиями тельца поспешно сократился до скромных шестидесяти четырёх. Каждый Божий день мы покорно ели приблизительно одно и то же – суп-баланду, иногда даже без соли (перебои были даже с «белой смертью»). Мясо отсутствовало в этой похлебке по принципиальным соображениям местного хлебодара, а ежели в миске чудесным образом оказывалась хоть одна долька картошки, это считалось Милостью Небес, и везунчика долго и уважительно похлопывали по плечу. Думаю, не нужно пояснять, для каких «благороднейших целей» исчезал дефицитный картофель из скудных солдатских закромов.

До сих пор я не уверен, кого же винить в этом, ну совершенно отвратительном вкусе местного армейского супчика – бездаря-повара или тотальное отсутствие украденных неизвестными лиходеями продуктов. Но факт есть факт – «баланда», хоть и с отвращением, но съедалась только обильно заедаемая чёрствым хлебом и то лишь потому, что «второе» плюхалось в ту же осквернённую тарелку, и вариантов пропустить первое блюдо просто не было. Отказ от «первого» влёк за собой автоматическую депривацию и «второго». «Второе» тоже было весьма примечательным – это была всегда исключительно гречка с обязательной столовой ложкой кильки в томатном соусе. Интересно, смог бы я сейчас затолкать в себя этот благоухающий букет кулинарии?

Когда количество кусков хлеба за поспешный (всё же происходило строго по расписанию) солдатский приём пищи неожиданно сократилось до трёх, самые оголодавшие начали проситься на работы хоть бы и на «песчаный карьер», как в избитом фильме про Шурика, лишь бы сменить «благородную кухню» на «всё что угодно, но только не это». И четверых счастливчиков, включая меня, отправили в другую, более крупную часть.

Сами же мы обретались на так называемом «Ка Пэ» или почему-то «семёрке».

Там, в «иноземной» части мы вкалывали и в хвост и в гриву на штукатурке, покраске и побелке какого-то загадочного свинарника, падая к вечеру от изнеможения. Но! Обеды и ужины в новом расположении нашего бравого каре были божественны: суп из барашка, острый настолько, что каждая проглоченная ложка вызывала просто неприличные для мужчины слёзы. Причиной тотальной «слезоточивости», как выяснилось позднее, было то, что расторопный повар-узбек стащил со склада целый здоровенный пакетище с перцем, и в приступе ностальгии по азиатской родной кухне приправлял суп такими наркотическими дозами, что и сам с умилением крякал. А ещё ведь подавались милые советскому сердцу котлеты с «пюрешкой» и главное… Курировавший нас добряга-старлей, одаривал нашу бригаду шабашников тайным бонусом – такими деликатесными консервами, что после за всю жизнь свою я и не пробовал ничего сравнимого с этими экзотическими рыбами и моллюсками.

Я назвал это дикое помещение свинарником потому, что как-то оно очень напоминало мне этот «весьма нужный и полезный стратегический объект», а вообще, назначение этого таинственного здания неизвестно было даже тому странному офицеру, который присматривал за нами. Был он маленький, худенький и сердобольный.

Разок при штукатурке пространства возле розетки меня не хило шибануло током, и «старлей» заботливо испросил для нас стремянки, дабы появилась возможность маневра при опасном электрическом соседстве. Он ласково говорил в телефонную трубку кому-то: «Подкиньте стремяночек, очень надо! Ну росточка-то Бог не дал ребяткам, как и мне!». Нет, сам-то он, конечно, был явный низкорослый «пиз…юк», но эти странные сравнения, словно мы были какие-то африканские пигмеи, были презабавны и даже немного обидны – ростом меньше метра восемьдесят в нашей компании никого не наблюдалось.

Работали мы без халтуры, много и с огоньком. Неразгаданное помещение стремительно становилось чистеньким и домашним, и «старлей», откинувшись в любовании чуть назад, и цокая от восхищения языком, часто приговаривал: «Ах…ительно! Ах…ительно!! Великое дело делаете…». И это наивное смешение низкого и высокого стилей было настолько трогательным, что я умиляюсь каждый раз, как вспоминаю добрым словом нашего маленького спасителя!

В общем, последние несколько стахановских денёчков мы провели в тяжких трудах и последующих неудержимых пиршествах. Возвращаться на родимую «семёрку» ежевечернее не хотелось, тут, на воле вольной, мы чувствовали себя свободными работягами-бичами. Собственно, это чуть и не погубило нас, когда мы совсем потеряли бдительность и чувство армейской реальности.

Когда мы отправлялись «защищать Родину аж на долгий месяц своей неповторимой жизни», мы, конечно, укоротили наши студенческие патлы, но совсем не настолько, чтобы выглядеть настоящими «забритыми» солдатиками, совсем не на столько…

Если на «КП» к нам привыкли быстро, да и место это было совсем уж заброшенное и отдельное настолько, что оборзевшие напрочь «дедушки» неспешно шествовали на построение в шлёпанцах, а утомлённый борьбой за дисциплину офицерский состав смотрел сквозь пальцы на такие вольности, то здесь, в настоящей части было всё несколько по-другому.

За три недели нахождения «в армии» космы у нас отросли настолько, что местные солдатики уже с сомнением посматривали на странных обросших существ, зачем-то упакованных в солдатскую форму и «кирзачи».

Но когда нас заприметил цепким взором сухой истеричный полковник, похожий на экзальтированного Суворова, глаза его медленно налились кровью, ноздри начали бурно раздуваться и, задыхаясь от гнева и непонимания «сюра» происходящего, он страшно заорал: «А ну подойти ко мне, бл…ть!!! Кто такие, бл…ть?!! Почему не по уставу, почему не по форме, нах…й, бл…ть?!!». Наше смущённое и растерянное лопотание, мол, «мы тут курсанты из Нижнего», судорожное застегивание воротничков, носимых нами не по чину распахнутыми чуть не до пупа, привело шокированного «полкана» в такое исступление, что он, уже чуть было не визжа, бросился в контору, голося: «Я щас, бл…ть, позвоню!!! Я, бл…ть, щас всё выясню!!! Я вам такое устрою, такую, бл…ть, губу, вы навсегда, бл…ть, запомните!».

Как только батюшка «Суворов» скрылся за дверьми, мы, переглянувшись, моментально поняли, что спасёт нас и нашего любимого подполковника Меженина лишь дерзкое бегство. Мы быстренько закатились в автобус, курсирующий между частями, и преспокойно свалили, оставив оскорблённого в самом святом пожилого полковника гадать, было ли это страшное зрелище на самом деле или видел он всего лишь нелепое наваждение и зыбкий морок, ведь не могло же этого быть по правде, ну просто не могло…

Как и настоящим «бойцам» нам полагались классические «увольнения в город». На побывку отправлялись целой шумной кодлой, буйным поведением напоминая бурсаков из фильма «Вий», которых Владыка отправил на каникулы на вольные хлеба. У сердобольных киоскёрш выпрашивалось всё, что можно было выклянчить – пирожные, пиво, семечки. Кое-кто, из наиболее шустрых, умудрялись даже назначить свидания «барышням из киосков», ну тем, естественно, что помоложе.

Голодные, сердешные «солдатики» вызывают и до сей поры у женщин в провинции трогательную жалость и желание хоть как-то пригреть бедняжку-рядового. «Бедняжки» пользовались дамской сентиментальностью совершенно беззастенчиво, и с набитыми снедью карманами мы двигались дальше, обследуя занятные магазинчики, которых уже и не встретишь в больших городах. Вскладчину были прикуплены только самые необходимые вещи, без которых никакого досуга и не могло быть там, в жестокой неволе – это была водка и пионерский барабан, беспрестанно колотя по которому, мы и вернулись «к месту дальнейшего прохождения службы».

Там, на площадке для курения, трёпа и отдыха «старослужащих» в барабан для пущих акустических свойств было набита затейливая смесь из старых гимнастёрок и отслуживших портянок. Тут же спонтанно был организован академический оркестр из пары гитар и импровизированной ударной установки. Незамедлительно были громко и с надрывом исполнены хиты Чайфа про «Ой-ёй!» и «нетленки» Наутилуса о прощании с несбыточной Америкой.

И только я освоился с необычной перкуссионной группой, как чья-то сильная рука доверительно легла мне на плечо. Я вздрогнул от неожиданности и замер, ожидая наряда вне очереди за недостойное будущего советского офицера стиляжье поведение.

Позади меня объявился самый тихий и незаметный офицер нашей крохотной части. Он со значением посмотрел в мои испуганные глаза и проникновенно спросил: «Ты – барабанщик?». Считать себя таковым было бы неслыханным комплиментом моему простецкому трямканью, поэтому я честно сознался, что нет. Тогда он таинственно произнёс: «А ну, пошли со мной!». И театральным взмахом руки пригласил всю нашу «джазовую» ватагу следовать за собой.

И представьте себе, у этого по-хорошему чокнутого офицера была своя секретная комната, в которой стояла сияющая, словно весеннее Солнце, полностью экипированная и собранная новёхонькая барабанная установка! Какое счастье, что ненормальные «наши» люди есть и будут всегда и везде, даже на абсурдной этой службе, и как же от этого хочется петь, плясать и ЖИТЬ!

Дав нам неумело погреметь железом, он ловко взобрался за барабаны и сам лихо заиграл очень чёткие и смачные синкопы, заражая нас восторгом и восхищением. Это был его тайный, маленький мир, куда он мог спрятаться от неизбежного маразма службы, изводящего одиночества и этого крошечного пятачка земли, с которого он, быть может, и не соскочит уже никогда. Его лицо светилось счастьем – наконец-то было с кем поделиться и излить мятежную душу поэта!

Только для одного этого чудесного открытия я готов был отслужить хоть ещё и не один безумный месяц на этих дурацких, но таких «героических», да чего там, просто «краснознамённых сборах»!

Картошка и папироски

Хотел было написать пространное эссе о путешествии на «картошку», но вспомнилась только какая-то совершеннейшая глупость и «крупной эпической работы» не получилось…

Жили мы, кажется, в «Доме колхозника» – занюханном и снаружи и внутри заведении «камерного типа» с кроватками, типа «любовь со скрипом». На полу всегда хрустели песок, земля и окурки, в пространной комнате с нами жила крыса, которая постоянно хрумкала нашим печеньем, куда бы мы его в отчаянии не запрятали. Даже запертый ящик стола не был для неё препятствием – наутро пакет был привычно пуст! И как она туда забиралась?!

Когда я написал «мы», я имел ввиду мужескую часть нашей благородной экспедиции – наши робкие и не очень девчонки расселились по вредным и сугубо корыстным бабулькам. А в благородные своды защищаемого государством исторического памятника «Дома колхозника» заселились исключительно я, мой верный собутыльник Макс Лоскутов и два крепких деревенских паренька Лёлик и Паня.

Симпатии этих суровых ребят, прибывших на практику из другой, альтернативной деревни, разделились сразу. Мрачноватому Пане приглянулся брутальный Макс, и они общались как-то душевней. Ну а раздолбай и весельчак Игорян сразу нашел общий язык с Лёликом – знатным хохотуном и любителем травить байки.

Ещё до отъезда нас заботливо предупредили о предстоящем знакомстве с местными фирменными котлетами, которые могут шокировать утончённый городской вкус. В первый же заход в столовку Лёлик выдал почти «петросяновскую репризу»: «О, котлетки! Знать, свинья подохла!». Крупногабаритный повар, он же и раздатчик был настолько смущён и обижен такой несправедливостью, что смог только лишь нечленораздельным интонированием выразить недовольство этим чудовищным поклёпом.

И действительно, на вид «котлеточки» смотрелись весьма невзрачными субстанциями и аппетита ну никак не разжигали в вечно голодном студенческом сердце. Но при осторожной попытке употребления они оказались вполне себе съедобными, а вот подвох-то заключался вовсе не в этом, а в том, что подавалось это простое, но крайне питательное блюдо практически каждый денёк и через неделю осточертело так, что заходить в местный общепит совсем расхотелось.

Поздними, полными сладкой жути, вечерами, нашим разнопёрым квартетом мы устраивали захватывающие чтения страшилок стереотипного «пионерлагерного» содержания. Особенно сильно и как-то трогательно по-детски пугался Лёлик, и умоляюще просил прекратить нестерпимую пытку ужастиками убогого содержания. В отместку он тоже простодушно попытался запугать нас, состряпав собственный самопальный «хоррор», предлагая такую сугубо мистическую ситуацию: «Представь, что к тебе бабушка умершая явилась, такая вся в похорональном…». Естественно, что затейливое «в похорональном» развеяло в пух и прах наивную попытку устрашить циничную аудиторию, что моментально разразилась разудалым гоготом.

Разумеется, не мог не запомниться и маленький субтильный препод с хитреньким лицом и причёской молодого Хазанова, который зачем-то начал со мной доверительно беседовать, обильно используя нецензурные завихрении, что крайне дико ему не шло. Ну, дескать, мы тут все мужики, на тяжких трудах, словом, грубое гусарское братство! Когда он наконец-то почувствовал моё демонстративное неиспользование «свойских и молодцеватых матюгов», то крайне смутился, и процент бравых грубостей снизился вполовину.

В далёкой деревеньке этой было всё, как у настоящих «рассейских» людей – местные дуболомы по ночам разъезжали с диким рёвом на тракторах, ломились к нашим девкам, пытались отметелить и нас, но, в общем и целом, всё почему-то обошлось. Скорее всего, спасительная прививка в лице «почти своих» Лёлика и Пани давала нам крошечные привилегии на тонкий момент праздного мордобития.

Иллюстративен пикантный случай, когда томным вечером наши невольные телохранители вальяжно прогуливались с «позволения сказать, дамами» из числа деревенских красоток. К ним подкатили двое жутких «местных» – это были реально самые опасные выродки, для которых не то что отделать до полусмерти, а и подрезать любого и совершенно без повода, было парой пустяков. Эти подонки деловито завели разговор о немедленной передаче с рук на руки «бывалых» девах, надо отметить, крайне развёселого поведения. «Светским барышням» по большому счету было всё равно, с кем провести кульминационную часть досуга, поэтому они благоразумно отошли, тихонько покуривая и осторожно посматривая на разборки титулованных самцов.

Шли напряжённые переговоры с применением дипломатического шантажа со стороны Лёлика и Пани в стиле: «Ну вы чё, пацаны, сами же потом в нашу деревню поедете, а там как после всего этого гостить-то будете?». Звероподобные аборигены же не боялись никого и ничего и были настолько агрессивны, что «дамы сердца» начинали с любовью и обожанием ласкать взглядами более витальных конкурентов.

И тут Паня (а, может, и Лёлик, уже не помню) прозорливо предложил самому «беспредельному» упырю отойти в сторонку и побеседовать приватно. Здесь, оказавшись на нужном расстоянии, когда слова парламентеров были недосягаемы для «милых девушек», он выдал то, что уже давно бы разумно предложил раньше: «Ну ты чё, не понимаешь, что ли? Я ж не могу при них-то, неудобно… Да забирай ты их обеих, они мне на х…й не нужны!». Вот какие шекспировские драмы разыгрывались на волшебных сельских просторах!

С умилением припоминаю ещё одного забавного «здешнего» – коренастого, но вполне безобидного и миролюбивого паренька, который так беззаветно любил курить, что поразил нас всех невероятным трюком.

Вообще-то, обряд курения в деревне имеет такое первобытное значение, что наличие папирос считается уже почти таинством, появлением светлого смысла в нудной и скучной сельской жизни. Это «по гамбургскому счёту» касается и всех курильщиков вообще – данным смертоносным процессом они заполняют огромные пустоты неинтересной своей жизни. Начинается священный ритуал – папироска достаётся из пачки привычным жестом, неторопливо разминается и щегольским жестом отправляется в рот, затем добывается живой огонь и следует расслабляющая долгожданная затяжка – и всё, происходит действие, ситуация меняется, в жизни происходит хоть что-то! Собственно, нечто подобное миллиард лет до нашей эры сформулировал сам чертяка Шопенгауэр. Цитировать таких маститых дядечек, конечно, пошловато, поэтому припишу-ка эти наблюдательные выводы себе, как народному философу.

Однако, вернёмся же к нашему фанатичному куряке, который, выцыганив у нас аж шесть (!) «беломорин», соорудил из них неким виртуозным манером единый огромный «балабас» и преспокойно, хоть и несколько демонстративно, выкурил его за один присест. Мы ошеломлённо ждали обморока, но храбрый парнишка поднялся и молвил: «Думал, х…ёво станет, а ничё, нормально, хорошо пошло!». Стрельнув ещё парочку «на дорожку», он покинул нас, оторопевших начинающих служителей «культа воскурения табаку».

Курить я бросил сразу и навсегда после «детсадовского» первого курса, когда осознал всю дурость втягивания в себя отвратительного дыма. Никогда это сатанинское занятие мне не нравилось, а тянул я этот отравленный дымок лишь, как идиотик, за компанию. Благодарю Господа, что так скоро освободил меня от этой самой глупой и страшной привычки, из-за которой люди сознательно убивают своё прекрасное тело, подаренное Всевышним.

Снова прошу прощения за высокопарности, которые не очень к месту, да и за нудные поучения тоже, но это, возможно, единственный раз, когда я высказываю свое категорическое и напрочь не толерантное мнение. Быть может, хоть разок мне удастся сделать и впрямь что-то хорошее этим своим антиникотиновым призывом, и, как минимум, пара-тройка молодых девчушек и пареньков не станут больше сжигать свои чистые лёгкие этой паскудной отравой.

Но чистосердечным постскриптумом вынужден признаться, что первые свои «раскурки» я совершал ещё аж в первом классе с дружком детства Миркой Ливеном. Придирчиво собирались наиболее эстетичные окурки, определялись в найденный и предусмотрительно прокипяченный мундштук и… По палисадникам, детским садам и стройкам производились тайные вдыхания дыма, после чего отвратительно кружилась голова, гадко мутило, но было очень интересно. Кретины! То есть, я хотел сказать – дети, ну что с них возьмёшь… С дебилов!

Эк, куда вывело меня по обыкновению! Начинал вроде с легендарной советской «картошки», а закончил прямо-таки истеричным антитабачным панегириком, уж не серчайте, милые, ремня не надо, не буду больше… Но сказать мне на эту сельскохозяйственную тему больше нечего, а как только вспомню чего «живописного» – будет вам тут же «Картошка-2» или «Возвращение зловещих животноводов», как местный Спилберг, отвечаю!

Научите меня хоть что-нибудь делать!

Как-то вдруг выплыла из памяти хулигана очень смешная картинка с одной из моих самых дурацких работ…

«Книго-музыкальный» магазин «аж на самой» Тверской. Начальство различных рангов – учредитель, его помощник, генеральный директор, да администратор сплочённо встали в кружок и, сдвинув головы и плечи и уперев руки в боки, очень серьёзно обсуждают чрезвычайно важные вещи, ну скажем, куда переместить стенд с новинками.

А «сблизились» же они все, как на подбор, словно персонажи знаменитого гейского комикса от Tom Of Finland – плечищи, спинищи, ляжки, задницы и даже мошонки так чрезвычайно и просто карикатурно развиты, что бедная «джинсура» просто трещит и лопается по швам («скузи», такая уж суровая правда живой природы). И вот стоят они, такие нелепые в своей важности и двусмысленности, а вокруг ещё «невзначай» выставлена куча дорогущих альбомов с гомо-эротикой (такая уж была магистральная политика магазина, почему-то…), и выглядит это настолько потрясающе, что я до сих пор загибаюсь от лучистого смеха.

Где же я только не имитировал кипучую деятельность…

А знаете что… Я очень хочу научиться строить дома из тёса, обжигать кувшины или рисовать портреты, серьёзно! Что-нибудь уметь делать настоящего, осязаемого, овладеть благородным ремеслом, что кормило бы мою семью… Научите, прошу! Ответа нет снова…

Говорят, что быть продавцом – это тоже искусство, может быть, может быть… Вот душевная иллюстрация этого смелого утверждения на ярком примере продавца музыкальной аппаратуры из славных 90-х! Вопрос задаёт робкий покупатель, судорожно зажавший за пазухой накопленные рублики: «Извините, а чем отличаются эти модели проигрывателей, по виду очень похожи, а цена разная?..». Специально обученный человек с явной «торговой одарённостью», развалившись и сыто отдуваясь, квалифицированно отвечает с акцентом гопника: «Ну этот пакруче буэт!». И вновь я безответственно хохочу, вспоминая все эти мои «трудовые декады»…

А в самом-то деле, чему веселишься, Игорян? Тебе уже так много лет, а что ты можешь? Песенки? Стишата? Вот эти вот словеса, что строчишь каждый день, будто ты почётный член Союза Писателей, и «десятого с двадцать пятым», как штык прибежишь за авансом и зарплаткой «прозаика»? Приятный баритон с заездом в тенора? Не смеши! А что мне остаётся делать?!! Только и смешить вас, мои верные друзья, что трудолюбиво добрались до сих далёких строк. Что мне делать?!! Подскажите, помогите, умоляю!!! Я не знаю, как жить…

Виноват ли я, что родился таким вот никчёмным человечком? Не знаю… И да и нет… Нет, уж лучше я снова буду горлопаном-клоуном, так я сильнее, обаятельнее и, мать вашу растак, привлекательнее! А вот и я!!! С вами снова целый день-деньской рыжий Гоги на ковре, встречайте и приветствуйте, любезнейшая публика!!!!

Ещё одна ненастоящая работка – торгую раритетным винилом и хорошим настроением на Ветошном переулке, в самом сердце моей Москвы! Заходят типичные, важные и хорошо пахнущие актуальным парфюмом мажористые ди-джеи – девушка и парень. Все такие цветущие и пышущие журнальным здоровьем, и оба в ямайском загаре. Парень демонстративно накачан и одет во всё, что гарантированно подчеркнёт мышцы там, где нужно, девушка же стройна, словно трепетная лань после вынужденной диеты во время засухи на полгода.

Деловито выкладывают флаеры на безалкогольный рейв и всячески заостряют на этом «антиалкогольном начале» наше внимание, дескать, «мы за трезвую энергию, это важно настолько, что мы будем парить ваши мозги весьма упорно, и украденное у вас время – это только вам, несчастным, во благо». Наконец мне всё же удается выпроводить эту утомительную парочку.

И тут по винтовой средневековой лесенке спускается мой сосед и добрый приятель Боря Молчанов. Борян – без всякого сомнения, ди-джей консерватор, а потому, недобро глянув на кричащие пропагандой трезвости флаеры, он авторитетно и категорично заявляет: «Да один х…й бухать будут!». А вот это наш старомодный «ответ Чемберлену»!

Наконец-то душный день за прилавком закончен, и я бреду, раскачиваясь, словно матросик, до холостяцкой каюты. Навстречу, как нарочно, попадаются крайне неудобные дамы, которые выбирают ту же траекторию следования, и куда бы я вежливо ни смещался, мы неотвратимо почти сталкиваемся лбами. Я привычно психую, но «праведно» пытаюсь гасить «неправедный» гнев, объясняя сию неизбежность тем, что я называю «столкновением интересов». Помогает.

Когда «мудро» осознаёшь, что в коматозном метро впереди тебя нога за ногу бредут ветхие тётушки, томные парочки или праздные иноземцы вовсе не потому, что они собрались тут вместе дружно извести опаздывающего на концерт Игоряна, становится легче. Эти разные люди просто очень устали на работе, а может им просто так хорошо и покойно рядом, и им очень нужно, ну просто необходимо тащиться так вот тихонько, а не нестись сбежавшей с подлодки торпедой, как любишь лишь ты. Словом, это и есть моё спасительное «столкновение интересов».

Но на душе всё равно как-то не так – «сердце тащит коробом», как говаривала Ражевская покойная бабушка, Царствие ей, славной, Небесное. Кстати, ей лицензировано принадлежат ещё такие чудесные перлы, как «на бл…дью руку», что значит «сделано весьма небрежно», и «вытряхаться из блох» – а это уже о противоестественной активности неких торопыг.

Что ж так ломает-то, братцы? Может и впрямь, устроиться куда-нибудь, поближе «к труду благородному»? Снова в грузчики что ли? Когда-то, беззаботным студентом, я периодически вкалывал за папульку на традиционном «погруз-разгрузе», если он самозабвенно батрачил на своём дачном участке. Работка была ещё та! Когда после ночных пяти вагонов с текстилём (не знаете, что это такое? Ну и слава Богу!) под утро приходит ещё один «на закуску» с коврами, то хочется просто тихонько спрятаться где-нибудь под пыльными мешками и не дышать – а вдруг не вспомнят про «этого тощего». Тогда я первый раз и испробовал знаменитый «чифирь» – пачка дешёвого чая на жестяную «зэканскую» кружку. Гадость, конечно, отменная, но бодрит, что ваш «кокос», и никакие ковры уже не страшны совершенно – бери, дохо́та больше, кидай, салага, дальше!

Как-то в паузе между бравой погрузкой и не менее лихой разгрузкой мои отчаянные сослуживцы нашли пузырь чего-то, совершенно без опознавательных знаков. Такое ощущение, что это был какой-то денатурат трёхсотлетней выдержки. Долго гадали, напиток для людей там или смертельное средство для травли насекомых и к консенсусу так и не пришли, но… Выпили! К счастью, там оказалось какое-то вполне «злоупотребимое» пойло, а может быть, кстати, и нет, просто взалкать хотелось так, что семижильный организм грузчика в очередной раз не подвёл. Предлагали всем разночинским обществом глоток-другой и одному скромному маленькому инженеру: «Ты чё, выпей, домой к жене придёшь, хоть мужиком от тебя пахнуть будет!». Но он стоически отказался. Много позже я с огорчением узнал, что, как ни странно, именно он-то потом и спился совершенно…

Трудились на этом мужественном поприще представители всех профессий и сословий – могучие пенсионеры, субтильные инженеры, просто бичи, без роду и племени и даже я. Верою и правдой служил там очень крепкого сложения здоровенный старикан поведения не совсем нормального. Был он обладателем совершенно невероятных ботинок с мощными прорезиненными, что ли, носами. Периодически он, явно бравируя, поднимал чудовищных размеров молот и с устрашающей силой ударял им себя по великанскому носку и… Ни ботинку, ни дядьке в нём ничего не было! Затем же он неизменно и картинно заявлял: «Адидас Торшин!», имитируя знаменитую в 90-е глупую рекламу.

Заикнулся про «Адидас» и снова «навеяло» – у нас в «школе дураков» у одного малоприятного хулигана, впрочем, как и у всех мальчиков города, была монструозная вязанная шапка-петушок. На этих символах советской эпохи, как правило, было канонически вышито это самое заветное «Adidas». Но это только, если дикая шапка изготовлялась «по фирме́» – кооператорами, бывшими тогда совершенно вне закона.

Но! Существовали же ещё наши замечательные бабули! Они-то, конечно, были намного слабее «профессионалов в английском» и выписывали на головных уборах любимых внучков что-то совершенно невообразимое. Мы долго соображали тайком, что же было на шапке этого злобного бугая, пока он, почему-то с гордостью не объявил нам фирму-изготовителя: «Збипс!». Можете себе представить: «Zbips», вот умора!

Ладно, пожалуй, в грузчики уж поздновато, да и таких чудо-ботинок я пока не нажил. Дык, граждане-дорогие, я ж оскоромился в младые годы службою в Сбербанке, может туда закинуть моё потрёпанное резюме? Едва ли примут – слишком уж я стал «по рокенрольному» инициативный для такого «тонкого жанру»…

Зато неверная память проделала очередной отчаянный кульбит, и я воссоздал в ней одного очень хорошего дядьку Сергея Иосифовича Шерера, что недолго составлял мне весёлую компанию в этом скучнейшем и тоскливейшем заведении. Человек большого остроумия, жизненной силы и брызжущего оптимизма, он за свою интересную на события жизнь сменил массу разнообразнейших специальностей.

Бывал Сергей Иосифович и в ревизорах. Причём, ревизором он был бесстрастным и бескомпромиссным. Как-то раз он педантично «мурыжил» приёмку строительства аж три дня, не принимая взяток, не поддаваясь посулам и не страшась угроз. На день четвёртый его завели под белы рученьки в потаённую комнатку, где стол ломился такими не советскими яствами и напитками и явно угадывались такие уж запланированные «прочие» удовольствия, включая «излишества всякие нехорошие», что не сломался бы только безумец. Но парадоксальный же Сергей Иосифович разворачивается и уходит! Раздаётся оскорблённый и раздосадованный общий крик: «Сука!!!». Его, разумеется, собираются убивать, и он каким-то просто расчудесным чудом чуть уносит ноги. Благородно? Благородно!

А вот вам ещё потешный анекдот от Сергея Иосифовича, что сохранился в моей бездонной сумасшедшей копилке: в студенческие годы направили его, «не по годам одарённого» уже тогда в некую «научную командировку». И вот, в крошечной сиротской гостинице соседом по комнатке к нему определяют одного странного юношу с чересчур мягкими манерами. Ну, люди все разные, бывают и такие, не всем же плевать на пол и громко матерится. Однако по наступлении ночного времени суток, «мягкий» паренёк начал проявлять необъяснимую активность в общении и закончил свои подозрительные манёвры банальными объятиями под одеялом мирно дремлющего невинного командировочного. Тут молодому и неопытному Сергею Иосифовичу пришлось распрощаться на время с врождённым пацифизмом и отстоять свою честь нехитрым манером – двинуть по башке «геюшку-соседа» увесистым будильником, что к счастью, был на тумбочке у изголовья. Пикантный инцидент был замят моментально и грязный сластолюбец улетучился со скоростью вращения планеты Земля.

Какую же несусветную чушь я пересказываю вам здесь вместо того, чтобы мучительно придумывать фантастический способ существования, при котором всё будет сказочно просто. Ну, к примеру, издам я этот дикий роман, ведь он же немедленно станет бестселлером, и я превращусь в толстопузого миллиардера. А что, вот это мне, пожалуй, и подходит! Так-так, годится-годится!

Тут я как-то неожиданно почувствовал, что путеводитель по моей славной трудовой занятости не в меру затянулся, и энергично решил разделить повествование на две равноправные главы.

А посему заканчиваю первую часть театрального представления «Научите меня хоть что-нибудь делать!» словами безвольного короля из детской пропавшей пластинки про «Царевну Несмеяну», которую всё никак не нарою: «А теперь, сделайте одолжение, переверните пластиночку, а там продолжение…».

P.S. Прошу позволить мне этот совершенно невероятный постскриптум: в этот самый нервный момент правки именно этой главы (!!!) я обнаружил-таки настоящее название потерянной пластинки – она звалась по правде «По щучьему велению», и я сугубо «молодёжно и современно» выкачал её с воровского торрента за две минуты! Простите, любимые авторы, за то, что мне не стыдно… И за то, что я счастлив теперь уже совершенно… Минуты на полторы.

Научите меня хоть что-нибудь делать-2

«Перевернули? Спасибо!» – так начиналась вторая сторона этой самой потерянной пластиночки из безмятежности детства. На меня, маленького впечатлительного мальчика, факт личного с тобой общения сказочного персонажа из винилового диска производил эффект поразительного чуда, какой-то просто таинственной магии, что разливалась по скучной прежде комнате.

Однако возвратимся всё же к моим «трудовым будням и свершениям». Я когда-то читал, что даже Библия, как авторитетно доказано дотошными историками и филологами, есть не что иное, как не слишком логичная компиляция текстов разных временных пластов, не всегда даже тщательно подогнанных. Ну а уж мне-то, игрушечному ненастоящему писателю, думаю, позволительно сшить белыми нитками разноцветные лоскуты воспоминаний, фантазий и разных вольнодумий.

Итак, ещё одна моя фальшивая работка – мне позарез необходимо было «перетоптаться» один голодный месяц, и я с содроганием поступил на службу продавцом сайтов в конторку, назовем которую, скажем, B-52. Предполагался там крошечный формальный окладик, на который я плотоядно и нацелился. А вот трудиться в стиле компании «Гербалайф» заставить себя я не мог просто физически. Кстати, сектантские крики, гимны и аплодисменты безумцев из «Гербалайфа» раздавались за стеной каждое утро и вечер, когда эти помешанные подводили итоги и громко славили отличившихся. Но наша «сайтовая» шарашка, несмотря на каждодневные подтрунивания над «убогими соседями» за стеной не отличалась от «сектантов» почти ничем.

С истовыми, идиотически-деловитыми интонациями в голосе я должен был по сотне раз на дню названивать по совершенно незнакомым номерам уважаемых фирм, некрасиво отвлекая занятых людей, глупо вещая следующее: «Добрый день. Вас беспокоит компания B-52. Мы хотели бы предложить вам сотрудничество…». Сотрудничество! Вы поняли? Сотрудничество они хотели бы предложить! А страстно хотели они лишь одного. Впарить богатеньким простофилям… воздух! А воздух этот – просто-напросто обыкновенный сайтик, который сейчас левой, отнюдь не толчковой ногой сооружает за пару часов любой ловкий студент-программист.

Чтобы хоть как-то описать потрясающий воображение контингент сотрудников (программистов-дизайнеров я не трогаю – люди достойные), приведу пару наглядных примеров. Юноша без лица в ежедневной белой рубашке, выслушав мою, как мне казалось, шутку про любимую фразу, так скажем, простоватых милиционеров или охранников, надолго задумался. Знаменитая фраза эта «прошу понять» обязательно произносится преувеличенно низким мужественным тоном, и наряду с обращением «уважаемый», является спасительным мостиком между нами – пешеходами, автомобилистами, покупателями, посетителями и ними – теми, кто нас строит, поправляет, поучает и наказывает. Словом, любое замечание административного толка должно заканчиваться этим многозначительным «прошу понять». Мой странный коллега по «сайто-продажам» в задумчивости пожевал губами и уважительно изрёк: «Хм, хорошее выражение, надо записать, потом буду использовать в беседах». Он аккуратно достал внушительный ежедневник и старательно и на полнейшем серьёзе зафиксировал эту «мудрость». Я не смеялся. Было жутковато.

Вторым «партнером по бизнесу» была остролицая девушка, которая цельный месяц изводила меня какими-то «хаббардистскими» нравоучениями про то, что «нужно не просто продавать, нужно получать УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ ПРОДАЖ!!!». Как мог, я не вступал с ней в интереснейшие дискуссии на эту тему, но пару раз доложил-таки свою альтернативную точку зрения по данному вопросу. В глазах фанатичной барышни выступили слёзы.

Как-то раз ухватистый босс этой нездоровой конторы произнёс нечто вроде пламенной речи, дабы сплотить ряды и выше поднять знамя охвата народонаселения города сайтами. В числе прочего в припадке красноречия была неосторожно высказана святая правда: «Для меня главное и единственное только одно – ПРОДАЖИ!». Встревоженная девица, быстро и нервно стрельнув в мою сторону глазками, вскочила и негодующе вскрикнула: «А как же удовольствие от продаж?!». Опытный и хитрый босс, спохватившись, тут же поправился, вспомнив про свои же лицемерные тренинги: «Да-да, Танечка, конечно! И удовольствие от продаж! Это обязательно!».

Бедная девочка, как она хотела доказать мне правоту своего трепетного принципа, а тут чуть было не произошло предательское крушение идеалов… И от кого пришла беда – от «отца родного», кумира и учителя!

Как вы, конечно, догадались, сил на унизительный обзвон, бессмысленные (никто у меня ничегошеньки не покупал) поездки и встречи с недоверчивыми клиентами мне хватило на неделю. Я понял, что просто тихонько сойду с ума от такого чуждого душе времяпровождения. К счастью, к конторе была прикомандирована серая статная «Волга» с шофёром явственно криминального прошлого. Ежели встреча с очередной «жертвой поголовной компьютеризации и интернета» была на краю земли, то можно было воспользоваться корпоративным транспортом, чем я и немедленно начал «воспользываться»…

Отследить, с кем я веду «деловые переговоры» было невозможно, и я начал совершенно официально кататься по всем музыкальным магазинам Нижнего, со вкусом проводя время в познавательных изучениях ассортимента компакт-дисков, гитар и музыкальной литературы. В конце-то концов, должны же быть сайты и у этой благородной отрасли торговли!

Пишу вот сейчас всё это и думаю – прочитают сии откровения кто-нибудь из участников этой мелодрамы, проклянут ведь! Но назад дороги нет – позади Москва, играем в открытую!

Параллельно в памяти бодро пробегают ещё какие-то нелепейшие способы заработать на жизнь, и чувствую, что не избежать нам и третьей, заключительной главы о моих трудовых мытарствах и неразгаданном доселе призвании.

Об этом, стало быть, позже, а пока о родном Campo Centrale. По наколке потомственного барабанщика Стаса Цалера я угодил в этот магаз редкого винила и всяких там японских «Си Ди», да «Ди Ви Ди», рядом с родным, из детства, ГУМ-ом. Это было вполне достойное такого «классического представителя богемы», как я, место. Ну как же – в двух шагах Кремль, лавка для элитного сноба-меломана, внутренности моей комнатки обставлены с упрямой претензией на «стильность». На втором этаже, куда вела почти средневековая крутая лестница, жил под заунывные хаусовые «умца-умца» отдел ди-джейского барахла, что подтверждалось ежедневными набегами «наркотов» всяческого толка – от «скоростных и кокосовых», до малахольных «укурков» (все они, видимо, были ди-джеями),

Кстати, к ним, моим хаусо-трансово-драм’энд’бейсовым соседям часто забегал наверх на второй этаж долговязый глазастый наркоман по кличке Колпак. Каждый раз он пожимал мне руку обеими своими здоровенными клешнями и необыкновенно душевно говорил: «С праздником!». Всякий раз. Даже если захаживал пять-семь разов за световой день. Иногда он таинственно спрашивал что-то вроде: «Там наверху… Много?». Имелось в виду – есть ли начальство, светиться при котором он пока почему-то робел. Если мне нужно было отлучиться, то я затворял на время свой виниловый лабаз, и позже открывал ему, когда он уже нетерпеливо топтался у двери встревоженным конём. Тогда он неизменным заговорщическим тоном вкрадчиво ворковал мне: «Вы чё там, дуете, да? Вы не бойтесь, не закрывайте…». Намекая, видимо, что свой он просто в доску, и не выдаст никого и никогда, а верить можно просто, как родному – двери настежь и «забивай» всем дружным коллективом.

Покупателей у нас не было совсем, что мне, «кипучему лентяю», очень нравилось. Денег, соответственно, тоже не случалось, что несколько удручало. Но денег у меня вообще не было никогда, и я давно научился жить совсем без них. Это очень и очень сложное искусство, почти как просветление в «дзэне», но это уже отдельная, следующая глава…

Искусство жить без денег

Главная заповедь адепта этого способа жития – никогда не нервничать, не паниковать и не расстраиваться от их отсутствия, ибо… деньги всегда будут! Как только ты успокаиваешься, изощрённый на придумку мозг тут же выдаёт тебе весьма лёгкий и приятный выход из ситуации (ну или неприятный).

Во-вторых, когда паника прошла, нужно спокойно и хладнокровно перебрать в памяти друзей, знакомых, родителей-родственников, словом тех, кто теоретически может посочувствовать «богемному» приятелю и отпрыску. Да-да, для того, чтобы деньги безболезненно выдавались, нужно обязательно представлять что-то из себя в этом «аристократическом» смысле, ну или на крайняк, хотя бы казаться таким, но это уже халтура, которую я презираю.

Дело в том, что люди, ну, скажем, большинство из них, живущие так называемой «нормальной» жизнью: учёбка, работка, семья, дети, зарплатка, отпуск, выходные, телевизор, евроремонт, Турция-Италия-Египет, футбол по субботам, шоппинг, пенсия, размен квартир, мебеля́, окна-стеклопакет, любовницы-любовники, разводы, кредиты, свадьбы, сантехника Grohe, Камеди-Клаб, соцсети и прочее, прочее, прочее, прекраснейшим образом осознают, что находятся в каком-то бесконечном адском беге по кругу.

И ты, неприкаянный, для них воплощение всего того, чего они себе никогда позволить не смогут – не думать обо всём этом вышеперечисленном «благолепии жизни»! И тебе, тому, кто сладко спит до обеда, неделями вдумчиво «синячит», посещает невероятным образом все более или менее значимые концерты и выставки, не работает (в социальном понимании этого слова), не имеет своего жилья, а лишь сочиняет нелепые песенки, они дадут денег, даду-ут.

Потому что – раз! Юродивый на Руси кто? Пророк и святой! Два! Все «нормальные особи» панически боятся оказаться на моём месте, ибо страшно, аж жуть… Три! Я – «живой символ» недоступной для них свободы! Четыре! Я – поэт и музыкант, и мановением руки могу заставить их плакать и смеяться. И самое главное, я здесь, я рядом, свой, можно сказать, семейный придворный шут! В общем, несмотря на презрение, раздражение и зависть – ДАДУТ!

Нельзя, конечно же, сказать, что я вовсе никогда не работал и не работаю и теперь. Но! Если не считать позорного прокола – работы в Сбербанке, куда меня запрятали «заботливые» родители после казуса учёбы в Университете (об этом отдельный саркастический рассказ), то мои специальности – это пристанища классического маргинала: грузчик, охранник, сторож, продавец, курьер и всякое «такое-другое» не менее серьёзное времяпрепровождение. И я горжусь этим, хоть и несколько по-детски, конечно. Как, к примеру, гордится своею доблестью настоящий вор в законе, который никогда на державу не горбатил, «официяльно» не женился и в армии почетной службы не тянул.

Короче, категорически резюмируя, высшим искусством жить без денег (а никак не плебейским ремеслом) овладевают лишь упорно прошедшие, словно в далёких монастырях Шаолиня, многолетие практики, либо немногие спонтанно и мгновенно просветлённые. Такие, как я.

Научите меня хоть что-нибудь делать-3

Как и кровожадно обещал чуть выше, я домучаю вас третьей, заключительной главой о вашем «работяге-многостаночнике».

Когда-то, в бытность «трудов моих» в пресловутой Репаблике, знавал я страшноглазого Олега – менеджера по «сиди-шкам» и винилу, по совместительству бывшего алкаша, а ныне нервного и параноидального укурка. (Ну чем-то нужно было заменить милый сердцу напиток). Весьма часто он незаметно подбирался ко мне и очень вкрадчиво говаривал: «Мне кажется, что ты очень ленивый…». Разумеется, намекая на моё скорое увольнение.

Я преисполнялся священным негодованием, тем более что я-то доподлинно знал кто так преподло «вломил» меня по этой оскорбительной для «стахановца» теме. Такой же завязавший «торчок» субтильной наружности, сменивший свои ласкающие страсти на какую-то мутную тибето-непальскую псевдорелигию московского разлива и дичайшую страсть к мелкой власти, что давала ему гордая должность «старший продавец». «Да я… Да тут вообще всё на мне!..» – и прочие обиженные выкрики изливались из меня, «главного трудолюба» гламурной магазки.

Ну конечно же, и тогда и теперь я прекрасно осознавал, что я и в самом деле ЛЕНТЯЙ, причём лентяй кубический, параллелограммический или ещё повыше. Я – идеальное воплощение этого термина и несу с гордостью на плечах своих это тяжкое, но почётное бремя.

Но лень ленью, а порой приходилось-таки нюхнуть боевого пороху, к примеру, на славном поприще автора и ведущего моей бездарной радиопрограммы, когда я четыре хлебосольных месяца беспомощно копировал нарочито жлобскую манеру блистательного Николая Фоменко. У меня даже остались записи нескольких, с позволения сказать, «программ», но переслушивать их пока, признаюсь, страшновато.

Была безмерно хороша и должность охранника в крошечном магазине обуви, где странный молодой человек с рокерской косой зачем-то стоял в углу по десять часов в сутки. Жуткая вещь, знаете ли, когда тебе абсолютно нечего делать так много времени – доходило до того, что я измождённо следил за секундной стрелкой на настенных часах, отмеряя в самогипнозе: «Вот ещё минутка прошла… Ещё четыре раза вот так и уже пять испарилось…». Это злодейское преступление против человечества – столь цинично убивать драгоценное время, но таковы жестокие законы «самой нужной профессии на земле».

А ведь и украсть-то тут было ничегошеньки невозможно – немодные ботинки и туфли были выставлены в единственном экземпляре, и даже унылые, незадачливые наркоманы уходили от нас, не солоно хлебавши.

Как-то раз заглянул в «мой обувной» ну очень уж «правильный пацан», и, завидев охранника такой экзотической наружности, подозрительно и с полупрезрением произнёс: «Это ещё что за БГ?!». Я так и не понял, лестно мне должно было быть или, наоборот, совестно.

«Волосатый» сторож на недостроенных коттеджах также вызывал недоумение местных таджиков – с одной стороны какой-то малоуважаемый «неформал», а с другой, все явные признаки власти: камуфляжная куртка, мобильный телефон размером в рацию, просроченный газовый баллончик, всё было налицо. Видимо, они всё-таки решили склониться ко второй, авторитарной версии и одним тёмным вечером зазвали меня, как «представителя державности», к себе в «кишлак» – грязную комнатушку с зачумленными лежанками и угощением прямо на бетонном полу. Зачем я согласился, не знаю, но, может быть, не хотел обидеть простодушных в своей наивной хитрости восточных людей, ибо после званого ужина с хлебосольными представителями Средней Азии таджики тут же зачастили ко мне позвонить на шару с казённый мобилы, так сказать, «тонко» спровоцировав меня на «алаверды».

Во время знаменательной трапезы щедро подавалось пиво, вкус которого разгадать сразу не удалось, и в результате этой неосторожности я оказался весьма быстро и качественно пьян – пиво оказалось крепким. Тут на секунду меня пронзила нелепая, но жуткая мысль: «А не завлекли ли они меня сюда коварной хитростью? Сейчас навертят из меня шаурмы, да и попируют на славу… Я уже и в винной пропитке весь, так что блюдо получится пикантным…». Усилием воли я отогнал этот стереотипный сценарий для третьесортного ужастика и стал изучать особенности быта сиих занятных по-своему людей.

Готовил младший – таковы непременные законы Востока. Здесь мне посчастливилось наблюдать таинство высокой кухни далекого Таджикистана: в эмалированное ведро, что торжественно водружалось на электроплитку, кидалось четыре пачки сливочного масла, затем в кипящий ароматами бульон кололись и забрасывались друг за другом два десятка яиц, несколько помидорин и что-то ещё, европейской идентификации не поддающееся. Всё это крошево важно перемешивалось, а параллельно отваривался сырой, грязноватый картофель, разрезанный пополам. Когда картофелины были полностью загружены в видавшую виды кастрюлю, в ней же деловито мылся нож и полоскались руки с невычищаемой грязью под ногтями.

И я потом всё это пробовал. Даже не пробовал, а прямо-таки ел за обе щеки, поскольку подливали мне угодливые таджики беспрестанно и обильно, и неестественный пивной аппетит перевесил естественную брезгливость «белого человека». Вот так было проявлено «уважение», как говорят трафаретные итальянский мафиози из «Клана Сопрано».

Не могу не вспомнить ещё одну мою дикую работёнку непонятно кем. Ну, скажем так, «помощником генерального» в одной конторке, что занималась знаменитыми взаимозачетами конца «девяностых», так остроумно зарисованными в фильме «Олигарх».

До сей поры я душевнейше благодарен моему тогдашнему директору Владимиру Павловичу, сквозь пальцы смотревшему на моё явное раздолбайство. Эх, если бы сбылась его тогдашняя мечта – стать помощником самого Президента! В таком раскладе Палыч, или «Непалыч», как называли его за глаза «верные» подчинённые за опыт сотрудничества с коварными, жадными и не выполняющими обязательств, непальцами, мог продвинуть мою карьеру «рок-шамана» просто феерически. Он любил в минуты распития беззаветно обожаемого им шампанского выдать в барском благодушии: «Игорёк! Скоро заступлю на должность и такое тебе финансирование выпишем, даже сам не поверишь! Помогу тебе, вот увидишь, моё слово верное!». Но как всегда случается с вашим «непокорным слугой», всё очень скоро пошло прахом…

Палыч так крепко зарубился в коварной борьбе за это вожделенное кресло, что отпустил вожжи основного хлебного бизнеса, да ещё какой-то хлыщ из неблагодарных его друзей, бесчестно обошёл его и демонстративно заполучил это сияющее золотом место. Директор мой не смог пережить такого подлого удара и начал попивать, и кроме ещё одного прорыва в «президентские опричники» уже не мог грезить более ни о чём. Это превратилось в его болезненную «идею фикс», и мне страшно было наблюдать, как хороший человек неотвратимо теряет чувство реальности. Он жил и дышал теперь только этим триумфальным возвращением в «элиту Кремля». Трезвым с той поры я его уже не видел.

Фирма практически не функционировала, но зарплату мы исправно получали ещё пару месяцев даже после того, как забавным нашим главбухом Вячеславом Васильевичем было смущённо объявлено: «На работу пока приходить не нужно… Как дела наладятся, мы вам позвоним… Обязательно…». Мне было по-настоящему жаль нашего Владимира Павловича. Столько литров шампанского было выпито на «корпоративных» посиделках под байки «босса» о грядущем изобилии! Как же любил я тогда игрывать в лёгком «подшофе» в убогий «восьмибитный» Doom, попивая «Советское» с весёлыми пузыриками и хмельно шарахаться от калечных «думовских» монстров.

Мы ведь даже одно время ежедневно «жирно столовались» на его «Ласточке» – личном пароходе Палыча, где повар-виртуоз готовил для нас всяческие разносолы. «Ласточку» тоже пришлось продать… Осталось лишь восторженное воспоминание о бифштексе из сои, который был стократно вкуснее мясного, клянусь!

Я не знаю, что случилось дальше с нашим Палычем, но очень надеюсь и верю, что он не сломался и справился с этой бедой, и, кто знает, действительно сейчас обретается где-то в обласканной привилегиями президентской свите. Всего самого хорошего вам, дорогой Владимир Павлович и спасибо за доброту и снисходительность к одному странному шизику!

В маленьком штате моего тогдашнего босса состоял совершенно необыкновенный шофёр, верный ординарец шефа и прирожденный балагур Владимир Семёнович Сербин. Только прекрасные шальные воспоминания сохранились у меня об этом необычном и сильном человеке. Он везде побывал, всё умел и обладал таким запасом оптимизма, что, как от атомной батареи я заряжался от него, даже если похмелье было убийственного качества.

Он умудрился с триумфом потрудиться даже в самой «проклятой Америке», как он её всегда трогательно обзывал. Он и поведал мне почти без утайки про все многочисленные хитроумные и не очень способы заработка «полунелегалов».

Самое кошмарное – это, без сомнения, чистка нефтяных танкеров, на это соглашались лишь отчаянные пакистанцы, которые были готовы за зелёные бумажки равнодушно оставить там своё одноразовое здоровье, вдыхая адские пары нефти и чистящих средств.

Ну а вот традиционно ловкие поляки, напротив, были гораздо изобретательней, хотя и исторически авантюрней.

К примеру, одной из «неординарных специальностей» этих хитрецов было очень виртуозно броситься под колёса дорогущей тачки и вытребовать кругленькую сумму за «жуткие увечья, несовместимые с продолжением профессиональной деятельности». Главное в этом опасном искусстве было нырнуть под тачку так ловко, чтобы отделаться необходимыми для шантажа, но не самыми опасными для здоровья синяками, ушибами, да шишками.

Был ещё один весьма остроумный способ срубить «честную монету» в чужом отечестве – один и без того здоровенный и высоченный по щедрой природе своей поляк напяливал поверх могучего туловища чёрный, необъятных размеров и до пят, плащ. В таком вот демонстративно привлекающем к себе внимание облике он заявлялся в местные супермаркеты и подозрительно и нудно бродил по изобильным рядам, хватая самые дорогие продукты, но всегда благоразумно возвращая их на родные, «намоленные» места.

Естественно, что бдительная охрана, завидя такого гигантского клошара, да ещё в плаще на три размера больше, ни на мгновенье даже не сомневалась, что пресловутый плащ набит до отказа уворованной элитной снедью. А вот на это и был коварный расчёт ловкача-поляка.

После неосторожного предложения распахнуть чёрную зловещую плащ-палатку наш придумщик хладнокровно соглашался, но при одном маленьком условии – в присутствии его личного адвоката, который, разумеется, был в доле.

Доблестная охрана на секунду начала было сомневаться в правомерности «шмона», но всё же не дрогнула, и при незамедлительно прискакавшем «адвокате» обнаруживалось, что под плащом нет ничего, кроме узловатого торса великана из братской Польши.

И кроме того, что и было самым важным – одновременно были нанесены «непоправимые моральные оскорбления» и без того бесправному представителю эмиграции. Выписывалась такая компенсация по суду, что хватало обоим «деятелям аферы» на неплохую тачку и на ностальгическую поездку на родину к заждавшимся семьям, да ещё и на пару увесистых злотых в дорогу.

Лично я был в щенячьем восторге, когда услышал такую блестящую авантюрную повесть.

Впрочем, Владимир Семёнович не принадлежал к числу любителей лёгкой криминальной наживы – он вкалывал «по чесноку» поначалу мойщиком посуды. Работка была адская, и на неё тактично привлекались лишь в основном мексиканцы, отчего мне и немало известно теперь о легендарной их лени.

Трудились они скромными посудомойками, поскольку были охвачены обязательной и облагораживающей трудотерапий с местной биржи труда или, как там она у них зовётся. Уныло и вяло, словно отбывая срок на галерах, «мексы» апатично возили тряпкой по тарелкам лишь только, если над душой грозно стоял вездесущий хозяин заведения. А если же он всё же ненадолго оставлял пост надсмотрщика, то чернявые «латино» сразу же опускались на корточки, прижавшись спиной к стене, и мечтательно сиживали до момента, когда горластый хозяин не подскакивал снова и не начинал активно склонять к труду.

Кстати, этот самый истеричный хозяин почему-то вечно пришмыгивал носом. Выяснилось трагикомическое – одного из изнурённых подёнщиной мексиканцев он до того довёл своими придирками, что тот темпераментно схватил сковородку и вклеил по физии ненавистному «рабовладельцу» так, что с носом приключилась такая вот утомительная канитель. Ну не созданы эти дети солнца для работы, надо же понимать, эх вы, недалекие «гринго»…

Однажды на местной кухне Владимир Семёнович между делом сварил борщ, простой наш советский, наваристый, красный, с золотым жирком, с тающим во рту мясцом и запахом таким, что вся фауна в округе прискакала к заведению и требовала отведать этого ароматного «русского чуда».

А нужно отдельно отметить, что местный американский супец готовился так: в запаянный жутковатый чан заливалась водица из-под крана, забрасывалась картошка, лук, какие-то кусочки живности и так далее. Всё это месиво варилось (без шуток) дня три и на выходе получалась совершенно невообразимая несъедобная чёрная масса, напоминающая мазут и видом, и запахом, и вкусом. Вся эта антигуманная субстанция разливалась по плошкам и выдавалась за фирменный «soup».

После такой волшебной демонстрации «рашен-кулинарии» Сербин Владимир Семёнович моментально был переведён сообразительным хозяином в ранг повара, и жизнь «русского самородка» наладилась настолько, что уже можно было изредка побаловать себя ординарным, но всё-таки «Paul Mason», да и на вожделенный «Жигуль» отложить получалось намного скорее.

С той поры братья-поляки стали одолевать новоявленного «шеф-повара» осторожными просьбами о совете, к примеру: «Владимир, як червону рыбу зробить?». А почему осторожно, да потому нрава Владимир Семёнович был весьма и весьма крутого и мог так отшить любого «интернационалиста», что психологический шок был бы пожизненным. И вот так запанибрата не каждый отважился бы подойти с прошением к нему, матёрому человечищу с сугубо русской душой.

Да, кишка у меня ещё тонка вот так вот запросто выжить в чужой и непонятной земле, так что покуда скромно побуду поэтом, останусь музыкантом и послужу писателем. Хотя бы в своём богатом на выдумку воображении.

Барабанщики, их шоколад и немного джаза…

Только настоящие, «в законе» советские люди, вроде меня, запросто могут обходиться бесконечным цитированием пары десятков до дыр засмотренных наивных шедевров нашего кино. Просто какое-то поколение Эллочек-людоедок, честное слово. Доходит порою до сладкого маразматического бреда, каюсь…

На одной из тысяч «алкогольных» репетиций в руки сроду не видавшего сытой, капиталистической жизни вашего покорного слуги попадает настоящий, напыщенный, словно миллионер на рауте, «телекастер». Это гитарка такая, для тех, кто не в курсе, дорогая, культовая и недосягаемая, как бюст бойкой певицы Сабрины.

Долго и расточительно расходуя драгоценное репетиционное время, я выпиливаю на сияющем волшебством сокровище звуки, которые, видимо, должны были напомнить звучание «божественного» Эрика Клэптона. «Собравшиеся творить нетленное» терпеливо ждут минут пятнадцать, а потом твёрдо требуют оставить ни в чём не повинный благородный инструмент в покое.

Я же неожиданно для себя отвечаю адаптированной одесской получастушкой из «на все времена» кинофильма «Мы из джаза»: «А я не уберу свой телекастер, а я не уберу свой телекастер, а я не уберу, а я не уберу, а я не уберу свой телекастер!». Там, на экране, правда, исполняется босяцкое «а я не уберу свой чемоданчик», но безумие эталонного советского, к месту и не очень, цитирования, налицо.

Дорогая моя столица, дорогие её игрушки… Как ни крути, а центр Москвы, где я восседаю «царь во дворца» идиотиком Боратом – местечко бойкое, и чего-чего, а недостатка в «живом» материале для своей «книжки-раскраске» я никогда не испытывал. Каждый новый денёк щедро приносит впечатление одно другого забавнее.

Один крайне чудной дядька заглянул ко мне в лавку и неожиданно доверчиво рассказал историю про то, как он, отбывая срок в горячо любимой всеми нами армии, постоянно и жутко хотел есть, и за праздничную жратву и несколько плиток шоколада, которые полагались только элитным лётчикам, как «офицерский доппаёк», согласился подменить захворавшего барабанщика в солдатском оркестре. Хотя (маленькая такая, незначительная ремарка) за ударной установкой никогда в «немузыкальной» своей жизни он не сидел!

Времени хотя бы на одну формальную, «для галочки» репетицию катастрофически не было. «Новобранца» успокаивающе похлопывали по плечу, мол, ничё, «брат-шумовик», одни стандарты-то и лабаем, ты ж мигом на слух сообразишь, «который Эллингтон к какому Стингу».

Чегой-то там затейливо и не без экспрессии, а «голь гуслярская» на выдумку хитра, он еле-еле прогремел и прозвенел. Одним словом, как у нас, «бывалых артистов» говорится, «мимо нот, зато неритмично»…

Все без исключения музыканты боевого оркестра и даже некоторые «продвинутые» зрители были шокированы «новаторским» исполнением измученного голодом солдатика. Но настолько он, сердешный, нахально провернул всю эту комедию, что даже и оскорблённые «лабухи» и буйное начальство его простили… И даже милосердно накормили с шоколадкой на десерт, восхищённые его обаятельным простодушным враньём и солдатской смекалкой!

Я, улыбаясь, смотрел на него и, конечно же, понимал, что этот смешной дядька, несмотря на безжалостные годы, явно его потрепавшие, остался тем же до смеху непосредственным пацаном. И он, этот маленький трогательный мужичок, тоже поглядывал на меня почему-то смущённым и умилительным взглядом.

Как бы и мне научиться вашей всепоглощающей страсти, что играючи переворачивает мир… Чтобы вот так же, за желанную шоколадную плитку «почти из Швейцарии» беспечно сигануть куда угодно, да хоть и в неизведанные ударники, и пусть даже пока это будут лишь «ударники социалистического труда»!

Очерк о трудовом подвиге, или «Маленький босс»

Неторопливо описывая происходящее за окном моего винилового лабаза, я чувствую себя просто каким-то трепетным художником на пленере. А наблюдаю я торжественную картину трудового подъёма и вершин производственного духа. Проще говоря, работяги-экскаваторщики разбивают асфальт и роют вечную свою траншею.

Один из усердствующих «недогегемонов» надсадно и сипло орёт другому: «Подыми ковш!». В ответ же ему слышится дивное: «Ты чё, сука! Х…ли ты орёшь?! Ты чё мне, бл…ть, бригадир?!!». Вот такая славная, несколько простоватая, но оживлённая трудовая беседа.

Представитель гордого племени пролетариата, что принципиально не признавал подобного неуважения к субординации, был настолько вульгарно высокоголос, что мог бы в совковой «восьмидесяшной» хеви-металлической группе запросто рулить на вокале. И вот этот самый адепт вокальной манеры Владимира Бажина истеричным фальцетом (на который, впрочем, уже и внимания никто не обращал – привычное дело) заставлял третьего, совсем уж забитого трудягу чистить стекло экскаватора грязной рукавицей. Что тот и делал, малахольно размазывая грязь по стеклу.

Думаю, что эта очередная дурацкая зарисовка немного не тянет на пламенную передовицу «Правды», но для альтернативного матерного, эдакого диссидентского номера «Крокодила», полагаю, сгодится!

И ещё… Позволю себе крохотный и малодушный постскриптум, напомнив для начала, что всё это дурное шапито происходит на фоне символа «всевластья» – гордого Кремля. И вот я в философском полузабытьи заворожённо смотрю сквозь витрину своей игрушечной лавки на «драму власти и народа» и тоже страстно желаю выпить прямо сейчас, в середине дня, как эти свободные, как пташки Божьи, «отчаянные трудяги»…

Queen – хорошо, Lady Gaga – плохо

Что-то вновь я «ощутил потребность творить» в совсем уж малой форме, ну так, «слегка» и «понемногу», как пушкинский Онегин.

А посему, любезные, встречаем! Ещё одна миниатюра вашему, надеюсь, чрезвычайно благосклонному вниманию! И предупреждаю заранее, что потом, быть может, появится из космической пустоты ещё одна крохотная игривая главка, если неизвестный мой читатель не слишком уж активно против!

Итак, снова в родимый мой «виниловый» (куда ж ещё-то) забрели позитивный такой папашка лет сорока пяти с семилетним, навскидку, шустрым сынишкой. Папаша ласковым взором осматривает местную ностальгическую музыку и с мягким умилением и даже тайною слезой испрашивает то Nazareth, то Slade, в общем, однозначно и очевидно, что милейший человек этот наш, безусловно «старпёрский».

Бойкий и очень обаятельный мальчишка обнаруживает знакомые названия и обложки и радостно выкрикивает: «Папа, смотри – T. Rex, папа, а это твоя любимая группа – Queen!!!». Обоим невероятно приятно: отцу, что сынок знает музыку его рокерской юности, а сыну, что он угодил отцу, да и вообще, похоже, что милое дитя небезразлично к немодному теперь «хайратому рокешнику». Я, соответственно, тоже крайне умиляюсь от увиденного. Здесь, почти как у Чехова – «все трое были приятно ошеломлены».

Но тут продвинутый в мохнатых дебрях «семидесятых» пацан неожиданно орёт от накатившего счастья: «Папа, папа, гляди – Lady Gaga!». Улыбка медленно сползает с лица растроганного папки, и он смущённым и извиняющимся голосом бормочет, стараясь не смотреть мне в глаза: «Что ты, что ты! Даже имени такого тут не произноси! Даже слов таких вслух не говори!».

Но мираж священной связи поколений не исчезает, а наоборот, усиливается – как всё-таки повезло им говорить на одном языке, чёрт возьми! Т-с-с… А вот о чёрте не будем…

Или всё-таки поговорим?..

Один мой хороший знакомый, узнав, что мною «ваяется» ни много ни мало, а «цельный романчик», вначале уважительно-снисходительно похвалил меня, а затем дал странный совет: «Напиши-ка лучше роман о дьяволе, а то кому нужны твои лохматые мемуары!». Я призадумался – тема, прямо скажем, была опасная…

Многие самонадеянные и, кстати, весьма прославленные писатели, да и ветреные поэты с легкомысленными музыкантами сильно поплатились за заигрывание с этой тёмной сферой творчества. Но с другой стороны, дерзко написать об этом «запретно-чернокнижном» было бы интересно до жути, а уж о перспективной спекуляции на читательском интересе к такой провокационной стороне бытия и вовсе нечего говорить. Да-а-а, я мог бы продаться миллионным тиражом…

Тем более, что все эти искушения с наваждениями, сами знаете кого, изрядно испытаны мною на собственной потрёпанной шкурке, и устоять пред ними я весьма часто был не в силах… Только обойдёмся без красочных примеров, ладно?

Ну так что, сомнительные мемуарчики или такая перспективная «рогато-копытная» конъюнктура? В общем, признаюсь, я зассал. Ну не каждому же, в конце концов, в Джимы-то Моррисоны, кто-то же должен и Полом Маккартни век отслужить, ё-моё!

«Шизгара» на русском

Ещё одну «маленькую» и шабаш! И буду снова заниматься крупными полотнами, что-то вдруг вновь потянуло…

Который день кручу для привлечения доверчивых покупателей в опостылевшую мою музыкальную лавку незаменимую «Шизгару». Чем я занимаюсь тут, родные мои? Наверное, это один из бесконечных путей дзэна к просветлению, как знать…

На вечнозёленые звуки в магазинчик, разбивая вдребезги моё хрупкое «сатори», неожиданно влетает азиатского облика тётка в оранжевом дорожно-строительном комбинезоне. Маленькая, толстенькая, зубы через один золотые, лопочет с восточным акцентом, и вообще, еле подбирает, безбожно перевирая, русские слова: «Этот пэсня прадаётся, а? На танцах мы в молодость бегаль танцвать! А? Скока? Васьмсот? А по-русски есть, как в молодость быль? Тока английский? Ашто первели уже на английский?».

Я терпеливо втолковываю среднеазиатской меломанке, что, мол, только и была одна единственная на английском, «и не биль никакой на русский». «Ну не знай, может не обращаль вниманий в молодость» – такой ошеломляющий ответ заставит засомневаться в правоте любого.

Вот и думай-гадай, а может, и вправду была в советские «семидесятые» такая раритетная версия на русском, и никакой другой редакции отдельные далёкие граждане нашей многонациональной семьи и не знавали?

Братцы, если кто слышал эту таинственную экзотику, просветите, клянусь, что в долгу не останусь, проставлюсь и даже щедро поведаю тоже что-нибудь из тайных личных своих закромов!

Психи, пожалейте!

Беспардонно разрушив мою тонкую связь с Высшими мирами, ко мне в осточертевший уже читателю виниловый ларёк рядом с вечно праздничным ГУМом заявился один странный мужичок 56-ти годов, в чём он сам зачем-то немедленно и признался.

На первый черновой взгляд был он вроде бы вполне себе безобидным, но каким-то уж слишком утомительно бодрым и чересчур жизнерадостным. Изнурительно блаженный тип, из тех, кто до мутной старости что-то вечно ищут в себе, начинают учиться играть на музыкальных инструментах, декламировать стихи, танцевать джигу, и это я ещё милосердно перечислил самые безвредные из их закидонов. И при всяком удобном, а чаще неудобном случае подобные энтузиасты духа с наслаждением и взахлёб демонстрируют свои нелепые, не по возрасту и способностям увлечения, смущая и раздражая коллег по нехитрой работе – электромонтёров, сторожей, охранников и водопроводчиков.

Первый раз это было даже забавным, но во второй визит он бурно разговаривал без перерыва в течение часа, причём на «очень различные темы» и вытащил из меня абсолютно все жизненные силы. При всей моей «гениальной способности» найти общий язык с любой субстанцией во Вселенной, я впервые за очень долгое время твердил про себя: «Мужик, пи…дуй отсюда немедленно, я сейчас просто сдохну от твоего бреда!!!».

«Темы» безумно и неожиданно меняли друг друга. Я периодически отключался от потока сознания этого шизофреника и внезапно очнулся на главе про какого-то, мать его, Серёжу Шаталина.

Но первая его история про воровство шашлыка у офицеров противоракетных войск, признаюсь, была более чем вполне! Ну, про армейское голодное братство рассказано немало, я тут, может, и не главный эксперт, но истовое желание потребить продукт, коим развлекалось гедонистическое наше офицерство, было у моего утомительного рассказчика степени просто запредельной.

Как же страстно он вещал, даже и теперь судорожно сглатывая слюну, про то, как они, бедолажки-солдатики, навеки закалённые перловкой, чёрным хлебом и прочими «французскими» излишествами, увидели этот издевательский офицерский пикничок…

Чего там только не наблюдалось – и копчёная колбаска, порезанная иезуитскими тонкими кружочками, и чарующее запахами дома, украинское сало, балтийские шпроты в заботливо открытой коробочке, армянский коньяк, почему-то в канистре для бензина и… Вершиной пиршества, венчающей эту невыносимую пытку, был шашлык!!! Дымящееся ароматное свежее мясо было чередовано, как и полагается, запёкшимися помидорками и золотым лучком, и божественный шашлычок у озверевших от пищевого однообразия бойцов младшего рядового состава вызывал состояние где-то между «самадхи» и обмороком.

Неизвестно, что произошло бы, если б наши рычащие от голодухи бойцы воочию увидели обряд поедания всего вот этого волшебства, но… Офицерики, приготовив сей роскошный стол на благоухающей природе, в полном составе, словно по команде, удалились! И бедовые «рядовые» поняли всё – далее по утвержденному начальством плану идёт приглашение дамской части этого пиршества и сей вакханалии и, будьте уверены, воспоследующая жаркая оргия.

Полянка осталась пустовать…

Словно орды кровожадных варваров, молодые люди в потёртых гимнастёрках и странных неудобных сапогах напали на ни в чём не повинные замечательные продукты. Судорожно отхлёбывался коньяк, разливаясь по сероватым подворотничкам, трясущиеся руки запускались в банки и тарелки, и достижимая лишь в эротических снах пища стремительно исчезала в крепких пастях бравых солдат.

Через несколько секунд стало ясно – всего за раз не сожрать! В пластиковые стаканы скорёхонько сваливался заветный шашлык с шампуров, в пакеты нервно запихивалось всё, что было на огромной клеёнке, галантно прижатой валунами к земле.

Далее был безумный по скорости побег с места мародёрского расхищения, и через пару километров, в соседнем прохладном леске все доблестные трофеи были тщательно прикопаны – ведь нужно было переждать бурю офицерской мести, бешеных поисков, самосуда и линчеваний.

И только тогда, через пару изнурительных дней ожидания из прохладных недр Земли-Матушки извлеклись бы эти разлюбезные сердцу килограммы и литры, и экстатическое поедание завладело бы полностью этими отважными чревоугодниками. Так оно счастливо и случилось – пяток оплеух, гауптвахт и проклятий не сломили твёрдого духа заговорщиков, и на третий, благостный день свершилось оно, Галактическое Обжиралово!

В общем, так: «безвредный мужик», за душевную историю я, конечно, прощаю твои бесконечные мантры идиота, но больше я тебя, не серчай, не вынесу всё равно. Я забаррикадирую дверь, вылечу через трубу или позову милицию! Психи, имейте совесть, пожалейте!

Повелитель звуков

Добрый сосед и славный корефан с моей «ненастоящей музыкальной» работки, бывалый трубадур Андрюха травит иногда такие нелепые, но славные байки, что они, бойко перебивая друг друга, так и просятся на страницы моего былинного эпоса. Правда, иногда они носят несколько «бытовушный» характер, но при этом, если вдуматься, все они какие-то довольно «вывернутые». По-модернистски. Как говорится.

Но вот эта «авангардная повесть», без сомнения, просто роскошная! Дело по обыкновению состояло в том, что вчера наш в высшей степени постоянный в пристрастиях Андрюха снова вдумчиво выпивал. На этот раз с неким приятелем-звукоинженером в сверхурочное, так сказать, время – после закрытия магазина, там же, среди сияющих благополучием контроллеров и акустических систем.

Инженерный же приятель удачно оказался «большим знатоком саунда» и, долго хлопая себя руками по ляжкам, в голос восторгался неземным звуком, льющимся из ординарнейших колонок «Panasonic»: «Ну это вообще ох…еть, я никогда такого звука не слышал, никогда! Слышишь, слышишь, какая детализация?!!». «Звучок», надо отметить, был жутко плоский, и совершенно без мясистой «середины».

Первая же «чекушка» развязала язык и деликатному Андрюхе, который прекрасно знал цену этому копеечному «хай-теку»: «Да ты чё, чувак, не слышишь что ли, колонки-то так себе, и это я ещё мягко выражаюсь… Вот, заслушай, как всё расцветёт…». С этими откровенными словами, он залихватски «подрубает» реальные продвинутые «гробы с музыкой» и «авторитетный звукопёр» замирает в остолбенении: «Это ты чего сейчас сделал? Чего сделал-то, а? Это ты «сидюк» поменял, и такая разница только-то из-за «сидюка», что ли?». «Да нет, друг, это я настоящую, приличную акустику пришпандорил».

И снова «звукоре́жские» огромные лапы лупят по многострадальным ляжкам, и начинаются новые причитания: «Ну это вообще, я не знаю что! Такой звукан, такой звукан! Слышишь, слышишь? Как будто музыканты прямо перед тобой, слышишь, да?!!».

Для сравнения вновь тестируется опозоренный «Panasonic», и сразу же идёт в бой миллионерский «хай энд». «Инженер по звуку» просто уже дурниной голосит: «Даже не ставь мне этот сраный «Panasonic»! Ничего и знать больше об этом японском говне не желаю!».

Закономерно появляется новая «чекушечка», и с каждой поглощаемой рюмкой впечатлительный «звуковик» становится в экспериментировании ещё более изощренней. Он начинает со знанием дела и значительностью на челе слегка поворачивать колонки друг против друга, и немедленно появляются следующие глубоко профессиональные комментарии: «Вот так нужно их располагать, понимаешь, самый «саунд» тогда идёт, самый «саунд»!

В размякшие тела грамотно вливаются ещё по рюмочке, и дорогущие колонки поворачиваются лицом к лицу всё более радикально: «Чувствуешь, чувствуешь! Какой звук пошёл, а? Вот смотри, вот тут барабаны и голос в центре, а бас и дудки по бокам, детализация какая? А какая локализация?».

Неизбежность следующей рюмашки, думаю, ясна и ребёнку. После этого неутомимый в изысках «саундпродюсирования» «звукач» поворачивает бедные колоночки практически «губы в губы, глаза в глаза», и в его экстатическом закатывании глаз и блаженном выражении на лице читается: «Вот оно, идеал достигнут, это и есть воплощение гармонии… А где бы всё это таинство было, если б не трепетные пальцы «Мастера», что произвели магические, тончайшие изменения, и грубая техника была одухотворена Гением, Прометеем и Повелителем такой зыбкой материи, как звук!».

Бытовуха 1

Сегодня снова неуёмный в «человековедении» Андрюха пугал очередной своей «бытовушкой», но я почему-то всё прилежно зафиксировал. Ну так что, рассказать что ли…

В очень типично-показательной общаге одна чрезвычайно простая тетёха проживала с не менее «малоклеточным» чуваком и… двумя его соседями. Такая вот милая Швеция по-российски. Она их нежно обстирывала, сытно готовила и простодушно считала основного корешка своим мужем. Он так не считал… И подло привёл как-то левую девку, из «легкомысленных», заночевать.

Ночью весь «цвет дворянства» привычно нажрался, и с похмельного утреца «полузаконная жена», оставшаяся на этот раз ночевать у подруги, по обыкновению заботливо принесла благоухающий борщ в гигантской кастрюле. Но дверь была подозрительно заперта…

В истеричных «непонятках» она бешено колотила в фанерные врата, и кто-то из мающейся «аристократии» сдуру и с бодунища впустил её. Ошарашенная «благоверная» кинулась в крик, задаваясь неоригинальным женским вопросом, мол, кто эта сучка? А наш же почти «муженёк» с законного перепою возьми да и брякни не менее «свежее», дескать, «да это ж сестрица моя родименькая в гости с Украины приехала».

«Супружница» профессиональным отточенным жестом инквизитора сдергивает простыню со встревоженной гостьи и вполне резонно голосит: «А почему это твоя сестра с Украины… без трусов?!!». «Хохляцкая сестричка», как на грех, тоже оказалась девахою бойкой и решила контратаковать – а ты сама-то, мол, курва, кто такая есть? В ответ ненаглядной ближайшей родственнице несётся гневное: «Да это вообще-то мужик мой, муж, даже можно сказать!».

Суп ожидаемо падает на пол и, безусловно, начинается драка. Мужички-сожители с угару вообще не понимают абсолютно ничего и только похмельно икают, выпучив мутные от мыслительного напряжения глаза.

Кончилась же вся шекспировская драма тем, что обе обманутые тётки, обожжённые напрочь так и не опробованным борщом, солидарно ушли, оставив этих неверных и неблагодарных животных.

Зачем вот я доложил всю эту чушь? Совсем же не наша тема… Ни фига не «рокенрол»… Не знаю, прилипла «лавстори», мать её, пусть уж живёт!

Бытовуха 2

Опять неиссякаемый Андрюха и снова цирковая «лавстори» в стиле «Питер Брейгель Старший».

Итак, буду краток, но ёмок, как протокол следователя. Один вполне домашний себе мужичок мирно выгуливал такую же заласканную комнатную собачонку по парку, и на дивной поляне на пенёчке увидел милую плачущую двадцатилетнюю девушку с недопитой бутылкой портвейна.

Как гуманист и вообще потенциальный защитник униженных и оскорблённых, он участливо испросил её на предмет, «чего, мол, плачешь, красотка?». Девчушка, глотая горькие слёзы, поведала ему на ушко, что только что рассталась навсегда с «любимым до гроба парнем», да ещё каким – красавчиком и сердцеедом.

Ясное дело, что сообразительный дядёк, хоть и явная тихоня, и вообще, зашуганная личность, с энтузиазмом принялся успокаивать «брошенку» стандартным и пошлейшим манером: «Ты ж такая молодая, да растакая красивая, найдёшь себе другого, ещё краше, милей и богаче! Да и вообще, дело ж такое, житейское, всё ведь бывает…».

То да сё, покурили. Допили. Мужичишка галантным манером сбегал ещё за пузырём водки. Дело, разумеется, как-то само собой пошло на сближение. Он расстелил куртку в густых, так и зовущих к страсти кустах, и с избитыми словами, мол, «это лучший способ забыть всё», начал активно её «утешать».

Откуда же ему было знать про один сущий пустячок, известный, видимо, лишь одному лукавому Эросу. В недостойной, но увлекательной суете у нашего дядьки совсем вылетело из кругом идущей головы, что где-то рядом «на районе» рыщет навеки любимая жена…

Его ничегошеньки не подозревающая жёнушка, томно дефилируя неподалёку, заметила, что одинокая их собачка гуляет свершено одна и без присмотра. Волнение за судьбу родимого мужа овладело заботливой женщиной, и она в великой тревоге крикнула прямо в мохнатое ухо скотинки: «Где же хозяин, веди же скорее к нему!».

Собаченция же простодушно и без малейшего злого умысла привела охваченную заботой супругу прямо к преступным кустам. Законная жена, завидев сей дивный эротический этюд, понятное дело, издает дикий вопль. Дяденька-эротоман в не меньшем культурном шоке – откуда в парке жена?!!

«Безутешная» же наша «молодуха» от крика воплощённой ревности испугалась до полусмерти, схватила куртку, остальные пикантные шмотки помельче, включая завлекательные кружева, и голышом кинулась бежать прочь от позора и побоев.

Здесь нужно сделать небольшую, но принципиальную ремарку – до этого необыкновенного происшествия жена незадачливого «утешителя» устроила ему недельный мораторий по части женской ласки, и это у них в дружной семье практиковалось довольно активно.

И тут хитрый наш дядька, наш замечательный умница, в святом пафосе и слезою в очах патетически заявляет жене: «Вот! Ты мне неделю не давала, что же я взрослый мужчина должен в душе сам с собой? Ведь это же ты и виновата во всём! Только ты! И во всём!».

Вновь получился какой-то неумный трамвайный анекдот… И снова жестокий вопрос: «Нафига я развёл тут такое недостойное безобразие?..». Пока что царским жестокосердным цензором решаю, войдет сия порнография в книжку или же нет…

Речные люди и лапта

В 9–40, а стало быть, для меня весьма ранним утром я был разбужен не знающим жалости будильником, но на сей раз расколотить крикливый мобильник мне не хотелось, а, напротив, слова благодарности сами срывались с губ в адрес моего маленького пластмассового дружка.

Драматическая ситуация была таковой, что мой верный телефончик, бывший при мне много лет чем-то вроде верной домашней зверушки, на сей раз просто спас меня! Спас от кошмара, что привиделся мне под привычно-похмельное утро… Да, не хотел бы я узреть, чем закончится этот бесовской морок!

Одним словом, снился мне призрачный сон, будто еду я в странном поезде туманной ночью, полулёжа на верхней полке последнего вагона. Место моё самое крайнее и дверь, что завершает вагон с торца, то ли распахнута настежь, то ли нет её вовсе. И вот тихонько лежу я и наблюдаю через неё удивительный и загадочный пейзаж, что убегает от меня – зыбкие пролески с корявыми лапами «дубов-колдунов», тёмные кусты, похожие на сказочных злобных карликов, и чувствую, что состав незаметно полегоньку замедляет свой ход, и, в конце концов, останавливается совсем.

Ночная тишина завораживает, а свежесть необыкновенного сказочного воздуха настраивает просто на какой-то восторженный мистицизм. Вглядевшись в призрачный туман, понимаю, что остановились мы почему-то прямо у небольшой реки. А она же, ирреальная речка, тоже покрыта туманом, словно некою сладкою ватой и…

В воде кто-то есть… Испугавшись не на шутку, щурю глаза в надежде разглядеть неведомое и начинаю различать эфемерные фигуры непонятных людей. Явно вижу худощавого паренька в бородке и длинных патлах, забранных в «косу». С ним ещё два приятеля, но их видно совсем уж нечётко. Все они по пояс в тёмной воде с голыми торсами, но почему-то в «хипповской» джинсе́.

«Волосатик» по цирковому ловко подбрасывает высоко вверх два игральных «чижика» от лапты, потом ещё два, взявшихся ниоткуда, и виртуозно жонглирует ими над головой. Иногда он допускает ошибку и деревянный «чижик» плюхается в реку, и раздается хоть какой-то объяснимый звук в этом пугающем полном безмолвии. Патлатый парнишка чертыхается и упрямо повторяет трюк ещё и ещё, пока всё не проходит чисто, без сучка и задоринки.

Мой страх ненадолго уползает в какую-то свою тайную нору, где живёт с той поры, как я себя помню. И, несмотря на то, что в вагоне или все крепко спят, или нет здесь никого вовсе, кроме зашуганного меня, я сквозь тревогу проникаюсь талантом ночного жонглера и уважительно показываю ему большой палец.

Он как-то не сразу видит мою восторженную реакцию, и лишь через несколько мгновений поднимает голову и довольно странно смотрит на меня снизу вверх грустными глазами. Смотрит довольно долго, будто раздумывая, принимать мой робкий комплимент или не обратить внимания на случайного чужака с поезда. Потом всё-таки чуть заметно кланяется мне головой в благодарность за признание необычного дара.

От моей поездной лежанки со второго яруса до самой открытой двери почему-то свалена куча вещей различного назначения, словно весь бесконечный скарб мой со мной, и я куда-то отчаянно переезжаю, причём очень давно. Среди «накопленного» приютилась и маленькая гитарка, которая моментально заинтересовала загадочного «местного», и он, ловко цапнув её, издал тут же несколько печальных звуков в магическом миноре.

Я растерялся – заплатить за это сомнительное знакомство любимой гитарой в планы мои как-то не входило, поэтому я произнёс как можно более деликатным тоном: «Только ненадолго, ничего?».

Парень снова взглянул на меня задумчиво и, поразмыслив, положил гитару на место. Это успокаивало, так как наш поезд уже тронулся и начал медленно отходить от этого в высшей степени «неразъяснённого» местечка, и я ненадолго мысленно уже простился с инструментом.

Гитару он закинул уже на ходу, и я уж было приготовился лениво обдумать эту совершенно неясную встречу, как паренёк из реки молниеносно, как уличная кошка, запрыгнул в мой вагон! Моментально то же самое сделали два его смутных спутника.

Они, кстати, были явно не очень в себе – первый, что постарше, почти уже дяденька, медленно раскачивался из стороны в сторону и осматривал внутренности поезда с совершенным недоумением и непониманием того, зачем он вообще тут. А второй же из свиты «речного» был уж вовсе нелеп – судорожно размахивал над головой руками, как будто жутко хотел о чём-то предупредить, возможно, о какой-то опасности, или показать энергическими своими жестами, что, мол, сюда нельзя, категорически нельзя!

Теперь я уже мог рассмотреть их неясные лица, и к их какой-то трагической одухотворенности началось примешиваться что-то, что пока мне разгадать не удавалось. И тут наконец-то мне открылось ВСЁ – на их лицах с тонкой, словно папиросная бумага, бледной кожей были следы разложения… Это были мертвецы!!!

Сейчас мне уже, пожалуй, даже интересно, что произошло бы через секунду – разорвали бы в клочья и сожрали меня ужасные нежити или наоборот, смиренно поведали мне свои трогательные, но печальные истории. Но тогда родной мой звоночек, пропиликавший так кстати, спас меня от панического ужаса, что обуял мною в самый жуткий момент дикого сна!

Всё, сей дурной сон мужественно зафиксирован мною. Это было непросто, поскольку нетвёрдые руки мои ещё дрожали, а внутренности вибрировали от предрассветного «бэд трипа».

В конце тревожного повествования, дабы хоть чуть-чуть отвлечь моего перепуганного читателя от «хоррор-подробностей», обращу его любезное внимание на «чижиков» для лапты, коими лихо поигрывал речной «упырёк». Несмотря на то, что и сам напуган я был до «кондрашки», но ещё там, в страшном моём сне смог отметить – ну надо же, а я ведь так же когда-то играл во дворе беззаботным салагой.

Не помню уж точно подробностей этой несложной, в отличие от монструозного бейсбола, игры, но наказание проигравшему было «будь себе здоров»! «Чижик» выбивался лаптой со страшной силой «чёрте куда», и ты, маленький лох, должен был прыгать до него на одной ноге, зажав под коленкой второй ещё одного «чижа», дико голося на всю округу, обязательно не прерывая вопля: «Ку-ли-ки-то-по-ри-ки-и-и-и-и…» – и так далее, насколько хватит детской хилой «дыхалки».

А вот ежели дыхание на изуверском «и-и-и-и» предательски обрывалось, то садист-победитель подбрасывал «чижа» повторно и с наслаждением отсылал его с места первого падения ещё дальше, вплоть до соседнего опасного двора. И ты с глазёнками полными слёз начинал скакать ещё раз с самого начала пути и орать дебильные эти «кулики». Пытка могла быть просто бесконечной, поэтому память об игре у меня двоякая – вроде как, интересно, но проигрывать было категорически нельзя, потому что в таком раскладе твой сорванный визг про «топорики» уже в сумерках могли слышать испуганные редкие прохожие, а самое страшное, безжалостная чужая шпана.

Такое вот оно, наше детство! Суровая вещь… Настоящая, сугубо реальная, опасная жизнь, а не какой-то там детсадовский ночной ужастик.