Kitabı oxu: «До следующей перезагрузки»

Это художественное произведение. Персонажи, город и технология изменения памяти вымышлены.

1. Вещь, которая вздыхает

Ася прижала винт к полу носком ботинка. Зелёная дверца в чужих руках съехала набок, и она подхватила её прежде, чем мужчина успел выругаться.

— Держите справа. Нет, вы справа. Я слева.

Он послушно сменил хват. Дверца оказалась крышкой старой жестяной хлебницы, а человек под ней — высоким мужчиной в очках, сползших на кончик носа. Между его бровями стояла складка сосредоточенного недовольства.

— Она была целой, — сказал он.

— Пока вы не решили проверить?

— Пока не решила высказаться.

Ася поставила хлебницу на широкий стол. Краска по краю облупилась до серебристой полосы. Из боковой петли торчал погнутый стерженёк, второй винт держался хорошо. Она забрала первый из-под ботинка и положила на ладонь мужчине.

— Выкрутился. Резьба ещё есть.

Он поднял крышку, придерживая её у петли. Та протяжно скрипнула и закончила коротким стуком.

— Вот. Ради этого.

— Вздыхает как человек, которого попросили начать сначала.

Мужчина посмотрел на неё поверх очков.

— По собственной воле или по служебной необходимости?

Ася засмеялась. После трёх дней вводных занятий она не ожидала, что кто-то в Контуре спросит об этом без планшета для фиксации ответа.

У неё самой планшета не было. В кармане лежал сложенный служебный лист, а в руках — папка с заданием разобрать бумажные вещи в Зале прибытия. Зал стоял у бывшего причала, и через незастеклённую внутреннюю дверь тянуло речной сыростью. Там, где когда-то работала касса, сохранилось окошко с полочкой, затёртой локтями. На южном окне белели следы снятых наклеек. В пыли на подоконнике кто-то нарисовал пальцем четыре лодки.

— Мне сказали, вы из предметной группы, — объяснил мужчина. — Я Тимур.

— Ася. Я из бумажной. Если хлебница бумажная, я сильно ошиблась с профессией.

Он показал на шкаф за перегородкой. Шкаф запирался на медный крючок, возле которого висел карандаш на нитке.

— Это вам. А хлебница из общей коллекции. Хотел сделать запись, пока она не стала совсем тихой.

На столе лежал маленький регистратор звука. Рядом с ним Тимур разложил отвёртки на чистом лоскуте. Ни одной отвёрткой он ещё не воспользовался.

Ася открыла шкаф. Два нижних ящика были заполнены рулонами, на верхней полке лежали билеты, схемы причалов и большие почтовые конверты с надписью «Разное». Обещанного рабочего света не оказалось. Она поискала выключатель, оглянулась на солнечное пятно перед Тимуром и спросила, можно ли взять край стола.

Он молча передвинул инструменты. Потом передумал и освободил половину.

Павел, смотритель зала, пришёл, когда у них уже стояли рядом два разных стула: тяжёлый, с прямой спинкой, и лёгкий кухонный. На тяжёлом удобнее было сидеть Асе. Павел проверил, не включили ли они удлинитель под кассой, который включать запрещалось, дал ключ от уборной и выслушал про хлебницу.

— Мелочь делайте. Крыша, проводка, высокие окна — мои люди. Лестницу не брать. И к шести закрываю, у меня дальше другой причал.

Он говорил без нажима, словно перечислял, что лежит в ящиках. Тимур спросил, можно ли оставить аппаратуру.

— Можно. Но в последний день программы сюда приходит речное хозяйство. Им нужны столы для диспетчеров. Это вы помните?

— Мы пока вообще всё помним, — сказала Ася.

Павел не улыбнулся: возможно, эту шутку ему уже говорили.

Ася помнила светлую комнату, в которой вчера в шесть вечера сделали её базовую запись. Помнила вопросы, сведения об отказе от участия, собственную подпись. Из той комнаты она вышла с ощущением, будто сдала в ремонт совершенно исправную вещь. Всё до восемнадцати часов теперь должно было оставаться с ней при каждом возврате. Всё после — исчезать. Впереди было четыре цикла по двадцать восемь суток: три возврата в шесть утра на границах циклов, а после четвёртого — обычная жизнь, без новой процедуры. Она внимательно слушала на занятиях и могла пересказать правила, но пока не находила в своём обычном утреннем голоде ничего, что относилось бы к этой процедуре.

Через площадь, над входом в столовую, висела узкая стеклянная полоса. Двадцать восемь прямоугольных окошек светились янтарным. Рядом стояла маленькая белая единица, под полосой обычные часы показывали одиннадцать семнадцать. Завтра в шесть утра верхнее окошко погаснет. Последнее останется на двадцать восьмые сутки.

Ася поймала себя на том, что сверяет время по телефону: странные часы казались ей чужим праздничным украшением.

— Я до обеда, — сказала она Тимуру. — Потом нужно купить губку и чайник.

— Чайник вы заберёте с собой?

— Куда?

Он кивнул в сторону часов.

— В следующий круг.

— Он и так там будет. Я не заберу только воспоминание о магазине.

Тимур поправил очки. У висков в его густых тёмных волосах было по серому пятну.

— Значит, надо хороший. Выбирать заново не придётся.

Через полчаса он починил петлю. Хлебница сохранила свой тяжёлый вздох, но больше не разваливалась. Ася разобрала пачку причальных схем. Бумага была плотная, ломкая по сгибам; карандашные исправления оставляли серые отпечатки на обороте соседних листов. Она предложила перекладывать их тонкой бумагой, пока не найдутся подходящие папки. Тимур стал резать прокладки, однако уже после второй положил ножницы.

— Я могу держать линейку. Резать так, чтобы вас не огорчать, не могу.

— Это хорошо, что вы выяснили на второй.

Она показала, какой край оставлять свободным, и он перестал торопиться. Вскоре они нашли схему давно исчезнувшего причала. От него отходил нарисованный синим маршрут, упиравшийся прямо в склад на нынешнем берегу. Тимур принёс из своего рюкзака яблоко, разрезал его на чистой крышке контейнера и поделился. Ася рассказала, что автор схемы сначала провёл реку, а потом добавил к ней сушу: через тонкую заливку проступала непрерывная водяная линия.

— Человек верил, что река справится.

— Река справилась, — ответил Тимур. — Причала нет.

Она пододвинула к нему лист, чтобы он сам увидел. Он наклонился близко, но не взял бумагу за угол — заметил, как она это делает. Асе понравилась эта внимательность. Обычно приходилось объяснять.

К часу Тимур снова поставил хлебницу перед регистратором. Ася попросила подождать, пока она уберёт шуршащие прокладки. Он предложил ей самой открыть крышку.

— Почему я?

— Вы точно знаете, чего её попросили.

Она подняла зелёную ручку. Скрип в пустом зале оказался неожиданно большим, будто в соседней комнате кто-то со вздохом сел за работу. Тимур протянул Асе вторые наушники. В записи слышались и петля, и далёкий гул за окном, и её собственное негромкое «сейчас». Голос был до неприятного деловитым.

— Уберите это «сейчас».

— Можно. Только тогда хлебница будет вздыхать по собственной инициативе.

Ася оставила как есть.

Она задержалась до половины третьего. В магазине нужного чайника уже не было, пришлось купить синий, слишком большой для одного человека. Вернувшись в комнату, она записала в календаре: «Четвёртый день, десять, зал. Принести нож». Потом добавила «для бумаги»: ей ещё предстояло привыкнуть, что собственные записи когда-нибудь начнёт читать человек, не помнящий сегодняшнего дня.

2. Непригодный материал

На четвёртое утро Тимур нашёл Асю у служебной двери столовой. Она прислушивалась к гружёной тележке, которую кухонный работник катил по стыку двух плит.

— Там два удара, — сказала она, не здороваясь. — Второй обиженный.

— Задние колёса тяжелее идут.

— Я говорю, как он называется.

Тимур хотел предложить назвать файл номером точки и временем, но оставил это при себе. Они выбрались из зала по его предложению: собирать звуки города, пока раннее лето не сменилось чем-нибудь более шумным. У Аси был свободный день. Она принесла ножницы и рулон узкой бумаги, потому что всё ещё собиралась после прогулки вернуться к схемам. Тимур взял регистратор, запас питания и две пары наушников.

Работник столовой согласился прокатить тележку ещё раз, но сначала спросил, долго ли придётся стоять. Ему нужно было до завтрака довезти чистую посуду. Тимур сказал, что хватит минуты, и управился за сорок секунд.

Ася это отметила:

— Серьёзная профессия. Мне на работе говорят «на минутку» и оставляют семейную переписку за семьдесят лет.

На причале они пытались записать стук ослабленной металлической таблички. При каждом порыве ветра та касалась трубы. Звук был короткий и тонкий. Стоило включить запись, как ветер стихал, а на другом берегу начинал работать мотор. Ася отворачивалась, чтобы не рассмешить Тимура. Он знал это по движениям её плеч.

— Можно постучать самим, — предложила она.

— Тогда напишем: табличка, которую стучат сами.

— Прекрасное название. Подходит для учреждения.

Она ударила по металлу костяшкой пальца и тут же приложила палец к губам. Табличка, казавшаяся на ветру лёгкой, оказалась неприятно твёрдой. Тимур убрал прибор. У них не было задачи, за невыполнение которой кто-то снизил бы оплату: звуковую затею они придумали сами, вне своих экспериментальных обязанностей. Это почему-то делало утренние неудачи смешнее.

У воды Ася подняла плоский камень с отверстием. Тимур попытался в него свистнуть, но только смешно вытянул губы. Она попробовала тоже и добилась такого же молчания. Камень взяли с собой: вдруг при другом ветре он всё-таки зазвучит. Позднее Ася положила его на карточку с надписью «Свисток для ветра, который опаздывает». Тимур возражал, что ветер пока никто не приглашал. Она ответила, что теперь приглашён.

Они прошли вдоль берега, остановились возле лестницы с полыми деревянными ступенями. Ася послушала шаги Тимура, потом заставила его встать на третью снизу.

— Здесь она отвечает позже.

Он покачался с пятки на носок.

— Под ней зазор.

— Вы всё время портите мне характеры объяснениями.

— А вы даёте характеры неисправностям.

Но запись он сделал. И ещё одну — как лестница звучит, когда по ней спускаются двое, стараясь не попасть в ногу. На третьем проходе они всё-таки попали и остановились, смеясь оттого, что простое дело не получалось по требованию. Наверху открылась дверь. Женщина с ведром попросила не испытывать лестницу до полного разрушения. Ася извинилась без оправданий и помогла ей донести ведро до водостока.

В зале Тимур подключил регистратор к колонке. От первой записи до последней тянулось глухое шуршание. Ни тележки, ни ступеней.

Он перемотал назад, проверил ещё раз. Ветер. Удар по корпусу. Чьи-то обрезанные согласные. Весь их великолепный обход записался на микрофон, остававшийся в кармане его куртки. Прибор выбрал внешний вход, и Тимур, привыкший проверять чужие соединения, пропустил своё.

— Что-нибудь есть? — спросила Ася.

— Подкладка.

Она терпеливо прослушала ещё минуту.

— Хорошая. Ровная.

Он начал говорить, что обычно такого не допускает, но увидел её лицо и замолчал. Ася не утешала его и не ждала объяснений. Ей было жаль конкретных звуков, точно так же, как ему.

— Тележку мы найдём завтра, — сказала она. — Человека с ведром лучше не тревожить.

Тимур вынул внешний микрофон, записал тишину зала и проверил результат. В тишине тикали часы Павла и перекликались птицы за южным окном. Всё работало. Он сделал на разъёме яркую метку, а Ася тем временем аккуратно вывела на бумажной полоске: «Утро внутри куртки. Непригодный материал».

— Это вы зачем?

— Самая длинная наша запись. Заслужила.

Он сохранил файл.

На следующий день они записали тележку правильно. К лестнице вернулись после обеда: хватило одного спуска, а Тимур проверил звук прямо на месте. Через два дня женщина с ведром сама позвала их послушать пустую бочку под дождевой трубой: дожди только обещали, но капли из крана уже звонко падали на дно. Ася принесла ей фотографию лестницы с подписью, которую придумала: «Третья ступень имеет особое мнение». Женщина смеялась, а потом попросила не писать её адрес, если это будут где-то выставлять. Тимур убрал адрес из имени папки.

К девятому дню на столе у окна образовался небольшой ряд предметов. Хлебница, тяжёлая связка старых ключей, жестяная коробка, которую было приятно закрывать ладонью. Ася делала подписи на плотных карточках и прикрепляла так, чтобы не портить краску. Тимур учился по звуку отличать нож для бумаги от ножниц: она называла это проверкой пригодности сотрудника.

Однажды он положил на её половину стола чашку. Ася молча подняла её и поставила на подоконник.

— Даже пустую нельзя?

— С мокрым дном нельзя.

Он принёс из дома два пробковых кружка. Ася сказала, что это образцовая реакция и теперь ей не на что жаловаться. Потом посмотрела на второй кружок и налила ему чай.

Синий чайник жил уже здесь. Ася вскипятила для себя слишком много воды три раза подряд и решила, что в зале от него больше пользы. Возле вилки она приклеила бумажку: «Павел разрешил. Розетка справа». Тимуру нравилась обстоятельность этой короткой фразы. Разрешил конкретный человек, включать следовало в определённом месте; ни одного обещания, что мир вообще устроен безопасно.

Они пили чай и слушали собственную запись дождевой бочки — пока ещё без дождя. В наушниках отдельная капля звучала так, будто падала с большой высоты в пустую пещеру.

— У вас дома можно так сидеть? — спросил Тимур.

— Как?

— Не спасать ничего от чая.

Ася подумала.

— Дома можно. В мастерской нельзя. Поэтому там не с кем.

Она объяснила, что сначала работала в большом помещении втроём, потом ушла в маленькую мастерскую возле своего дома. Было удобно, тихо, никто не переставлял грузики с нужных мест. Два года она считала, что именно об этом мечтала. Клиенты звонили, работа находилась; повода менять всё снова не возникало.

— И что не так?

— Не знаю. Потому и приехала. Иногда мне кажется, я просто слишком удачно устроила, чтобы мне никто не мешал.

Тимур не стал говорить, что понимает. В закрывшемся клубе, где он работал последние годы, ему мешали все. Стены дребезжали, директор экономил на кабеле, артисты опаздывали, соседи просили сделать тише, а зрители — громче. Когда последний концерт отменили, он сперва почувствовал облегчение и лишь потом понял, что на следующий вечер ему некуда идти.

Он рассказал об этом Асе. Она спросила, оставил ли он себе какой-нибудь звук клуба.

— Зачем?

— Ну, вы же это делаете.

Ничего он не оставил. Даже пустой зал не записал, хотя ключи сдавал последним. Он мог бы включить аппаратуру и послушать, как гудят старые вентиляторы, как откликается сцена на один шаг. Но ему хотелось закончить и выйти.

— Я вообще плохо заканчиваю, — сказал он. — Или раньше ухожу, или пересиживаю.

Ася пододвинула к нему хлебницу.

— Эту закончили.

— У неё две петли. Невелик масштаб.

— Для неё вполне.

Он улыбнулся. Они включили подряд все пригодные записи и начали расставлять их так, чтобы одна не заглушала другую. Спорили из-за бочки, переставили её в конец, вернули в середину. Уже у двери Ася предложила устроить слушательский вечер. Тимур сразу стал считать, сколько нужно стульев.

— Сначала спросим, хочет ли кто-нибудь прийти, — остановила она.

Они написали объявление на обороте ненужной упаковки. На вопрос «что будет?» ответили: «Послушаем то, мимо чего ходим». Ася оставила внизу место для желающих. Тимур поставил первый крестик, она второй, хотя оба прекрасно понимали, что их двоих считать нельзя.