Kitabı oxu: «Дом добровольного молчания»

Все персонажи, организации и события этой книги вымышлены. Совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны.

1. Ключ остаётся у вас

Лида потянула ключ из замка, и вместе с ним вышла тонкая латунная пластинка с цифрой четыре. Колечко разогнулось. Ключ остался между её пальцами, пластинка звякнула о каменный пол.

— Вот и закончился мой отдых, — сказала женщина рядом и наклонилась раньше Лиды. — Уже надо что-нибудь чинить.

Она положила четвёрку на стойку, достала из кармана маленькие плоскогубцы и сжала колечко. Плоскогубцы были обмотаны у ручек жёлтой ниткой.

— Вера. Это у меня профессиональное. Где нитка, там и инструмент.

— Лида. У меня профессиональное — замечать, что цифра приклеена криво.

— Значит, мне исправлять, вам страдать.

Вера рассмеялась и вернула ей ключ. За спиной у них администратор поднимала упавший чемодан: кто-то поставил его на колёсики поперёк старых половиц, и он уехал, пока хозяйка любовалась окном.

Лида приехала в дом час назад. Сначала был поворот с шоссе, потом лесная дорога, узкая насыпь через заросшую протоку и белый двухэтажный корпус на мысу. На последнем пригорке водитель предложил отправить сообщения о прибытии.

— Дальше связь только из кабинета. Здесь телефончики обычно ничего не ловят.

Лида написала дочери: «На месте. Вернусь в понедельник днём». Ася ответила двумя словами: «Хорошего отдыха». Лида несколько раз перечитала их, хотя ни скрытого смысла, ни ошибки там не было.

Теперь телефон лежал на дне её сумки. Она ещё могла отказаться. У стойки стоял шкаф с шестью застеклёнными ячейками, но ни одна дверца пока не была закрыта. За стеклом виднелись светлые войлочные коврики; это напоминало музей, где ещё не разложили экспонаты.

Администратора звали Галина. На её льняной блузке темнел след от воды. Она объяснила, что перед ужином все встретятся с Эдуардом Левиным, устроителем программы, а до тех пор можно посмотреть комнаты, погулять, передумать, выпить чай. Последнее она произнесла так, будто чай помогал выбрать между остальным.

Лида взяла чашку и вышла на веранду. Здесь пахло яблочной кожурой и нагретой доской. В саду мужчина с бритой головой пытался поднять лежавший стул, удерживая ногой второй. Невысокая женщина с короткими белыми волосами наблюдала за ним с выражением человека, которому уже известен более удобный способ.

— Их не надо складывать один на другой, — сказала она наконец. — Они сцепляются.

— Я уже познакомился с этим свойством, — ответил мужчина.

Лида придержала нижний стул. Трое справились за секунду и сели рядом, довольные необязательным, но законченным делом. Мужчина оказался Павлом, женщина — Мартой. Павел ремонтировал кухни и впервые за восемь лет оставил рабочую машину дома. Марта на пенсии занималась семейными бумагами и устала от родственников, которые считали, что свободное время должно обязательно принадлежать им.

— Я предупредила, — сказала она. — Трое суток ничего не ищу, не пересылаю и не вспоминаю, кому отдана дачная квитанция.

— А вы? — спросил Павел у Лиды.

Она посмотрела в чашку. На поверхности плавал маленький кусочек корицы.

— Я оформляю книги. Захотела пожить там, где от меня не требуется исправить чужую страницу.

Это было правдой, хотя не всей. Про Асю она пока не собиралась говорить.

К шести часам у круглого стола собрались шестеро. Последними вошли высокий молодой мужчина в сером свитере и женщина с длинной тёмной косой. Молодой человек представился Арсением, разрешил называть себя Сеней и тут же спросил, где здесь можно купить нормальный кофе. Женщина назвала имя — Инна — и больше ничего о себе не сообщила. На её пальцах Лида заметила следы синей краски.

Эдуард Левин пришёл без звона чашки, без просьбы сесть прямо, вообще без знака начала. Он отодвинул у стены тяжёлую штору, впуская вечерний свет, и спросил, всем ли удобно. Лиде понравилось, что он дождался настоящего ответа. Павел пересел: солнце попадало ему в глаза.

— Сегодня в двадцать часов мы начинаем, — сказал Левин. — В понедельник в восемь утра заканчиваем. Шестьдесят часов. Не испытание на выносливость, не лечение, не обещание стать другими людьми. Мы даём вам дом, еду и возможность некоторое время не поддерживать разговор.

Лида перевернула выданный лист. На обороте были те же правила, что на сайте: никаких новых мелких строчек.

Разговаривать с персоналом разрешалось в любое время. Если заболит зуб, понадобится ещё одеяло, станет страшно или просто захочется уехать, молчать не следовало. Книги, блокноты, прогулки и дневной сон оставались на усмотрение гостей. Общаться записками друг с другом не запрещали, но предлагали сначала попробовать обойтись без них. После сигнала к еде никто не обязан был появляться немедленно.

— Красная карточка нужна тем, кто не хочет объясняться, — Левин поднял прямоугольник плотной бумаги. — Показываете её Галине, Роману или мне. Это означает: я прекращаю участие. Не просьбу обсудить ваше решение. Не приглашение вас переубедить.

— Тогда почему карточка? — спросила Вера. — Можно ведь сказать.

— Конечно. Карточка — дополнительная возможность.

— И вещи сразу?

— Сразу. Телефон вы выключаете сами, кладёте в свою ячейку и забираете ключ. Общий ключ у Галины: на случай, если, например, шкаф зальёт водой. При таком открытии мы сразу сообщаем владельцу и записываем причину. Паспорта, деньги, лекарства оставляете при себе.

Сеня поднял палец.

— А транспорт? Я не на машине.

— Роман отвозит до посёлка. Оттуда такси или автобус. Если вы уезжаете досрочно, неиспользованные ночи возвращаем. Штрафа за разговор не существует.

— Ночью тоже отвезёт? — уточнила Марта.

— Да. При проезжей дороге. Здесь обычный загородный дом, погода иногда вмешивается. Но мы не запираем ворота и не решаем, достаточно ли серьёзная у вас причина.

Павел спросил о воде вокруг мыса. Левин показал на настенной фотографии насыпь, по которой они въехали. Старое русло огибало дом с трёх сторон. Напротив виднелась крыша насосной станции, за ней начиналась дорога к посёлку. Для хозяйства держали лодку; она стояла в сарае у нижнего сада.

— А если семье нужно срочно связаться? — спросила Лида.

Галина показала номер дежурного проводного телефона, напечатанный под правилами. Лида уже отправила его дочери. Рядом лежал сам аппарат — бежевый, с потёртыми кнопками. Галина набрала кого-то, спросила, привезут ли в понедельник хлеб, и поднесла трубку к Марте. Из неё донёсся сердитый голос: хлеб привезут, если закажут до вечера.

Все засмеялись. Разговор оказался убедительнее обещания о круглосуточной связи.

Лида подписала лист. Галина раздала ещё по половине страницы: можно было написать, чего ждёшь от выходных, или оставить бумагу пустой. Лида повторила две строки из заявки. Вера вывела свой ответ, подумала и приписала что-то снизу. Эти листки Галина убрала отдельно от правил.

Вера задержалась над своим экземпляром договора.

— Я иногда меняю решение без уважительной причины, — сказала она.

Левин улыбнулся:

— Это и есть возможность выбирать.

Лида ещё долго будет помнить эту улыбку: спокойную, немного усталую, ничем не отличавшуюся от улыбок людей, которым она верила без последствий.

Перед ужином они сами выключили телефоны. У Веры был широкий оранжевый чехол с белым сколом у камеры. Она положила его в шестую ячейку, рядом — автомобильный ключ. Машина осталась на городской стоянке у места сбора. Ключ от шкафа Вера спрятала во внутренний карман жилета.

Лида заперла четвёртую дверцу. Исправленное колечко больше не расходилось.

На часах над стойкой было без двадцати семь. Целый вечер ещё принадлежал голосам.

2. Последний разговор

За ужином Сеня попросил передать соль и обнаружил, что солонка стоит у его локтя. Он предложил считать это генеральной репетицией будущих затруднений.

— Я работаю в языковой школе, — объяснил он. — Не преподаю, всё организую. От меня за день столько раз хотят ответа, что вечером я разговариваю с холодильником. Он хотя бы не задаёт уточняющих вопросов.

— А мой требует разморозки, — сказала Марта. — Очень настойчиво.

Лида ела печёную рыбу и думала, что с этой компанией вполне можно было бы провести выходные обычным образом. На столе не было ни свечей для общего настроения, ни обязательных пожеланий соседу. Вера выбирала из салата лук. Инна делила яблоко на такие тонкие дольки, что свет проходил сквозь них. Павел признался, что в детстве считал выступавшую у стены трубу домашним органом и дул в неё через свисток.

— Поэтому я проверяю, чтобы в кухнях ничего не пело, — закончил он.

Разговор о трубах привёл к разговору о нелепых комнатах. Инна оформляла витрины и рассказала про заказчика, потребовавшего сделать осень «радостной, но без жёлтого, красного и оранжевого». Вера работала в маленьком театре, где сценическая зима однажды держалась на трёх белых простынях и подсветке от настольных ламп. Лида вспомнила обложку, которую её просили сделать пустой, но чтобы в пустоте сразу читались богатство, любовь и путешествия.

— Надо было нарисовать чужую кредитную карту, — сказал Сеня.

Марта первой засмеялась, уронила на скатерть яблочную дольку и, поднимая её, засмеялась ещё сильнее. Лида поймала себя на том, что ждёт следующей реплики. Она уже давно не ждала от незнакомого человека ничего, кроме необходимости вежливо ответить.

После ужина Вера нашла на нижней полке в гостиной коробку со старыми картонными домиками. Каждый складывался из нескольких деталей. У половины не хватало крыш, а один был склеен из частей двух разных зданий. Окошки прорезали вручную, кое-где неровно.

— Театральный город, — сказала Вера. — Его отсюда не видно, а он существует.

Галина, уносившая посуду, объяснила, что здесь раньше проводили детские занятия. Дом купили уже с мебелью, коробками и странной библиотекой. Левин оставил всё, чем можно заниматься без экрана.

Лида подняла маленькую водонапорную башню. Край бумаги отслоился. Она попросила клей, но Галина принесла только муку и блюдце: подходящий клей закончился. Вера предложила не реставрировать, а собрать город так, чтобы всё держалось без помощи.

Они провозились почти час. Павел устраивал распорки из чайных палочек. Инна рисовала новые окна на обороте упаковки печенья. Сеня строил вокзал, который постоянно валился на соседнюю булочную. Марта переносила готовые здания на поднос и возражала против дороги, проходившей через площадь.

— На площади гуляют.

— На моей площади пересаживаются, — сказал Сеня.

— Тогда это не площадь, а ваше затруднение.

Вера сидела рядом с Лидой. Вблизи были видны мелкие светлые шрамы на её пальцах и серебряная прядь в тёмных волосах. Когда она наклонялась над домиком, прядь выскальзывала из низкого узла.

— У вас кто-нибудь остался дома? — спросила она, придерживая картонный угол.

— Дочь. То есть не дома. Она сейчас живёт отдельно.

Вера кивнула и не задала следующего вопроса. Лида испытала благодарность, а через несколько секунд — неожиданное желание всё-таки ответить.

— Я слишком часто спрашивала, как она. Она сказала, что любой ответ превращается в начало проверки. Теперь учусь не проверять.

— Трудно?

— Я хорошо усваиваю правила.

Вера посмотрела на неё поверх картонной крыши, будто Лида сказала что-то забавное, но улыбаться не стала.

— Мой взрослый сын полагает, что я отдыхаю неправильно. Отправил сюда ссылку. Купила сама, чтобы не было подарка с обязательствами.

— И как вы отдыхаете неправильно?

— На даче. В театре. Чиня чужое пальто. Он хочет, чтобы я ничего не делала. А я хочу делать что-нибудь такое, что можно оставить недоделанным.

Вера убрала руки. Домик медленно наклонился. Лида успела подставить палец, обе зашипели от смеха, стараясь не сбить остальные постройки.

— Вот этот пока нельзя, — признала Вера.

Без пяти восемь Галина обошла гостиную, поставила на подоконник стакан с карандашами и маленькую стопку блокнотов. Красные карточки лежали в комнатах, по одной на прикроватной тумбочке. Она напомнила, что дверь кухни можно открыть ночью, если понадобится вода, но внутренняя дверь в хозяйственную часть закрыта: там моющие средства, инструменты и служебная лестница.

— Телефон я унесу в наш служебный кабинет, — добавила она. — Ночью здесь никто не дежурит. На столе кнопка вызова, она звонит у меня.

Марта проверила часы. На её маленьких наручных было уже восемь. Она переставила стрелку на четыре минуты назад, сверившись со стенными.

— Чтобы потом не спорить со всем домом, — объяснила она Сене.

Затем раздался короткий удар в медную чашу. Левин не говорил заключительного слова. Он просто стоял в дверях и держал деревянную палочку. В первые несколько секунд Лида чувствовала, как у неё во рту остаются непроизнесённые фразы. Потом Сеня торжественно закрыл рот двумя пальцами, и Марта погрозила ему салфеткой. Тишина началась со сдерживаемого смеха.

Позже Лида сидела у себя на кровати и слушала дождь. Небольшая комната на втором этаже выходила в сад. У стены стоял узкий письменный стол, на нём — лампа, стакан и чистая бумага. В коридоре светили закрытые матовыми плафонами бра. Двери не хлопали: на коробки наклеили мягкие полоски.

Она расстегнула сумку, по привычке потянулась к внутреннему карману и вспомнила о телефоне. Проверить было нечего. Никто не видел, когда она последний раз заходила в переписку. Никому не требовался ответ в пределах десяти минут.

Лида вынула из сумки книгу. Из неё выпал лист с наброском новой обложки. Она перевернула его рисунком вниз, но не выбросила: свободное время ещё не давало ей права на красивый жест.

Около десяти в коридоре прозвучали шаги. За дверью что-то тихо скребнуло. Лида открыла и увидела на полу картонную башню, починенную двумя аккуратными скобами. Вера стояла у соседней двери с чашкой воды и выглядела виновато: снова не сумела оставить дело недоделанным.

Лида поднесла башню к глазам, как подзорную трубу. Вера прижала свободную ладонь ко рту. Обе рассмеялись совсем беззвучно.

На тумбочке лежала красная карточка. Лида подвинула её под основание лампы, чтобы не смахнуть ночью. Надпись была простая: «Я прекращаю участие. Прошу вернуть мои вещи».

Прежде чем лечь, она ещё раз посмотрела в сад. За деревьями светилось одно окно небольшого кирпичного павильона. Днём Галина назвала его комнатами для индивидуального отдыха. От главного дома туда вела крытая дорожка, по железному навесу которой дождь стучал громче всего.

Лида выключила лампу. Впервые за долгое время ей не пришлось придумывать, почему она имеет право ничего больше не делать.