Kitabı oxu: «Контекстуальность онтологии и современная физика»

Dans la réalité, il y a des choses qui, dans certains contextes comptent d’une certaine façon et, dans d’autres, d’une autre façon.

(«В реальности есть вещи, которые в одних контекстах имеют одно значение, а в других – другое» (пер. с фр.).)

Jocelyn Benoist, L’adresse du réel

Предисловие

Цель данной книги, с одной стороны, модернизировать философский реализм путём замены его реализмом контекстуальным (неметафизическим витгенштейновским реализмом), основываясь на новейших достижениях современных философии и физики, а с другой стороны, одновременно в рамках контекстуального реализма устранить философские и концептуальные препятствия, которые в настоящее время мешают пониманию и развитию физики, в частности, квантовой физики, космологии и квантовой гравитации.

В рамках витгенштейновского в широком смысле подхода мы критикуем метафизический реализм и, в частности, научный реализм, метафизический платонизм и структурный реализм в философии физики и предлагаем заменить их позицией, которую мы называем «контекстуальным научным реализмом». Это применение нашей интерпретации философии позднего Витгенштейна и контекстуального реализма французского философа Жослена Бенуа к философии физики. Мы также используем ресурсы аналитической философии сознания и философии языка и витгенштейновский грамматический (терапевтический) метод.

Основная идея в том, что онтология и эпистемология физики зависят от контекста. Бытие раскрывает себя в рамках явления, предполагающего различие между видимостью и реальностью. В наших витгенштейновских терминах такое (нормативное) явление суть укоренённая в реальности «языковая игра», то есть употребление нормы (правила).

Мы акцентируем внимание на правильном понимании концепта реальности, необходимости принятия во внимание категориального различия между реальным и идеальным.

С нашей точки зрения, устоявшаяся и проверенная на опыте физическая теория играет роль витгенштейновского правила/нормы для «измерения» реальности в рамках языковой игры её применения, а практика её применений – роль «формы жизни» в смысле позднего Витгенштейна. Теория как правило/норма нефальсифицируема. Проблема «провала» между физической теорией и реальностью, или проблема теоретического доступа к физической реальности, есть псевдопроблема. Это инстанциация витгенштейновской проблемы следования правилу. В частности, квантовая «проблема измерения» есть псевдопроблема.

Мы иллюстрируем наш взгляд на обыденных примерах и на примерах из теории относительности, квантовой физики, теории струн. Например, мы утверждаем, что бозон Хиггса – контекстуальный объект в рамках Стандартной модели и практики её применений и что в известном смысле природа гравитационных волн зависит от контекстуального выбора физической теории для их описания.

Квантовая проблема измерения устраняется нами по аналогии с устранением «трудной проблемы» философии сознания. Квантовые корреляции объясняются причинным и локальным образом как корреляции в контексте.

Мы отвергаем дуализм квантового наблюдателя и наблюдаемой системы. В то же время мы делаем различие между ними. Это различие, однако, не субстанциальное, а категориальное и зависит от точки зрения.

В рамках контекстуального реализма интерпретируется реляционная интерпретация квантовой механики Карло Ровелли, демистифицируется интерпретация Эверетта, исследуется природа и онтология пространства-времени (мы утверждаем, что пространство-время реально, контекстуально и плюралистично), выясняется смысл «неэмпирического подтверждения» теории струн, принципа соответствия и единства физики. Физическая дуальность трактуется как семейное сходство между физическими теориями.

Мы утверждаем, что контекстуальный реализм позволяет избавиться от метафизических проблем, с которыми сталкивается физика и, в частности, различные интерпретации квантовой механики. Он позволят устранить в них остатки идеализма и метафизического реализма.

Предлагаемый подход не чисто «терапевтический». Мы можем схватывать, познавать, описывать, объяснять сами реальные вещи – вещи, каковы они есть на самом деле. Тем не менее, как мы утверждаем, проблема «реального» и «видимого» в физике, проблема недостижимости идеала и ряд других проблем – индикатор неадекватного употребления теоретического языка для описания явлений. Реальные вещи в точности таковы, как они описываются в результате корректного (адекватного, точного) употребления (в контексте) подходящей физической теории. Не больше, но и не меньше.

* * *

Введение: Реализм. Какой реализм?

«Провал между фактическим – реальным: тем, что всегда есть лишь то, что оно есть, – и нормой, которая имеет предназначение его выявить, корректно или некорректно, как мне кажется, составляет фундаментальную структуру того, что я называю (…) ”реализмом”» [87, p. 99].

Позиция реализма, если её сформулировать в виде лозунга, есть простое утверждение реальности. Она предполагает, таким образом, ответы на вопросы «Что такое реальность?» и «Что реально?»¹. И наоборот: ответы на эти вопросы возможны лишь в рамках той или иной философской позиции – реалистической, если они правильные.

Вопрос «Что реально?» мы будем понимать не столько в онтологическом смысле «Что конкретно реально?», «Какие существуют реальные объекты?»², сколько в смысле «Каким образом отличить то, что реально, от того, что не реально, а, быть может, “идеально”?» Таким образом, возникает также следующий вопрос: «Как понять различие между реальным и идеальным?»

Фундаментальным и исходным пунктом для нашего подхода будет утверждение категориального различия между реальным и идеальным. Медитируя в конце 90-х – начале 2000-х годов позднего Витгенштейна³, мы пришли к выводу, что он систематически указывает на возможную ошибку смешения концептуального (описательного) уровня и уровня онтологического (реальности), принятия описания реальности за реальность. И тем самым мы имплицитно учли указанное категориальное различие⁴.

Эксплицитным образом это категориальное различие вводит в рассмотрение современный французский философ Жослен Бенуа [73–92]. Мы принимаем его позицию по этому вопросу: Реальность такова, какова она есть. Это её определение. Смысл, нормы, концепты, язык как парадигма нормативного, точки зрения (перспективы), мысли, теории идеальны. Мы скажем, что они представляют собой некоторое «движение» в реальности, некоторое её «употребление» (но сами к реальности не относятся)⁵.

Антиреализм, или идеализм, – мы зачастую будем употреблять два термина как взаимозаменяемые – как мы его определяем, либо приписывает той или иной идеальности (мы будем также говорить об «идеальных объектах» ) статус реального, либо стирает границу между реальным и идеальным, либо не рассматривает то или иное реальное в качестве реального, либо считает, что некоторые реальности «менее реальные» , чем другие. Короче говоря, антиреалист/идеалист не делает различия между указанными выше категориями или же смешивает их.

Истина объективна и в этом смысле она одна⁶, а отклонений от неё много. Подлинно реалистическая позиция одна, а разновидностей антиреализма (идеализма) много.

Мы будем отстаивать и применять для решения философских проблем реализм, который комбинирует нашу реалистическую (но не «метафизическую») интерпретацию позднего Витгенштейна, предложенную в начале 2000-х годов, и, на наш взгляд, имеющий с ней много общего более поздний «контекстуальный реализм» Жослена Бенуа [73–92]. Нашу исходную позицию мы называли неметафизическим витгенштейновским «нормативным реализмом (и натурализмом)». Для обозначения нашей теперешней реалистической позиции мы заимствуем выражение «контекстуальный реализм». В то же время термин «нормативный реализм» также остаётся пригодным. Если говорить в двух словах: терминология мотивируется тем, что наш реализм утверждает контекстуальную вариабельность идентичности реальных объектов, которые идентифицируются в контексте при помощи норм. Сами нормы вырабатываются в реальности и зависят от контекста. Идентифицируя реальный объект, они «измеряют» реальность, не имеющую до своего измерения объектной (пред)определённости. (См. также сноску 4 выше.)

Для нас, как и для Бенуа, философия позднего Витгенштейна – один из главных источников философского вдохновения. Помимо Витгенштейна, на нас обоих, но в разной степени, оказали влияние философия Джона Остина и контекстуализм Чарльза Трэвиса, считающего себя последователем Витгенштейна [50; 395; 397]. В отличие от Бенуа, мы, однако, полагаем, что контекстуализм Трэвиса является радикальным, а не витгенштейновским. И, как нам представляется, контекстуализм самого Бенуа отличается от контекстуализма Трэвиса.

Контекстуальный реализм – это прежде всего (контекстуальный) анализ, критический реализм. Это также нормативный прагматизм витгенштейновских языковых игр и форм жизни – нормативных практик. Это не метафизическая позиция в традиционном смысле и, в частности, не спекулятивный реализм. В то же время это и не антиметафизическая позиция. Как мы увидим, правильно понятая метафизика не только допускается, но и играет в рамках контекстуального реализма существенную роль. В частности, контекстуальный реализм утверждает, что мы способны познать сами (реальные) вещи, которые идентифицируются при помощи норм/концептов как укоренённые в реальности (реальные) объекты⁷. Явления, в рамках которых эти объекты нам даются⁸, имеют нормативное измерение (данность объекта может быть истинной или ложной, иллюзорной) и тоже укоренены в реальности, то есть они не автономны. Норма явления преодолевает его: правильно понятый «зов реальности» (выражение, как известно, употребляет Мартин Хайдеггер) – нормативный «зов». Таким образом, преодолеваются как трансцендентальная философия Канта, так и традиционная феноменология.

Контекстуальный реализм – это также возврат к правильно понятому Платону, тогда как метафизический платонизм отвергается. Именно Платон ввёл понятие явления (феномена; греч. φαινόμενον) и открыл, что всякое явление имеет нормативную структуру: явление предполагает различие между видимостью и реальностью (тем самым Платон ввёл в философию понятие (реального) бытия). Аристотель развил нормативное понимание понятия явления, сделал его структуру более эксплицитной при помощи своих категорий [84].

Ещё один вопрос, тесно связанный с поставленными в начале этого раздела «Введение», следующий: «Каков смысл слова “реальный”?» Для Витгенштейна, Остина, Куайна, Жослена Бенуа и многих других (например, для известного теоретического физика Карло Ровелли) слово многозначно. Это утверждение мы разделяем, но в то же время подчёркиваем, что оно требует уточнения. Мы понимаем многозначность слова «реальный» не в смысле многозначности самого концепта реальности – концепт реальности однозначен: реальность такова, какова она есть, – а в смысле существования различных видов (областей, аспектов и так далее) реальности, которым соответствуют различные смыслы-употребления слова «реальный». «Реальный» в рамках физики означает «физически реальный», то есть относящийся к физической (природной) реальности, в рамках социологии – «социально реальный», то есть относящийся к социальной реальности, в рамках математики – «математически реальный». И так далее. В то же время физическая реальность, социальная реальность, математическая реальность и любой другой вид реальности – реальности в одном и том же общем смысле. Нельзя сказать, что одна менее реальна, чем другая, или надстраивается над другой. Существование степеней реальности и иерархизм реальностей мы отвергаем⁹.

Вопросы же о природе различных типов реальности, о содержании (смысле) понятий «физическая реальность», «социальная реальность», «математическая реальность», «цифровая реальность» или более специфических понятий «квантовая реальность», «геометрическая (или информационная) реальность», «реальность государственной системы образования» и так далее требует исследования. Например, метафизический платонист в математике утверждает, что числа – идеальные, совершенные, неизменные и вечные объекты по образу и подобию окружающих нас материальных объектов. Он утверждает, что, в отличие от последних, числа существуют в платонистском мире, к которому у нас может быть лишь интеллектуально-созерцательный, а не эмпирический, доступ. Тем самым подлинная природа математической реальности, которая выявляется лишь при исследовании реальной нормативной математической практики, игнорируется. Математические объекты догматизируются, отрываются от контекста, в котором они укоренены, лишаются своей подлинной динамики, которая возможна не в безвоздушном пространстве, так сказать, а лишь через преодоление сопротивления контекста, реальности.

Метафизический подход доминировал в истории философии. Этот подход не делает различия между проблемой реальности и онтологической проблемой. Традиционная позиция реализма в самом общем смысле утверждает (1) существование реальности в смысле совокупности (реальных) объектов, их свойств и отношений и (2) независимость этой реальности от сознания (субъекта, языка, концептуальной схемы, теории, точки зрения и так далее). Первое измерение онтологическое, тогда как второе – измерение объективности: реализм утверждает, что то, что существует, существует объективно.

На самом деле эти положения относятся к позиции, которую Хилари Патнэм называет «метафизическим реализмом». Патнэм критикует эту позицию и формулирует её более подробно в виде трёх положений: 1) независимость реальности («мира») как фиксированной тотальности объектов от сознания (что примерно соответствует двум вышеприведённым положениям), 2) истина как соответствие языка и реальности (реального состояния вещей), 3) единственность истинного и полного описания реальности (состояния вещей) [339]. Положение 3) можно рассматривать как следствие положений 1) и 2)¹⁰. Позже к трём характеристикам метафизического реализма Патнэм добавил принцип бивалентности (см. ниже) [464, p. 107].

Патнэм справедливо считает, что представление метафизического реалиста о реальности таково, как если бы реальность сама себя объясняла. На самом деле, как замечает Бенуа, это наша задача её объяснить [82]. Метафизическая реальность – это «уже готовая реальность» вещей-в-себе, обладающих (предопределёнными) внутренними свойствами. Согласно Патнэму, она предполагает «внешнюю» точку зрения, или «точку зрения Бога».

Ли Браве и некоторые другие философы полагают, что четыре положения реализма, на которые указывает Патнэм, составляют ядро традиционного реализма: три из них характеризуют «метафизический реализм», и одно представляет собой принцип бивалентности в смысле Майкла Даммита. Последний утверждает, что всякое предложение имеет свои истинностные условия (однозначно реализуемые или нет во внешнем мире), независимо от его верифицируемости, очевидности и контекста [185; 550]. (В такой формулировке принцип бивалентности можно рассматривать как следствие трёх других положений.) К этим четырём положениям реализма Браве добавляет условие, что сознание способно познать реальность как таковую. Это условие он называет условием «пассивности» субъекта: возможно познание реальности, не деформирующее объект познания. Пассивное познание не привносит в познание субъективные элементы; оно не зависит от природы познающего субъекта [139].

Положения метафизического реализма на самом деле содержат элементы антиреализма/идеализма, то есть представляют собой отклонение от позиции подлинного реализма. В реальности, которая объясняет саму себя, то есть состоит из вещей-в-себе, имеющих (пред)определённые внутренние свойства, независимо от способа их определения, смысл субстанциализирован, то есть превращён в реальные свойства реальных объектов. Истина как метафизическое соответствие с предопределённым реальным состоянием вещей оказывается натурализованной, то есть редуцируемой к естественному состоянию вещей. То же самое можно сказать о языке: истинные высказывания как бы располагаются напротив реальности, реального состояния дел, в буквальном смысле их отражают (во всяком случае, имеет место гомоморфизм). Категориальное различие между реальным и идеальным исчезает.

Что касается бивалентности в смысле Даммита, то это принцип «семантического реализма», также содержащий идеалистическое измерение: семантика рассматривается как автономная и определяющая истинностные условия, независимо от контекста. Реалистически формулирует принцип бивалентности Тимоти Уильямсон: «Если в контексте предложение (фраза) говорит, что нечто есть то-то и то-то, то в этом контексте предложение либо истинно, либо ложно» [442, p. 378]. (Предложение, которое ни истинно, ни ложно, строго говоря, бессмысленно.)

Как мы уже сказали выше, подлинно реалистическая позиция однозначна. Антиреализм определяется как оппозиция реализму, или отклонение от него, или отрицание тех или иных его характеристик. Он многозначен. С другой стороны, известно, что термин «реализм», подобно другим «измам», многозначен. Мартин Куш, например, насчитывает более чем 80 различных значений термина «реализм» в философии морали и познания, которые различаются в статье Сьюзен Хаак, опубликованной в 1987 году [443]¹¹. (Термин «релятивизм», очевидно, ещё более многозначен.) Эта многозначность, по-видимому, имеет двойственное происхождение: (1) различные подлинные «реализмы» относятся к различным областям реальности и познания; (2) многие «реализмы» – комбинации реализма и идеализма, отклонения от подлинного реализма, то есть на самом деле антиреализмы. Многообразие антиреализмов объясняется многочисленностью всевозможных отклонений от реализма и многочисленностью комбинаций реализма и идеализма. Нашей задачей является формулировка, обоснование, иллюстрация и применение позиции подлинного реализма.

Патнэм отвергнул метафизический («твёрдый») реализм – позицию, которую он сам первоначально занимал и которая, согласно ему, не может противостоять скептицизму.¹² Поначалу он противопоставил ему «внутренний (или прагматический) реализм» , вводящий зависимость реальности от системы отсчёта (концептуальной схемы). Позже его позиция эволюционировала к реализму обыденного смысла, «наивному», или «естественному» , реализму.¹³ На эту позицию ссылается Бенуа [75, p. 8, сноска 1].

Как нам представляется внутренний реализм Патнэма, будучи в целом идеалистической позицией, содержит полезную идею «внутренней перспективы» [339, p. 49–50] :

«(…) Для этой точки зрения характерно считать, что вопрос о том, из каких объектов состоит мир, имеет смысл лишь в рамках теории или описания. Многие, хотя и не все, “интерналистские философы” к тому же утверждают, что существует больше, чем одна, «истинная» теория или описание мира. «Истина» с точки зрения нтерналистской есть некоторый вид (идеализированного) рационального принятия – некоторый вид идеальной согласованности наших мнений друг с другом и с нашими опытами в том виде, в каком сами эти опыты представляются в рамках нашей системы мнений – а не соответствие с независимыми от сознания или независимыми от дискурса ”положениями дел”».

Также «внутренний реализм» отвергает дихотомию между субъективным (зависящим от интереса и культуры) и объективным (не зависящим от интереса и культуры), проекцией (например, ложным образом приписываемым свойством) и свойством вещи в себе, силой (англ. power) (диспозиционным свойством) и свойством вещи в себе [461, p. 27–31]. «Суть (…) “внутреннего реализма” в отвергании этих трёх дихотомий» [461, p. 28]. Вдобавок Патнэм также отвергает дихотомию между утверждениями, обладающими лишь условиями утверждаемости и утверждениями, имеющими истинностные условия [461, p. 31]. (См. также ссылки на Патнэма в [444, p. 611].)

Позиция внутреннего реализма, на наш взгляд, содержит значительную долю истины, а именно, в своей критической по отношению к «метафизическому реализму» части: ответ на онтологический вопрос зависит от выбора теории, описания (назовём это положение «перспективизмом» Патнэма). Однако отказ от понимания истины как соответствия и принятие когерентной теории истины – дань идеализму.

Как нам представляется, перспективизм Патнэма можно модифицировать, преобразовать в контекстуальный реализм, если отказаться от когерентизма и признать, что подлинные перспективы, теории, описания, «соответствие» между языком и состояниями вещей укоренены в реальности, контексте, то есть имеют конкретные (реальные) условия своего существования, своей корректности. Такого рода неметафизический реализм является витгенштейновским в широком смысле реализмом, поскольку он апеллирует к языковым играм как действиям, управляемым нормами (правилами, теориями, перспективами и так далее).

В самом деле, например, для Патнэма «глубинный систематический корень болезни [объективизма или научного реализма, и, следовательно, метафизического реализма] (…) лежит в понятии “внутреннего” свойства – свойства, которое нечто имеет ”в себе”, независимо от какого-либо вклада, привносимого языком или сознанием» [461, p. 8]. Если сказанное понимать в том смысле, что реальность как таковая, то есть реальность сама по себе, не имеет определённых (абсолютных) свойств, что существование определённых свойств (определённых) вещей (объектов) зависит от контекста, то утверждение Патнэма можно принять. Другими словами, можно принять отказ Патнэма от метафизического реализма и научного реализма, который есть метафизический реализм применительно к философии науки.

Метафизический реализм – абсолютизм. Отказываясь от метафизического абсолютизма, Патнэм, однако, в то же время смешивает абсолютизм и объективизм, понимает последний как первый¹⁴. На самом деле, объективность относится к самому понятию истины. Объективность – одна из характеристик реализма и позиции, которую мы называем «контекстуальным реализмом». Существование онтологического измерения – другая характеристика реализма вообще и контекстуального реализма в частности. В рамках последнего – эту точку зрения мы отстаиваем – онтология вторична, зависит от контекста и формируется в реальности (она формируется как совокупность реальных объектов, их свойств и отношений) субъектом, употребляющим язык и концепты (при этом субъект не располагается вне реальности, а является её частью. Сама субъективность (сам субъект) возникает в реальности, подобно возникновению концептов и языка и вместе с ними)¹⁵, а реальность первична. Принятие во внимание реальности как таковой – измерение подлинного реализма. Третьей характеристикой контекстуального реализма, который, следуя Бенуа, мы отстаиваем в данной работе, является контекстуальность – фундаментальное эпистемическое и онтологическое свойство реальности. Наконец, онтологический антиредукционизм – четвёртая характеристика контекстуального реализма. Онтология плюралистична. Вообще говоря, различные области реальности, реальные объекты различной природы не редуцируются друг к другу. Имеет место бесконечное разнообразие способов бытия и способов быть истинным (см., например, [87, ch. 1], [85]). В части II мы покажем, каким образом эти характеристики подлинного (контекстуального) реализма позволяют понять современную физику и решить или устранить её философские проблемы.

В Части I излагается наша реалистическая точка зрения, которую, следуя Бенуа, мы называем контекстуальным реализмом. (Главы 1–3.) Это синтез нашей интерпретации второй философии Витгенштейна и позиции Бенуа. Излагается также собственно позиция Бенуа. (Глава 4.)

Мы, в частности, рассматриваем понятия реальности, явления, данного, языковой игры, формы жизни, самой вещи и другие. Языковая игра понимается как употребление правила (нормы) для «измерения» реальности как «ощущаемого». В то же время языковая игра есть явление, предполагающее различие между видимостью и реальностью, в рамках которого дана являющаяся вещь. В случае подлинного данного (языковой игры, явления) сама являющаяся вещь укоренена в реальности, есть ощущаемый реальный объект в широком смысле, контекстуальное бытие. Традиционная феноменология, семантический идеализм, корреляционизм, метафизический реализм, метафизический платонизм, (метафизический) структурный реализм, а также некоторые разновидности «нового реализма» отвергаются в пользу неметафизического витгенштейновского по духу контекстуального реализма.

В Части II в рамках витгенштейновского в широком смысле подхода мы критикуем метафизический реализм, платонизм и структурный реализм в философии физики и предлагаем заменить их «контекстуальным научным реализмом». В этих рамках решаются основные философские проблемы философии физики. В частности, контекстуальный подход применяется для выяснения природы физической теории, смысла принципа соответствия и единства физики, трактовки проблем пространства и времени, специальной и общей теории относительности, квантовой теории, теории струн. Также даётся ответ на аргумент пессимистической индукции, решаются (устраняются) проблемы доступа к реальности, недостижимости идеала и другие.

Физическая теория интерпретируется как «витгенштейновское правило» (норма) для «измерения» физической реальности, а практика её применений – как «форма жизни» в смысле позднего Витгенштейна. Её истинность логическая в смысле витгенштейновской «философской грамматики». Она может быть либо применимой, либо нет, но не может быть ложной. Поэтому в противоположность позиции Карла Поппера мы утверждаем, что критерием устоявшейся научной теории является её нефальсифицируемость. Статус витгенштейновского правила имеет, например, «замкнутая теория» Вернера Гейзенберга. (Глава 5.)

Изучаются процессы эволюционного и революционного преобразований физики – в частности, перехода от классической парадигмы к квантовой. Принцип соответствия интерпретируется как принцип естественного обобщения. Утверждается, что физика и природа одновременно и едины, и плюралистичны. (Глава 6.)

Вводится различие между классическими и квантовыми концептами и иллюстрируется их применение. Устанавливается связь между квантовой проблемой измерения, «трудной проблемой» философии сознания и витгенштейновской проблемой следования правилу. Эти проблемы устраняются логически. (Глава 7.)

Анализируются аргументы в пользу тезиса о возможности «неэмпирического подтверждения» физической теории (например, теории струн) и, в частности, аргумент об отсутствии альтернатив. Утверждается, что принцип вывода к наилучшему объяснению является более фундаментальным, чем аргумент об отсутствии альтернатив. (Глава 8.)

Наша реалистическая точка зрения иллюстрируется на обыденных и физических примерах. В частности, утверждается, что бозон Хиггса представляет собой контекстуальный объект в рамках Стандартной модели и практики её применения, а природа гравитационных волн в известном смысле зависит от выбора физической теории для их описания. (Глава 9.)

Выявляется смысл и природа пространства и времени. Утверждается, что пространство-время реально, контекстуально и плюралистично. Физическая дуальность трактуется как семейное сходство между физическими теориями. (Глава 10.)

Предлагается реалистическая интерпретация квантовой механики. Посредством контекстуализации устраняется остаточная метафизика в реляционной квантовой механике Карло Ровелли, интерпретации Эверетта и копенгагенской интерпретации. (Глава 11.)

Запутанная волновая функция трактуется как «причина» квантовых корреляций. Утверждается, что коррелирующие события на автономны, а определяются в контексте их наблюдения. Независимо от средств их наблюдения нет никаких событий. Редукция волновой функции в «процессе измерения» не реальный физический процесс, требующий своего объяснения, а переход в контекст измерения конкретного значения физической величины. Соответственно, измерение не физическое взаимодействие, возмущающее состояние системы, а идентификация контекстуальной физической реальности. (Глава 11.)

Проблема измерения, или проблема применения физической теории к реальности, возникает в результате смешения категорий идеального (теории, концепты) и реального (применение теории). Она устраняется («растворяется») логически. Проблема – инстанциация витгенштейновской проблемы следования правилу. Роль витгенштейновского правила (нормы), «измеряющего» физическую реальность в рамках языковой игры его применения, играет квантовая теория. (Главы 7, 11.)

Применительно к философии физики критикуются общие предпосылки эпистемологии и метафизики модерна, в частности проблема доступа к реальности и репрезентационализм, и утверждается, что реальность физических объектов зависит от контекста.

Примечания:

1. Если не указано иначе, все переводы с английского, французского и немецкого наши.

2. Мы иногда будем употреблять следующие сокращения: «в-правило» вместо «витгенштейновское правило», «ЯИ» вместо «языковая игра».

3. Мы переводим употребляемый Жосленом Бенуа французский термин le sensible (см. [76]) как Ощущаемое и интерпретируем соответствующее понятие.

* * *

Часть I
Контекстуальный реализм и философия Витгенштейна

«(…) Реализм не идеальности, а правила, трактующий реальные инстанциации не как приближения к чему-то бы ни было, а как применения, корректные или некорректные, правила» [88, p. 20].

Глава1
Контекстуальный реализм

В качестве первичного фундаментального понятия мы выбираем понятие реальности. По определению реальность такова, какова она есть. Это определение категориальное [75; 82]. Оно устанавливает логический статус понятия реальности, а не определяет её свойства. О реальности как таковой нельзя ничего сказать позитивного. Не имеет смысла строить теорию реальности как таковой. Можно, однако, содержательно изучать те или иные виды или области реальности. Обыденная реальность (дома, деревья, люди, обыденные вещи), физическая реальность (кварки, электроны, атомы, галактики), математическая реальность (числа, аксиомы, теоремы), социальная реальность (государства, границы, правовые системы, социальные статусы) и другие виды реальности различны по своей природе, которая требует своего выяснения. Тем не менее они реальны в одном и том же смысле, определяемом концептом реальности.

Концепт реальности в результате исторического развития человечества и возникновения новых видов и типов реальности обогащается. Он может в известной мере корректироваться. Квантовая физика, например, вносит коррективы в наши представления о реальности. Квантовая частица не классическая частица. Она как бы может одновременно находиться в разных точках пространства, и не имеет смысла говорить о её траектории. Понимание природы квантовой реальности требует понимания роли квантового «наблюдателя». Выявляются также новые виды социальной реальности. Например, Маурицио Феррарис вводит в социальную онтологию «онтологию документов» [208; 209]. В результате развития вычислительной техники и информатизации общества возникли понятия цифровой и информационной реальностей. И так далее. В то же время в обозримой перспективе сам концепт реальности не может измениться. Как мы уже сказали, реальность просто такова, какова она есть. К тому же, с каким бы сложным видом реальности мы не имели дело, в конечном итоге мы всегда отталкиваемся от обыденной реальности, которая никуда не исчезает.

Если бы концепт «реальность» с лёгкостью менялся или определялся по нашему желанию, он перестал бы быть подлинным концептом реальности. Подлинный концепт реальности должен быть укоренён в самой реальности, а не введён теоретически. Он нам необходим. Для того чтобы действительно иметь дело с реальностью, действовать в реальном мире (а действовать можно лишь в реальном мире), мы должны владеть подлинным концептом реальности, не уводящим нас в мир иллюзорный, не блокирующий нас в наших действиях, не способствующий конформизму и принятию той актуальной социальной реальности, которая нас окружает и, как правило, требует изменений.

Реализм предполагает измерение реальной ангажированности субъекта – ангажированности с реальностью (а другой ангажированности не бывает). Антиреализм игнорирует это измерение. В этом смысле, как пишет Мишель Битболь, он страдает от этического дефицита [95]. Другими словами, у антиреалиста нет концепта реальности или же этот концепт специфический, не подлинный. «Реальность» антиреалиста на самом деле не реальность. Подлинный концепт реальности требует наличия чувства реальности, возникающего в нашей жизни, конкретной практической деятельности. Это чувство может ослабнуть или исчезнуть, как это имеет место, например, у скептиков и постмодернистов¹⁶.

Эйнштейн считает, что чувство реальности, которое есть у учёного, сродни религиозному чувству: «У меня нет лучшего выражения, чем термин “религиозная”, чтобы выразить веру в рациональный характер реальности и её доступность, по крайней мере частичную, для разума человека. Когда это чувство отсутствует, наука вырождается в лишённый смысла эмпиризм». ([534]. Цитируется в [210, p. 110], а также в [95, p. 8].) Как отмечает Мишель Битболь, реализм сближается с религиозной установкой, понятой не в догматическом, а партисипативном смысле. Витгенштейн, в свою очередь, указывает на измерение ангажированности у подлинно верующего человека [436, § 373], [535, p. 85].

Измерение ангажированности отсутствует в метафизических доктринах. Представление метафизического реалиста о (пред)определённой реальности «внешнего мира» догматически фиксирует ту или иную идентичность вещей, свойств и отношений. Приписывание (метафизическим) интенциональным реалистом так называемым интенциональным объектам (красной шапочке, единорогу, воображаемому другу, золотой горе и так далее) статуса реальных объектов, как это делает, например, Маркус Габриель в рамках своей гиперлиберальной онтологии, создаёт между субъектом и реальностью воображаемую преграду, мешающую ему действовать (в реальности) и познавать (реальность) [222]. Платонистская субстанциализация норм приводит к представлению об имманентном несовершенстве и вторичности вещей нашего мира; идеал (подлинная реальность) оказывается никогда не достижимым. Феноменологическое представление об автономных явлениях (феноменах), раскрывающих себя из самих себя, уводит от реальности в сферу видимости и в конечном итоге в сферу чистой субъективности [84]. (Например, у Жан-Люка Мариона первичным понятием является понятие феномена [302–306].)

Как сказано выше, концепт реальности предполагает чувство реальности. Оно вырабатывается прежде всего в обыденном опыте, на практике. Перцепция, и в первую очередь визуальная перцепция, играет фундаментальную роль в его формировании. То, что в обыденной жизни мы воспринимаем при помощи наших органов чувств при нормальных условиях и выражаем в языке, реально. Это утверждение имеет семантическое измерение (можно также сказать: аналитическое, логическое). То есть оно имеет отношение к самому определению того, что мы называем «реальным» и «реальностью». Наиболее общие обыденные (и не только обыденные) предложения – «осевые предложения» Витгенштейна типа «Существуют физические объекты», «Это рука», «Земля существовала задолго до моего рождения», «Вода кипит при температуре 100 градусов по Цельсию», которые он анализирует в своей последней работе «О достоверности», – имеют измерение логической достоверности (между логическим, нормативным и концептуальным имеется связь; осевые предложения можно также интерпретировать как нормы или же как концептуальные схемы). Любое рациональное мышление (а другого и не бывает) предполагает существование осевых предложений, которые принимаются без обоснования. Поэтому скептицизм ложен. Скептический вопрос (сомнение) может быть осмысленным лишь тогда, когда действительно есть специфические основания его задавать. И в этом смысле позиция подлинного скептика может быть лишь локальной и временной. Глобальный же скептицизм вообще не имеет смысла. Скептик неправомерно трактует наши наиболее фундаментальные убеждения (мнения, верования), укоренённые в нашей форме жизни, как если бы в них имело смысл сомневаться, как если бы они могли оказаться ложными, подобно многим другим нашим убеждениям.

Из сказанного следует, что понимание перцепции играет фундаментальную роль для понимания концепта реальности. Мы будем различать интенциональную и неинтенциональную компоненты перцепции (некоторые философы считают, что перцепция всегда интенциональна. Вместе с Жосленом Бенуа мы, однако, отвергаем это положение [76]). Для обозначения неинтенциональной (компоненты) перцепции, между которой и реальностью нет никакой дистанции, мы вводим технический термин «Ощущаемое» (фр. le sensible)¹⁷. Мы утверждаем, что первичная (неинтециональная, не концептуализированная) перцепция, Ощущаемое, и есть сама реальность – по крайней мере что касается окружающего нас обыденного мира.

Ощущаемое как сама реальность относится к категории реального. Оно таково, каково оно есть. Образно говоря, Ощущаемое есть точка соприкосновения внешнего мира («ощущаемого» в смысле того, что ощущается, – объекта) и мира внутреннего («ощущаемого» в смысле субъективного ощущения). Точнее говоря, это исходная точка разделения реальности на внешний мир и мир внутренний, которые в концептуальном плане вторичны по отношению к первичной реальности – ощущаемому. Субъективный и объективный миры, онтология, интенциональный перцептивный опыт вторичны. Последний представляет собой, так сказать, нормированный (измеренный при помощи нормы) неинтенциональный перцептивный опыт. Соответствующая нормативность и есть его интенциональность; норма есть интенция¹⁸. Эта норма-интенция вырабатывается в реальности, исходя из неинтенционального опыта. Она не навязывается извне, безотносительно к реальным условиям своего существования. Она, следовательно, зависит от контекста (конкретных обстоятельств) и сама применяется в контексте, корректно или нет. Неинтенциональная перцепция (реальность) измеряется при помощи (реальных, то есть вырабатываемых в реальности) норм, формируя мир явлений, в рамках которых интенциональная (то есть уже нормированная, концептуализированная) перцепция идентифицирует реальные объекты, структуры, свойства и так далее. В случае корректного применения нормы-интенции она является «наполненной» (вместе с Жосленом Бенуа мы интерпретируем понятие «наполненной интенции» Эдмунда Гусерля как корректное применение нормы [71; 84, ch. 6]) (см. также сноску 18). Таким образом, контекстуальный реализм, о котором идёт речь, может быть также назван неметафизическим «интенциональным реализмом» или неметафизическим «нормативным реализмом» [75]. Подлинный реализм, который не игнорирует укоренённость норм (правил, концептов) в реальности, есть одновременно и то и другое.

Метафизические интенциональный и нормативный реализмы отрывают нормы (интенции) от контекста их употребления. Тем самым они их субстанциализируют. Нормы-интенции, однако, не существуют (не реальны) сами по себе, не обладают автономией и не натурализуются в буквальном смысле как части природной реальности. Сами по себе они идеальны, то есть относятся к категории идеального, отличной от категории реального. Они реальны лишь в том смысле, что укоренены в реальности, то есть имеют реальные условия своего существования и применения, могут быть выявлены, если употребить терминологию Витгенштейна, в рамках «форм жизни» и соответствующих «языковых игр», то есть в контексте. Подробнее контекстуальный реализм в витгенштейновских терминах мы рассмотрим в следующих двух главах.

Укоренённость норм (концептов, интенций, теорий, смысла и так далее – любой идеальности) в реальности мы будем понимать в смысле удовлетворения следующим двум условиям: подходящести и адекватности.

Подходящесть нормы означает, что у неё есть область своей применимости, которой она соответствует. В этом смысле выбор нормы может быть истинным или ложным: истина есть соответствие. Например, устоявшаяся физическая теория, которую мы в Части II интерпретируем как норму/правило (укоренённая в реальности концептуальная схема) в смысле философии позднего Витгенштейна, истинна, если она соответствует области своей применимости – своей «форме жизни». Механика Ньютона истинна в области своей применимости, то есть, грубо говоря, в окружающем нас обыденном мире. С точки зрения релятивистской, механика Ньютона оказывается ложной или приближённой теорией. Она «ложна» или приближённа в том смысле, что неприменима или плохо применима в области применимости релятивистской теории. Здесь мы сталкиваемся с тем, что сам статус быть нормативным или фактическим зависит от точки зрения: фактическое может быть преобразовано в нормативное и наоборот. Теория Ньютона возникла как подтверждённая на опыте истинная эмпирическая теория. Затем она приобрела статус нормы и логическую достоверность. Наконец, с точки зрения СТО или квантовой механики она оказывается приближённой или ложной теорией, теряет свой нормативный статус.

Условие адекватности означает корректность применения нормы/правила – в Главе 2 мы будем говорить о витгенштейновском правиле, или сокращённо «в-правиле» – в конкретных условиях (контексте) в рамках области своей применимости, «формы жизни». Очевидно, что удовлетворение второго условия предполагает удовлетворение первого. Именно благодаря удовлетворению второму условию между теорией и реальностью устанавливается интимная связь, позволяющая познать сами вещи. Здесь мы сталкиваемся с проблемой следования правилу. Согласно Витгенштейну, мы следуем правилу «слепо», «инстинктивно» (но не иррационально).

Различие между условиями подходящести и адекватности несколько условно. Применение концепта (нормы, теории) спонтанно; оно корректно или нет. То есть в общем случае мы не удовлетворяем сначала условию подходящести, а затем условию адекватности. Мы не начинаем с проверки, что данный концепт является «истинным» концептом – чтобы это проверить, необходимо иметь концепт концепта, – не применяем концепт двухэтапным, так сказать, образом.

Отметим, что мы будем употреблять термины «норма», «правило», «концепт» (или «концептуальная схема») как эквивалентные, взаимозаменяемые. Для этого имеются следующие основания.

Под «правилом» обычно понимают эксплицитную норму. Можно, однако (и мы так и поступим), говорить об эксплицитном или имплицитном правиле и, соответственно, об эксплицитной или имплицитной норме. Далее, для Канта и Витгенштейна концепт – правило. И всякое правило можно рассматривать как концепт или концептуальную схему в широком смысле. Наконец, отметим, что и концепты, и правила употребляются в суждениях и действиях, которые корректны или нет, то есть имплицитно нормативны. В частности, корректность эпистемических суждений регулируется эпистемическими нормами. Суждения и действия – имплицитно нормативные явления – мы полагаем, что можно так сказать, – именно потому, что они представляют собой применения концептов, которые корректны или нет. Как отмечает Брэндом, применение концептов предполагает взятие обязательств и ответственность за их выполнение, содержание которых артикулируется этими концептами [129, p. 110].

Укажем также, что в рамках своего аналитического прагматизма Брэндом развивает «смысл-употреблениеанализ» и прагматическую теорию категорий, трактуемых как априорные экспрессивные метаконцепты, делающие эксплицитными универсальные имплицитные черты употребления дескриптивных эмпирических концептов (и вообще любой автономной лингвистической практики) и прагматически опосредованные семантические связи между различными словарями [129; 450–451].

Связь между нормативным и алетическим модальным словарями тоже прагматически опосредованная. В терминологии Брэндома первый достаточен, чтобы специфицировать практику, позволяющую употребить второй. На самом деле, это утверждение делает эксплицитным и развивает позицию Вильфрида Селларса, согласно которой «модальности – транспонированные нормативности» [129]. Поздний Витгенштейн, мы утверждаем, для которого деонтическая и алетическая модальности определяются формой жизни, её «грамматикой», придерживается аналогичных позиций. В частности, мы согласны с Питером Хакером, что у Витгенштейна необходимость имеет нормативную природу: «То, что мы называем необходимыми истинами, истины не описательные, а нормативные, то есть выражения правил» [453].

«Тезис Канта-Селларса», утверждающий, что модальные метаконцепты имплицитны в любом употреблении эмпирических концептов (и, согласно Брэндому, это верно для всех категориальных метаконцептов, а не только модальных) также содержится в имплицитном виде у Витгенштейна [129, p. 96–97; 451; 455]. В самом деле, у Витгенштейна всякое осмысленное употребление языка и, в частности, употребление обыденных эмпирических концептов предполагает принятие так называемых «осевых предложений», которые относятся к «грамматике» или правилам языковых игр и форм жизни. Например, глобальный скептицизм, ставящий под сомнение абсолютно всё, в том числе и все осевые предложения, на самом деле, согласно Витгенштейну, бессмысленная позиция.

Будучи скорее философом сознания, а не языка, Витгенштейн также призывает бороться «против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка» [436, § 109]. В частности, он отмечает, что наши утвердительные предложения не всегда утверждения фактов, а сингулярные термины не всегда отсылают к референтам-объектам. Селларс, в свою очередь, считает, что скептицизм и догматическая метафизика принимают за дескриптивные и те выражения, которые играют экспрессивную роль.

Принимая во внимание вышесказанное, наряду с выражением «контекстуальный реализм» мы можем также употреблять выражения «концептуальный реализм»¹⁹, «семантический реализм», «интенциональный реализм», «нормативный реализм», но не в метафизическом, а в контекстуальном смысле. Плюрализм «реализмов» оказывается лишь видимым.

Условия подходящести и адекватности – это также условия на подлинные концепты, смысл и интенциональность. Псевдоконцепты, псевдосмысл и псевдоинтенциональность оторваны от реальности. Подлинные концепты, смысл и интенциональность вырабатываются в реальности, питаются реальностью, которая служит для них почвой. В частности, представление об автономных смыслах, образующих, если использовать выражения Жослена Бенуа, «государство в государстве» или «государстве вне государства», было распространено во второй половине XX века в аналитической философии [86]. Такой метафизический «семантический реализм» есть, на самом деле, семантический идеализм. С точки зрения контекстуального реализма Бенуа пишет: «(…) Я не противопоставляю смысл реальности. Я их различаю, что не то же самое» [87, p. 103].

Для более наглядного и целостного восприятия предлагаемой позиции можно представить себе, что акцент в выражениях «контекстуальный реализм», (контекстуальный) «нормативный реализм», (контекстуальный) «интенциональный реализм», (контекстуальный) «семантический реализм», (контекстуальный) «концептуальный реализм» и так далее может свободно смещаться. Речь идёт о двух неразделимых аспектах контекстуального реализма. Реальный объект (то есть определённая конкретная вещь) может быть дан (данным) лишь в рамках некоторой точки зрения, описания, интенции (как формата описания), применения концепта, нормы или теории, которые его не создают, а идентифицируют (то есть объект существует не в силу концептуальной схемы и так далее; в противном случае позиция была бы идеализмом). То есть наш реализм интенциональный, нормативный, концептуальный, «перспективистский», семантический, контекстуальный (вещи приобретают свою идентичность лишь в контексте) – акцент делается на первом слове указанных выше выражений. И при этом, с другой стороны, сами интенция, норма, теория, точка зрения, концептуальная схема, смысл и так далее являются внутренними в том или ином контексте, укоренены в реальности, которую они идентифицируют. В этом (и только этом – не категориальном) смысле они реальны. То есть наш интенциональный (нормативный и так далее) реализм есть реализм (относительно интенциональности, нормы и так далее) – акцент делается на втором слове указанных выше выражений.

Мы будем также говорить о реальности контекста, или о контексте как самой реальности. Контекст подразумевается; он не может быть определён. В противном случае это был бы не контекст, а определённый объект. В рамках контекстуального реализма все реальные объекты укоренены в контексте – реальности. Благодаря этому, в зависимости от контекста, они могут варьировать свою идентичность. Как утверждает Бенуа, контекстуальность – фундаментальное эпистемологическое и онтологическое свойство реальности [87, ch. 1]. То, что не обладает этим свойством, не реально.

Понятие контекста хорошо известно из аналитической философии языка. Например, индексикальные выражения истинны или ложны не сами по себе, а в контексте. Мы будем, однако, оперировать более общим и менее определённым понятием контекста, содержание которого раскрывается лишь в рамках философской позиции, которую мы называем контекстуальным реализмом.

Вкратце, контекст есть там, где имеет смысл говорить об истинных или ложных высказываниях (корректных или некорректных действиях), но не о предопределённости их истинности или ложности (корректности или некорректности) : в этом смысле контекст – это определённость без предопределённости. Высказывания, суждения и действия первичны. Они – употребления концептов в контексте. Понятие контекста, таким образом, возникает там, где возникают концепты, нормы, язык и их применения. Как пишет Бенуа, «что касается понятия контекста, то «контекст возникает лишь там, где начинается эта нормативная игра в реальности, которую в том или ином смысле называют «мыслью». Сам контекст, однако, (…) остаётся безмолвным» [75, p. 88]. Контекстуальное и концептуальное (или нормативное) идут рука об руку. Нельзя понять одно, не поняв другое. Парадигматические случаи употребления языка (концептов, норм) – деконтекстуализированные, тогда как новые случаи – по определению контекстуальные: контекст – это всегда новизна. Витгенштейновские языковые игры контекстуальны, что также означает, что они не автономны, а укоренены в реальности.

Поскольку контекст – это непредопределённость, новизна, он есть там, где есть обоснование постфактум: контекст не иррационален, он предполагает рациональность. Контекст есть там, где фрагмент реальности, реальный объект может менять свою идентичность, превращаться в другой реальный объект.

Итак, как уже было сказано, образно говоря, контекст есть там, где есть укоренённость в реальности, интимная связь с ней. Он есть там, где смысл, нормы (правила), концепты питаются самой реальностью, которая играет роль почвы для них. Поэтому можно также сказать, что контекст есть сама реальность. Только в контексте можно говорить о полнокровном смысле, концептах, нормах, которые противостоят псевдосмыслу, псевдоконцептам и псевдонормам. Контекст есть там, где удовлетворяется введённое выше условие адекватности (условие подходящести можно отнести к более широкому контексту). Он есть там, где есть реальное бытие, реальный объект.

Выше мы ввели понятие «Ощущаемое», ссылаясь на обыденный перцептивный опыт. Речь может идти о перцептивном опыте, приобретаемом посредством любого из шести органов чувств или их комбинаций. Визуальная перцепция играет, однако, особую роль. Классическое понятие объекта было сформировано именно на базе визуальной перцепции.

Можно, однако, расширить понятие неинтенционального перцептивного опыта – ощущаемого – на другие и удалённые от обыденной жизни области реальности, так что можно также говорить об ощущаемом в физике (например, можно «ощущать» фрагмент субатомной реальности или фрагмент космологической реальности), математике, социальной сфере и так далее. (В качестве альтернативы можно вообще отказаться от понятия ощущаемого в областях, удалённых от обыденного опыта. То есть можно говорить о социальной реальности, математической реальности, реальности кварков и чёрных дыр и так далее как о реальностях, которые не ощущаются.) О реальном объекте мы будем говорить как об объекте ощущаемом, то есть объекте, укоренённым в соответствующей области реальности, «форме жизни».

Эпистемология модерна сталкивается с «проблемой доступа» субъекта (мысли, концептов, языка) к реальности, которая на самом деле псевдопроблема. Контекстуальный реализм обращает внимание на то, что мы сами являемся частью обыденной, физической, социальной и других видов реальности. Как таковые они не концептуализированы. Мы способны получить тот или иной осознанный «доступ» к ним лишь в том случае, если мы уже выработали соответствующие концепты и овладели ими, то есть способны корректно их применять. То есть субъективность – это нормативное «движение» в самой реальности. Философия модерна вводит дуализм субъекта и объекта с самого начала и, как следствие, не может его преодолеть. У нас дуализм с самого начала отсутствует. В Части II это позволит, например, нам устранить проблему наблюдателя и неразрывно связанную с ней проблему измерения в квантовой механике. Проблемы интерпретации, с которыми сталкивается современная физика, обусловлены неверными предпосылками философии модерна (постмодернизм есть лишь крайнее проявление модернизма).

Физическая реальность как таковая – неконцептуализированное физическое Ощущаемое. Это физическое Ощущаемое, однако, не всегда и не всякому «дано» – не в смысле данного (определённого) объекта (то есть чего-то, что имеет идентичность), а в смысле «данного» неконцептуализированного (не имеющего определённости) фрагмента физической реальности (хотя тот факт, что речь идёт о физической реальности, уже предполагает известную минимальную концептуализацию при помощи физических концептов)²⁰. Просто фрагмент реальности нам не дан, подобно явлению или объекту²¹. Он может быть нам «дан» или нет в том смысле, что мы, так сказать, можем находиться в нём, контактировать с ним или нет. Такая его «данность» – необходимое условие для его последующей концептуализации в том или ином контексте. Как уже было сказано выше, концептуализация, о которой идёт речь, не произвольное навязывание фрагменту реальности идентичности извне, а идентификация в нём того или иного объекта (той или иной идентичности) в том или ином контексте. Наша позиция – контекстуальный реализм, а не идеализм. В частности, наша позиция не конструктивизм. Например, в физике идентификация объекта при помощи теории не есть его конструирование. В этом смысле физический опыт и физический объект не несут «теоретической нагрузки». Они просто таковы, каковы они есть (это означает, что как «корреляционизм», так и «антикорреляционизм», пытающийся преодолеть «корреляции», ложные позиции).

Для того чтобы оказаться в контакте с тем или иным определённым фрагментом реальности, необходимо его предварительно минимальным образом концептуально очертить, то есть оказаться в контакте с некоторым неопределённым (или «недоопределённым») фрагментом реальности – «формой жизни». Данность «неопределённого фрагмента реальности» – это данность «формы жизни». Употребляя терминологию Витгенштейна, скажем, что не только существование определённых объектов, но и вид или тип самого Ощущаемого, предполагает ту или иную «форму жизни». Ощущаемое – это то, что превосходит концептуализированную, объективированную форму жизни. Это то, из чего возникает новый объект. То есть форма жизни определяет Ощущаемое не положительным, а отрицательным образом.

В рамках формы жизни идентифицируются парадигматические (реальные, укоренённые в реальности и поэтому Ощущаемые) объекты, а также новые (не предопределённые) объекты – фрагменты реальности, которые до той или иной своей идентификации не имели идентичности. Идентификации нового объекта предшествует «данность», которая не есть данность объекта, а есть простое присутствие фрагмента реальности Ощущаемого (всё же, как уже отмечено выше, некоторая минимальная данность в этом присутствии очерченного фрагмента реальности имеет место), с которым субъект вступает в контакт в рамках формы жизни.

Приведём несколько примеров.

Идентификации бозона Хиггса как реального объекта («элементарной частицы») в результате применения теории, проведения многочисленных экспериментов, статистической обработки экспериментальных данных предшествовало некоторое физическое Ощущаемое, исследование некоторого фрагмента реальности в рамках Стандартной модели и практики её применения, которые играли роль физической формы жизни. Вне этой формы жизни не только бозон Хиггса не мог бы быть дан, «открыт», но не мог бы быть «дан» и соответствующий фрагмент физической реальности, физическое Ощущаемое, в котором бозон был обнаружен. Бозон Хиггса не был сконструирован при помощи теории и опыта. То есть соответствующий физический опыт бозона не несёт «теоретической нагрузки». И он не был «открыт» в метафизическом смысле, как (пред)определённый объект внешнего мира, объясняющий сам себя. Он, как уже сказано, был идентифицирован. В результате применения физической теории в контексте он приобрёл идентичность.

Тау-нейтрино не было открыто «вдруг». И понятие «тау-нейтрино» не было определено сразу. Оно формировалось постепенно, как теоретически, так и на опыте. То есть постепенно очерчивался и уточнялся фрагмент реальности, в котором позже тау-нейтрино и было идентифицировано, а затем окончательно установлено («открыто»). Краткая история такова [111] : понятие (и соответствующий символ) «тау-нейтрино» было введено в 1977 году. В 1979 году было доказано, что нейтральная частица, присутствующая в тау-распаде, нейтрино. Существование тау-частицы как третьего нейтрино (тау-нейтрино) – изоспин-партнёра тау-лептона – было окончательно установлено между 1981 и 1986 гг., тогда как её свойства были точно определены в 1989 году на экспериментах по электрон-позитронным и протон-антипротонным столкновениям. В 2000 году наблюдалось взаимодействие тау-нейтрино с материей [111].

Приведём пример из ещё более ранней истории физики. Эйнштейн и Инфельд пишут [Einstein 1938 : 157–158] :

«Вначале концепт поля был не более чем средством, облегчающим понимание явления с механической точки зрения. (…) Признание новых концептов шло неуклонно, пока понятие поля не затмило собой понятие субстанции. Было осознано, что в физике случилось нечто важное. Была создана новая реальность, новый концепт, для которого не было места в рамках механического описания. Медленно и в борьбе концепт поля занял лидирующее место в физике и стал одним из основных физических концептов. Для современного физика электромагнитное поле так же реально, как реален стул, на котором мы сидим».

Такого рода преобразование концепций в полнокровные концепты, идентифицирующие новые и хорошо установленные определённые реальности, в физике происходит постоянно. Известно, например, что Гейзенберг не верил, что мысленные эксперименты с одиночными атомами могут быть реализованы. Тем не менее они стали реальностью (см., например, [232]). Аналогичным образом в реальность «превратились» концепты чёрной дыры, бозона Хиггса, гравитационных волн и другие.

Подобно тому как можно иметь дело с тем или иным неконцептуализированным (если у него нет необходимой теории), а лишь очерченным, или слабо концептуализированным, фрагментом физической реальности, можно иметь дело с неконцептуализированным фрагментом социальной реальности – неконцептуализированным социальным Ощущаемым. В отсутствие соответствующих концептов социальные явления могут восприниматься как социальное Ощущаемое, как просто социальная реальность в её самости (ipseity). Тот или иной фрагмент социальной реальности (социальное Ощущаемое) доступен (первоначально, так сказать, в «сыром виде», а не в виде определённых социальных объектов, явлений, сущностей) нам лишь в рамках той или иной социальной формы жизни. Если мы ничего не знаем о некоторой области социальных явлений, даже постановка самого вопроса о том, что происходит, будет невозможной. Концептуализация начинается там, где мы делаем различия, ставим интересующие нас осмысленные вопросы и ищем на них осмысленные ответы.

Для Хайдеггера мы слышим не просто некоторый гудок или гудок автомобиля, а мы непосредственно (а не опосредованно) слышим, воспринимаем гудок автомобиля почтальона. То есть мы непосредственно воспринимаем его в его социальном измерении. Это измерение могло бы быть не воспринято, например, человеком, который не знаком со способом доставки почты, иностранцем или ребёнком. В этом случае социальное Ощущаемое не было бы концептуализировано как гудок автомобиля почтальона, как сигнал доставки почты, но оно не перестало бы существовать. Человека, неспособного идентифицировать те или иные аспекты, измерения реальности, по причине отсутствия соответствующих концептов, Витгенштейн называет «концептуально слепым».

Социальная реальность не менее реальна, чем природная реальность. Как и всякая реальность, она просто такова, какова она есть. И она не может быть редуцирована к природной реальности. Социальное имеет, так сказать, свою собственную природу; оно реально по-другому, чем природа. Реальность социальных институтов, традиций, статусов отличается от реальности природных объектов.

В то же время социальное не менее естественно, чем природное, а его восприятие не менее непосредственное. Оно не добавляется к природному, не располагается на вершине пирамиды, у основания которой находится природное. Всё же метафора «второй природы» по отношению к социальному не совсем удачна, так как она позволяет предположить, что «первая природа» является более фундаментальной, более реальной.

Мы также не принимаем решение, ни индивидуально, ни сообща, о том, что есть та или иная социальная реальность, – например, о том, кого назвать постальоном. Социальная реальность не условна, не театральна, не конструируется, как это полагал постмодернизм. Условности и игра в социальное, имитация и видимость вторичны, предполагают реальность социального. Традиция как подлинная социальная форма жизни – концептуализированная социальная реальность, а не условность.

Социальная реальность – реальность устоявшихся социальных практик, традиций – «форм жизни» и «языковых игр» – и имманентным им норм, которые не формальные трансцендентные правила, навязываемые извне. Мы делаем не только то, что должны делать, но и, как правило, то, что все делают. Социальные объекты идентифицируются в контексте при помощи измеряющих социальную реальность социальных норм. Поэтому социальная онтология вариабельна, плюралистична.

В рамках контекстуального реализма отвергаются как редукционизм, согласно которому вещи вообще лишены социального измерения, так и метафизический социальный реализм, согласно которому вещи имеют внутренне присущее им социальное измерение, которое не зависит от контекста.

С точки зрения контекстуальной можно посмотреть на любую область исследования, в которой возникает вопрос о реальности. В частности, как нам представляется, реальность прошлого тоже контекстуальна. Как пишет Баро :

«Мы не ответственны за то, что когда-то произошло без нашего вмешательства. Но мы ответственны за то, что мы можем сделать настоящим, ввести в существование. Это хорошо поняли стоики. То, что от нас совершенно не зависит, не должно нас беспокоить, даже если и должно заслуживать наше внимание.

В отношении природы вещи не обстоят фундаментально иначе. Нильс Бор применил к естественному становлению, которое изучает, в частности, квантовая механика, формулу Киркегарда “Мы актёры, а не только просто зрители, в большой драме Вселенной”» [61, p. 13]. (Наша интерпретация квантовой механики в рамках контекстуального реализма излагается в Главе 11).

Эти слова могут быть интерпретированы идеалистически. Мы интерпретируем их реалистически, но не в метафизическом смысле: не всякое прошлое имеет объектное существование, так как для этого необходима его концептуальная (теоретическая) идентификация, по крайней мере потенциальная, то есть в принципе. Но это не значит, что неконцептуализированное прошлое не реально.

В Главе 11 (см. сноску 121) мы объясняем, что в квантовой механике некоторые явления могут выглядеть так, как если бы измерительный акт оказывал ретроактивное воздействие на состояние квантовой системы в прошлом. На самом деле происходит просто концептуализация некоторой части неконцептуализированной реальности, формирование онтологии. Так мы реалистически интерпретируем следующие слова Джона Арчибальда Уилера: «“Прошлое” – теория. У прошлого нет существования, за исключением того, которое констатируется в настоящем. Принимая решение о том, какие вопросы поставить в настоящем при квантовом измерении, у нас есть неоспоримый выбор о том, что мы можем сказать относительно прошлого» (цитируется в [105, p. 261]).

Подобным же образом можно понять некоторые философские парадоксы космологии. Например, Битболь полагает, что вопрос о возрасте Вселенной не имеет однозначного ответа [105, ch. 6]. На самом деле осмысленность научных утверждений о прошлом (впрочем, как и о настоящем, и о будущем) и их истинность зависят от научной парадигмы и тех средств – теоретических, технических, экспериментальных и практических, – которыми мы располагаем на данном этапе исследования. Будущие исследования могут «опровергнуть» самые надёжные наши теории. То есть «корреляционизм» , если он понимается не метафизически, а как метарефлексивная, терапевтическая позиция, позволяющая слегка дестабилизировать абсолютную серьёзность учёного, отнестись к ней с долей юмора, оказывается необходим. Спекулятивный материализм, абсолютизирующий научную истину, – как действительно доступную, так и возможную, – рассматривающий её как трансцендентную, – ложная позиция [105, p. 258–260]. «Корреляционизм» Битболя не релятивизм. На наш взгляд, он может быть интерпретирован как контекстуальный реализм. Он позволяет разрушить абсолютность учёной достоверности, рассмотреть научные высказывания в более широком контексте, с учётом механизма их образования и практических предпосылок. В то же время сам Битболь, как нам представляется, отходит от реалистической позиции. Он рассматривает реалистическую установку учёных по отношению к своим высказываниям как «наивную». С нашей точки зрения корректное применение учёными подтверждённых и устоявшихся теорий позволяет обнаружить объективную истину о реальном мире. Эта истина абсолютна в том контексте, в котором она раскрывается. Сказанное относится как к формулировке количественных высказываний, так и к смыслу и форме высказываний.

Позицию Брюно Латура, утверждающую, что древнеегипетский фараон не мог умереть от туберкулёза, потому что бацилла Коха была открыта лишь в конце XIX века, Бит-боль квалифицирует как неуместную, а не ложную [542– 543], [105, p. 234].

Тот или иной фрагмент реальности таков, каков он есть. То есть у него есть самость. Но у него нет идентичности, если он не концептуализирован. Концептуализация же возможна лишь в том или ином контексте. Концептуализация не внешний, так сказать насильственный, акт, а, образно говоря, движение в самой реальности.

В зависимости от контекста «один и тот же» фрагмент реальности может приобретать различные идентичности. Например, к чучелу коровы в музее концепт «корова» применяется корректным образом. (В музее чучело коровы действительно корова.) Напротив, для фермера, подсчитывающего число коров, тот же самый фрагмент реальности, находящийся на лугу, коровой не будет. (Это один из примеров Жослена Бенуа [87, p. 45–53].)

В зависимости от применяемых к нему концептов (норм, правил), выбор которых зависит от контекста, и в зависимости от более конкретного контекста их применения он может менять свою идентичность. Идентичность объекту не навязывается, но она варьируется в зависимости от контекста, а не фиксирована раз и навсегда. Именно бесконечная контекстуальная вариабельность идентичности позволяет говорить о том, что нечто реально.

Идеальные «объекты» не (реальные) объекты, а (идеальные) нормы. Не имеет смысла располагать, так сказать, идеальное и реальное «напротив друг друга», сравнивать их, как если бы они относились к одной категории или суперкатегории²². В частности, в общем случае физическая теория не представляет физическую реальность в буквальном смысле взаимно-однозначного или гомоморфного отображения. Идеальное, в частности теория, – это «движение» в реальности. Оно возникает, когда мы что-то делаем с реальностью, практически или теоретически (познание тоже вид деятельности). В частности, концепты возникают там, где возникают различия, где можно сравнивать, идентифицировать, описывать, объяснять и так далее. Но сами по себе они не являются какой-то особой реальностью (идеальной реальностью).

В свою очередь, реальность как таковая бессмысленна, не имеет какой-то фиксированной концептуальной структуры, концептуального (нормативного) измерения. Она бессмысленна не в том смысле, что мы утеряли или не нашли её смысл, и не в том смысле, что она могла бы иметь смысл как некоторое позитивное качество, но не имеет его, а в том смысле, что нет смысла говорить о наличии у неё смысла. Реальность и смысл относятся к разным категориям. Концепты, нормы, смысл (семантика), знание (эпистемология), мысль вторичны и вырабатываются в реальности. Это наша задача их выработать и применить. Это наша задача – придать реальности смысл (см., например, [82]).

В известном смысле онтология также вторична по отношению к реальности, так как онтология есть классификация того, что существует. А то, что существует, идентифицируется в контексте при помощи концептов (норм), вырабатываемых в реальности. Другими словами, онтология чувствительна к контексту [77]. О реальности как таковой нет смысла сказать, что она чувствительна к контексту. Чувствительность к контексту есть чувствительность к реальности, укоренённость в ней. В этом смысле контекст и есть сама реальность, ощущаемая во всей её конкретности.

Реальность как таковая (Ощущаемое как таковое) безмолвна, но не бесшумна [76]. (О безмолвности чувственного восприятия см. также статью Трэвиса [396]. Позиция Трэвиса, однако, всё ещё содержит некоторое остаточное представление об абсолютном данном, которое Бенуа отвергает.) Сама по себе она нам ни о чём не говорит. Шум, который она создаёт – Ощущаемое, – не имеет смысла. Напротив, смысл бесшумен. В подложке идеального смысла находится шум – конкретная реальность, которая питает смысл (в противном случае это был бы псевдосмысл – автономный смысл в себе). Безмолвный шум Ощущаемого предшествует бесшумному смыслу и является условием его существования. Как пишет Бенуа, «по ту или, скорее, по эту сторону безмолвия смысла (который всегда есть результат), нужно, таким образом, снова научиться слышать cкрываемый им шум Ощущаемого. Нужна философия шума» [76, p. 189]. «Шум» Ощущаемого относится к самой реальности.

О реальности (подлинного) смысла можно говорить лишь в смысле существования для него реальных условий, которые всегда (но не исчерпывающим образом) могут быть определены. Как мы уже сказали выше, контекстуальный семантический реализм отрицает автономность смысла. Это двухаспектная позиция, но не двухуровневая. Это семантический реализм, поскольку то, что (реально) существует, дано, предполагает смысл, смысловую перспективу. Нельзя мыслить что-то как данное, существующее, не мысля его и, следовательно, не мысля его в рамках той или иной перспективы. С другой стороны, этот смысл (смысловая перспектива) укоренён в реальности (но сам по себе, то есть в категориальном смысле, не реален), оказывается внутренним смыслом существующего. То есть это семантический реализм. (См. выше о свободном смещении акцента в других контекстуальных измах.)

Субъект, вырабатывающий смысл в результате взаимодействия с реальностью, сам формируется в результате этого процесса и, в более широком плане, процесса эволюции, понятого в широком смысле. Процесс эволюции, в результате которого возникает субъект, – не просто процесс естественной эволюции, но также и концептуальной, нормативной, языковой. Вместе с нормами, концептами, языком, сознанием он возникает в реальности и из реальности. Таким образом, субъективность субъекта укоренена в реальности; она не есть автономная субъективность модерна, которую феноменология XX века абсолютизировала: пытаясь избавиться от субъекта в пользу чистого феномена, она превратила это понятие в предельно субъективистское.

Пытаясь найти доступ к реальности, философия модерна делает акцент на эпистемологии. Она рассматривает субъекта как располагающегося вне познаваемой им реальности и познающей её при помощи представления. Репрезентационализм модерна утверждает, что между нами и реальностью существует посредник – ментальное представление (в философии XX века роль посредника играет также язык), играющее роль вуали, которую необходимо было преодолеть, чтобы получить «доступ» к реальности. Постмодернизм как предельное развитие модернизма вообще отвергает понятие реальности или же ставит под сомнение, что за этой вуалью что-то существует. Наши представления он отождествил с самой реальностью.

Точка зрения со стороны невозможна²³. Мы всегда располагаемся в рамках некоторой «формы жизни» – нормативной практики, которая есть не что иное, как совокупность языковых игр, подчиняющихся одним и тем же правилам – «грамматике» формы жизни, устанавливающей между языковыми играми семейное сходство. Новое знание основано на очевидности в контексте, которая есть всё имеющееся в данном контексте знание²⁴. Очевидность никогда не является абсолютно непогрешимой, как это предполагали, например, логические эмпиристы, апеллирующие к очевидности непосредственных данных органов чувств, sense-data, или феноменологи, для которых самоочевидны автономные феномены.

Глава 2
Контекстуальный реализм в витгенштейновских терминах

«Нам представляется, будто мы должны проникнуть вглубь явлений, однако наше исследование направлено не на явления, а, можно сказать, на «возможности» явлений. То есть мы напоминаем себе о типе высказывания, повествующего о явлениях. (…) Наше исследование является грамматическим. И это исследование проливает свет на нашу проблему, устраняя недоразумения, связанные с употреблением слов в языке, недопонимание, порождаемое в числе прочего и определенными аналогиями между формами выражения в различных сферах нашего языка. Некоторые из них можно устранить, заменив одну форму выражения другой, такую замену можно назвать “анализом” наших форм выражения, ибо этот процесс иногда напоминает разложение на составные элементы» [4; 5, § 90].

«(…) Позиция Витгенштейна относительно примитивной языковой игры, которая есть языковая игра достоверности, прежде всего позиция относительно первичности применения, точнее говоря, успешного применения, в определении норм. С этой точки зрения мы должны, конечно, признать первичность того, что мы делаем. Но это не означает первичность того, что мы делаем, – “просто действий” – по отношению к нормам. Наши действия играют здесь роль потому, что они уже нормативны: то, что мы делаем, мы делаем в соответствии с нормами» [85, p. 164].

Мы трактуем философию позднего Витгенштейна как синтез прагматизма, натурализма, реализма и контекстуализма (что касается рационализма, то, принимая во внимание анализ Роберта Брэндома, мы воздерживаемся называть позднего Витгенштейна рационалистом, несмотря на то что он отводит значительную роль логике и концептуальному анализу)²⁵. Эту позицию мы называем контекстуальным реализмом. Речь идёт о нормативном прагматизме и, соответственно, «нормативных» натурализме и реализме. Витгенштейновский реализм неметафизический, а витгенштейновский контекстуализм умеренный (термин «нормативный» можно применить и к его контекстуализму) в том смысле, что для Витгенштейна реальные возможные контексты и языковые игры ограничены той или иной «формой жизни». Наши обыденные языковые игры ограничены нашей обыденной формой жизни. Возможные квантовые языковые игры ограничены практикой применения квантовой теории. Социальные языковые игры в той или иной области социальной реальности ограничены рамками соответствующей социальной практики. И так далее. В этом смысле у всякого языка есть центральная часть – даунтаун. Это та или иная форма жизни – совокупность устоявшихся языковых игр, между которыми имеется семейное сходство, определяемое грамматикой.

С другой стороны, поскольку у Витгенштейна сами формы жизни варьируются, может создаться впечатление, что для него не существует центральной (и в этом смысле фундаментальной) формы жизни. (Витгенштейн говорит, что язык пёстр и у него нет даунтауна. Мы понимаем это в том смысле, что языковые игры и формы жизни контекстуальны и не существует привилегированных языковых игр или форм жизни.)

Как нам представляется, для Витгенштейна «форма жизни» не обязательно является дискурсивной или чисто дискурсивной. Если же форма жизни дискурсивна, то она предполагает устоявшиеся суждения и инференционные связи между ними (как заметил Витгенштейн, осмысленность и веридичность наших суждений требует известного согласия в наших базовых (парадигматических) суждениях, то есть в наличии общей формы жизни). Такая дискурсивная форма жизни есть нечто вроде натурализованного кантовского синтетического единства апперцепции [17; 20].

Согласно Брэндому, язык имеет даунтаун. Это дискурсивная практика утвердительных высказываний, между которыми имеются инференционные связи. Всякая автономная дискурсивная практика содержит в себе такую практику [129; 131; 132]. На наш взгляд, этот вывод Брэндома не противоречит философии Витгенштейна, хотя эксплицитно в ней и не содержится.

Ниже мы интерпретируем позицию контекстуального реализма, изложенную в предыдущей главе, в витгенштейновских терминах «языковая игра», «правило», «семейное сходство», «форма жизни», философская «грамматика», «осевое предложение».

Суть дефляционистского витгенштейновского в широком смысле подхода состоит в выявлении логики языка и понятий. Мы применяем этот подход к выявлению логики языка и философии самого Витгенштейна. Наш дефляционизм умеренный, то есть он не отвергает субстанциальное понимание истины и совместим с метафизикой самой вещи²⁶.

Итак, мы полагаем, что витгенштейновская языковая игра управляется правилом (нормой), есть применение правила, то есть имеет нормативное измерение, или «спонтанность» – термин Витгенштейна, который мы рассматриваем как обобщение и натурализацию (в рамках нормативного, а не метафизического, натурализма как разновидности нормативного реализма) спонтанности в смысле Канта – интеллектуальной (концептуальной) способности познания (отличие в том, что витгенштейновская спонтанность укоренена в реальности). Витгенштейновскую спонтанность можно понимать как обосновываемость новой аутентичной (корректной) языковой игры (применения правила) постфактум или же как «наполнение» соответствующей интенции. В качестве нормы обоснования служит, очевидно, само применяемое в рамках языковой игры правило (норма), которая эксплицируется в результате обоснования.

Витгенштейновское нормативное понятие языковой игры позволяет автоматически устранить проблему следования правилу: в парадигматических случаях нормативные языковые игры (как действия) просто даны. Провал между ними и их правилом (нормой) изначально закрыт. В непарадигматических и новых случаях возможность закрытия провала (концептуального – в случае описания, эпистемического – в случае познания, онтологического – в случае метафизического исследования), то есть корректного применения правила, подразумевается.

Другими словами, языковая игра есть действие, практическое или теоретическое (акт познания можно рассматривать как когнитивное действие – языковую игру), – нормированная (концептуализированная) практика. Это применение витгенштейновского правила в контексте. В частности, утверждения, высказывания и суждения кон-текстуальны, суть языковые игры.

Языковая игра – это в общем случае нормированная целостность вещей и языка, материальных, природных, социальных и лингвистических элементов. Она имеет концептуальную структуру, смысл, тогда как реальность сама по себе, в которой она укоренена и которая её питает, «бессмысленна», просто такова, какова она есть. В этом смысле, согласно Витгенштейну, смысл есть употребление, – так сказать, движение в реальности, то есть языковая игра. (Отметим, что витгенштейновские языковые игры – употребления языка – и формы жизни неправильно рассматривать как играющие роль некоего субстанционального абсолютистского фундамента. См. критику мифа об «употреблении» в [484].)

Витгенштейновским правилом (далее: в-правилом) мы называем правило языковой игры, то есть не абстрактное правило, а правило, которое укоренено в реальности, контексте, языковой игре, форме жизни. Это означает, что оно определяется (круговым образом) парадигматическими (уже нормированными, то есть подчиняющимися этому правилу) случаями своих применений – устоявшимися языковыми играми. Даже самая примитивная – «инстинктивная» – языковая игра имеет нормативное измерение, есть употребление правила.

Невозможна ни чисто интеллектуалистская редукция правила к своей абстрактной формулировке (позиция ре-гулизма), ни редукция его к ненормированным регулярностям (позиция регуляризма). Более сложные языковые игры и формы жизни развиваются, исходя из более простых, а не конструируются из них как из своих составных элементов. Но и более простые являются аутентичными нормированными практиками, в которых участвует субъект и которые возникают в результате того, что субъект начинает что-то делать, ставит вопросы, пытается найти и находит ответы на них. (При этом, как уже было сказано выше, сам субъект формируется, исходя из реальности и в реальности, а не находится вне реальности в готовом виде.) Витгенштейновское правило можно назвать «естественным» и «реальным». Оно не «имплицитно» в реальности как таковой – хотя имплицитно или эксплицитно в своих языковых играх, – а как бы представляет собой «зов реальности», преодолевающий свои языковые игры и форму жизни.

Понятно, что языковая игра не может существовать в изолированности, в одном-единственном экземпляре.²⁷Языковая игра и правило, которое ею управляет, предполагают целое семейство языковых игр, подчиняющихся тому же самому правилу. Это эквивалентно наличию между языковыми играми «семейного сходства». Мы определяем семейное сходство как (в общем случае имплицитное) общее витгенштейновское правило. То есть понятие семейного сходства эквивалентно понятию правила. В случае общего эксплицитного правила можно говорить просто о сходстве. Как уже было отмечено выше, языковые игры вместе с семейным сходством между ними образуют «форму жизни».

Таким образом, в понятии языковой игры уже содержатся понятия правила (нормы), семейного сходства (эквивалентно правилу, норме), формы жизни (эквивалентно грамматике, правилу, норме, совокупности устоявшихся языковых игр). И каждое из этих понятий содержит в себе все остальные.

Языковая игра есть применение правила/нормы в контексте. Внеконтекстуального применения правила/нормы/концепта не бывает. Это относится как к определению правила/нормы/концепта, так и к определению контекста. Контекст есть там, где выявляется норма, и там, где она применяется. И наоборот. Контекстуальность и нормативность неотделимы друг от друга.

Мы также утверждаем, что языковая игра как применение нормы (правила) в контексте есть явление, предполагающее различие между видимостью и реальностью. Это устанавливает связь между философией Витгенштейна и правильно понятой (контекстуализированной) феноменологией. Если применение нормы корректно, языковая игра аутентична, мы имеем дело с явлением, в рамках которого является подлинная (реальная) вещь. В противном случае имеет место иллюзия. Явление как языковая игра не автономно, предполагает контекст, укоренено в реальности.²⁸ Как уже было сказано выше, его норма превосходит и укоренена в реальности.

В рамках аутентичного явления нам дана сама вещь – укоренённый в реальности объект, корректным образом идентифицируемый при помощи правила/нормы/концепта. Это объект в широком смысле, то есть необязательно визуальный объект.

Витгенштейновские правила (далее: в-правила), нормы, концепты относятся к категории идеального. Они «измеряют» реальность. В результате корректного применения в-правила к реальности и возникает аутентичная («спонтанная», «естественная» – термины Витгенштейна) языковая игра. Провал между в-правилом и реальностью, соответствующими языковой игрой и реальным объектом, идентифицируемым в рамках последней, логический, а не субстанциальный. Это «провал» между категориями реального и идеального, а не провал между объектами, относящимися к одной и той же категории, то есть между сравниваемыми объектами. Поэтому логически он и закрывается: достаточно принять во внимание указанное категориальное различие²⁹. Так решается (устраняется) витгенштейновская проблема следования правилу.

Другими словами, правило (норма, концепт), как уже было сказано выше, определяется своими парадигматическими случаями применения. Эти случаи по определению не содержат никакого «провала» между ним и его применением. В случаях же новых применений правила корректность его применения, означающая закрытие указанного провала» в рамках языковой игры, обосновывается постфактум. Возможность корректного применения правила (точного или приближённого) относится к самой логике правила (нормы, концепта) и его применения. Никакого дополнительного (субстанциального) объяснения того, каким образом закрывается провал между правилом и его применением, не требуется.

Речь идёт о самих понятиях концепта и реальности, а также об общей структуре проблемы следования правилу (применения концепта, нормы). Инстанциациями этой проблемы являются трудная проблема в философии сознания, проблема измерения в квантовой механике, «проблема» полной формализации математики и другие. В конечном итоге правильное понимание этих проблем и их устранение предполагает правильное понимание концепта реальности, правильную реалистическую позицию.

Например, на первый взгляд, кажется, что полная концептуализация (описание, объяснение) феноменального опыта, куалии (как это ощущается, видится, «на что это похоже»), невозможно. На самом деле, это иллюзия – результат смешения категории идеального, к которой относятся нормы, концепты, правила, описания и категории реального, к которой относится феноменальный опыт. Одно не может быть превращено в другое по определению. Одно не располагается, так сказать, напротив другого, то есть не сравниваемо с ним в буквальном смысле, не относится к одной и той же категории.

Между феноменальным опытом и его теоретическим описанием нет никакого субстанциального провала, а есть логический провал, который логически и закрывается. Этот «объяснительный провал» закрыт в корректном применении выработанного на опыте, практике феноменального концепта, идентифицирующего тот или иной вид ощущения, восприятия или даже некоторое сингулярное ощущение, восприятие³⁰. Аналогичным образом устраняется проблема измерения в квантовой механике (см. Часть II). Аналогичным же образом устраняется проблема невозможности полной формализации математики, устанавливаемая теоремами Гёделя, то есть невозможности сведения математической реальности (что бы она собой ни представляла) к чистому формализму.

Правила, нормы, концепты, теории «измеряют» реальность. По определению точное (корректное) или приближённое (возможность одного предполагает возможность другого) измерение возможно, и в результате измерения измеряется, идентифицируется сама реальная вещь, а не её эрзац, представление, «вещь для нас» или что-то ещё. Аналогичным образом мысль измеряет реальность, реальные вещи. Она измеряет её в рамках некоторой перспективы: нельзя мыслить вещь бесперспективно, то есть не мысля её. И по определению мысль есть мысль о самой вещи.

Отметим, что измерение реальности, то есть применение правила, контекстуально. Оно допускает «погрешность», определяемую контекстами определения самого правила и его применения (измерения). То есть существует контекстуальный предел точности измерения, соблюдение которого может рассматриваться как точное применение (точного) правила. В то же время точное применение правила может быть более или менее достоверным. Например, в физике элементарных частиц предел точности, при котором опытное наблюдение элементарной частицы может считаться её открытием (приобретением знания о её существовании), равен «пять сигма». Говорят, что бозон Хиггса был открыт (мы знаем, что он существует), потому что его экспериментальное статистическое подтверждение «пять сигма» или выше³¹. В других областях знания предел точности может быть другой (например, «три сигма»).

Аналогичным образом, корректное применение языка в обыденных ситуациях зависит от контекста. Если в одном контексте (например, на уроке геометрии) нарисованная на доске фигура может считаться окружностью, приближённой или даже точной, то для других целей, в другом контексте, когда требуется большая точность, эта фигура не может рассматриваться как окружность.

Для платониста идеальная, совершенная, неизменная, вечная окружность находится в идеальном платоновском мире. Она реально существует. Её инстанциации в нашем мире всегда приближённы. Идеал недостижим.

Ошибка метафизического платониста в том, что он отрывает норму от контекста, то есть субстанциализирует её – рассматривает её по образу и подобию окружающих нас материальных тел (только в отличие от материальных тел, как предполагается, платоновские идеи состоят из субстанции нематериальной).

Контекстуальный реализм решает проблему недостижимости идеала. Это «(…) реализм не идеальности, а правила, трактующий реальные инстанциации не как приближения к чему бы то ни было, а как применения, корректные или некорректные, правила» [88, р. 20].

Контекстуальный реализм отвергает так называемый корреляционизм и его антипод – антикорреляционизм, в частности, спекулятивный реализм, утверждающий возможность познания абсолюта [14]. Реальный объект идентифицируется при помощи мысли и выражающего её языка (концептов) в рамках языковой игры как определённая вещь. Тавтология, относящаяся к логике мышления, в том, что нельзя мыслить вещь (объект), не мысля её, то есть не применяя концепты (в контексте), следовательно, не мысля вещь в рамках той или иной перспективы [86]. Мы мыслим вещь, применяя концепты (нормы, правила), которые по самой своей природе предназначены для того, чтобы схватить саму вещь. Если мы применяем концепты корректно, мы мыслим саму вещь, а не вещь-для-нас, «вещь, уже мыслимую» или что-то ещё.

Это означает, что ложен как корреляционизм, утверждающий, что у нас есть доступ лишь к корреляциям между субъектом и объектом, сознанием и реальностью, мыслью и вещью, а не самим объекту, реальности, вещи, с одной стороны, и субъекту, сознанию, мысли, с другой стороны, так и антикорреляционизм, утверждающий, что корреляция требует преодоления и преодолима, возможен доступ к самой вещи – доступ, который как бы преодолевает само мышление [87, ch. 1].

И корреляционисты, и антикорреляционисты разделяют общую ложную предпосылку о том, что некая субстанциальная корреляция действительно имеет место и как бы затеняет доступ к самой вещи. Сама вещь, таким образом, оказывается либо недоступной вещью-в-себе, либо вовсе не существующей, либо труднодоступной или же доступной неким специфическим образом. И те и другие попросту смешивают категории реального и идеального, не принимают во внимание логику языка, мысли, истины, объекта, реальности и других понятий [87, ch. 1].

Принятие во внимание этой логики – суть дефляционистского, то есть неметафизического подхода. Умеренный дефляционизм, сторонниками которого мы (и, как мы полагаем, Витгенштейн и Жослен Бенуа) являемся, не отрицает, однако, существования самих вещей и их познаваемость. Он также не отрицает, что нормы (правила, концепты, язык) преодолевают языковые игры и вступают в интимный контакт с реальностью. Они выступают в роли «зова реальности», который не есть явление, не показывает себя, но может быть выражен в языке, всегда повествующим больше, чем то, что употребляющий его субъект хочет эксплицитно сказать.

«Корреляция» субъекта (мысли, сознания) и объекта (реальности, природы) может быть понята не метафизически, а дефляционистски как идентификация объекта при помощи мысли, языка, концептов в рамках точки зрения. В этом и только в этом смысле онтология относительна.

В рамках метафизической теории истина, то есть корректная идентификация объекта (корректное применение нормы), понимается как «соответствие» мысли и реальности (объекта, состояния дел), языка и реальности, как если бы речь шла о двух независимых сущностях, которые располагаются друг напротив друга. На самом деле, «соответствие» – логическая реконструкция. Уже Аристотель (Метафизика Δ, 15; см. также [76, р. 208]) заметил, что познаваемое, мыслимое и измеряемое находится в отношении в том смысле, что ему соответствует познание, мысль и измерение. Это отношение не симметрично; оно может быть обращено лишь искусственно. Обращение имеет следующий вид: истине, познанию, мысли, ощущению соответствует состояние дел (факт), то, что познаётся, мыслится, измеряется. Для Аристотеля такое обращение есть повторение; оно тавтологично. И его можно обобщить на случай визуального опыта. Сказать, что последнему соответствует объект, который в опыте воспринимается, – сказать одно и то же два раза. Наконец, сказанное, как нам представляется, можно обобщить на любое Ощущаемое. Именно логическое обращение несимметричного отношения между Ощущаемым и мыслью и, так сказать субстанциализация мысли, создаёт проблему доступа сюжета к реальности посредством перцептивного опыта.

Корректное применение нормы – истина как «соответствие», укоренённое в реальности, а не деконтекстуализированное соответствие. О буквальном соответствии можно говорить лишь в том случае, если речь идёт о соответствии между языком и его устоявшимися применениями. В этом случае язык (нормы, концепты) как бы оказывается натурализованным, его нормативность оказывается незаметной.

Об истинных или ложных высказываниях (суждениях) имеет смысл говорить лишь в рамках той или иной формы жизни.

Как и все другие витгенштейновские понятия, форма жизни – терапевтическое понятие. То есть, с одной стороны, это не позитивное (содержательное) понятие. Не имеет смысла строить теорию формы жизни, и понятие формы жизни ничего не объясняет. Оно используется в рамках дефляционистского подхода, выявляющего логику употребления наших понятий и тем самым избавляющего нас от излишней (псевдо) метафизики. С другой стороны, дефляционизм не следует путать с редукционизмом. Позиция Витгенштейна антиредукционистская и антифундаменталистская. Форма жизни не некий ненормативный, например, лишённый социального измерения биологический фундамент. Она состоит из языковых игр и имеет свою грамматику³².

Глава 3
«Формы жизни» как «формы» жизни

«Тот простой факт, что мы поступаем некоторым образом, устанавливая наши истины (мы действительно так поступаем, и это, так сказать, конститутивно физиономии наших истин), не означает, что невозможно поступать по-другому – разумеется, в этом случае с отличными результатами. Когда мы начинаем это осознавать – а философия не что иное, как осознание этого, – мы можем рассмотреть проект денатурализации наших способов что-то делать, так как прежде всего они не что иное, как то, что мы делаем, и посмотреть на другие, как, может быть, делающие нечто своё собственное. Это предполагает релаксацию ментального спазма, удерживающего нас в наших практиках истины, которые стали исключительным горизонтом наших истин» [85, р. 170].

Философский подход Витгенштейна имеет явно выраженное дефляционистское измерение. Поэтому понятие «формы жизни» невозможно понять с точки зрения теоретической или редукционистской. Это понятие Витгенштейна, так же как и другие его понятия, играет терапевтическую роль. На наш взгляд, однако, эта роль не является у него исключительной. В данной главе мы предлагаем минимальное «позитивное» определение формы жизни как понятия, эквивалентного понятию витгенштейновского правила, то есть правила, укоренённого в реальности. Форму жизни можно также «определить» как семейство устоявшихся подобных (в смысле семейного сходства) языковых игр, подчиняющихся одному и тому же правилу. Семейное сходство есть (в общем случае) имплицитное правило. Мы утверждаем, что витгенштейновский дефляционизм комбинируется с «нормативными» и умеренно «контекстуалистскими» (не метафизическими) натурализмом и реализмом. В физике роль формы жизни играет физическая теория вместе с практикой её применения.

Витгенштейн пишет: «То, что следует принять как данное нам, это, можно сказать, формы жизни» [436, p. 192]. Таким образом, «формы жизни» – это принимаемое, то, что следует принять. И принимаемое, то, что следует принять, есть данное. По определению (то есть следующее утверждение «аналитическое», или «грамматическое»), именно правила, нормы принимаются, следует принять.

«Не так ли: прежде чем признать, что нечто имеет длину 2 метра, следует интуитивно признать, что нечто имеет длину 1 метр?» [432, p. 373] Ответ в том, что, строго говоря, «интуиция» здесь ни при чём. Мы просто принимаем нечто в качестве эталона («правила») длины 1 метр. Соответствующая «форма жизни» есть практика применения этого правила – практика измерения длины.

Мы утверждаем, таким образом, что понятие формы жизни аналитическое, не имеет субстанциального содержания. В рамках второй философии Витгенштейна оно эквивалентно понятию правила, философской «грамматики», концептуальной системы. За-дать форму жизни – (эквивалентно) задать набор правил. Формы жизни как правила логически «необходимы».

Речь идёт не о формальных, абстрактных правилах, а о витгенштейновских правилах, то есть правилах, укоренённых в опыте, реальности – правилах, основанных на парадигматических случаях своих применений, «языковых играх» (далее: ЯИ), действиях. Функция языка «определяется прежде всего действием, которое его сопровождает» [433, § 396].

Наиболее общими правилами формы жизни являются «осевые предложения».

Мы показали, что «осевое предложение» имеет три аспекта: логический (концептуальный), эпистемический и парадигматический/натуралистический. Будучи правилом, оно имеет логическую достоверность [25]. Нет смысла говорить о его ложности или истинности. В контексте осе-вое-предложение-правило может превратиться в осевое-предложение-парадигму. Сомневаться в истинности парадигмы иррационально. В контексте осевое предложение может также превратиться в более или менее достоверное обоснованное эмпирическое знание, или знание как «языковую игру» (далее: ЯИ), то есть употребление правила, действие. Сомневаться в знании нерационально.

«Сочетание “языковая игра” (нем. Sprachspiel) призвано подчеркнуть, что говорить на языке – часть деятельности или формы жизни» [436, § 23]. «Примитивная форма языковой игры достоверность, а не недостоверность, поскольку недостоверность никогда не могла бы привести к действию» [433, p. 397]. Подлинная ЯИ – ЯИ как корректное употребление правила – достоверна по самой своей природе. И разные виды ЯИ имеют разные виды достоверности. Например, о «математической достоверности» Витгенштейн пишет: «Этот вид достоверности есть вид языковой игры».

Mutatis mutandis, сказанное выше об «осевых предложениях» и языковых играх справедливо и для форм жизни. Они «достоверны» и могут менять свой статус.

В любом случае, однако, для Витгенштейна говорить об истине или лжи имеет смысл лишь в рамках формы жизни, которая сама ни истинна, ни ложна. Определение истины дал Аристотель [1, Г 7.27] : «Сказать о том, что есть, что его нет, или о том, чего нет, что оно есть, ложно. Сказать о том, что есть, что оно есть, или о том, чего нет, что его нет, истинно». В духе Витгенштейна мы понимаем его именно как определение, то есть аналитически (и в этом смысле дефляционистски), а не в смысле анализа или формулировки природы понятия истины как соответствия в некотором субстанциальном смысле.

В то же время, как нам кажется, Витгенштейн отвергает известные разновидности чисто лингвистического (в известной мере теоретического) дефляционизма относительно истины. Для Тарского, например, предложение «р» истинно тогда и только тогда, когда р. Для Рамсея сказать, что «р» истинно, равносильно сказать, что р. Для Айера сказать, что предложение «Шекспир написал Гамлета» истинно, сказать не больше, чем сказать, что Шекспир написал Гамлета [545, p. 28]. Утверждается, что либо концепт истины имеет лишь указанный минимальный смысл, либо в концепте истины вообще нет нужды. На наш взгляд, Витгенштейн не дефляционист в этом смысле, и его позиция ближе к позиции Аристотеля. Для Витгенштейна «р» истинно, тогда и только тогда, когда р корректным образом употребляется в рамках соответствующей языковой игры. Это дефляционизм, комбинированный с неметафизическими реализмом и натурализмом. (Паул Хорвик, напротив, полагает, что антитеоретический дефляционизм Витгенштейна является «полностью дефляционистским», то есть ещё более дефляционистским, чем другие его разновидности [273].)

У Витгенштейна роль парадигмы для форм жизни играют математические практики.

Арифметика, например, есть конкретная математическая «форма жизни». Арифметический счёт предполагает, что бумага, на которой делают вычисления, не исчезает, а чернила не испаряются. Это логические факты, которые принимаются без обоснования, играют формальную роль в рамках практики вычисления. Они связаны с соответствующими эмпирическими фактами.

Вообще любой устоявшийся раздел математики или физики, любая устоявшаяся математическая или физическая «практика» есть «форма жизни».

Установленные математические и физические теории (как формы жизни) были интегрированы в более развитые математические и физические теории. Области их применимости оказались ограниченными, но в своих областях они не перестали быть достоверными. Напротив, геоцентрическая система Птолемея, которая в рамках средневековой формы жизни имела все виды достоверности – логическую, эпистемическую и парадигматическую, – теперь не имеет ни одной.

Как нам кажется, наша интерпретация понятия формы жизни близка к интерпретации Жосленом Бенуа в [81]. Относительно первой цитаты выше (см. [436, p. 192]) Бенуа пишет:

«Prima facie, предложение можно прочитать как “Формы жизни следует принять, даны”, следовательно, как позитивную характеризацию чего-то, что известно как “формы жизни”.

Это, однако, не то, на что указывает синтакс. На самом деле, предложение функционирует в обратном направлении. Оно говорит, что если мы хотим, чтобы нечто было принято, данным, тогда то, что мы называем “формы жизни”, выполнит эту функцию».

Действие и осмысленная речь есть следование правилам. Мы нуждаемся в правилах. Таковые мы называем «формами жизни».

Эквивалентность понятий правила и формы жизни особенно наглядно проявляется в математике. Мы согласны со следующей точкой зрения Бенуа [81] :

«Что должно означать, например, сказать, что мы считаем тем способом, которым мы это делаем, потому что у нас есть некоторый концепт счёта? Будет ли это равносильно тому, чтобы ещё раз сказать, что мы считаем тем способом, которым мы это делаем? Такой вид тавтологий следует иметь в виду, если мы хотим понять смысл того, что Витгенштейн называет “формами жизни”. “Концепты” (…) выводятся из этих тавтологий, а не наоборот. Мы можем называть их “тавтологиями жизни”. От этого они не будут менее тавтологиями».

«Тавтологии жизни» – это наиболее общие правила той или иной формы жизни. Более конкретные концепты укоренены в формах жизни, «выводятся из тавтологий».

Наряду с выражением «формы жизни», Витгенштейн также употребляет выражение «факты жизни» :

«Вместо неанализируемого, специфического, неопределяемого: факт, что мы действуем таким-то и таким-то образом, например, наказываем некоторые действия, устанавливаем состояния дел таким-то и таким-то образом, отдаём приказы, сводим счёты, описываем цвета, интересуемся чувствами другого. То, что следует принять, – можно сказать данное – факты жизни» [430, § 630].

Строго говоря, «факты жизни» не формы жизни. Последние состоят из первых. Первые суть устоявшиеся, парадигматические ЯИ (которые при необходимости с лёгкостью превращаются в факты логические), в рамках которых связь между языком и реальностью уже установлена. Язык отсылает именно к тому, к чему он и предназначен отсылать. Это результат естественной эволюции наших ЯИ и форм жизни. Проблема связи между языком и реальностью оказывается надуманной.

Представления о неанализируемом, специфическом, неопределяемом (например, феноменальном опыте) возникают в результате смешения категорий реального и идеального/концептуального. Наказание, определённое состояние дел, определённая вещь, приказ, описание цвета или чувств суть укоренённые в реальности употребления языка, «языковые игры». (В § 23 Философских исследований Витгенштейн приводит примеры ЯИ. Вот один из них: «Отдавать приказы или выполнять их» [4; 5; 436].) В случае абстрактного подхода к языку и принятия ложной (пред) посылки, что реальность как таковая, сама реальность и, в частности, сам опыт, имеют определённое содержание, концептуальное или «неконцептуальное» (концептуализи-рованный опыт, однако, имеет содержание), все попытки «полностью» описать или представить это содержание оказываются безрезультатными.

Например, попытки выразить в языке «полное содержание» феноменального опыта как такового при помощи абстрактных концептов приводят к представлениям о существовании непреодолимого «эпистемического провала». Можно говорить о «неанализируемом» феноменальном опыте лишь в том смысле, что нет смысла говорить об анализе его содержания, а не в том, что якобы имеется некоторая непреодолимая проблема познания. Опыт сам по себе относится к категории реального. У него нет содержания. Содержание имеет опыт, выражаемый в языке, то есть опыт, уже находящийся в неразделимом союзе с ним. Это не означает, что речь идёт о познании лишь некоторой «корреляции» между языком и опытом (реальностью), а не самого опыта (реальности).

Эпистемологическая проблема «доступа» к реальности имеет ту же природу.

В рамках корректного применения языка (концептов, «точки зрения», «перспективы» и так далее), то есть ЯИ, дана сама реальная вещь, а не её эрзац, в частности, сам феноменальный опыт из плоти и крови. Другое дело, что в рамках разных точек зрения она даётся по-разному. Но по-другому и быть не может. Всякое данное предполагает наличие той или иной точки зрения. В противном случае оно было бы не данным, а просто частью реальности. (См., например, [75; 76; 79; 86]. См. также [73–89].) (См. также ниже о данности ЯИ и явлений.)

Сама (подлинная) форма жизни «дана» в смысле данности соответствующего «правила», в смысле данного набора подобных (подлинных) ЯИ.

Правила, однако, не даны в том смысле, в котором даны явления, вещи, ЯИ (см. ниже). Они могут быть имплицитными³³ или частично или (почти) полностью эксплицитными (полностью эксплицитные правила были бы правилами абстрактными, формальными, оторванными от реальности). Но они не являют себя, и в этом смысле они не даны. Подлинные правила «даны» лишь в том смысле, что в рамках той или иной формы жизни они есть «зов» самой реальности, реальны, «естественны», могут быть сделаны более или менее эксплицитными в том или ином контексте. «“Линия подсказывает мне, каким путем я должен идти”. Это всего лишь парафраз того, что она моя последняя инстанция, определяющая путь, каким я должен идти» [4; 5, § 230]. Линия дана как правило.

Вообще говоря и в конечном итоге, нет правила для применения правила, нет другого данного. Корректное следование правилу не интуитивное и не эмпирическое. Оно «инстинктивное», «спонтанное», «естественное» (мы полагаем, что термины акцентируют внимание на разных аспектах одного и того же понятия следования правилу: реалистическом, нормативном, натуралистическом).

Поэтому и всякое обоснование (применения эксплицитного правила), и всякое объяснение (как экспликация имплицитного правила³⁴), согласно Витгенштейну, рано или поздно подходит к концу. Необходимо понять, как обойтись без обоснования или объяснения или как поступать в том случае, когда уже не имеет смысла их искать. Терапевтический метод на это и нацелен. Он не объясняет то, что есть, при помощи чего-то другого, а проясняет его при помощи и исходя из него самого и связанных с ним понятий.

Формы жизни не имеют обоснования (объяснения). Обосновывать их не имеет смысла, так как они предполагаются. Логический факт состоит в том, что на некотором этапе мы прекращаем искать обоснование. И то, что при этом принимается без обоснования, тоже есть факт логический, правило.

Например, применительно к математике, Витгенштейн пишет: «Я не сказал, почему математики не спорят, а лишь cказал, что они не спорят» [429, § 226]. Если бы у математиков не было общей «формы жизни», общих правил, подразумевающих общие результаты, заключения, не было бы математики.

У Витгенштейна понятия формы жизни и «языковой игры» зачастую употребляются как синонимы.

ЯИ – это смесь лингвистических (концептуальных) и материальных (природных) элементов, употребление правила (концепта), действие, которое может быть корректным или нет.

Слово (правило, концепт) не имеет смысла, если его применения (действия) неизвестны: в этом смысле оно есть действие. И наоборот: действие есть применение правила, слова (даже если слово и не произнесено). Поэтому сказать «В начале было Слово» (Евангелие от Иоанна) – это сказать «В начале было действие (нем. Tat)» (Гёте). (Евангелие и Гёте цитируются в [85].)

Корректная, или «успешная», ЯИ имеет рациональное (логическое) обоснование post factum. Корректная описательная ЯИ в известном смысле «соответствует» реальности. Некорректная ЯИ в известном смысле является иллюзорной.

Таким образом, так же как и явление (феномен), (описательная) ЯИ подразумевает применение концепта и различие между видимостью и реальностью. Она есть данное, подлинное или иллюзорное, в том же самом смысле, в котором можно говорить о данном явлении (феномене) [84]. В рамках (описательной) ЯИ (явления) дана сама вещь, реальная или предполагаемая.

В отличие от данности правил, «форм жизни», данность ЯИ имеет буквальный смысл.

Проиллюстрируем понятие «явление» на примере Рассела (пример также рассматривается в [85]).

Согласно Расселу, нам, например, дана лишь видимость кота, а не сам кот. За видимостью может скрываться кот, но видимость может быть и иллюзией [365].

Это понятие данного можно интерпретировать как применение концепта (слова) «кот», которое может быть корректным, в частности истинным, или нет.

Но не такова точка зрения Рассела. Рассел вводит понятие неэмпирической интуиции, которая позволяет применить слово «кот» к эмпирическим данным, sense-given, не прибегая к памяти или ассоциации. Он полагает, что именно благодаря этой интуиции мы знаем, каким образом употребить слово. Для Рассела мы имеем «частное» долингвистическое знание эмпирического данного. Употребление языка делает его «публичным».

Как отмечает Бенуа, платонизм Рассела есть оборотная сторона эмпиризма [85]. Точка зрения Витгенштейна в том, что мы не нуждаемся в специфической неэмпирической интуиции и при этом можем обойтись без эмпирической редукции. Применение слова (концепта) есть то, что мы просто делаем.

В рамках формы жизни связь между языком и опытом, реальностью уже установлена. Витгенштейновские «формы жизни», говоря словами Бенуа, есть способы жизни «со словами», с языком. «(…) Обратить внимание на “формы жизни” не означает сделать акцент на жизни без слов, или на жизни, противопоставленной словам. Это означает сделать акцент на нашей жизни со словами» [85].

Позицию Витгенштейна мы относим к фундаментальному уровню (но это не «фундаментализм»). Быть может, однако, позицию Рассела можно интерпретировать в том смысле, что понятие sense-given есть концептуализированный опыт, то есть явление в смысле (корректного или некорректного) применения концепта. Тогда неэмпирической интуиции соответствовала бы экспликация концепта/ правила, его рефлексивное осознание.

Отметим, что для Рассела знание есть более узкое понятие, чем то, что дано в смысле sense-given. Это частный случай данного.

«Согласно британскому философу, многое «дано» : гораздо больше, чем то, что известно, так как знание всегда выглядит как некоторый отбор из того, что дано. Знать – это прежде всего заметить некоторый аспект данного» [85].

Не всё, что дано, известно. В нашей интерпретации не все применения концепта, даже истинные, суть знание. Лишь корректное, то есть обосновываемое, а не просто истинное, применение концепта, предполагающее закрытие «провала» между языком и реальностью, контакт с реальностью, суть знание. Корректное применение концепта может быть выражено в виде (корректного) суждения.

ЯИ предполагает правило, а правило – совокупность своих устоявшихся применений, «согласия». Устоявшиеся применения – это применения, с которыми все согласны, которые, как правило, истинны.

«Слово “согласие“ и слово “правило” родственны друг другу, они двоюродные братья. Обучая кого-нибудь употреблять одно из этих слов, я тем самым учу его и употреблению другого» [4; 5, § 224].

Например, то, что «люди, как правило, единодушны в своих суждениях о цвете», есть факт. Мы согласны с Жос-леном Бенуа, что это «логический факт». Отсутствие единодушия означало бы отсутствие (во всяком случае, общих) правил, концептов, а следовательно, и смысла, то есть смысла в их употреблении.

Поэтому ЯИ не может существовать в одном-единственном экземпляре. Само её существование означает существование целого набора образующих «форму жизни» подобных ЯИ («природа» ЯИ и форм жизни одна и та же³⁵), которые суть применения одного и того же правила (концепта). И в этом смысле все они одно и то же. «Употребление слова “правило” переплетено с употреблением слов “то же самое”. (Как употребление слова “предложение” с употреблением слова “истинный”.)» [4; 5, § 225]. Наличие общего (в общем случае имплицитного) правила есть семейное сходство.

Высказывание («предложение»), в частности, высказывание «… есть (то же самое, что) …», либо истинно, либо ложно.³⁶ Понятие высказывания имеет смысл (об истинности или ложности можно говорить) лишь в рамках формы жизни. Поэтому разным формам жизни соответствуют разные высказывания, даже если на уровне формальной грамматики высказывания совпадают. Истины этих высказываний есть разные по смыслу истины, а не разные истины одного и того же высказывания. Витгенштейновский плюрализм ЯИ и форм жизни есть умеренный контекстуализм, а не релятивизм: смысл концепта зависит от выбора формы жизни, а смысл-употребление фиксированного концепта, то есть смысл ЯИ, зависит от выбора контекста в рамках фиксированной формы жизни.

Следующий пример Витгенштейна, как нам кажется, иллюстрирует как понятие семейного сходства между ЯИ, так и зависимость от (более общего – в данном случае индексикального) контекста самого правила.

«Предположим, кто-то записывает ряд 1, 3, 5, 7… по формуле 2x+1. И он задает себе вопрос: «А делаю ли я всякий раз одно и то же или каждый раз нечто иное?» Если кто-то со дня на день обещает другому: «Завтра я навещу тебя», говорит ли он каждый день одно и то же или же каждый день что-то другое?» [4; 5, § 226]

Форма жизни, будучи правилом, «формой», есть, таким образом, набор ЯИ, связанных между собой семейным сходством. ЯИ в её рамках, будучи устоявшимися, даны в смысле механическом, в смысле простого присутствия. Они слишком близки, чтобы быть видимыми. Им могут, однако, быть возвращены их изначальные «спонтанность» и «естественность» (термины Витгенштейна), их подлинность, непредсказуемость, неповторимость. Их можно снова увидеть.

Новорождённые ЯИ естественны (природное/материальное измерение) и спонтанны (нормативное измерение). Они суть непредсказуемое и непредетерминированное расширение данной формы жизни в соответствии с семейным сходством. «Мне представляется, будто во фрагменте ряда я воспринимаю какой-то очень тонкий рисунок, некое характерное движение, к которому для достижения бесконечности нужно добавить лишь “и т. д.”» [4; 5, § 229]. Воспринимаемый «тонкий рисунок» и есть семейное сходство.

ЯИ и формы жизни «историчны» : они меняются, эволюционируют. Переход от одной формы жизни к другой является более радикальным, чем переход от одной ЯИ к другой, есть изменение самого правила, «парадигмы». Этот переход может подчиняться более общему правилу. В этом случае, можно сказать, между различными формами жизни имеется семейное сходство, условно скажем, «второго порядка». В общем случае семейное сходство может быть более или менее удалённым, имеет степени.³⁷

Например, можно сказать, что между классической и квантовой механиками имеется семейное сходство второго порядка, поскольку формулы и той и другой имеют одинаковую форму. Различие между ними в интерпретации: классические физические величины коммутативное, а квантовые – некоммутативные. Принцип соответствия играет в данном случае роль суперправила. Сами классическая и квантовая механики в своих областях применимости играют роль правил, между применениями которых имеется семейное сходство первого порядка [17].

«Историчность» форм жизни и ЯИ предполагает, что логическое (концептуальное) может превратиться в фактическое, эмпирическое и наоборот. С одной точки зрения «формы жизни» имеют формальное измерение, логический статус: они суть «формы», концепты, правила. С другой стороны, они имеют материальное измерение: они суть «парадигмы», факты. «Осевые предложения» формы жизни, как сказано выше, могут играть логическую, парадигматическую и эмпирическую роли. (Поэтому ни (чисто) рационалистическое, концептуалистское, ни (чисто) натуралистическое, материалистическое её прочтения непригодны.)

Бенуа справедливо пишет, что

«(…) Неизменная путеводная нить Витгенштейна – различие между логическим и фактическим. Нечто не может в то же самое время, с той же самой точки зрения функционировать как форма и факт. Конечно, это не препятствует тому, чтобы то, что мы принимаем за норму, с другой точки зрения было фактом. Это всё, что можно сказать об истории “форм жизни”» [81, р. 16 (рукописи)].

Итак, при определённом взгляде на формы жизни (правила), они перестают быть правилами и могут быть оцениваемы, корректными или нет. Можно отдать предпочтение одной форме жизни по сравнению с другой. Позиция Вит-генштейна не консерватизм «форм жизни».

Мы, например, можем предпочитать более сложные социальные формы жизни более простым. Никто не сомневается в том, что демократическая форма жизни превосходит авторитарную. Гелиоцентрическая система Коперника как форма жизни оказалась корректной, а геоцентрическая система Птолемея (как форма жизни, а не просто формальная система вычислений) – ложной. Классическая механика как форма жизни имеет свою область применимости, а квантовая механика – свою (при другом взгляде первая есть лишь приближение ко второй и, следовательно, строго говоря, ложна). Когнитивисты утверждают, что моральные высказывания либо истинны, либо ложны (то есть, строго говоря, являются не правилами, а мнениями). И так далее.

Из сказанного выше ясно, что к «формам жизни» относятся лишь «социальные» (языковые, в частности, когнитивные) в широком смысле формы жизни, включающие в себя действия, достижения, употребление языка, концептов, а не чисто природные (неязыковые). Говоря по-другому, формы жизни суть «практики». Они не реальность как таковая (или часть её). Последняя не лингвистическая, не концептуальная, не осмысленная по определению.

Можно говорить о биологических или чисто материальных «формах жизни», но лишь в плане когнитивном, подразумевающем наличие познающего их и применяющего к ним язык, правила, концепты субъекта.

В случае биологических форм жизни или языковых игр роль правил играют, например, «собственные функции» в смысле Рут Милликан [317]. В случае материальных форм жизни или языковых игр – «законы природы».

Например, само по себе движение планет солнечной системы есть просто часть реальности. Напротив, их движение, описываемое законом всемирного тяготения Ньютона, есть «форма жизни». То есть закон всемирного тяготения в своей математической и вербальной формулировке не содержится в материальном движении планет, а относится к выработанной из него когнитивной «форме жизни».

Эта позиция не конструктивизм или проективизм, поскольку законы не навязываются материи (природе) извне, а как бы «эксплицируют» её «зов».

Сами понятия причины, следствия и причинно-следственной связи вторичны, зависят от языка. Они не инкорпорированы в материю изначально, не предетерминированы. Они формируются в результате своих употреблений, исходя из простейших устоявшихся и повторяющихся образцов употребления, и относятся к «причинной форме жизни».

Вообще «примитивные», то есть простейшие, не обосновываемые, привычные и «инстинктивные» – то, что «мы обычно делаем», не думая – употребления любого понятия относятся к той или иной форме жизни.

Примитивные высказывания о вещах как причинах других вещей – употребления слова «причина», причинные ЯИ – относятся к самому способу обращения с этими вещами, к их определению и определению понятия «причина» : «смысл есть употребление».

«Причины» и причинные связи сами по себе, то есть вне языка, не существуют, не «даны» (вне языка есть просто (не концептуализированная, не имеющая смысла) реальность). «Причины» – это то, что мы (естественно, спонтанно, то есть обоснованно) называем причинами (Бенуа говорит, подобно Вильфриду Селларсу, о «логическом пространстве», в котором размещаются понятия). «Так сказать, языковая игра причин, подобно всякой языковой игре, устанавливается через свой успех» [85].

В базовых, «примитивных» случаях мы успешно употребляем концепт причины, делаем это успешно. Более сложные случаи вырабатываются из базовых. Более сложные (обосновываемые) и новые высказывания со словом «причина» строятся на основе простейших. Обоснование (объяснение) вторично и относится к «теории».

В случае «успешных», аутентичных употреблений слова «причина», речь идёт о реальных (действительно, подлинных) причинах. Не существует никакого более фундаментального анализа этого понятия.

Если положить руку в огонь, возникнет ощущение боли. (Мы заимствуем этот пример у Бенуа [85].) Говорят, что причиной болевого ощущения (следствие), является огонь. Ссылка на язык («говорят») принципиальна. Как отмечает Бенуа, имеет смысл говорить о «причине» и «следствии» («эффекте») только в рамках соответствующей языковой игры, формы жизни [85]. «Тот факт, что моя рука больше не болит, когда я её убираю из пламени, сам по себе не означает, что это пламя есть “причина” моей боли» [85]. Вне языка, строго говоря, нет ни «причины», ни «следствия», хотя нельзя сказать, что вообще ничего нет или есть что угодно. Есть реальность.

Животные, испытывающие боль, не владеют языком. Для них нет ни причин, ни следствий. И не имеет смысла говорить о том, что их боль имеет причину, до тех пор, пока не станет возможным сформулировать, выразить в языке причинно-следственную связь.

Итак, причины существуют постольку, поскольку существует причинная «форма жизни», концепт причины. Можно сказать, что существование причин есть логический факт. Причём, опять же логически, речь идёт о подлинных, реальных и истинных причинах. Сомнение о существовании той или иной конкретной причины может возникать в рамках нового, нестандартного применения концепта причины. В то же время в рамках корректного применения этого концепта, в рамках соответствующей корректной ЯИ, нет сомнения о существовании и природе причины уже в другом смысле, а именно в том, в котором для Витгенштейна достоверны все подлинные ЯИ : в аутентичном действии не возникает сомнений. «Примитивная форма языковой игры достоверность, а не недостоверность» [432, p. 397].³⁸ Речь не идёт об артикуляции некоторых свойств языка или реальности, а просто об определении языка и связи между ним и реальностью.

Итак, причины существуют постольку, поскольку существует причинная «форма жизни», концепт причины. Можно сказать, что существование причин есть логический факт. Причём, опять же логически, речь идёт о подлинных, реальных и истинных причинах. Сомнение о существовании той или иной конкретной причины может возникать в рамках нового, нестандартного применения концепта причины. В то же время в рамках корректного применения этого концепта, в рамках соответствующей корректной ЯИ, нет сомнения о существовании и природе причины уже в другом смысле, а именно в том, в котором для Витгенштейна достоверны все подлинные ЯИ : в аутентичном действии не возникает сомнений. «Примитивная форма языковой игры достоверность, а не недостоверность, так как недостоверность никогда не привела бы к действию» [432; 433, p. 397]. Речь не идёт об артикуляции некоторых свойств языка или реальности, а просто об определении языка и связи между ним и реальностью.

Форму жизни можно ещё назвать «областью устоявшихся применений» правила. Новые применения правила основываются на его устоявшихся применениях. Это расширение соответствующей «формы жизни». Применительно к причинам Бенуа выражает, как нам кажется, эту же идею следующим образом [85] :

«Для того чтобы мы иногда могли ставить вопрос о том, является ли вещь, которую мы приняли за причину ещё чего-то, действительно его причиной, мы прежде всего в большом числе случаев должны быть твёрдо уверены, что некоторые вещи суть причины определённых явлений».

Формы жизни и ЯИ предполагают, таким образом, реальность – материальную, биологическую, социальную, – которая играет для них роль неопределённого «фона» и является источником их возникновения и развития. Реальность как таковая, не имеет концептуального измерения. Она не имеет законов, не может быть определена или теоретически изучена (но можно построить теорию того или иного вида реальности). Реальность не зависит от сознания, языка, концептуальных схем. Она такова, какова она есть. Это то, что мы имеем, что просто есть [75]. ЯИ и формы жизни укоренены в неконцептуализированной реальности.³⁹ Они реальны в производном смысле. Они суть концептуализированная реальность. Законы, язык, концепты, правила вырабатывает и формулирует, но не в буквальном смысле «открывает» или «создаёт», человек, исходя из реальности.

Витгенштейн не предлагает позитивного теоретического определения формы жизни как таковой, не объясняет её и не употребляет это понятие для объяснения других понятий. Мы согласны с Бенуа, что оно играет проясняющую, терапевтическую роль, а философский подход Витгенштейна, в том числе и к ЯИ и «формам жизни», не теоретический, а дефляционистский, десубстанциализированный [81; 85].

Лишь конкретные примеры форм жизни, связи этого понятия с другими витгенштейновскими понятиями и внимательное отношение к нашим практикам, к тому, что мы действительно делаем и что для нас важно, позволяют его прояснить.

Как пишет Бенуа, понятие формы жизни ориентирует на выработку восприимчивости к тому, что поставлено на карту (what is at stake) в том, что мы действительно делаем в тех или иных ситуациях [85].

«Таким образом, “что есть человеческая жизнь” действительно зависит от того, что мы спрашиваем о ней. Возможно, витгенштейновский концепт “форма жизни” не имеет никакой другой цели, кроме той, чтобы обратить на это наше внимание» [89].

С другой стороны, как было сказано выше, витгенштейновское понятие формы жизни не просто «аналитическое», дефляционистское, а предполагает ответ на вопрос о связи между языком и реальностью, которая устанавливается в результате эволюции ЯИ и форм жизни. Язык, логика, правила, концепты, интенциональность не абстрактные конструкции, а наполнены живым опытом, укоренены в независящей от них реальности. В рамках описательных языковых игр даны сами (реальные и естественные) вещи. Поэтому тесно связанный с «терапевтическим» методом и утверждающий не субстанциальные тезисы, а аналитические (логические, «грамматические») истины, витгенштейновский дефляционизм, комбинируется, на наш взгляд, с натурализмом и реализмом. Речь идёт о «нормативных» и «контекстуалистских», а не «метафизических», натурализме и реализме.

Как отмечает Бенуа, дефляционизм может быть легко принят за редукционизм, поскольку так же, как и редукционизм, он противостоит инфлационизму. Витгенштейн, однако, не элиминативист и не редукционист. Он не редуцирует формы жизни или ЯИ (действия) натуралистически, «нормативно-натуралистически» или как-то по-другому к другим формам жизни, ЯИ (действиям) или чему-то другому. В частности, Витгенштейн не концептуальный редукционист и не концептуальный элиминативист. Концептуальное измерение ЯИ и форм жизни не редуцируемо.

Например, математические «игры», которые даны в рамках математики как «формы жизни», не редуцируются к другим математическим играм (хотя между ними могут быть установлены связи и эквивалентности) или формальным обозначениям на бумаге.

Витгенштейн также не номиналист (см., например, [4; 5; 436, § 383]), несмотря на то что он «учит различиям». ЯИ, относящиеся к одному семейству, имеют (по определению) общее правило. Правила как таковые относятся к категории идеального, но они реальны в смысле своей укоренённости в реальности.

Витгенштейн не фундаменталист или же не фундаменталист в традиционном смысле. Форма жизни играет роль фундамента лишь в том смысле, что новая ЯИ рождается в её рамках как её расширение, как применение правила. «(…) Характерным для нашего языка является то, что фундамент, из которого он вырастает, состоит из устойчивых форм жизни, регулярных действий» [433, p. 396]. Все «регулярные действия» формы жизни сами являются нормированными, а не просто регулярными действиями. Они не просто часть реальности. Они часть уже концептуализированной реальности.

Следующая метафора также скорее указывает на процессы построения и эволюции ЯИ, исходя из более простых к более сложным: «Прежде всего должен быть устойчивый твёрдый строительный камень, а блоки кладутся без обтёски друг на друга. Затем важным, несомненно, является то, что камень может быть обтёсан, что он не слишком твёрдый» [433, § 396].

Как сказано выше, все подлинные ЯИ «достоверны». Но они различаются по видам и степеням достоверности. «Примитивные реакции», то есть простейшие ЯИ и формы жизни, в очевидном эпистемическом смысле могут быть более достоверными, чем более сложные, которые развиваются, исходя из них.

Итак, и формы жизни, и ЯИ имеют нередуцируемые концептуальное и природное измерения. Формы жизни не просто те или иные регулярности, не просто набор формальных правил (правила, нормы укоренены в реальности, опыте). Их природа не чисто материальная, не чисто концептуальная.

Не всё то, что мы обычно делаем, определяет форму жизни, норму. И даже большинство устоявшихся действий само по себе не определяет их. Для Витгенштейна первичны и определяют норму лишь те действия, регулярности которые уже подчиняются норме, нормированные действия и регулярности. Даже самые примитивные, «инстинктивные» реакции той или иной формы жизни имеют концептуальную составляющую. Нормы и более сложные нормы вырабатываются не из ненормативного (хотя они в нём укоренены), а из более простых (примитивных) нормативных ЯИ.

В заключение этой главы отметим, что философия языковых игр и форм жизни позднего Витгенштейна позволяет скорректировать феноменологию. (См., например, [76; 84].)

В частности, мы согласны с Жосленом Бенуа, корректное применение концепта в рамках «явления» – в наших терминах это подлинная ЯИ – есть правильная реалистическая интерпретация гуссерлевского понятия «наполнения» интенции [84, ch. 6], [71].

Можно предположить, что эквивалентные в рамках феноменологии Жан-Люка Мариона понятия «насыщенное явление» (это явление, в котором имеется «избыток феноменальности» по сравнению с интенциональностью. Насыщенное явление есть событие. Оно непредсказуемо и невоспроизводимо) и «донатьён» (данное в наиболее общем смысле, фр. donation. Для Мариона «сколько редукции, столько и донатьён») тоже могут быть (пере)интерпретированы в терминах ЯИ [302–306].

Для Мариона насыщенное явление есть противоречивая истина, подлинный «парадокс». В известном смысле витгенштейновские ЯИ тоже «парадоксы» : ЯИ как новое корректное применение правила вступает в противоречие с уже устоявшимися его применениями. Витгенштейн пишет: «Я говорю: привыкни видеть разнообразные техники в употреблении знаков (следовательно, в мышлении). Я не хочу искоренить предрассудок относительно мнения, но относительно техники. Например, не бойся в принципе противоречия» [437] (цитируется в [81]).

То есть всякая новая ЯИ имеет свою логику, которая выявляется лишь post factum. Первоначально она понимается в рамках старой логики как «противоречивая истина», подлинный парадокс. В радикально новых ЯИ происходит изменение самого исходного правила, языка, «формы жизни». Марион употребляет выражения «двойной парадокс», «двойное насыщение», «нарушение логики», «переход к другой логике» [302–306]. «Мы никогда не будем мыслить по-другому, если не попытаемся мыслить на другом языке. Так как только другой язык может открыть другой горизонт. Но не покидаем ли мы область разумного, пределы рационального, условности приличия, претендуя на решение такой проблемы? По меньшей мере, внешне» [459].

Cтранные, противоречивые или даже бессмысленные ЯИ и формы жизни могут быть аутентичными, истинными: ЯИ – в смысле успешного, корректного подчинения правилу, истинности своего обоснования post factum, а формы жизни – в смысле неиллюзорности, реальности своих правил.

Будучи практиками, действиями, формы жизни и ЯИ разнообразны по самой своей природе. Это означает плюрализм истин (но, вообще говоря, не плюрализм истины, самого концепта истины). Познание радикально других истин требует понимания других форм жизни, то есть другой реальности, других концептуальных схем и их применений.

Глава 4
Витгенштейновский контекстуальный реализм Жослена Бенуа

«Анализировать наши концепты – это исследовать глубинную реальность, которая в них всегда содержится, заставить взглянуть в лицо реальности, даже и в особенности если она нам не нравится. И постараться назвать её своим именем» [73, p. 195].

«Наши концепты могут содержать в себе скрытое насилие, происходящее из реальных разделений, до того, как они становятся объектом мысли» [73, p. 196].

В данной главе мы резюмируем исходные положения контекстуального реализма Жослена Бенуа, заложенные им в своих двух эссе Концепты и Элементы реалистической философии, так, как мы их понимаем и в той мере, в которой мы в основном их разделяем. Мы также вкратце сравниваем их с нашей собственной витгенштейновской точкой зрения.

Концепты [73] и Элементы [75] дополняют друг друга (Элементы – «изнанка» Концептов). В отличие от традиционных последователей Витгенштейна Бенуа не отвергает феноменологию и метафизику как таковые, а пытается скорректировать их. В частности, на наш взгляд, его работы содержат решения проблемы бытия, «трудной проблемы» («проблемы объяснительного провала») философии сознания и проблемы феноменальных концептов.

Бенуа также устанавливает связь между абстрактной философией и конкретными социальными и политическими вопросами (один из его вопросов, например, следующий: «Является ли пыткой вотербодин?» , занимая при этом ярко выраженную гуманистическую позицию [73, p. 170].

Бенуа вдохновляется идеями Витгенштейна, Джона Остина и Чарльза Трэвиса и развивает их в контексте современной философии. В то же время он критикует такого достаточно популярного «философа» , как псевдо-Витгенштейн, в частности некритическое фундаменталистское использование понятий практики (Бенуа напоминает, что нас интересуют концептуальные практики, то есть действия, которые уже предполагают понятие концепта) и обыденного, в частности «обыденного языка» , и консервативное понимание «философской грамматики» как неизменной сущности, предшествующей языку. Разграничение между обыденным и необыденным, например математическим или метафизическим (к последнему можно отнести абстрактные понятия и теории современной философии сознания), не играет важной роли. Философия Витгенштейна, витгенштейновский терапевтический и «грамматический» методы могут быть распространены в область «необыденного». Например, классическая феноменология Гуссерля может быть скорректирована в свете контекстуалистского подхода. Что касается контекстуализма, то Бенуа хотя и ссылается на Чарльза Трэвиса, развивает свою собственную версию контекстуализма, которая, на наш взгляд, устраняет недостатки контекстуа-лизма Трэвиса [395–398]⁴⁰. В отличие от Трэвиса он также стремится к созданию позитивной, но не «менталистской» , философии сознания.

Критика Бенуа направлена против метафизического реализма и теории представления декартовского типа (в частности, против интерналистской теории ментального представления) как посредника между реальностью и субъектом, которая широко используется в когнитивных науках, но в то же время и против антиреалистических антирепрезентационалистских теорий, как, например, энактивистская теория перцепции, утверждающая, что познание есть «воплощённое действие», формирующее окружающий нас мир, а также против постмодернистского отождествления реальности с представлением.

Бенуа противопоставляет свой контекстуалистский метод кантианскому и неокантианскому трансцендентализму и гегелевскому объективному идеализму. Реальность первична⁴¹. Она такова, какова она есть, и мы способны её познать. Мысль и концепты вторичны⁴². Разделение на вещи-для-нас и вещи-в-себе ведёт либо к скептицизму, либо к идеализму. В то же время (против Гегеля) реальность не отождествляется с концептуальной «реальностью» (наша реальная мысль ограничена⁴³; у нас, каковые мы есть, нет концептов для всего. В то же время нет принципиальных ограничений на существование концептов, позволяющих схватить любую реальность).

Контекстуально нет смысла говорить о сущности реальности вообще (реальности как таковой) или об её обосновании. Проект построения теории реальности вообще является абсурдным, хотя можно строить теории тех или иных видов реальности.

Бенуа разделяет точку зрения, согласно которой философия в известном смысле вторична по сравнению с другими дисциплинами⁴⁴; её задачей является концептуальный анализ, который для Бенуа, однако, не является чисто априорным анализом и который, как он полагает, применим к любым, а не лишь некоторым, излюбленным философами предметам (философскому концептуальному анализу можно подвергнуть, например, такой сингулярный и массивный объект, как Африка, или такое социальное явление (социальную реальность)⁴⁵, как существование гетто). Подлинные концепты (которые имеют самые разнообразные формы), но не псевдоконцепты, и подлинные мысли (которые всегда контекстуальны и в то же время обладают известной общностью, то есть преодолевают рамки данного контекста) укоренены в реальности, питаются ею. Подлинный концептуальный анализ должен идти до конца, то есть до фактического основания концептов. «Анализ наших концептов – это исследование глубинной реальности, которая всегда в них содержится», – пишет Бенуа. Одной из задач философии сознания является установление природы общности концептов и мыслей и понимание того, каким образом концепты и мысли схватывают реальность в её конкретности. Философия работает на подвижной границе между концептуальным и неконцептуальным, различие между которыми не онтологическое (как полагал, например, Фреге), а логическое и, следовательно, зависит от точки зрения⁴⁶.

Не существует никакого эпистемологического провала (fossé épistémique (фр.); epistemological gap (англ.)) между подлинными концептами (или мыслями, которые не существуют сами по себе, а всегда являются нашими мыслями) и реальностью, так как концепты предназначены для того, чтобы схватывать реальность. Они вырабатываются в реальности именно так, что по определению в парадигматических случаях они схатывают её. Это относится также к радикально сингулярным концептам, таким, например, как концепты, выражаемые собственными именами (cобственные имена обладают «когнитивной общностью» – общностью узнавания)⁴⁷, и к феноменальным концептам, отсылающим к феноменальному опыту⁴⁸. Они как бы содержат в себе частицу соответствующей реальности (в случае феноменальных концептов – частицу реального феноменального опыта)⁴⁹. В то же время Бенуа отвергает теорию тождества мысли и реальности. Мысль нормативна (и концепт – ментальная норма); она должна подстраиваться под реальность. Равновесие между мыслью и реальностью достаточно хрупко.

В общем случае концепт может быть определён парадигматически, то есть посредством набора своих парадигматических употреблений⁵⁰. Мы владеем концептом тогда и только тогда, когда мы владеем соответствующим набором его парадигматических применений. Нельзя, следовательно, отделить владение концептом от способности его применять. Применение, например, феноменальных концептов «интуитивно», то есть определяется соответствующим опытом. В основе этих концептов лежит идея семейного сходства. Именно поэтому граница области определения таких концептов достаточно нечётка. Нельзя обладать феноменальным концептом некоторого опыта, если никогда его не испытывал (или, уточним, если никогда не испытывал по крайней мере некоторый близкий к нему опыт).

На наш взгляд, можно сказать, что для Бенуа концепт вещи (в широком смысле, например, опыта) – её сущность. Сущность, например, феноменологическая сущность, не «трансцендентна» ; в известном смысле она может быть дана, и она в самой конкретности того, что дано. Например, сущность яблока может быть дана в яблочном сорбе, которое представляет собой нечто вроде «живого концепта» яблока [73, p. 89–90].

Бенуа рассматривает концепт реальности, анализируя его различные употребления, то есть анализируя логическую «грамматику» реальности в витгенштейновском смысле. Он обнаруживает, что перцепция играет при этом фундаментальную роль в определении реальности⁵¹ (и наш обыденный язык укоренён в перцепции. Он представляет собой моду контакта с реальностью). «Воспринимаемое» имеет грамматический приоритет в концепте реальности. «Говорить о реальных вещах всегда означает говорить также и прежде всего (хотя и не исключительно) о том, что мы видим, трогаем, пробуем, ощущаем и слышим» [75, p. 108]. Это утверждение является логическим (грамматическим), а не эмпирическим фактом⁵².

Строго говоря, реальность нам не «дана». Мы сами являемся частью реальности; мы находимся в постоянном контакте с ней. Определённая дистанция, но не непреодолимый онтологический (между мыслью или сознанием и вещью) или эпистемологический (между концептом и вещью, например, между концептом и феноменальным опытом или концептом и «сингулярной реальностью») «провал», между нами и реальностью возникает при употреблении концептов. Подлинные концепты не навязываются извне, а определяются и питаются самой реальностью. Концепты идентифицируют вещи, делают различия между ними, «придают им их смысл»⁵³, позволяют «схватить» и понять их; они также позволяют что-то делать с вещами. Концепт возникает там, где присутствие, реальность типизируются. Как пишет Бенуа, важно не то, что мы имеем (реальность), а то, что мы делаем с тем, что мы имеем [75, p. 14].

Используемые концепты могут не иметь прямого отношения к данной реальности, то есть они могут быть неподходящими (это отрицательное нормативное измерение концептов). Другими словами, мы бы сказали, существуют «истинные» и «ложные» концепты. (В то же время истинные концепты, как правило, позволяют схватить (описать, представить) лишь часть реальности. Анализ всякой реальности может быть более или менее детальным.) Другим, «положительным» нормативным измерением концептов, которое тесно связано с первым, является адекватность. Адекватность – более сильное нормативное условие, чем подходящесть. Если подходящесть – возможность использовать описание некоторого вида для данного случая, то адекватность – это качество описания реальности, качество взаимного приспосабливания концепта и реальности. Адекватные концепты схватывают реальность (в рамках той или иной точки зрения) таковой, каковой она есть на самом деле. Они устанавливают контакт с реальностью как реальностью. Именно благодаря адекватным концептам мы представляем и познаём вещи в их подлинности. Адекватные представления (описания) являются не просто истинными, но и точными (фр. juste)⁵⁴. В случае адекватного представления вещи «её реальность в некотором роде проникает сквозь её истинность» [75, p. 58].

Реализм Бенуа является интенциональным реализмом, что можно понимать в двух тесно связанных между собой смыслах (чтобы перейти от одного из них к другому, достаточно, на наш взгляд, сместить в выражении интенциональный реализм акцент с одного слова на другое): любая реальность нам «дана» лишь в рамках той или иной точки зрения, контекста, интенции (указанные три понятия неотделимы друг от друга). В этом смысле реальность интенциональна. С другой стороны, подлинная интенциональность, а не псевдоинтенциональность, укоренена в реальности, которая есть условие её существования (то есть имеется реалистическое условие на интенциональность). В этом и только этом смысле интенция реальна. (Для Бенуа даже наши химеры имеют реалистическое измерение. Их сила в их укоренённости в реальности.) Интенциональный реализм отвергает метафизический подход к интенциональности, при котором последняя рассматривается как нечто sui generis, как нечто, что добавляется к материальному извне. Мы развивали схожую концепцию реализма, которую мы назвали витгенштейновским нормативным реализмом/натурализмом, в [335].

Точка зрения, в рамках которой рассматривается, или осмысливается, вещь, не должна навязываться ей извне как нечто от неё независимое. Она неотделима от вещи. В рамках точки зрения, в рамках контекста вещь нам дана таковой, каковой она есть⁵⁵. В одном контексте мы имеем, например, дело с книгой, а в другом – с параллелепипедом. Это не означает, что существует некий третий предмет, который рассматривается то как книга, то как параллелепипед (хотя в определённом контексте такая точка зрения возможна). В данном случае существуют лишь две вещив-себе, которые одновременно являются вещами-для-нас: книга и параллелепипед.

«Книга» и «параллелепипед» не разные представления в смысле фр. «représentation» (англ. «representation») одного и того же объекта, а два разных объекта, точнее говоря, два представления в смысле фр. «présentation» (англ. «presentation») двух разных объектов – книги и параллелепипеда. В этом втором смысле «представления» объект нам дан непосредственно таковым, каковым он является. Такое представление есть прямой доступ к объекту, предельная форма представления в первом смысле. Представление в смысле фр. représentation (англ. representation) есть удвоение представления в смысле фр. présentation (англ. presentation).

Контекст «безмолвен», то есть к нему относится то, что имплицитно. В рамках данного контекста «реальность», или уровень «грубых» (ненормативных) фактов, – это то, что предполагается, что уже приобретено; в рамках другого контекста эта «грубая реальность» сама может стать контекстуальной. («Реальным» называют также то, что остаётся неанализированным, неконцептуализированным.)

Например, в контексте социальных институтов тот факт, что я заплатил два доллара бакалейщику, состоит в том, что я протянул ему некоторую бумажку. В этом контексте социальные институты играют роль реальности. Это не означает, что в другом контексте они сами не могут быть поставлены под вопрос (реальность – это также то, что меняется).

Даже математические утверждения контекстуальны. Это позволяет придать естественный смысл таким, например, на первый взгляд абсурдным понятиям (над которыми, однако, много размышляли философы), как круглый квадрат [73, p. 165–168].

Мысль, сознание, ментальное представление содержат элементы реальности, поскольку наличие реальности и их укоренённости в ней есть условие их существования. Философия сознания не может быть построена без привлечения концепта реальности и понимания природы реальности.

О реальности можно также сказать, что это то, что имеют. Эта метафора, однако, должна быть понята не буквально, то есть не в смысле обладания, а в том смысле, в котором говорят «посмотрим, что мы имеем»⁵⁶. При этом важно, что мы делаем с тем, что мы имеем (может оказаться, что мы не знаем, что делать с тем, что имеем). Задачей контекстуального реализма является прояснение смысла (или смыслов) выражения «то, что имеем», природы и форм «того, что имеем»⁵⁷.

Концепты, которыми мы владеем, определяются реальностью, отношением реальных сил, которые частично составляют субстанцию концептов. «Одно и то же» явление может быть описано по-разному с разных точек зрения. Это не означает, что то или иное описание не отражает реальность. Как раз наоборот, это означает, что реальность многообразна, разделена границами. Разрывы в реальности, отношение реальных сил определяют концептуальные разрывы и разграничения. То, что одни называют «ожиданием», другие называют «бездельничанием» (пример с жителями гетто [73, p. 202] ; Бенуа рассказывает о шоке, который он испытал во время своего пребывания в Чикаго, когда впервые в жизни увидел жителей гетто, и о реакции на этот шок его либеральных американских коллег). Зачастую мы не можем о чём-то думать, потому что у нас нет соответствующих концептов. Поэтому и не хотим об этом думать. И наоборот, поскольку мы не хотим о чём-то думать, мы не вырабатываем соответствующие концепты и, как следствие, не можем об этом думать. По идеологическим причинам мы не хотим и не можем, например, думать о таком сингулярном и массивном объекте, как Африка. Мы не хотим и не можем думать о тех чёрных телах, которые море ежедневно выбрасывает на европейские пляжи [73, p. 31].

Согласно Бенуа, философия не обладает монополией на производство концептов, и её целью не является полная классификация основных концептов, что невозможно. Физика и математика производят очень сложные концепты, которые без специальной подготовки философы не способны понять. Задачей философии является концептуальный анализ, а также понимание природы концептов, понимание отношения между концептами и реальностью. Как и любая дисципина, философия имеет свою собственную технику. Это – техника концептуального анализа, требующая много терпения и внимательного отношения к объекту анализа, к реальности. Необходимым условием удовлетворительного анализа является максимально полное знание объекта анализа. Бенуа отвергает, однако, возврат к региональным эпистемологиям. Философия применяет концептуальный анализ на своём уровне, который является более общим, чем уровень любой частной дисциплины.

Концепты обладают определённой гибкостью, пластичностью; они имеют «открытую текстуру»⁵⁸. В то же время область их определения не безгранична⁵⁹ (существуют реальные возможности применения концептов), хотя и является нечёткой. Она не может быть в общем случае известна a priori. А posteriori может оказаться, что тот или иной концепт имеет употребление, которое невозможно было предвидеть. Во многих случаях нет смысла говорить о том, применим концепт в той или иной воображаемой ситуации или нет, до того, как реальная практика позволит принять обоснованное решение. Например (Бенуа заимствует пример у Трэвиса [395]), при современном состоянии знания невозможно ответить на вопрос о том, было бы генетически созданное животное, очень похожее на свинью, но в то же время способное летать, свиньёй (то есть летающей свиньёй) или же оно относилось бы к какому-то новому виду животных (то есть, уточним, концепт «летающая свинья» был бы отличен от концепта «свинья» и, следовательно, мог бы быть назван по-другому, например «ленья»)⁶⁰.