Kitabı oxu: «Спартаковские исповеди. Блеск 50-х и 90-х, эстетика 80-х, крах нулевых, чудо-2017»

© В оформлении обложки использованы фотографии:

© Юрий Сомов, Михаил Фомичев, Владимир Родионов, Александр Вильф, Сергей Пивоваров, Владимир Федоренко, Максим Богодвид, Владимир Сергеев / РИА Новости;

© Dmitry Korotayev / Epsilon / GettyImages.ru

© Во внутреннем оформлении использованы фотографии:

© Уткин Игорь, Сенцов Александр, Филиппов Алексей, Яковлев Александр, АЛЕКСАНДР ФЕДОРОВ, Кузьмин Валентин, Коротаев Артем, Жуков Вадим, Лизунов Юрий, Матыцин Валерий, Савостьянов Сергей, Фотохроника ТАСС / ТАСС / Legion-Media;

© Сергей Гунеев, Юрий Долягин, Владимир Федоренко, Михаил Фомичев, Владимир Родионов, Александр Вильф, Юрий Сомов, Анатолий Сергеев-Васильев, Антон Денисов, Алексей Филиппов, Дмитрий Донской, Уткин Игорь, Сенцов Александр, Филиппов Алексей, Яковлев Александр, Александр Федоров, Кузьмин Валентин, Коротаев Артем, Жуков Вадим, Лизунов Юрий, Матыцин Валерий / РИА Новости

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Еще со времен первого главного редактора «СпортЭкспресса» Владимира Кучмия в нашей редакции бытует поговорка: «Спартака» в «СЭ» много не бывает!» Красно-белые – команда настолько популярная, что новостей и материалов о ней читатель ждет каждый день и в любых количествах.

Но писать о «Спартаке» можно по-разному. Игорь Рабинер с первых лет жизни «СЭ» делает это не поверхностно, а с талантом, глубиной и… любовью, которой почти не скрывает. Репортаж о победном финале Кубка России 1994 года, первом для спартаковцев в новой стране, вышел в нашей газете за его подписью! Так постепенно наш обозреватель и превратился в бесценного автора, на глазах которого прошла вся история «Спартака» российских времен – тогда как историей советских он был увлечен с детства. Недаром его вымпелы с автографами спартаковских звезд 80-х годов красуются в музее «Спартака», которым руководит еще один бывший журналист нашего издания Алексей Матвеев!

В этом году «Спартаку» – сто лет, и я не сомневался, что признанный спартаковед Рабинер не промолчит, посвятит этой дате книгу. Оказалось – даже двухтомник. В нем история великого клуба рассказывается голосами тех, кто ее творил, – футболистов, тренеров, руководителей, комментаторов. Идея, на мой взгляд, замечательная. Еще и потому, что в исполнении автора каждый герой говорит не как все, а своим, ни на чей не похожим голосом. Для каждого болельщика красно-белых, убежден, это обязательное чтение.

МАКСИМ МАКСИМОВ, главный редактор «СпортЭкспресса»

Отзывы

«В этой книге я в каждой истории того или иного человека вижу свою настоящую боль за родной клуб. Мне было интересно все это читать. Каждый хотел чем-то помочь ”Спартаку“».

Евгений ЛОВЧЕВ, чемпион СССР 1969 года, лучший футболист Советского Союза 1972 года

«Книга – очень интересная. Желаю, чтобы тираж ее был не 20, а 200 тысяч! Ведь спартаковских болельщиков – миллионы! В издании действительно присутствуют прекрасные личности. И там раскрывается характер каждого из собеседников. Спасибо тебе, Игорь!»

Геннадий ЛОГОФЕТ, июнь 2011 года, из презентации первого издания книги в Центральном доме художника на Крымском Валу

«По моему глубокому убеждению, эта книга полезна для поклонников ”Спартака“ всех возрастов. Я сам спартаковец с 1985 года и для меня ”быть спартаковцем“ значит многое – можно сказать, формула самоопределения.

Безошибочно верное решение – прямая речь легендарных игроков всех времен, точно и тонко передающая настроение, атмосферу известных фактов, а также событий, о которых до этого момента мы были пока лишь наслышаны. Со всей искренностью надеюсь, что эта книга послужит прекрасным ”допингом“ к победным временам».

Денис МАЦУЕВ, пианист, болельщик «Спартака»

«Читатель чувствует себя погруженным в мир роковых страстей, жестокой вражды и пылкой дружбы, в мир фантастических интриг и затяжных коммерческих войн. Если он узнает, что все это из-за простого кожаного мячика, то половина впечатлений теряется. Поскольку я ничего не понимаю в футболе, для меня книга Рабинера – удивительная помесь Шекспира с Оуэном и Жюлем Верном».

Дмитрий БЫКОВ, писатель, февраль 2011 года

«Сверхидея автора – связать поколения спартаковцев откровенными рассказами о себе. ”Дедушка“ Симонян встает к исповеди, и журналист в сутане непринужденно включает диктофон, чтобы однажды ”внук“ Павлюченко узнал, чем жил легендарный бомбардир. Потом они меняются местами, а контора пишет. К общему знаменателю все монологи сводят киты спартаковской истории – Старостин, Бесков и Романцев.

Самая пронзительная интонация в рассказе: Владимир Маслаченко. Этот голос мы вживую больше не услышим никогда. В записях, в том числе и диктофонных, он, без сомнения, сохранился десятками копий, но Рабинеру действительно удалось переложить строй речи Никитича в знаки на бумаге».

Роман ТРУШЕЧКИН, журнал ProСпорт

«Автор выстраивает исследование с помощью монологов. Симонян, Ловчев, Дасаев, Тихонов и многие другие герои видят ситуацию в клубе по-своему. В этих противоречивых наблюдениях и заключена соль. Солит Рабинер умело, оттого и книга читается на одном дыхании. Иногда даже со скупой спартаковской слезой».

Павел ВАСИЛЬЕВ, журнал «Московский спорт»

«Свой дух и традиции, юмор и отношение к ветеранам, и еще терпение, о котором так захватывающе – заслушаешься – говорит Георгий Ярцев. Все это укладывается в слово ”история“. В этой книге их собрано очень много: забавных, трогательных, красивых, ошеломительных, страшноватых, таких, в которые с трудом верится, но все-таки верится. Это же, как-никак, футбол, – значит, все может быть».

«Книжное обозрение»

Анатолий Исаев. «Ради “Спартака” Старостин даже не обедал!»

Я всегда считал Дом футбола на Таганке средоточием официоза и конъюнктуры. Но после 2010 года мое отношение к нему полностью изменилось, и когда впоследствии я услышал, что его собрались то ли закрыть, то ли перепрофилировать, мне стало немного грустно.

Потому что в 2010 году в этом нарядном желтом здании мы разговаривали с Исаевым.

Встретились в эпицентре живого, не заформализованного разговора о футболе в офисе РФС – кабинете Никиты Симоняна. Почти шестьюдесятью годами ранее два этих легендарных человека впервые вместе вышли на поле в красных футболках с белой полосой – от одной этой мысли бросало в почтительную дрожь. Не говоря уже о том, что в 1956-м, за сорок четыре года до нашей беседы, они в Мельбурне завоевали золотые медали Олимпийских игр. Вместе они трижды становились победителями союзного первенства в роли игроков «Спартака», в 1962-м главный тренер Симонян привел к чемпионству капитана команды Исаева, а в золотом 1969-м Анатолий Константинович уже помогал Симоняну в тренерском штабе. И Никита Павлович говорит, что лучше ассистента, чем Исаев, у него в жизни не было…

78-летнему (на то время) Анатолию Константиновичу уже было трудно ходить, но неистощимый на идеи Симонян увлекал его всевозможными ветеранскими затеями, к которым Исаев не мог оставаться равнодушным. Потому и не засиживался дома, ехал к другу на Таганку. За одно то, что благодаря Симоняну ветераны всегда чувствовали себя востребованными, Никите Палычу нужно в ножки поклониться.

А еще – отдать должное тем, кто придумал ежемесячный турнир «Негаснущие звезды», во время которого мы и договорились об интервью. В тот октябрьский день в динамовский манеж пришли все четыре спартаковца – олимпийских чемпиона 1956 года: Симонян, Исаев, Ильин и Парамонов. Последний, хорошо знавший французский язык, однажды спросил Мишеля Платини:

– Есть ли еще где-нибудь в Европе такие турниры для ветеранов?

– Мне о таком неизвестно, – покачал головой великий француз, тогдашний президент УЕФА. – У меня на родине – точно нет.

А ведь какими счастливыми хотя бы на несколько часов благодаря этому соревнованию становятся люди, которые когда-то дарили столько радости болельщикам. Вспомнить былое (тем, кто помоложе – прямо на поле, а кто постарше – просто в общении), с головой окунуться в прежние годы – есть ли лучший способ для того, чтобы жизнь вновь наполнилась смыслом, чтобы ушло ощущение «все лучшее уже позади»?

Проговорили мы почти четыре часа – так, что даже проходивший мимо нас тогдашний президент РФС Сергей Фурсенко забеспокоился о последствиях этой марафонской беседы для здоровья Исаева. Когда диктофон был выключен, я извинился перед Анатолием Константиновичем за то, что отнял у него столько сил.

– Да что ты! – махнул он рукой. – Мне, наоборот, разговор легко и приятно дался. Вспоминал-то о вещах, которые мне так дороги…

Весной 2007-го на огромном поле аэродрома в Тушине именно Исаеву было доверено зачитать послание к потомкам, заложенное в капсуле в фундамент будущего спартаковского стадиона. В первом издании «Спартаковских исповедей» в 2011-м я писал: «Дай бог, чтобы Анатолию Константиновичу и другим великим красно-белым старикам довелось посмотреть с трибуны нового стадиона ”Спартака“ первый матч, о котором мечтали столько поколений игроков и болельщиков…»

Исаев – успел. Причем побывал он не только на арене в Тушине, открытой в 2014-м, но и в чудесном клубном музее. Торжественная церемония его открытия состоялась 26 марта 2016-го, и туда пришли три олимпийских чемпиона-1956 – Симонян, Парамонов и Исаев.

Жить Анатолию Константиновичу оставалось считаные месяцы – в июле того же 2016-го его не стало. И единственного пока чемпионства, добытого на новой красно-белой арене в 2017-м, он не увидел…

* * *

Предложение зачитать послание к потомкам стало для меня интересным и неожиданным. Обычно у нас Симонян с Парамоновым в торжественных случаях подобающие слова произносят. Я же – вообще не говорун. Будь у меня речь получше – может, и главным тренером стал бы.

Но тут ни Никиты Палыча, ни Алексея Александровича в Москве по каким-то причинам не было. И эту честь оказали мне. Узнал я об этом прямо там, в Тушине. Попросил только о возможности с текстом заранее ознакомиться – не буду же читать его, не зная, о чем речь идет!

Нам ведь еще в пятидесятых руководители обещали построить для «Спартака» стадион – правда, в Сокольниках. Я еще, помню, пошутил, что, когда построят, мы уже закончим играть и будем стоять у входа контролерами. А потом – то денег нет, то землю не дают… Так до сих пор и ждем.

Конечно, мечтаю и сходить на первый матч. Правда, если врачи пустят. А еще – если пригласят. Я ведь много последних лет почему на футбол не хожу? Пришел как-то еще на старый «Локомотив» – кто играл, не помню. У меня было только удостоверение заслуженного мастера спорта СССР. На входе спрашивают:

– Что это такое?

– Пропуск на все стадионы России, – говорю.

А они мне:

– Не знаем такого пропуска.

Полчаса уговаривал, объяснял, что олимпийский чемпион. Так стыдно было… Какая-то женщина мимо прошла – ее сразу пропустили. Я возмутился:

– Как же так?

– У нее пропуск есть, а у вас – нет.

Хорошо, что меня администратор «Локомотива» Анатолий Машков увидел – и тут же провел. А если бы его там не оказалось?

И я сказал себе – все. Тем более что публику нынешнюю, признаться, даже боюсь. Помню, в 1993 году, после тяжелой болезни, едва выйдя из больницы, пошел на какую-то игру «Спартака». Слабенький еще был – и ехал с ними в метро после матча. Ладно то, что узнавали только старые болельщики – на другое и не рассчитывал. Откуда молодым-то знать? Но они меня чуть не растоптали! Чувствовал: если сейчас толкнут – упаду и уже не встану. Я ведь тогда заново учился ходить. Врач сказала, что мне обязательно нужно ходить по четыре километра в день. Четыре, конечно, не прохожу, но каждый день час гуляю, невзирая на снег, дождь, жару… Я должен выйти для того, чтобы жить!

* * *

Первое мое знакомство со «Спартаком» состоялось в 1947 году – и получилось оно таким же неожиданным, как и просьба прочитать послание к потомкам. Я жил в одном доме с рабочими карбюраторного завода – филиала автозавода имени Сталина, будущего ЗИЛа. То есть место у нас считалось торпедовским. И вот однажды к нам во двор пришел полузащитник «Торпедо» Вячеслав Орлов. Он собирал мальчишек для того, чтобы вручать цветы на финале Кубка СССР между «Торпедо» и «Спартаком». Кажется, тогда мы играли в футбол, – а может, просто стояли и разговаривали. И Орлов меня пригласил. У меня аж дыханье сперло!

Он назначил нам встречу там, где базировался клуб «Торпедо». Нас посадили в автобус вместе с командой и повезли на игру. Я просто обалдел – видеть рядом Пономарева и других игроков! Сидел и дрожал, глядя на них. Но болел-то я не за «Торпедо», а за «Спартак», потому что моя старшая сестра работала там бухгалтером, а потом стала заведующей финансовым отделом городского совета «Спартака». Работать в клубе и не болеть за него в ту пору было невозможно.

Сестра ходила на парад 7 ноября – а тогда одной из его частей был парад физкультурников. И принесла мне оттуда домой спартаковский красный свитер с белой полосой, в котором шла по Красной площади. С тех пор вопроса, за кого болеть, у меня не возникало. И хоть приехал я в автобусе с торпедовцами, так рад был, что «Спартак» выиграл 2:0!

Всю игру мы организованно сидели на трибуне, а потом, будучи в торпедовских футболках, вручали цветы спартаковцам. Кому именно – правда, не помню. В памяти сохранилось только ощущение радости – но, с другой стороны, и неудобства, что я в майке «Торпедо»… Мне тогда было пятнадцать лет.

Войну мы пережили тяжело. Отец на фронте, сестре тринадцать, мне – девять. Мама работала днем и ночью, чтобы нас прокормить, но были свои обязанности и у меня. В нашем доме была булочная, так я ночь не спал, чтобы затемно занять очередь и первым купить бублики. Их было немного, на всех не хватало.

Но покупал я их не для того, чтобы съесть. А ехал на рынок в Михнево, за сто километров от Москвы. В городе тогда рынков не было – все уничтожили, чтобы диверсанты не навредили. Вскакивал на подножку и в таком положении спал, пока ехал! И как не свалился только? Главным было, чтобы бублики не украли. Продавал их, а на вырученные деньги покупал мороженую картошку. Черную. Вез домой и из отрубей, которые мать где-то доставала, пек лепешки.

Я знал, что такое хлеб. Вижу батон, есть хочется, мать на работе – и я все подрезаю, подрезаю… Она приходит с работы, а там остается всего ничего. Она мне тихо:

– Сынок, не стыдно тебе?

Но как в девять лет поймешь это: купить хлеб – и не есть его? Ели тогда все, что под руку попадалось – и крапиву, и ботву, из них варили пустые щи. Но закалку это дало крепкую.

Еще помогал матери дежурить по дому. Когда подходила ее очередь, а она работала, я лазил по крыше и скидывал с нее «зажигалки» – термитные зажигательные бомбы, которые немцы тысячами сбрасывали во время авианалетов. Одну даже домой принес, да товарищи меня «заложили». Пришла милиция, и маме говорят – ваш, дескать, бомбу взял. Я ее на кухне под стол положил – она такая симпатичная была, вся блестела. А если бы вспыхнула?..

Но в войну мы все же погорели. У нас была одна комната на верхнем, пятом этаже, а на первом жил пожарный. Так он вместо того, чтобы тушить пожар, его, не загасив папиросу, устроил. Полкомнаты у нас сгорело – так и жили. Слышали, как крысы бегали по чердаку: ночью, выходя в туалет, приходилось пошуметь, чтобы твари эти разбежались. Ужасные, короче, были времена.

Но все перевесило то, что отец живым вернулся с фронта. Они с мамой работали в одном сборочном цеху – он кладовщиком, а она слесарем-сборщиком: зеркала собирала. В футбол отец не играл, а я – и в футбол, и во что угодно. Зимой по льду гонял консервную банку. Потом уже, спартаковцем, приехал туда, чтобы посмотреть те места, где начинал. И был потрясен: как там можно было развернуться, если посередине двора была песочница, а вокруг – лавочки?! Перекидывали мяч через стенки песочницы – и бегали.

Сколько стекол расколотил! Шлепали за это, конечно. Я во дворе был самым хулиганистым, а иначе в футбол бы и не пробился. Потом играл за улицу, позднее – за район. О настоящих мячах, конечно, и не мечтали. Чулок тряпками набивали, чтобы было что-то похожее на мяч – и носились. Зимой такой «мяч» к валенкам прямо прилипал. Так технику и отрабатывали…

А сколько ботинок порвал! У матери были туфли с маленьким каблуком, и я приспособил их для игры. Разбил начисто! Она стала искать, а когда нашла, чуть меня не поколотила. А еще у отца были такие рабочие сапоги-«говнодавы». Они под диваном долго-долго лежали, я их откопал, надел – оказались размера на три больше. Как на носок мяч поймал, ударил с лета – тут же разорвались, потому что велики были. Припрятал, чтобы отец вообще о них не вспомнил – но он все-таки нашел. Досталось мне прилично, даже ремнем.

Поэтому родители и не хотели, чтобы я играл в футбол – он у них с порванной обувью ассоциировался. Они не понимали, что за это мне будут платить деньги. Я, правда, тоже не понимал. И даже не осознавал, что играю хорошо. Просто нравилось. Как страдал, когда мать после войны отправила меня в деревню на отдых, а там в футбол никто не играл! Табуны стерегли, спали на стогах, верхом на лошадях ездили – а футбола не было.

Осенью 1951-го тренер московского ВВС Гайоз Джеджелава собрал юношескую сборную Москвы из пацанов разных годов рождения – и в Тушине устроил матч со своей командой. Почти там же, где сейчас «Спартак» стадион будет строить! Такой вот оборот судьбы. Территория принадлежала военно-воздушным силам, и был там небольшой стадиончик с двумя финскими домиками, где мы переодевались и принимали душ. Так я в первый раз сыграл против команды мастеров.

Увидел тогда знаменитого вратаря Михаила Пираева – и так испугался! Страшнее человека не было: усищи, нос, глаза, шаровары втрое шире него… Кто мог подумать, что совсем скоро мы с ним вместе будем за «Спартак» играть и чемпионами станем и что он окажется потрясающей души человеком? А тогда мы им проиграли 0:5, но после матча Джеджелава одного меня подозвал к своей черной иномарке и записал адрес.

Но сначала я все-таки попал в армию в Подольск – учился на стрелка-радиста. И хоть играл в футбол и получил в связи с этим определенные привилегии – вместо пяти километров пешком с песнями, которые нужно было идти до бани, старшина разрешил на автобусе ехать – на попадание в команду мастеров ВВС не было никаких надежд. Но вдруг – телеграмма в штаб, чтобы меня на сорок четыре дня отправили на сборы в Сочи.

* * *

Изначально в ВВС меня хотел видеть Джеджелава, а приезжаю – там играющим тренером Всеволод Бобров. Какой бы ни был великий, но я это воспринял как трагедию – он же меня вообще не знал! Тогда мы и подружились с Валей Бубукиным, и остались дружны после того, как он оказался в «Локомотиве», а я – в «Спартаке».

А Всеволод Михайлович относился ко мне как к младшему брату. Хотя и матом иногда так поливал, что я думал: «Закончу-ка с этим футболом». У меня все внутри дрожало. Он считал, что я должен все делать так же, как он. Но тренировка закончится, он обнимет, скажет пару теплых слов – и сразу весь страх спадал. В паре со мной тренировался только Бобров. До того, как начал с ним работать, я не представлял, куда у меня мяч после удара полетит. А при нем уже стал присматриваться, кто и как бьет, и в первую очередь – как это делал сам Бобров.

Я бил с обеих ног, хотя был правшой. Будучи пацаном, в пионерлагере как-то ногой засадил в кочку – играли-то босиком. Большой палец распух, я едва ходил. А играть хотелось, и пришлось отрабатывать удары левой. Бить правой не мог долго и во дворе лупил мяч о трансформаторную будку – так и научился. Симонян же уже в «Спартаке» объяснил мне, как распределять силы. У меня их был вагон, системы никакой в движении вообще не было, и Никита сказал:

– Что ты бегаешь без остановки? Распределяй силы, чтобы хватило на весь матч!

А я еще с детства хотел быть везде, играть с утра до вечера, пока солнце не сядет. Поиграл, краюху черного хлеба съел, водички из-под крана попил – и опять играть. Эту мою неутомимость отметил много лет спустя капитан английского «Вулверхэмптона» Билл Райт, когда мы их 3:0 обыграли. Было сколь приятно, столь и неожиданно. Он, игрок сборной Англии, сказал, что восьмой номер «Спартака» сделал больше, чем любые двое из его команды!

А знаете ли вы, что, когда в 1953 году разогнали ВВС и я перешел в «Спартак», – вскоре и Бобров там оказался? И опять тренировался только со мной в паре. Возможно, кстати, что это он и поспособствовал тому, чтобы я именно в «Спартаке» оказался. Он считал меня подходящим под спартаковский стиль.

Бубука его называл – Михалыч. А я не мог – только по имени-отчеству. Бобров пытался меня переучить, говорил, что в футболе нужно короче. Но вот не получалось у меня – и все. Так всю жизнь и называл его полностью – Всеволодом Михайловичем.

Мне страшно повезло, что попал к Боброву, видел, как он играет, работал вместе с ним. Я же киевскому «Динамо» свой первый гол за ВВС с его передачи забил! Это был единственный раз, когда лично видел Василия Сталина. Первый тайм закончился ничьей, 1:1. Я, молодой, сидел в запасе. В перерыве заходим в раздевалку – а там младший Сталин гремит:

– Ни шагу назад! Все вперед – и чтобы была победа!

Тут входит Бобров. И говорит:

– Василий Иосифович, дайте одну секундочку…

Тот тут же тихо сел в кресло в углу: уважал Бобра. Вообще, Сталин-младший хороший человек был, но его сгноили… И я краем уха услышал, что он сказал второму тренеру, чтобы меня выпустили. Тут же это передали мне. А у меня же еще ни одной игры в основном составе не было – так такой «кондратий» забил, что шнурки никак не мог завязать. Но когда на поле выбежал – все сразу прошло. Получил мяч, сразу отдал пас Боброву, тот мне в «стенку» вернул – и я ка-ак засадил в «девятку»!

В 1953-м, уже в «Спартаке», опять играем с Киевом, и вновь я в запасе. Это был один из немногих матчей, которые за красно-белых сыграл Бобров. Первый тайм – 0:0. А в защите у киевлян играли Лерман, Голубев – бойцы! Лерман однажды так Боброва встретил, что Всеволод Михайлович на беговой дорожке несколько секунд на голове стоял. Дорожка была гаревой, и когда Бобер встал, у него все лицо было черным.

В перерыве его спросили, будет ли он во втором тайме играть.

– Буду! – отвечает.

И два таких гола положил! Получив пас от Симоняна в углу штрафной, подрезал мяч через двух защитников – так, что они столкнулись друг с другом. А Бобров выбегает один на один, по-хоккейному Макарова в один угол кладет, а мяч – в другой. И потом – еще один такой же гол. В результате 2:0 выиграли. Абсолютно гениальный футболист был. Наверное, самый гениальный из всех, с кем я когда-либо встречался.

Когда ВВС расформировали, Бобров вроде бы закончил – какое-то время вообще нигде не играл. И вдруг они в начале лета 1953-го вместе с Толей Башашкиным в «Спартаке» оказываются! Приняли его в команде потрясающе – авторитет-то гигантский. И спартаковцем он себя почувствовал настоящим, хоть бóльшую часть карьеры в ЦДКА играл. Подходил он нам по своей игре идеально.

Сыграл он за «Спартак», к сожалению, всего четыре официальных матча. Много травм было, а в 1954-м ему вообще в футбол играть запретили. Руководство так решило, чтобы сберечь его для хоккея. Ноги-то у него постоянно опухшие были, он их черт-те сколько перебинтовывал. За какой вид спорта ни брался – все хорошо делал. Говорил: «Талант в футболе – талант во всем».

Бобер ведь стал единственным тренером, при котором хоккейный «Спартак» две золотые медали выиграл! Когда он пришел в «Спартак», там были такие фигуры, как братья Майоровы и Старшинов, и поначалу они его не особо восприняли. Но как он показал, что умеет – подняли руки: «Сдаемся!» И заиграли так, что даже ЦСКА с ними ничего поделать не смог.

Обидно было, что ему за 1953 год в футбольном «Спартаке» золотую медаль не дали, поскольку он половины матчей не провел. Ладно у меня такая же ситуация – начинающий, еще успею. А вот что обделили его, внесшего лепту в победу… Сейчас даже тех, кто не провел ни одной игры, медалью награждают. По такому принципу я должен был получить золотые медали за 1953-й, а также за 1962-й. А ведь тогда я, несмотря на присутствие Нетто, был выбран капитаном и провел пять или шесть матчей…

Бобров был потрясающей личностью. Вообще не пижон – при такой-то славе! Умница, он к любому человеку относился так же, как Симонян: и того, и другого какой-нибудь забулдыга мог подозвать, и они останавливались, полчаса с ним говорили.

– Зачем тебе это нужно? – спрашивал я Симоняна.

– Ты не понимаешь, – объяснял Никита. – Сейчас он за «Динамо» больше переживает, а завтра скажет, что вот с Симоняном по душам поговорил – и теперь он за «Спартак»!

Никита и меня приучал общаться с людьми так же.

И Бобер такой же был. Когда мы выиграли чемпионат в 1969-м, пригласили его на банкет в узком кругу и замечательно посидели. Но когда он выпивал, иногда выходил из-под контроля – и так чудил! Однажды мы с ним и с Симоняном сидели в отдельном кабинете ресторана «Арарат». Он, уже под градусом, решил прогуляться по залу. Я – за ним, чтобы он не сотворил чего-нибудь.

Бобров увидел открытую кабинку, в которой сидели две девушки и два парня. И вдруг он подтянулся – и с ногами к ним за стол прыгнул! Они как выскочили на него! Слава богу, Симонян все уладил, иначе началась бы заварушка. Я его схватил и потащил обратно в кабинет, чтобы больше ничего не натворил.

И Стрельцов таким же по молодости был: сто грамм выпьет – и попер. Кого хочешь поколотит! Я абсолютно уверен, что никого он не насиловал, потому что не был на это способен, а вот побить и вправду мог. За ту жуткую историю с ним, Огоньковым и Татушиным я немного свою вину чувствую. Мы дружили с Татушиным. И получилось так, что в 1958 году весной у меня была порвана мышца задней поверхности бедра. А когда вылечился, сборная СССР проводила последнюю контрольную встречу перед отъездом в Швецию – против спартаковского дубля в Тарасовке. Дубль выиграл 3:1, а я в его составе два мяча забил!

И меня захотели оставить на сборах. Но я сказал:

– Если поеду в Швецию – останусь. А так что буду здесь сидеть?

Не надо было мне торопиться, дураком быть, – промолчал бы, мог и на чемпионат мира попасть. Сам не сообразил, что говорю. Тренеры пошли совещаться и, вернувшись, сказали:

– Ты мало тренировался, поэтому в Швецию не поедешь.

«Как это: мало тренировался – а два гола им забил?» – думаю. Короче, уехал на три дня за город отдыхать. Возвращаюсь, а мне рассказывают об этой истории. Я обалдел. И понял, что, если бы остался, – ничего бы не произошло. За это себя и корю. Ни за что не допустил бы, чтобы в компании с Татушиным оказались Стрельцов и Огоньков.

* * *

Еще до ВВС я был учеником токаря на том самом карбюраторном заводе, где работали родители. Хотел как-то помочь матери. Но меня, маленького, никуда не брали. А в нашем доме жил мастер инструментального цеха, душевный человек, любил меня как сына. К нему и устроился.

Я даже через крыши убегал с завода смотреть игры «Спартака». Игру посмотрел, опять через крышу прибежал – и в цех.

– Где был? – спрашивал начальник цеха.

– Курил.

– Сколько ж ты мог курить? – хмурил он брови.

А директором карбюраторного завода был Василий Поляков, бывший правый защитник «Торпедо». Крупный дядечка, на Карасика из фильма «Вратарь» похож. И вдруг он в наш цех приходит и меня спрашивает. Я испугался: директор завода, за ним свита… Подошел – и вдруг интересуется, где игра в следующее воскресенье. Говорю, что на «Шерстянике» (сейчас там стадион «Труд»). Он сказал, что обязательно приедет посмотреть. А его друзьями были Анатолий Акимов, а также Николай Петрович Морозов, будущий главный тренер сборной СССР.

Я видел их на заводе, они приезжали к нему то ли карбюратор какой-то получить, то ли… поддать. Для меня тот же Акимов, до войны в «Спартаке» игравший, легендой был. Ну примерно как Олег Тимаков, который два года подряд в финалах Кубка за красно-белых голы головой забивал. Я, тогда еще совсем маленький, на этих людей смотрел как на каких-то богов.

Директор завода Поляков хотел видеть меня в «Торпедо». Но я в ВВС оказался, а на них повлиять было невозможно. В 1952-м после Олимпиады в Хельсинки разогнали «команду лейтенантов», ЦДСА. А в 1953-м умер Сталин. Я услышал об этом по радио, будучи с ВВС на сборах в Сочи. Плакать не плакал, но сразу мурашки по коже побежали. Что дальше будет? Вскоре возникла мысль, что это и по команде ударит.

Месяц еще просуществовали, тренировались в Лефортово, – и все. Обидно было – команду-то Всеволод Михайлович на моих глазах делал. Потом непродолжительное время была команда Московского военного округа, где объединились футболисты разогнанных ЦДСА и ВВС. Но и она просуществовала совсем недолго.

Когда разгоняли ВВС, мою мать начали агитировать на заводе, чтобы я в «Торпедо» перешел. Отвечал, что не могу, потому что за «Спартак» болею.

Специальная комиссия управления футбола распределяла игроков ЦДСА и ВВС по другим клубам. Мне дали альтернативу – «Торпедо» или «Спартак». И мой спартаковский выбор приняли.

* * *

А незадолго до того за мной в Лефортово из «Спартака» приезжали – главный тренер Соколов Василий Николаевич и Морозов, администратор. Я пообещал перейти. Соколов уточнял:

– Не обманешь?

Но какой тут обман, тем более что появился шанс попасть в любимую команду?

Соколов был неоднозначный человек. Приходит к тебе – хвалит тебя и «поливает» меня, приходит ко мне – все наоборот. Вот поэтому он надолго в «Спартаке» и не задержался. А вот кто порядочный был – так это Николай Алексеевич Гуляев.

Занудный до безобразия, это правда. Зато очень трудолюбивый. Даже с перебором. Скажем, выигрываем 5:0 у «Шахтера» в гостях. Проходит неделя, если не больше – и вдруг Гуляев от нечего делать подробный разбор той игры устраивает. Мы, глядя на него, смеемся. Педагог – он должен все видеть, но не обо всем вслух говорить. Ну какой смысл разбирать матч, в котором мы соперника разгромили?

Говорит, скажем, о Нетто:

– Игорь мало поддерживал атаку…

А тому палец в рот не клади:

– Вы что – дурак? Ребята пять мячей забили! Что я их буду поддерживать?

Тот опять за свое. И нарывается на неттовское:

– Я вам повторяю: вы что – дурак?

Тут уже, как всегда в таких случаях, подключился Старостин. Но от разгоряченного Игоря достается и ему:

– А вы вообще пешка в футболе!

Могу себе представить, как руководитель другого типа отреагировал бы, а Николай Петрович только руками развел:

– Ну, знаешь, Игорь…

Авторитет у Нетто был сумасшедший, и Старостин его уважал.

Но был и случай, когда даже Серега Сальников, любимец Николая Петровича, «водил» в квадрате, и на едкую реплику Старостина, запыхавшись, сказал:

– Николай Петрович, да идите на х…!

Дед обалдел, а Серега упал на траву и начал хохотать – аж ногами дрыгал. Потом, конечно, извинялся:

– Николай Петрович, вы подходите в такой момент, когда дышать нечем – и начинаете…

Но какой молодец Старостин! Мог ведь из этого эпизода устроить – мало не показалось бы, а виду не подал, и через две минуты все забыли¹.

Гуляева ребята прозвали Мулом – за упрямство. Как он сказал, так и будет – надо это или не надо. Но повторяю: сверхпорядочный, честный, работящий, любящий свое дело. Мы его еще звали Писателем – он очень много записывал, статистику вел.

И, видимо, ночами недосыпал. Однажды днем Старостин приходит к нему после тренировки. Гуляев сидит за столом, в одной руке – ручка, в другой – блокнот. А сам спит. Николай Петрович прошелся по кабинету – ноль внимания. Написал записку: «Проснешься – зайди».

Наш Мул был человек не подлый, а, наоборот, очень симпатичный. Но у каждого бывают недостатки. Поэтому, видимо, в 1959 году пришло время его поменять. Больно он ребятам не нравился тогда. А то, что Симоняна, едва закончившего карьеру игрока, на его место назначили – так тут, по-моему, сыграл роль председатель российского совета «Спартака» Алексей Абуков, из Кабардино-Балкарии, мужик высочайшего класса. Он влюбился в Симоняна как в личность, когда ездил с нами в Южную Америку в 1959-м, был руководителем делегации. И инициатива назначить Симоняна, думаю, принадлежала ему, а Николай Петрович ее поддержал.

Перестроиться по отношению к Никите, начать воспринимать его как тренера, конечно, было непросто. Со своей стороны я видел задачу в том, чтобы не подвести тандем Симонян – Дементьев, с каждым из которых я играл. Тот же Никита многому меня научил и в жизни, и в футболе. Очень благодарен ему. Все, что у меня было – это от него и Боброва.

Симонян был нашим вожаком, капитаном его не зря избирали. Но как тренер, конечно, первое время он учился у Дементьева – у Тимофеича-то определенный опыт уже был. Тренировки на первых порах проводил именно он. А Симонян участвовал в занятиях наряду со всеми – сколько мы бегали, столько и Никита. Проверял нагрузки, возможно. А потом уже сам стал нас тренировать.

Заставить себя называть Симоняна по имени-отчеству, разумеется, было непросто. Нетто так этого делать и не стал. А я называл его Никитой, только когда рядом никого не было. В иных случаях – Палычем.

Слабых людей, падких до власти, такая ситуация меняет. Симонян остался таким же, каким был. При этом очень внимательным к своему профессиональному росту. У многих людей спрашивал мнение, особенно после матчей. Никогда не был самодуром, прислушивался, анализировал.

Но придумывал он и что-то свое, ни на кого не похожее. Однажды они с Дементьевым по-новому провели теоретическое занятие. Написали билеты – и мы должны были их тянуть и отвечать на вопрос, вроде экзамена. Откуда они это взяли – не знаю. Мне, помню, достался вопрос, что для нападающего легче – когда соперник в обороне использует персональную опеку или так, как за рубежом – зонную, с подстраховкой и передачей игрока. И я ответил правильно: легче персоналка. Обыграл одного – и путь к воротам открыт. А при зоне одного обыграешь – второй тут как тут. Выдержал экзамен. Но ведь и по сей день с различными модификациями все зону играют!

Я в чемпионском 1962-м по решению Симоняна перестал попадать в состав, и в ситуации вроде такой обидеться может каждый. Игрок же сам себя не видит! А тем более в те времена было мало записей игр. И когда меня упрекали в том, что не успевал, опаздывал, мало двигался – я не верил, артачился. А потом посмотрел какую-то игру – и сдался. Сам сказал, что время пришло. Тем более что как раз начал вовсю раскрываться талант Гили Хусаинова. Его стали ставить, и мне места не оказалось. Все было справедливо. Но никто меня не выгонял, и я сам по приглашению кумира детства Анатолия Акимова ушел к нему в «Шинник».

А с Никитой Палычем мы какими друзьями были, такими и остались. И потом еще не один год работали вместе, о чем расскажу позже. Это доказывает, что в любой ситуации есть возможность остаться человеком и сохранить прекрасные отношения.

* * *

Вот Бесков – он совсем другой был. Мы же с ним работали восемь месяцев в 1977 году. Все время унизить меня хотел. Я чувствовал себя свободным и работал свободно, как принято было всегда у нас в «Спартаке». До тренировки выходил с пацанами – Хидиятуллиным и Валерием Глушаковым². Те видели, что я могу с мячом делать, – и признали меня. Работалось с ними в удовольствие.

Отдал как-то Вагизу пас «черпачком». И вдруг подходит Бесков:

– Ты чего поле портишь?

А я даже не в бутсах был, а в тапочках! Отвечаю ему:

– Вы серьезно или шутите?

И пошло-поехало…

Мы перед тренировкой выходили на полчаса раньше, ставили жесткие барьеры и с Глушаковым отдавали друг другу передачи – он пятнадцать, и я столько же. Нужно было четко попадать в середину под барьером, чтобы мяч не коснулся земли. Вдруг сзади подходит Бесков:

– Разве так бьют?

– Пожалуйста, – говорю ему, – ударьте, как бьют.

Он бьет – и не попадает. И еще раз – то же самое.

– Один-ноль веду, – подначил я.

– Ты сколько сделал ударов?

– Три.

– А я – два.

Бьет третий, снова не попадает. Я уже завелся.

– Вот как надо бить! – говорю. И кладу с левой ноги дважды подряд. Но Бескову хоть к чему-нибудь, да надо прицепиться:

– А почему ты с левой бьешь?

Закончилось все это после августовского матча с «Тереком». Бесков по натуре был трус. Были трудности с составом, и собрался тренерский совет, в который из числа игроков входили Ловчев, Папаев, Прохоров, Кокарев и кто-то еще. Они проголосовали за тот состав, который назвал Константин Иванович. Он ко мне:

– Ну ты-то можешь что-нибудь сказать?

– Почему же не могу? Могу. – И выхожу к макету. – Мы – «Спартак», нас уважает соперник, и мы должны ставить задачу атаковать. Вы поставили Ловчева левым защитником, а в центр полузащиты – Ноздрина. Но в этом случае Ловчева легче будет перекрыть, так как подключаться он будет только по своему флангу. От Ноздрина же впереди опасности не возникнет. А вот если Ноздрина поставить слева в защите, а Ловчева – центральным хавбеком, то Евгений сможет неожиданно врываться в зоны и слева, и справа. Будет разнообразие, при котором противнику будет труднее сориентироваться.

И сел. Минуты две была пауза, все молчали. Бесков сидел красный как помидор. Ему же никогда и никто слова поперек не мог сказать, а тут я свою схему назвал, да еще и при всех, – это вообще преступление!

Но я привык так в «Спартаке» работать – честно говорить, что думаю по тому или иному поводу. А задача главного тренера – выслушать все предложения и выбрать лучший вариант. Когда мы с Симоняном работали, было именно так. Демократия! А тут высказал свое мнение – и сгорел из-за этого. Бескова же подхалимы окружали: «Константин Иванович сказал, Константин Иванович попросил…» Все совсем по-другому. «Спартак» и «Динамо».

А в той ситуации Бесков вдруг говорит:

– Ну хорошо, состав, который назвал Исаев, будет играть.

Я чуть со стула не свалился. И мы выигрываем 5:1! Ловчев участвует в первом и последнем голах. Приезжаем в Тарасовку в одиннадцать вечера. Говорю ребятам, чтобы готовились ко сну, а тут как раз Бесков на балкон второго этажа выходит. Спускается ко мне и спрашивает:

– Тебе Старостин ничего не говорил?

– Нет.

– Ну, ты же понимаешь, у нас с тобой…

– Все понял, Константин Иванович, – говорю. – Дальше не надо продолжать.

Пошел, забрал шмотки и уехал. И подумал: «Дурак я, зачем мне вообще нужно было работать с ним?» Он идет, а народ, как его завидит, разбегается. Иначе начнет: не то надел, не так причесался… У нас в «Спартаке» таких людей отродясь не было.

Тогда ведь ребят после ухода Крутикова и прихода Бескова спросили, кого из помощников оставить – Хусаинова или Исаева. Игроки проголосовали за меня. Он меня взял, но ни к тактике, ни к чему-то еще не подпускал. Взял Бесков поначалу и Юрия Морозова, но уже на первых сборах его убрал. На каком-то разборе Морозов начал говорить о том, как должен играть центральный защитник, и Бесков сказал:

– Слушай, друг, как будет центральный защитник играть – говорить буду я, а не ты.

И больше Морозова в команде не видели.

Однажды, когда я еще работал, в Тарасовку приехал Качалин. А мы с Бесковым на противоположных сторонах тренировочного поля стоим. Подзывает:

– Анатолий, как дела? Как у вас отношения с Бесковым?

– Вот такие, – говорю, – отношения: он на той стороне, а я на этой. Как вы могли вообще его в сборную взять?

Он никого не уважал. Считал себя выше собеседника в любой ситуации.

А может, Бесков мне припоминал ситуацию 1955 года, когда мы в Индии к мельбурнской Олимпиаде на жаре готовились. После травмы накануне игры выхожу проверить ногу – что могу делать, что нет. Качалин разрешил мне тренироваться индивидуально. А Бесков в общую группу зовет!

Я ему объясняю. Он не слушает:

– Иди в группу!

А после тренировки еще и говорит:

– А теперь сделай два круга пробежки и все мячи в авоську собери!

Я продолжаю по инерции вести мяч – до Бескова-то еще полкруга осталось. Он как рявкнет:

– Кому сказал!

И я, заведенный, как засадил ему мячом! Хорошо, что попал в ноги, а не куда-то еще. И побежал дальше.

Потом он вызвал меня на беседу, я извинился, снова все объяснил. Но вот простил ли меня Бесков в той ситуации – не знаю. Не уверен. А я просто люблю справедливость, если же сталкиваюсь с хамством – не могу терпеть и стараюсь это как-то показать.

Хотя, когда я помогал Симоняну в Ереване, мы с Бесковым встречались, угощали его, шутки-прибаутки – словом, все хорошо было. А в «Спартак» пришел – никакого контакта! Никогда не советовался. И ломать начал все спартаковское – из школы Осянина убрал…

А Николай Петрович его вообще ненавидел. Бывало, приду к Деду, а он вздыхает:

– Анатолий, ты представляешь, динамовцы окружили везде. Председатель «Спартака» – динамовец, старший тренер – тоже. Врачи, массажисты, администраторы…

А для Старостина «Динамо» – это самое большое бельмо в глазу. Как он нас на них настраивал!..

И к нам такое же отношение было. Тот же Якушин «Спартак» не переносил. И даже Аркадьев из ЦДКА при всей своей интеллигентности называл нас «эти мотыльки ночные: сегодня полетали, а завтра их нет вообще». В олимпийской сборной Якушин мог меня на игру не поставить, а Качалин через неделю за первую сборную – ставил с первых минут.

Вот Гавриил Дмитриевич – чудесный человек был. Но вряд ли Старостин мог Качалина в «Спартак» пригласить. Тот – интеллигент, а Николай Петрович рубил правду-матку, так сказать, по-чапаевски – недаром его Чапаем прозвали. И потом, он хотел управлять ситуацией в команде, а Качалин управлять собой не позволил бы.

* * *

Николай Петрович вернулся в команду в 1955-м, после заключения. Очень неожиданно. Приехали в Тарасовку, а там заваруха – снимают Соколова. И приезжает Старостин – помню, в широких брюках болотного цвета. Прошелся строевым шагом по нашей комнате, присел…

До него начальником команды был некто Дурнев, стрелок. По-моему, он был чемпионом мира по стрельбе³. Запомнился тем, что на какие-то торжественные церемонии, где спортсменам вручали правительственные и еще какие-то награды, всегда с чемоданом медалей за свои стрелковые победы приходил и надевал их – в ожидании, что его вызовут. А ни один из нас не напяливал ни одной своей медали. Он же как новогодняя елка был.

Но его никто не вызывал! Нет, ничего плохого этот человек нам в общем-то не сделал. Однако и хорошего – тоже. Время он тратил на то, что главы истории КПСС наизусть заучивал. Мы втихую смеялись над ним, не воспринимали его совершенно. А потом пришел Николай Петрович, фигура по-настоящему авторитетная. Про Дурнева мы тут же и забыли.

Я о Старостине был так наслышан! Чем дольше он отсутствовал в «Спартаке» – тем больше ходило легенд. Что ногу ему перебинтовывали, поскольку он ударом с этой ноги штанги ломает, и так далее. Мы потом все пытались уговорить, чтобы он вышел на поле и показал что-то. А он нас стеснялся. Потом уже говорил:

– Играл я плохо. Просто хорошо бежал и лупил с правой ноги, куда попаду…

Ни разу при нас на поле не вышел! Андрей Петрович – тот выходил, бил. А Николай – нет.

До их возвращения мы, конечно, знали, что они сидят – правда, не были в курсе, за что именно. Потом Николай Петрович много историй рассказывал – как, допустим, он на пересылке был, где не кормили вообще. И если бы не воры – не выжил бы. Он им стихи читал, много историй, в том числе футбольных, рассказывал – и они с ним едой делились.

Рассказывал и о том, как было в «Спартаке» до войны. Как на игру они приезжали на кабриолетах, с открытым верхом. Видимо, тогда и стали клуб ненавидеть за такой образ жизни. Большинство за нас болело – но многие и ненавидели. Особенно торпедовцы. Вот Лидия Гавриловна, жена Валентина Козьмича Иванова, до сих пор «Спартак» ненавидит! К нам, отдельным футболистам, с уважением относится, но общество – терпеть не может!

С каким «аппетитом» мы все Старостиных слушали! Причем разговаривали братья совершенно по-разному. Андрей Петрович мудреные, литературные слова подбирал. А Николай Петрович бил прямой наводкой, в лоб. Как говорится, по рабоче-крестьянски. Первое время он так настраивал на матчи, что мы просто срывались с места, готовые рвать всех.

Рассказывал, как Василий Сталин привез его в Москву, когда он еще должен был в заключении находиться – и тогда единственный раз в жизни Николай Петрович вынужден был выпить с ним стакан водки. С тех пор он только на поминках по своей супруге, Антонине Андреевне, дома употребил немножко красного вина. И сказал:

– Да не сидите вы здесь с грустными лицами! А вспоминайте самое хорошее о ней. Можете даже петь, чтобы поминки были веселыми.

На братьев Андрея и Александра, которые, наоборот, выпить были не дураки, он Симоняну жаловался:

– Никита, вчера были два брата. Запас, что был, весь уничтожили!

Как он ради «Спартака» с утра до вечера горбатился, квартиры пробивал и все остальное! Глотку за нас мог перегрызть где угодно. На спортивно-технической комиссии – это вроде нынешнего КДК – защищал игроков, как заправский адвокат: всегда найдет вариант, чтобы оправдать, даже в безнадежных ситуациях! Ему достаточно было снять трубку и сказать, что звонит Николай Старостин, начальник команды «Спартак» – и открывалась любая дверь. По масштабу он государственным деятелем был и мог очень больших высот достичь.

Но вот любил футбол и «Спартак» – и не мог без них жить. Он же не обедал – так был делом увлечен! Шофер принесет ему булку и какой-нибудь воды. Запьет – и дальше работать. И только в день игры, когда установка, он приезжал в Тарасовку и там обедал. Иногда думается: «Как при таком режиме работы столько прожил?» Но ведь он в заключении суровую закалку прошел, и отсутствие обедов для него – это была ерунда.

Мы, игроки, на него тоже влияли. Особенно Сальников, который даже гордился слухами, что он – внебрачный сын Старостина. В первую очередь благодаря Сергею Николай Петрович научился кое-чему из моды. Мы укоротили ему брюки, и вообще Чапай стал выглядеть гораздо лучше, чем в то время, когда вернулся из лагеря.

Политикой он нам, игрокам, головы не забивал. А ведь время было такое, что от нее, казалось, никуда не деться. Когда в 1956 году в гостях играли товарищеский (!) матч со сборной ФРГ, у нас была установка в… лесу. Там лежало дерево, те, кто в стартовом составе, сели на него, а запасные стояли. Кагэбэшник ходил вокруг и искал, не подслушивает ли кто нашу установку. Обалдеть! Ну кому она была нужна?! А немцы – те нормальными ребятами были. Их главная звезда, Фриц Вальтер, – порядочный мужик, совсем не пижон и не подлец. Но как же нас перед матчами с ними накручивали!..

А в «Спартаке» такого не было. Старостин очень трезво ко всему относился и был человеком дела, а не внешних эффектов. Помню, в 1955-м мы играли хорошо, особенно в международных матчах. И однажды вдруг вызвал нас Яснов Михаил Алексеевич, председатель Мосгорисполкома, – это как мэр Москвы сейчас. Всего пять минут побеседовал с нами, расчеркнулся на бумаге – и пять человек, Паршин, Огоньков, Тищенко, Татушин и я, получили квартиры в одном доме на «Красносельской». Квартиры, конечно, слабенькие – двадцать восемь метров, со смежными комнатами. Но учитывая, что жил я до этого в 14-метровой квартире, вшестером, вместе с родителями, сестрой, ее мужем и дочерью, а спал я на сундуке, а иногда и под столом – это вообще сказка была.

А ведь Старостин, который нам все это и пробил, к тому времени едва из заключения вернулся! Но вот так он умел убеждать. Мы гордились своим начальником команды.

* * *

Феномен «Спартака» 1950-х, думаю, заключался в первую очередь в отличном подборе игроков, которые дополняли друг друга и по мастерству, и по характеру. Мы уже столько лет дружим – Парамонов, Симонян, Ильин, я… И если бы Гуляев, как вначале, не особо руководил нами, а, скорее, присутствовал – он бы долго-долго проработал. Но на волне успехов начал выпендриваться, меньше общаться с игроками – и получил по заслугам в ответ.

Коллектив у нас был отличный. Отыграем матч – и идем на восстановительные мероприятия в Центральные бани: массаж, парилка. А потом все вместе – в «Арагви», там недалеко. Замдиректора ресторана Владимир Лукич был нашим фанатичным болельщиком. Дверь в его комнату всегда была открыта, он видел, кто приходит в ресторан, кто уходит. Как только замечал нас – пулей выскакивал и вел нас в отдельный кабинет на десять человек. И мы там обедали, разбирали игры – лучше, чем любой Гуляев. Каждый эпизод, любую претензию друг к другу высказывали вслух – и докапывались до истины. То, что потом Николай Алексеевич говорил, было второстепенным: мы уже все к тому времени понимали. Ходили туда все, кроме Парамонова. Почему его не бывало – не знаю, но он как-то в этом смысле особняком держался.

Не сказать, что в том «Спартаке» много пили, но бывало. Играли как-то в Турции с «Бешикташем», а до этого было еще две игры. Татушин, Огоньков, Тищенко и Масленкин не выдержали – и вечером накануне матча играли в номере в преферанс под определенные напитки. Бутылки, правда, успели убрать.

А Масленкин – он же глуховат. Так заходят Старостин с Гуляевым, встают за его спиной, а Толя как раз берет свой прикуп. Развернул карты – и тут Чапай ему руку на плечо кладет. Масленкин, не глядя, говорит:

– Пас! Вы не видите, что я занят?

Все грохнули. Толя поворачивается – а там Николай Петрович. Масленкин схватился за голову, а тот так спокойненько:

– Ребята, уже половина двенадцатого, пора спать! Завтра тяжелая игра.

Может, Старостин и учуял, что Масленкин выпивши, но виду не подал. А Гуляев ничего не заметил.

Толя вообще говорил, что выпивает перед игрой для стимуляции. А там жара и влажность просто страшные! После матча спрашиваем:

– Ну как ты себя чувствовал?

– Сначала так тяжело было, думал – забивайте сколько хотите! Но когда мы открыли счет, решил: фигушки, не пройдете. И играл уже вовсю.

Так и закончили – 1:0.

Старостину Гуляев был очень удобен – все, что Дед ни скажет, выполнял. Своего-то мало было – вот к Николаю Петровичу и прислушивался. Ну и нами был доволен, потому что по характеру у нас все были хорошие люди, без пижонства. Считаю, что «Спартак» был самой демократичной командой, самой доступной. Взять хотя бы то, что в другом клубе попробуй кто-нибудь из молодых зайди в автобус! У каждого свое место было, и пока основной состав не сядет – не думай даже влезать туда! А в «Спартаке» кто куда хотел, тот туда и садился.

И тот же Нетто, при всем своем авторитете, совершенно нормальный человек был. Да, «пихал», но был очень отходчивым. И никто на него вообще не обижался, потому что он полностью отдавался игре. Пусть ворчал – но всегда бежал назад свою работу выполнять. Мы все как братья были. Правда, бывало, что капитаном мы выбирали то его, то Симоняна. Никита мог подойти, строго спросить, а Игорь наворчит, обзовет «деревней»… И мы их в роли капитана чередовали.

К послефутбольной жизни Нетто оказался не приспособлен. Вида, что ему очень плохо, не показывал – но его старались поддержать, с ветеранами на матчи брали, чтобы заработал немного. Ловчев подарил ему машину – но она так и сгнила около дома, хотя ездить он умел. Ну и болезнь его добила – все забывал. И Гиля Хусаинов ушел так же…

Состав 1950-х – это такие личности были! Даже из числа не самых ярких, казалось бы, игроков. Взять того же Николая Тищенко. Мы до сих пор сами поражаемся, как он в том полуфинале против болгар в Мельбурне с переломом ключицы не просто на поле остался, но и во второй голевой комбинации поучаствовал. Он тогда пришел в перерыве, попросил уколоть и прибинтовать руку к телу – и обратно!

Только Николай Иванович мог так сделать! Это был отличный человек, которого, к сожалению, в пятьдесят четыре года сердечко подвело. Из таких передряг он порой выходил! Как-то раз Тищенко попал в страшнейшую автокатастрофу. Ветераны играли в Рязани и возвращались оттуда ночью под дождем. Машина из-за скользкой дороги съехала на обочину, закрутилась – и Тищенко вылетел через лобовое стекло. Вылезли остальные – Николая Ивановича нет. Темнота, ничего не видно. Начали кричать. Он из кювета слышал их голоса, но крикнуть в ответ не мог. Когда его нашли – сандалии в одной стороне, он в другой.

Следом ехала вторая машина с ветеранами – его посадили в нее и довезли до Люберец. Вышел из машины и пошел до больницы сам. А у него был перелом тазобедренного сустава, сзади скальп снят, весь в ушибах – и так далее. Но в больницу он должен был войти сам! Мы с его женой, которая мне обо всем рассказала, в семь утра к нему приехали – благо жили на одной лестничной клетке. Приходим – а он сидит, дымит. Лежать ему нельзя было. Весь забинтован – и только сигарета «Дымок», или, как он ее называл, «Дымстон», из зубов торчит.

Железный был человек. И сверхпорядочный. Но не всем нравилось, что он правду в глаза говорил. Был директором спартаковской школы, но потом его сняли – городской совет «Спартака» критиковал…

Золотой гол в Мельбурне – это вообще отдельная тема. Я-то и тогда был, и сейчас абсолютно уверен, что не Ильина тот мяч, а мой. Видел, что Толя его уже за линией ворот коснулся. Помню, подбежал к нему и сказал:

– Молодец, что подстраховал!

А все подумали, что он этот гол забил.

Ну и ладно, думаю, главное, что победу одержали, а кто забил – не важно. А обидно стало, когда Ильин получил орден «Знак Почета», а я – ничего. Хотя и первый гол на Олимпиаде забил, и последний. Если бы попер – может, что-то и поменяли бы. Но не стал.

Мало того, мы выступали перед какой-то аудиторией после Игр, и он хоть бы упомянул про меня! Пусть не говорил бы, что гол – мой, ну хоть «Исаев сделал удар головой, а я внес его в ворота». Но ни про меня, ни про Татушина, проскочившего по правому краю и сделавшего мне передачу, – вообще ни слова. А у меня ведь очень непростая задача была – в прыжке затылком через стоявшего у ближней штанги вратаря в дальний угол мяч перевести…

Впрочем, это его дело. Даже Валька Иванов с женой Толю спрашивали:

– Ну почему ты молчишь?

– Все говорят, что гол я забил, так чего мне встревать?

Ладно…

Нетто, Симонян, Ильин и Тищенко за то золото получили по машине «Победа». А мы, кто помоложе, – «Москвичи». Я уже после Олимпиады водить научился. Как Шумахер водил – медленно не мог ездить. Но и машин было мало, и реакция хорошая – так что все без эксцессов обходилось.

А как нас, когда мы на поезде из Владивостока в Москву ехали, люди встречали! Одна бабка прибежала с ведром спирта: «Где здесь Яшин?» Не взять его Лева не мог – людей уважить нужно было⁴.

С Яшиным мы жили в Мельбурне в одном номере. У нас были отличные отношения. В день открытия, 22 ноября, мы как раз дежурными остались. Жара страшная, люди в обморок от солнечного удара падали, – и Качалин нас с Левой пожалел. Пошло на пользу – я первый гол забил. Дружеские отношения у нас до конца Левиной жизни сохранились. Мы с Симоняном к нему приехали, когда он уже умирал, две недели оставалось. Позвонила Валентина Тимофеевна, пригласила прийти попрощаться…

Во время того полуфинала Олимпиады, когда Тищенко свой подвиг совершил, мы с Симоняном и Ильиным на скамейке между собой тревожными мыслями делились. В 1952-м за поражение от югославов разогнали «команду лейтенантов», а теперь, если бы проиграли болгарам, составлявший основу сборной «Спартак» может та же участь постигнуть. При 0:1 об этом как-то сразу подумалось.

Мы ощущали это давление. И, когда пропустили, сразу 1952-й вспомнился. Хорошо, что не только сравняли, но и победный забили. Серебряные медали уже гарантировали, что «Спартак» не разгонят…

А во время отборочного турнира той Олимпиады забавный эпизод случился. Правда, смешно о нем сейчас вспоминать, а тогда… Поехали на матч в Израиль. Никаких заградительных барьеров там не было – поле и трибуна. И полицейские с собаками стоят. Веду мяч в середине поля, соперников вокруг нет – и вдруг стадион как заорет! Поворачиваюсь – а прямо на меня бульдог скачет. Намордник соскочил, морда слюной истекает, разорвать готов. Я успел ткнуть мяч в сторону – и метнулся к скамейке запасных, которая, к счастью, близко была. Бульдог среагировал на мяч и стал терзать его. Андрей Петрович Старостин в своей книге допустил художественное преувеличение – мол, Исаев такую скорость развил, что ни одна собака не могла догнать.

А могло быть хуже Рогова. Тогда, в финале Кубка СССР 1957 года, «Локомотив» у нас бы ни за что не выиграл, хотя они в то время и занимали второе место. И победили только потому, что излупили нас. Евгений Рогов, костолом из костоломов, нанес мне тяжелейшую травму – меня увезли на «Скорой» в больницу. Я полгода не ходил. А еще этот же Рогов сломал Ильина, Симоняна, Сальникова и Огонькова. Пятерых за один матч!

Просто наглый тип. Мы же были с ним в ВВС, знаю, что он собой представлял. Жили в общаге в Тушине, и я видел, как они с еще одним таким же, Колей из Подлипок, насмехались над людьми, которых добивали в игре. Рогов с упоением, в красках рассказывал, как врезал одному, другому, третьему. Такое впечатление, что это доставляло ему какое-то садистское удовольствие. Ну как же так можно? Это же твой коллега, вы один хлеб едите!

Один раз я всего за весь тот финал на его фланге появился… Хоть знал, но не мог подумать, что он прыгнет на меня двумя ногами и вывернет голеностоп. Я пас-то уже отдал. А Рогов даже не извинился, будто так и надо. Главное – замены-то были запрещены. Меня в госпиталь увезли, Сальникову ребро сломали, но и он, и остальные трое на поле остались.

Думаю, это костоломство было его личной инициативой. Он просто иначе не мог играть – ни скорости, ни роста, на обезьяну был похож. По сравнению с ним динамовцы семидесятых годов, Новиков и Никулин, – корректнейшие игроки. И самое интересное, что Рогова после того финала даже не дисквалифицировали, потому что федерацию возглавлял Антипенок, бывший председатель центрального совета общества «Локомотив».

С Роговым с тех пор мы никогда не общались, а травма та стала для меня роковой. Нет, еще пять лет в «Спартаке» играл, но скорее – уже доигрывал. Нога болела, на голеностопе образовались шипы, делал уколы перед играми, чтобы боль снять.

Но хромаю я сейчас не из-за этого. В позвоночнике стерты диски, тазобедренный сустав плох… Выпиваю с утра шесть таблеток – и вперед. Заставляю себя ходить пешком каждый день и, когда предлагают подвезти на машине, – отказываюсь. И вот после инфарктов, а было их у меня два, живу уже восемнадцать лет. Первый раз прихватило, когда сидели в Спорткомитете. «Скорая» приехала только через пятьдесят минут, я уже умирал: кардиограмма была – прочерк на весь лист. Всадили укол – и в машину. Симонян попросил, чтобы отвезли куда-нибудь поближе.

Повезло, что дежурила заведующая реанимационным отделением Ирина Петровна. Ей сказали, что я олимпийский чемпион. Мол, имейте в виду – и так далее. Так она всю ночь не отходила от меня, все время била по щекам.

Врачи думали, что не доживу до утра…

* * *

С деньгами у «Спартака» всегда было туговато. Зарплату получали, а вот чтобы премиальные выдать – с таким количеством инстанций надо было это согласовывать! Помню, только один раз щедро вознаградили. В 1958-м играли финал Кубка – и была такая организация «Центросоюз» во главе с руководителем по фамилии Климов. Перед игрой он вдруг появился в Тарасовке немного «под градусом» – и сказал, что, если выиграем, каждый получит премию в размере месячного оклада.

2 ноября мы обыграли «Торпедо» – и на следующий же день приехали к нему и получили деньги. Он оказался человеком слова и подключил горком партии. А вот чтобы от обычных профсоюзов получить премиальные, нужно было месяца два ждать.

Я всегда считал, что профсоюзы – вредители для футбола и спорта вообще. Присосались к «Спартаку», никакой конкретной помощи ему не оказывают – зато спрос! После победы в чемпионате Союза 1969 года нам дали поощрительную поездку в Сирию, Ливан и Иорданию. Одну игру, Сирии, мы проиграли – 0:3. Должны были забить голов десять – ну вот не лезло. Бывает такое. Вратарь у нас был – метр с кепкой, до перекладины не доставал.

Возвращаемся домой, а тут скандал. Чемпион СССР проиграл какой-то Сирии! Профсоюзы выносят выговоры Старостину, Симоняну, Исаеву. Из-за товарищеской игры – притом что мы чемпионат выиграли!

Узнал об этом помощник Брежнева. Они вместе во время войны служили, у него не было руки, а болел он за «Спартак». И он рассказал Леониду Ильичу, что над спартаковцами издеваются, надо им помочь. Он дал указание – и нас пригласили в горком партии. А туда обычно звали не благодарить, а песочить. Заходим туда вчетвером – Николай Петрович, Никита Палыч, я и капитан Гиля Хусаинов. Ожидания мрачные.

И вдруг с нами так уважительно начинают беседовать, что мы понять ничего не можем, переглядываемся! Говорят, что нам нужно построить новое здание базы, а то старое, деревянное, уже никуда не годится. А в конце раздают список на премиальные – опять же, по окладу. Так нас защитили.

А вот когда профсоюзный деятель Богатиков решил снять Старостина в конце 1975 года, нам уже никто помочь не смог. Профсоюзы были против Старостина всю жизнь. Не знаю почему – видимо, в связи с тем, что он все без их участия делал, через свои связи в Моссовете и так далее. Профсоюзы – они ведь сделать толком не могли ничего. Зато как ругать – так они первые. И сколько их водилось! ВЦСПС, МГСПС, Облсовпроф… И каждому что-то от нас было надо.

* * *

В «Шиннике» мне довелось и против «Спартака» сыграть. На Кубок, в 1963-м, когда спартаковцы в итоге турнир и выиграли. На предыдущем этапе мы «Волгу» обыграли 3:1, я дубль сделал. А после игры в раздевалку заходит знаменитый спартаковский болельщик, актер Михал Михалыч Яншин – у него в Ярославе тогда гастроли были. И говорит:

– Спасибо, Анатолий! И должен заметить, что «Спартаку» неприятно придется – ты два таких мяча положил!

– Михал Михалыч, против «Спартака» играть не буду, – отвечаю я.

– Как не будешь?!

– Ну даже представить себе не могу, что против родной команды на поле выйду.

Когда «Спартак» приехал – и Симоняну то же самое сказал. И Акимову, когда тот пришел со мной по составу советоваться. Он взмолился:

– Выйди, прошу тебя, чтобы народ получил удовольствие!

Короче, уговорил. Игра была боевая, хоть мы и проиграли. Но «спартачи» после матча стали меня подначивать. Чапай говорит Симоняну:

– Никита, я ничего не могу понять: Исаев вышел на такую отличную позицию и с левой ноги не стал бить, ты заметил?

– Заметил. Да он вообще отказывался играть!

Но игра на самом деле была честной и красивой. На следующий день мы с директором шинного завода Владимиром Петровичем Чесноковым, Героем Соцтруда, стали матч обсуждать. Он сказал, что поздравляет меня с блестящей игрой: не важно, что проиграли, зато такой футбол показали, что народ в восторге. А потом к Вале Ивакину обращается:

– Ты знаешь, мы с женой всю ночь не спали, думали, что бы сделать, чтобы мячи от тебя не отскакивали! У нас на заводе есть канифоль, может, тебе ею перчатки смазывать?

Вот такой он был, директор, с чувством юмора. А Валя тогда после подачи углового мяч не достал, и Юрка Севидов дальнюю штангу замкнул – потому Чесноков так и высказался. Но без зла совершенно. В тот год мы с «Шинником» в высшую лигу вышли, и в 1964-м я еще раз сыграл против «Спартака». Болельщики меня очень хорошо встречали, слова худого никто не сказал.

В том же году, когда я еще заканчивал в Ярославле, Симонян спросил, не хочу ли потрудиться в спартаковской школе. Да с удовольствием! Два года, 1965-й и 1966-й, проработал там. И моя команда, 1949 года рождения, сразу чемпионом Союза в своем возрасте стала. Вратарем в ней был Илья Ивиницкий, позже – директор школы «Спартака».

Жил я на «Красносельской», а трехэтажное здание городского совета «Спартака» было напротив, через дорогу. И я часто бывал у Старостина, беседовал с ним. В 1967-м сидим однажды – и вдруг приезжает Симонян. А там у него были сложности с одним из помощников – и они, посовещавшись, предложили это место мне. Пришел 22 июня – такую дату не запомнить трудно. Так и начали вместе работать.

Споры у нас бывали, конечно. Но он мне доверял, поскольку знал мою порядочность, то, что я его никогда не подведу. И, если что, скажу все в глаза.

Старался его не огорчать. Когда он поехал в Сухуми отца хоронить, я остался за главного в матче против тбилисского «Динамо». С нами работал еще и Сальников. Провожу установку, подходит Серега и говорит:

– Анатолий, ну ладно, установку мы сделали, тбилисцев обыграем, я поехал.

– Куда? Ты что? Такая игра!

– Ветераны сегодня играют, я поеду…

– Серега, я тебе свои деньги отдам, какие ты там заработаешь, только, ради бога, останься. Полный стадион ведь будет – тбилисское «Динамо» же, не абы кто!

Сальников классный парень был, но жадноватый до денег. Все равно уехал. А мы – выиграли. Потом Никита Палыч сильно удивился, узнав, как все было.

На тренерских советах мы совещались очень демократично, но последнее слово оставалось за Симоняном. Хотя иногда получалось его переубедить. Помню, была ситуация с Папаевым, индивидуально очень сильным игроком. В 1969-м решающий матч у нас был в Киеве. В день игры приезжает Старостин, спрашивает, какой будет состав. Мы отвечаем, что провели анкетирование ребят и Папаев не попадает в состав. А Николай Петрович, который обожал Витю, вдруг заявляет:

– Ха, анкетирование! А кто вообще сказал, что оно нужно?

И пошел убеждать ребят по новой.

Приходит Андрей Петрович. Дед ему говорит:

– Андрей, ты видишь тут вообще команду? Они Папаева не поставили!

– Что? Папаева?!

Короче, пошли они вдвоем, сагитировали футболистов – Витя все-таки попал в состав. И ведь оказались правы! При 1:0 в нашу пользу и диком киевском штурме он, можно сказать, вытащил матч. Взял игру на себя – и как начал их валтузить! Они с бешеными глазами летели на него, а он под себя одного уберет, второго, третьего, мяч придержит. Так и сбил им игру.

А убрали нас с Симоняном из «Спартака» в 1972 году, когда я на первом курсе Высшей школы тренеров учился. Освободили за то, что мы в финал Кубка не вышли. В том матче с торпедовцами «Спартак» засудили. Пискарев при ничейном счете забил потрясающий мяч, стоя спиной к воротам. А помощник судьи, Казаков, поднял флажок, хотя Андреев, который в пассивном офсайде был, вообще с другой стороны стоял и никому не мешал. Главный арбитр Лукьянов хотел засчитать, но Казаков отменил. Команда проиграла по пенальти, а нас сняли с должностей. Я подумал: «Надо же, в институт поступил – и тут же освободили…»

Но мы с Никитой Палычем еще в «Арарате» вместе поработали. Хотя там, конечно, с местной спецификой непросто было. Но и Симонян мне многое объяснил, и сам я авторитет завоевал: когда Никита в составе группы советских тренеров уехал на чемпионат мира 1974 года в ФРГ, мы несколько матчей выиграли. И ребята, когда между ними споры начинались, ко мне как к третейскому судье обращались со своим армянским акцентом:

– Канстантинич, разбэрис!

* * *

Потом я опять работал в школе, затем Гуляеву в первой команде помогал. А в конце 1975-го и его убрали, и Старостина. Команду возглавил Крутиков, и пригласил меня, сказав, что нужно просматривать соперников «Спартака» и докладывать ему о них перед каждым матчем.

Они с Хусаиновым работали вдвоем, я на поле с ними не тренировал вообще. Да, членом тренерского штаба был, но Крутиков с Гилей – близкие люди, дружили семьями и решали все без моего участия.

Крутиков, еще будучи игроком, ко мне, второму тренеру, подходил:

– Анатолий, ну что вы нам каждый день даете одно и то же? Вы можете подобрать какие-то интересные упражнения на каждую тренировку?

– Слушай, – отвечал я, – тебе играть осталось немножко. Станешь тренером, тогда и будешь импровизировать. Какие хочешь упражнения придумывай, твори!

И вот ему дали команду. Ни одной тренировки он не провел, работал все время Гиля. А Крутиков ходил по полю туда-сюда – и все. Это просто фантастика была! И так хотелось ему сказать: «Ну что же ты, друг, столько разговоров вел? И где твоя импровизация?» Смотрел на эти тренировки, на то, как он говорит игроку «Вась, Петь, как тебя вообще там?», и думал: «Зачем я пошел туда?» Крутикову не хватало элементарных знаний. То, что он говорил, можно было и в детском саду услышать.

Когда он играл, у него были хорошая скорость, злость, характер. Сзади играл мощно и цепко, убежать от него никто не мог. Но подключения к атакам, которыми он был славен, меня не вдохновляли.

– Подключусь, – говорил он. – Для кухарок…

А смысл-то в том, чтобы или гол забить, или передачу результативную отдать. Но этого почти не было. С прямыми обязанностями в защите Крутиков справлялся здорово. Вот только для того, чтобы справиться с должностью главного тренера «Спартака», этого недостаточно. Однако мы и сейчас общаемся; не друзья, конечно, но, когда видимся – подходим друг к другу, спрашиваем, как дела. Все-таки профессиональное не должно на личное переходить.

В 1976-м я пробыл в «Спартаке» не полный сезон. На сборы, в частности, не ездил. Вместо постоянной работы получались этакие командировки. Короче, вроде и был в штабе – а вроде и не был. Так что моим мнением, кроме как о соперниках, никто не интересовался.

Ну а потом назначили Бескова…

* * *

Однажды, уже в девяностых, я пришел в спартаковский клуб, который располагался в Первом Коптельском переулке. В здание меня не пустили. Там стоял какой-то омоновец на входе.

– Вы кто?

– Олимпийский чемпион Анатолий Исаев, – ответил я.

– К кому идете?

– В свой дом иду.

– Если вас никто не приглашал, – перекрыл он мне дорогу, – то и делать вам тут нечего.

Прибежали ребята из клуба – они видели эту сцену из окна:

– Ты кого не пускаешь?!

Год спустя пришел к Николаю Петровичу. Его при Романцеве уже отодвигали. И был там такой Есауленко, вице-президент. Я сел на втором этаже на диван, над которым фотографии спартаковских команд – чемпионов всех лет. И я там тоже есть. А тут Есауленко ко мне подходит и спрашивает:

– Вы из садоводческого товарищества?

Я растерялся: думал, что меня все-таки знают в «Спартаке».

Через какое-то время выходит женщина – и задает тот же вопрос. Мне так неудобно стало, и я ушел на первый этаж, к хозяйственникам. Тогда и понял, что «Спартак» для нас, ветеранов, становится чужим. А сейчас – тем более.

Наше поколение уважало спартаковцев, допустим, тридцатых годов, знало их. Это же наши люди, которые были чемпионами, прославляли «Спартак»! А сейчас мы никакого отношения к «Спартаку» не имеем. Был когда-то тренерский совет, на котором мнением ветеранов интересовались, – но его взяли и уничтожили. Хотя что-то полезное мы, наверное, могли бы рассказать.

Тем не менее Романцеву нужно отдать должное. Контакта у нас не было никакого, но пенсию ветеранам он сделал по тем временам нормальную – 200 долларов. Мы ему были благодарны, что в такое трудное время поддержал. Это было, наверное, во второй половине девяностых. А впоследствии еще и президент страны сделал нам, олимпийским чемпионам, пенсию. Можно жить, елки-палки!

А вот в девяностых, особенно после инфарктов, было сложно. Жена, дочь… Как было крутиться? Откуда деньги доставать – в моем-то состоянии? Сейчас дочь работает в туристической фирме, все нормально. И у меня какие-никакие деньги появились. Вот только годы уже подпирают.

Хорошо, что, когда заболел, не остался один. Ко мне в больницу приходили Симонян, Ивакин, другие ребята. Потом Романцев стал нам оплачивать поликлинику, обследования в больницах. Каждый год ложусь за городом в кардиологическую клинику и прохожу там профилактику. Врач в поликлинике мне попался хороший – Людмила Степановна. Потом, как мне сказали, она в Министерство здравоохранения пошла работать, – но подобрала мне нужные лекарства, и я уже восемнадцать лет живу. Хотя тогда – умирал.

И здорово, что турнир «Негаснущие звезды» придумали. А то когда вышел из больницы – не знал, что делать дальше. Ну, вышел, погулял, вернулся домой – а что еще? Не то что работать – никакую тяжесть поднять не мог. Врачи разрешили не больше двух кило. И сел я тогда у телевизора и стал смотреть передачи о правильной еде.

Подбирал себе варианты, шел на базар, покупал продукты, приходил и готовил, жене помогал – чтобы она не ходила по магазинам и на готовку хотя бы иногда силы не тратила. И супы научился делать, и борщи. Плов вот никак не получается…

А в последнее время мне навручали столько орденов, что я обалдел. За золото Олимпиады в Мельбурне дали «За заслуги перед Отечеством» четвертой степени. Произошло это благодаря Симоняну и Парамонову. Они встречались с Дмитрием Медведевым, у которого есть благотворительный фонд помощи спортсменам. А мы тогда, в 2006-м, как раз в «Президент-отеле» отмечали 50-летие победы в Австралии.

Там был небольшой банкетик, на котором все оставшиеся в живых олимпийцы 1956 года были. Я посмотрел на них – просто ужас! Ни одежды, ничего нет у людей. Когда они выходили на сцену – сердце кровью обливалось. Там-то Парамонов подошел к Медведеву и сказал, что Исаев забил золотой гол, а ему даже ордена не дали. Никита Палыч что-то добавил. Дмитрий Анатольевич, который президентом тогда еще не был, ответил: «Разберемся!»

И вдруг в 2009 году мне этот орден вручают! Правда, не сам Медведев, а Виталий Мутко. Сказали, что мне трудно будет дойти до Кремля. Но все равно приятно.

К нынешнему «Спартаку» у меня в целом нормальное отношение. Хотя, конечно, сложный это вопрос, но, как говорится, хозяин – барин. Что Федун хочет, то и делает. Нам, ветеранам, по крайней мере, помогает – за одно это спасибо. И ему, и любому спартаковскому тренеру во все времена – желаю только удачи. Без нее в спорте ничего не выиграешь, будь ты как угодно хорош.

Так вот – удачи тебе, «Спартак»!

Геннадий Логофет. «Рокфеллер бы в гробу перевернулся!»

Уже больше десяти лет, приходя на Донское кладбище близ станции метро «Шаболовская», чтобы вспомнить своего дядю, знаменитого поэта-песенника и спартаковского болельщика Игоря Шаферана, я прохожу мимо еще одной важной для меня могилы. И тоже кладу к ней цветы.

Здесь с декабря 2011 года лежит Геннадий Логофет – великий спартаковец и добрейшей души человек. Над могилой раскинула лапы голубая ель. На ней почти всегда висит красно-белый шарф. Памятник же, мимо которого сложно пройти, не обратив на него внимания, украшен спартаковским ромбиком.

А ближе к концу предыдущего, 2010 года я был в настоящем доме-музее. Вернее, квартире. За окном надрывно выла пожарная сирена, да и вообще кипела какая-то мелкая городская суета – а здесь все было на своих местах, упорядочено, расставлено с таким изяществом и вкусом, что глаз радовался. Медали, кубки, другие призы и награды… Жена постаралась – тогда как при первой супруге все его футбольные регалии пылились в ящиках.

А интеллигентнейший и добрейший Геннадий Олегович, которого один из моих коллег любовно прозвал Котом Леопольдом, кажется, готов был о каждом трофее с десяток историй рассказать. Медали золотые, кстати, тогда совсем небольшими по размеру были. Вроде бы маленький такой металлический кругляш, но сколько же нечеловеческого труда и преодоления в него вложено! И скольких людей такая медалька делала счастливыми! Держишь ее на ладони, и история вмиг проникает тебе в самое сердце.

Полтора десятка лет в «Спартаке», вся карьера в одном клубе, две золотые медали в 1962-м и 1969-м, третье место в истории клуба по числу проведенных матчей после Игоря Нетто и Федора Черенкова… Плюс природная общительность и характер, из-за которого к Логофету просто невозможно было плохо относиться. Когда едешь разговаривать с таким человеком, настроение уже изначально хорошее – никакого напряжения, необходимости тщательно подбирать слова, дабы ненароком не обидеть, нет. Он еще юного Юру Семина, когда тот приехал из Орла в «Спартак», под опеку взял – будущий творец «Локомотива» (кто мог тогда такое предположить?) благодарен ему за это до сих пор. И сколько есть людей, благодарных Логофету так же, как Семин!

Большим тренером Геннадию Олеговичу, в отличие от Юрия Палыча, стать было не суждено – хотя выпускался Логофет из самого первого набора в ВШТ. Но в послеигровой жизни все равно чувствовал себя комфортно – даром, что ли, в отличие от почти всех советских футболистов, штудировал английский и итальянский языки? Его неординарность проявилась и в этом. Прожив бóльшую часть жизни в Советском Союзе, Логофет, уверен, никогда не был «совком». Он как рыба в воде чувствовал себя в Европе. И если бы играть ему довелось лет на тридцать позже, не сомневаюсь, легко адаптировался бы к Западу.

Но судьба распорядилась так, что жил он ни на каком не на Западе, а в квартире у метро «Нахимовский проспект». И теперь, в отличие от первого издания этой книги, когда Логофет еще был жив и даже презентовал «Спартаковские исповеди» вместе со мной в Центральном доме художника на Крымском Валу, могу рассказать историю, сопутствовавшую нашей встрече.

Геннадий Олегович встретил меня у подъезда и предложил сначала зайти в супермаркет.

– Супруги во время нашего разговора дома не будет, а так пива хочется! Она из-за моих болезней настрого запрещает…

Логофет – не подросток, чтобы читать ему нотации, что можно, а что нельзя, – поэтому наш разговор проходил под его любимый пенный напиток. И тут… пришла жена. В первые минуты Геннадий Олегович услышал от нее много неприятного. Автору этой книги тоже досталось. Слава богу, взяли в магазине мы умеренно, по бутылке-две, и смягчить хорошую женщину добрым разговором удалось быстро.

Но когда год с небольшим спустя Геннадия Олеговича не стало, я не мог не вспомнить ту историю и не задуматься – а может, все-таки надо было тогда остановить его пивной порыв, не потакать ему?..

Нахимовский проспект – нетипичное, надо сказать, для спартаковца место: красно-белыми краями всегда считался север, а не юг столицы. С этого наблюдения я и начал разговор.

* * *

Раньше я жил в трех минутах от «Павелецкой». Собирал антиквариат. На сберкнижку деньги не клал никогда, не умел копить. Как появлялась какая-то серьезная сумма – сразу что-то антикварное покупал. И почти все первой жене оставил. Забрал только свои награды футбольные.

К 1980-му у меня уже появилась новая семья. И как раз все эти перемены в личной жизни к покупке кооперативной квартиры подтолкнули. Надо же жить где-то, а не ютиться по углам! Почему здесь, на «Нахимовском проспекте»? Да первое, что попалось – вот почему. За огромные по тем временам деньги купил – 12 600 рублей. Первый взнос, как сейчас помню – шесть шестьсот, остальное в рассрочку.

А ведь мог получить ее тогда бесплатно. Я был тогда в штабе олимпийской сборной СССР, и Николай Петрович Старостин выхлопотал для нее фантастические условия. За каждую победу на московской Олимпиаде премиальные – четыреста с лишним рублей, причем привозили их в Новогорск на следующий же день после игры.

Медали мы тогда завоевали, вот только – бронзовые. И все равно, если бы я попросил Старостина, то за третье место получил бы квартиру, причем в хорошем доме. Но после того, что при таких условиях мы не выиграли, мне стыдно было просить.

Посоветовался с женой.

– Делай как хочешь, – сказала она.

И не пошел я к Николаю Петровичу. Вот такой тогда был. Сейчас бы так не поступил.

Намного раньше, после сезона-1966, меня «Шахтер» из «Спартака» в том числе и квартирой сманивал. «Спартак» мне надоесть не мог – это любимейшее дело всей жизни, сбывшаяся мечта. Но был эпизод, когда мне захотелось уйти. От тренера Гуляева.

Я в предыдущем сезоне в список тридцати трех лучших игроков СССР попал, а он, приняв команду, с первой же тренировки меня с дублем заставил работать, ничего не объяснив, вообще не поговорив. Я отказался. И тогда Николай Алексеевич вдруг ответил:

– А, ну ладно. Давай с основой тренируйся.

Но его отношение ко мне стало ясно. В Донецке тогда тренировал известный специалист Олег Ошенков. И как только он проведал о моих отношениях с Гуляевым – три раза подсылал ко мне «на растерзание» своих людей. Говорил, что для доплаты устроит меня в шахту на ставку Героя Социалистического Труда. То есть если в самой команде зарплата была 250 рублей, то на шахте я бы каждый месяц еще смог получать 850–900 рублей – чуть ли не вчетверо больше.

Ответил, что из «Спартака» не уйду ни за что, хотя с этим тренером работать не хочу.

Потом опять приехали из Донецка. Теперь пообещали устроить уже на две шахты – плюс дать квартиру в Москве, причем на улице Горького, от Министерства угольной промышленности.

Я держался как кремень.

Впоследствии секретарша председателя московского городского совета «Спартака» – а мы там зарплату получали – рассказала, что как-то Гуляева вызвали и задали вопрос:

– Как же так – шесть человек написали заявление об уходе: Амбарцумян, Рейнгольд, чуть ли не Маслаченко?

Я тогда тоже был «на старте», готовился написать. А Гуляев и ответил:

– Ну и что? Наберу новых, а эти пусть уходят. Мы в 1966-м заняли четвертое место, и эти люди мне мешали. Гарантирую, что без них будем в тройке.

Там подумали и сказали:

– Лучше потерять одного тренера, чем шесть игроков основного состава.

И убрали Гуляева. А Старостина тогда в команде не было – его уволили в конце 1965-го, после «дела Севидова».

Как только выяснилось, что Гуляева нет, все ребята сразу созвонились, забрали заявления и сказали, что остаются в команде. Но, честно говоря, если бы он остался, я бы ушел. Потому что Гуляев меня, извините, достал. А у меня уже тогда был принцип: «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти».

* * *

Вместо Гуляева тогда поставили Сальникова. Но в роли старшего тренера он проработал недолго – с января по май. Потому что тренерской жилки у Сергея Сергеевича не было. Игроком был блестящим, моим кумиром. Но чтобы стать тренером, мало быть классным футболистом.

И тогда в команду вернули Никиту Симоняна, которого уволили вместе со Старостиным. Заодно и Николай Петрович вернулся – ребята поставили такое условие. Володя Маслаченко, молодец просто, воспользовался большими связями своего тестя, который и продавил возвращение Николая Петровича. А на его месте начальника команды был Андрей Сосульников – человек, не имевший к футболу никакого отношения, зато партийный работник.

Мы с Рейнгольдом, помню, приходили в кабинет, где тогда сидел Старостин, и умоляли его вернуться. Он согласился. Мы спросили:

– Куда сейчас идти-то – в ВЦСПС? Вы наше мнение знаете, вся команда вас очень просит, а мы пришли по ее поручению.

Но там все зависело не от него, а от партийных товарищей. И когда шесть человек основного состава написали заявления об уходе, скандал дошел до Московского горкома КПСС и даже до ЦК…

Старостину про предложение «Шахтера» я не говорил. Бессребреником себя не назову, но «Спартак» на материальные блага променять просто не мог. Сейчас, наверное, ни один футболист такими категориями не мыслит.

Потом, когда приезжали со «Спартаком» в Донецк и встречались с администратором горняков Гарбером, приятным человеком, он всегда говорил:

– Ну что же ты не перешел? Меня тогда Олег Александрович Ошенков чуть с работы не выгнал за то, что я тебя не привез. Тебе же такие условия предлагали – доплаты на двух шахтах, как Герою Соцтруда и заму начальника смены, квартиру в Москве!

А квартирка у меня тогда была малогабаритная двухкомнатная, которую Старостин после свадьбы дал в 1965-м. Но я не мог…

Мы с женой иногда сидим, смотрим футбол, спрашиваю ее:

– Как ты думаешь, сколько я бы сейчас получал? Наверное, миллионов пять евро…

А еще ведь и за рубеж можно было поехать, о чем тогда и речи не было. Хотя, помню, в 1960 году, когда юношеская сборная поехала за границу, подошел мужик и на русском языке сказал:

– «Ювентус» интересуется Рейнгольдом. Миллион за него дают, к кому обратиться?

Ему ответили:

– Ты чего, дурак, что ли? Это же Советский Союз, а тем более кто его, восемнадцатилетнего, отпустит?

Скорость у Рейнгольда действительно была потрясающая. На мой взгляд, он самый быстрый футболист в мире из тех, кого я вообще когда-либо видел. А вот мне тайных предложений из-за границы никто не делал. Защитники тогда особо не ценились…

Еще раньше меня в ЦСКА звали. В 1960-м был интересный случай. Я еще играл за дубль, и был у нас вратарь Алабужев. После какого-то матча вхожу в раздевалку, а он мне говорит:

– Ты что, с ума сошел, что ли? Сам себе погоны пришиваешь такой игрой – тебя обязательно заметут в ЦСКА…

Так и вышло. В 1962 году Соловьев, тренер, подзывает и говорит:

– Слушай, Ген, я сейчас принимаю ЦСКА и вижу тебя на месте правого защитника в своей команде. Давай переходи!

И сразу пообещал мне квартиру в центре Москвы, которую тогда давали только женатым, а у меня жены еще не было.

Я Соловьеву на это ответил:

– Вы что думаете – за ЦСКА буду биться так же, как за «Спартак»? Я же, играя за ЦСКА, никогда не буду так отдаваться – всей душой, всем сердцем. Потому что это противники. Пройдут два года службы, и я тут же вас покину.

Соловьев был мудрый человек. Поблагодарил за откровенность и вычеркнул меня из «генеральского призыва». Мне потом объяснили, что где-то на высоких этажах в Минобороны составлялся список особо нужных армии представителей разных профессий, из которых «забрить» могли любого, в том числе спортсмена. И меня в таком списке угораздило оказаться. Но Соловьев мою фамилию оттуда вычеркнул. Правда, в 1965-м, после окончания института, где была военная кафедра, все же пришла повестка. Я – к Старостину.

– Не ходи, – посоветовал Николай Петрович.

Таких повесток со временем набралось три штуки. И тут Николай Петрович говорит:

– А вот теперь иди в военкомат.

– Так страшно же! Забреют!

– Иди, иди, все уже нормально…

И действительно. Пришел, расписался, получил военный билет, в котором было написано: «Рядовой необученный, годен к строевой службе в военное время». И все. Оказывается, Старостин сходил в ЦК и все уладил, оттуда спустили указание меня не трогать.

Тут сразу вспоминается, как молодому Эдику Стрельцову тоже присылали повестки, но он никуда не ходил. Прошел месяц, его спросили, как у него дела с армией, и Стрельцов ответил:

– Армия – армией, а ЦК – цекой.

Просто директор автозавода был кандидатом в члены ЦК КПСС…

* * *

В «Спартак» я влюблен с детства. Как водится, отец привел на стадион – и пошло-поехало. В 1952-м, кажется, наша семья переехала на Бережковскую набережную, а там весь дом за «Спартак» болел – и я, естественно, тоже. А окончательно влюбился в команду, когда в 1956-м десять спартаковцев с Яшиным в воротах Олимпиаду в Мельбурне выиграли. Состав хоть сейчас могу назвать!

В том же 1956-м открылись «Лужники», от дома недалеко. Я уже занимался в школе ФШМ у Бескова, нам давали «билет участника первенства СССР по футболу» с правом прохода на любой матч. Более того, нас заставляли ходить на все игры, и потом мы их обсуждали. И я ни одного матча «Спартака» не пропускал. Вообще, причины огромной популярности команды видят в разном, но, по-моему, дело было в качестве ее игры. И в том, что народ ходил на имена. А в «Спартаке» в то время было десять олимпийских чемпионов. Наконец, родословная клуба – из народа все-таки…

В 1957-м, когда мне было пятнадцать, после очередной тренировки Константин Иванович назвал три фамилии, в том числе и мою. И сказал, чтобы в понедельник мы были в Спорткомитете Москвы с метриками. На наш вопрос: «Зачем?» он ответил:

– Я сказал – и все!

Бесков тогда уже строгим был.

Встретились с ребятами на Чистых прудах, зашли в отдел футбола. Там какой-то мужик предложил нам написать заявление на имя председателя: мол, прошу поставить меня на стипендию Спорткомитета Москвы. А второго ноября чтобы пришли сюда же, в кассу. Тогда и получил в первый раз 800 рублей – тех еще, дореформенных. У меня родители получали тысячу, тысячу сто, а тут я в пятнадцать лет почти столько же принес! С вычетами, как сейчас помню, было 793 рубля.

Бутылка водки тогда стоила 30 рублей, коньяка – 41. Весь класс знал, что я деньги получаю, весь Кутузовский, вся Можайка – такие новости быстро разлетаются. А тратить деньги мне было некуда – не пил и не курил, даже к пиву не притрагивался. В школьном буфете стакан чая – пятак, пирожок с повидлом – пятьдесят копеек. Достаю сотенную, а буфетчица:

– Ой, а у меня сдачи нет! Ну и ученичок пошел!

Спустя несколько месяцев все в ФШМ роптать начали – почему, дескать, только трое получают? Бесков услышал это, позвал всех, усадил в раздевалке и произнес фразу, которая мне врезалась в память на всю жизнь:

– Запомните раз и навсегда: чем лучше играешь, тем дороже стоишь.

И после этого все разговоры прекратились.

Много лет спустя, в 1980 году, мы вместе с Бесковым приехали в Рим просматривать финал чемпионата Европы. Обычно в разных гостиничных номерах останавливались, а тут – в одном, поскольку все гостиницы забиты, с трудом нашелся один номер с двумя кроватями. Разговариваем, вспоминаем былое, а он и говорит:

– А знаешь, ты в футболе раскрылся всего на тридцать процентов.

– Ну правильно, Константин Иванович, да и сам это чувствую, – согласился я. – Мог играть намного лучше. Но в Советском Союзе же система уравниловки – у всех оклады одинаковые. И зачем мне в каждом матче лезть убиваться?..

Ниже своего уровня я не опускался почти никогда и в сборной играл. Конечно, когда такие матчи, как с киевским «Динамо» или ЦСКА, не думаешь ни о чем, на полную выкладываешься. Но мог бы в каждой игре наворотить дел. В каждой! А играем, например, по жаре в Алма-Ате, спокойно выигрываем 3:0. Ну и какой смысл выпрыгивать из трусов, когда и моих тридцати процентов хватает для того, чтобы крупно выигрывать? А если бы действительно было так, что «чем лучше играешь, тем дороже стоишь» – может, и предпочел бы, чтобы моя карьера была пусть несколько короче, зато и ярче.

Но вернусь к тому, как в «Спартаке» оказался. У нас в ФШМ играл один парень, и однажды после тренировки он подошел ко мне и сказал, чтобы я съездил в ЦСКА – они, мол, хотят меня взять. Поехал. Про интерес «Спартака»-то ничего не знал!

Мне сказали написать заявление. Сообщили, что знают о моей зарплате в Спорткомитете Москвы. Тогда она, правда, составляла уже не 800, а 400 рублей – вдвое срезали в 1958-м после истории со Стрельцовым, но для меня это все равно было много. И добавили, что будут платить мне еще 800! При этом я могу играть в ФШМ у Бескова, только чтобы больше ни с кем в контакты не вступал. И пригласили 2 ноября за первой зарплатой.

Через два дня у меня дома раздался звонок.

– Геннадий, это Старостин Николай Петров, начальник команды «Спартак»…

Он так себя всегда называл – не Петрович, а Петров. До этого мы были только визуально знакомы, когда в Тарасовке наша школа была на сборах. Смотрели спартаковские тренировки.

– Я слышал, что ты написал заявление в ЦСКА?

– Да, написал.

– Ну как же так? Мы тебя хотели в «Спартак» взять, и твой тренер Дементьев, который у нас уже начал с дублем работать, тебя рекомендует.

– Ну откуда же я знал?!

– Сколько они тебе положили?

– Восемьсот.

– Мы тебе даем тысячу сто!

Пришлось объяснить ему, что не в деньгах дело. Конечно, я всю жизнь мечтал играть за «Спартак», но тут такая оказия случилась: я же молодой парень!

– В общем, ты туда не ходи, – сказал Старостин. – Приходи к нам, пиши заявление.

Пришел, написал и остался в «Спартаке». А из ЦСКА мне и не звонили больше. Потом уже Николай Петрович мне рассказал:

– Если бы получил деньги – ты уже как бы им принадлежал, вплоть до дисквалификации. Сделали бы из тебя рвача: мол, и здесь хочет получать, и там…

А до того мое заявление в ЦСКА официальной силы не имело. Вот так я и стал спартаковцем.

* * *

Совсем недавно Никита Павлович Симонян рассказал вот какую историю о том, как «Спартак» на меня глаз положил. Николай Тимофеевич Дементьев пришел из ФШМ тренировать дубль, а они с Никитой – друзья. И он говорит Симоняну:

– Съезди в ФШМ, посмотри, там есть классный левый защитник.

– Да ладно, подумаешь…

– Левый защитник, шестнадцать-семнадцать лет, что ты торгуешься?

Раз ему Тимофеич сказал, второй. Потом Никита говорит:

– Тимофеич, ну что ты все нахваливаешь – он хоть способный?

– Нет, – отвечает Дементьев. – Он не способный, он талантливый!

Вот такое он обо мне говорил, а сам из меня, наоборот, душу вынимал на тренировках: «Играй проще! Что ты делаешь?!» Как будто я одним из худших был. Хотя, повторяю, там всего трем людям зарплаты платили, и в том числе мне.

Как-то, уже в «Спартаке», Дементьев меня за руку поймал, когда я курил. И, видимо, не только меня и не только за курение. А как я мог не закурить, если жил с тремя курящими? Невозможно было в комнату войти! Рейнгольд и компания ко мне все приставали: «Ну давай, попробуй! Чуть-чуть!» Вот так и попробовал. Зато выпивки, кроме фужера шампанского на Новый год, для меня не существовало, и все это знали. Я отпрашивался у Симоняна в институт, говорил, что приеду к одиннадцати. Он разрешал: мол, ничего страшного, этот ни грамма по дороге не примет.

Что такое режим – знал хорошо, потому что родители у меня спортсмены, мастера спорта, выпускники института физкультуры. Мать даже была чемпионкой РСФСР по фехтованию, а потом перешла в гимнастику. А отец входил в сборную СССР, когда современное пятиборье только появилось.

А когда меня поймали на курении, устроили общее собрание – «основа» и дубль вместе в одной комнате в Тарасовке. Тимофеич встает и говорит о дублерах:

– Да вот, у нас молодые и играть-то как следует не умеют, а курят и по девкам шляются!

Эмоциональную, словом, выдал речь. Симонян повернулся к Старостину:

– Николай Петрович, а вы что скажете?

А Старостин подумал-подумал и вдруг как махнет рукой:

– Херня! Мой брат Андрей дымил как паровоз и бегал как лошадь!

С тех пор Симонян знал, что мы с Рейнгольдом курим, но никаких гонений на нас за это не устраивал. Вернее, потом уже говорил, чтобы мы в комнатах не курили, а если на улице, то отходить подальше, чтобы молодежь с нас пример не брала. Считаю, что это правильная позиция. Правда, Никиту Палыча мы слушались не всегда – иногда тихонечко выходили покурить на балкончик, иногда на крылечко. Но обычно старались действительно отойти подальше от жилого корпуса.

О Старостине можно рассказывать бесконечно. Историю с «Динамо» и прибитой мухой все знают. Кстати, бело-голубые тогда повыше нас в таблице шли, и игра была очень важной. А был еще вот какой случай. Прилетаем в Адлер, у Юры Гаврилова – большая спортивная сумка. Объявляют посадку, мы стоим со Старостиным. И тут Гаврила сумку берет, а у него там бутылки – звяк! Все ждут, что будет.

А Николай Петрович говорит:

– Гаврила, ты смотри, вымпела не разбей!

Как-то мы его «травили» в автобусе – неужели он за всю свою жизнь ни разу не выпил? Ведь столько было побед в чемпионатах, в Кубках!

– Нет, выпил, – признался он. – На собственной свадьбе в меня вкатили бокал пива.

А в Ловчева, по-моему, так ничего еще и не вкатили.

Денег в «Спартаке» давали меньше, чем в провинциальных клубах, потому что доплат не было. Старостин к этому не стремился, да и ребята тоже. А зачем нам доплаты? В Италию съездили один раз – и эквивалент всей годовой доплаты «Шахтера» привез. На перепродаже кофт, шмоток, мохера, которого в Союзе и близко не было… Где брать мохер в Париже, нам, помню, подсказали танцоры ансамбля Игоря Моисеева, с которыми мы оказались в одной гостинице.

Мохер – это был примитив, но самое выгодное. Рокфеллер бы в гробу перевернулся от такой прибыли! Там на доллар мы покупали пять мотков, а здесь «загоняли» каждый моток по двадцатке. Тратим доллар – получаем сто рублей! При том что официальный курс доллара тогда составлял копейки.

А «Шахтер» и большинство других клубов за границу очень редко ездили, тогда как «Спартак» – больше всех. И это была заслуга Николая Петровича.

Любимая фраза Старостина была: «Глас народа – глас божий!» У нас был тренерский совет, на котором Симонян, Исаев, Старостин и опытные игроки состав обсуждали. Точнее, те немногие позиции, которые вызывали сомнения. И вот, помню, игра серьезная, и обсуждается вопрос, кого ставить – Булгакова или Кокарева. Мы все, пять человек, за Кокарева. А Старостин уперся: мол, надо ставить Булгакова, есть в нем изюминка. Поставили все-таки Кокарева, зато Мишу после этого прозвали «Изюм».

Однажды я поехал с «Динамо» на матчи в Америку. В 1972-м была Олимпиада в Мюнхене, и в сборную забрали пять динамовцев. Компенсировали потери тремя игроками «Спартака» – Дарвиным, Папаевым (к которому у Старостина, кстати, была просто чумовая любовь, обожание, он был для него игроком номер один!) и мной. А нам чего отказываться – поездка-то в капстрану, престижная. Эдвард Кеннеди, сенатор, нас тогда принимал!

В Шереметьево ехали с Николаем Петровичем. И тот наставлял:

– Что бы они ни делали, что бы ни говорили – ты молчи. Ведь знаю: если что-то будет не так, ты терпеть не будешь. Но это тебе не «Спартак». На месяц закрой рот. Я же эту систему очень хорошо изучил. Правда, в заключении.

Мне быстро стало ясно, насколько же там все по-другому. Обед. Закончили есть, и вдруг Олег Долматов сказал, что хочет молока. Я засобирался в магазин, но Олег сказал, что нельзя ни в коем случае. Только через доктора.

Врач, услышав просьбу, заорал:

– Какого тебе еще молока? Не положено! Я меню составил – и все, больше ничего!

Я за голову схватился. Из «Спартака» такого доктора выгнали бы пинками под зад, чтобы не командовал. Игрок же не виски или вина просит, а молока – так почему же нельзя? Но в «Динамо» была такая дисциплина, можно сказать – палочная. И в том числе все питание шло исключительно через врача. Со мной-то никто так не обращался – все знали, что Бесков у меня в детстве был тренером. Но в самой динамовской атмосфере было неуютно.

Недаром Старостины назвали команду «Спартаком». Как и восставший гладиатор, она должна была быть командой-вольнодумцем. На этом ее дух и зиждился, и Николай Петрович всячески это поощрял.

А сегодня атмосфера в клубе такая, что игроки только о контрактах своих думают. Таких личностей, как тот же Дасаев, который мог высказать руководству все, что считал нужным, в последние годы в «Спартаке» не видно. И то, что в клубе должно быть единоначалие, что у игроков нет права открыто высказывать свое мнение – это ошибочная позиция.

По крайней мере, для «Спартака».

* * *

Бесков меня многому научил. Благодаря его усилиям я терпеть не могу разгильдяйства в футболе – не дай бог, мятые трусы или нечищеные бутсы! Кстати, он уже тогда, в ФШМ, матчи с трибуны смотрел. Кроме тех случаев, естественно, когда на стадионе, кроме лавочки для запасных, ничего нет. Как на «Трудовых резервах».

Он объяснял нам, что с трибуны лучше видит игру, тактику. Идет атака левым краем, а где в это время игроки правой зоны, что делают? Или почему игрок отдал пас влево, а не вправо? Ни один телеповтор не даст точной картины, а со скамейки этого не увидишь. Только с трибуны.

В динамовскую веру Константин Иванович меня обратить не пытался, знал, что я за «Спартак» болею. И не замечал я, чтобы у него, как некоторые говорят, такая уж антипатия к «Спартаку» тогда была.

Но унизить человека Бесков мог запросто. Женя Ловчев-то в «Динамо» именно от Бескова ушел. Самым любимым словом у Константина Ивановича было «бездарный», причем он прямо в лицо говорил: бездарный игрок, бездарный пас.

Однажды я услышал подобное даже в свой адрес. Играл за ФШМ с «Динамо», решил кого-то обвести у своего углового флажка. Мог спокойно отдать, но решил пофорсить. Финт не получился, у меня отобрали мяч, навесили и забили гол. И я от Бескова в перерыве услышал…

Потом месяц не спал. Константин Иванович не извинился – он всегда прав. Зато это стало уроком на всю жизнь. Понял: да чтобы я теперь «водился» в районе своих ворот – ни за что в жизни!

Поработать с Бесковым мне довелось и после окончания карьеры игрока – в сборной. В 1980-м он меня туда в качестве одного из помощников пригласил, а в 1982-м, когда после чемпионата мира его сняли, мы расстались. Помню, уже в Испании спросил его, зачем он пригласил помощниками Лобановского и Ахалкаци. Он лишь махнул рукой:

– Я устал с ними бороться. Пусть будет как будет.

Прежде чем взять меня, Бесков вызвал в Новогорск и спросил:

– Как игрока я тебя знаю, видел, а вот какой ты тренер?

И начал расспросы – о физподготовке, тактике и всем остальном. В итоге объявил, что берет меня на месяц испытательного срока. А в следующем месяце у нас была поездка в Италию, и я предложил себя на роль переводчика, сказав, что лучше на вакантное место лишнего игрока пригласить. После того сбора об испытательном сроке речи больше не заходило.

Языки я учил, еще когда играл. В 1970 году поступил на вечернее отделение иняза. Первые два курса был английский, а дальше на выбор. И я взял итальянский. Три года, два раза в неделю, когда был свободным от игр и сборов, Симонян меня в институт отпускал. Английский мне нравился еще в школе, а итальянский начал изучать благодаря музыке. Слушал песни, получал удовольствие и думал: «Как же будет здорово, если я их и понимать буду!» Плюс еще и «Спартак» в Италию каждый год ездил.

Ребята мне говорили, тот же Рейнгольд:

– Ну что ты вечно занимаешься, пойдем с нами в картишки поиграем!

Или на танцы в тарасовском клубе звали. А я им отвечал:

– Дурачье, вы не понимаете – это мой капитал на всю оставшуюся жизнь! При любом правительстве, при любой власти, в любой стране – этого у меня никто уже не отнимет, а только поможет!

И действительно – помогло. Сколько раз я не только со «Спартаком», но и с тем же «Локомотивом» на сборы ездил, переводил! Наша дружба с Юрой Семиным, кстати, еще в «Спартаке» зародилась, где он два первых гола команды в истории ее участия в еврокубков забил – в ворота ОФК из Белграда.

Помню, его в конце сезона-1965 взяли из Орла. Потренировались в Тарасовке, а на следующий день «Спартак» в Израиль вылетал. Говорю ему:

– Завтра автобус в аэропорт в 6.30 утра из «Метрополя».

Семин, восемнадцатилетний, приуныл:

– А как же я? Я же не в городе живу, а здесь, в Тарасовке. Первая электричка только в шесть идет, не успею.

Я сказал, чтобы он не волновался, и пригласил его к себе домой переночевать. Ведь холостым тогда еще был. Переночевал Юра на раскладушке, и поехали. Так наша дружба и зародилась. Прозвище «Шило» в его адрес мне зря приписывают – его народ придумал. Какой-то болельщик сказал: «Он играет как шило, протыкает всех!» И привилось…

А увлечение мое иностранными языками руководство наше спартаковское воспринимало нормально. Симонян вообще ни слова по этому поводу не говорил: надо – значит, надо. А вот Старостин интересовался:

– А не помешает тебе это? Ты ведь тем самым от футбола отвлекаешься.

– Нет-нет, Николай Петрович, я никогда ни одной тренировки не пропущу, тем более игры, просто мне этого очень хочется!

– Ну, раз хочется, занимайся.

А мною еще двигало и желание выделиться. Представьте, делегация едет, двадцать пять человек – и никто, кроме меня, не может объясниться. Разве плохо?

Но вернусь к Бескову. Где-то писали, что он меня якобы из помощников по сборной отодвинул потому, что я одевался лучше него. Ерунда, не было такого. Как пригласил он меня в 1980-м, так я и был рядом до его отставки. Хотя Старостин мне действительно говорил: «Не дай бог тебе выглядеть лучше, чем Бесков». Я, может, и выглядел лучше, но каких-то последствий этого не чувствовал.

Не соглашусь с теми, кто называет его самодуром, говорит, что слова поперек ему сказать нельзя было. Просто Константин Иванович разгильдяйства не любил, равнодушия, плохого отношения к делу. А если человек старался, он и право на ошибку имел. Если не бояться, то можно с ним было и спорить, и доказывать что-то – как мы с Володей Федотовым, к примеру.

Помню, говорю ему:

– Константин Иванович, я же вторую сборную СССР полтора года тренировал, вы бы хоть сели со мной, побеседовали – дал бы вам характеристику на каждого игрока.

– Ты меня еще учить будешь, – заворчал.

Но потом я посоветовал ему вызвать молодого Сулаквелидзе, которого Бесков тогда как следует не знал, и Константин Иванович в него на первой же тренировке влюбился.

А вот в «Спартак» он меня помощником не приглашал. Да и сам я не рвался. Работал в Спорткомитете, обеспечивал выезды сборной и судьям, коммерческие турне клубам, сам ездил с ними. Словом, работы море. И возвращаться к тренерской работе желания уже не было. В любом случае роль в моей судьбе Бесков сыграл большую. И положительную.

Не жалею о том, что как игрок до его прихода в «Спартак» всего год недотянул. Потому что к тому времени в Высшую школу тренеров пошел учиться. Уже был в возрасте, а Бесков строил новую команду, и вряд ли я был бы ему очень уж интересен как игрок. А вот за то, что помощником в олимпийскую сборную пригласил – спасибо. Это было интересное время.

Жаль только, золото не взяли…

* * *

Не согласен с теми, кто говорит, что Симонян был мягким тренером. Он тоже мог потребовать – о-го-го! И голос поднять, и на следующую игру основного футболиста не поставить. Все мог. Другое дело, что Никиту Палыча игроки любили. И я бился не только за «Спартак», но и лично за него.

Недавно на каком-то юбилее он сам у меня спросил:

– Геша, а ты вспомнишь – хоть раз у нас с тобой какая-то размолвка была?

– Не помню.

– И я тоже не помню.

Видимо, особо не за что ему ругать меня было…

И слова на установке или в перерыве Симонян мог найти такие, что игрок всегда раскрывался. То же самое скажу, кстати, и про Бескова. У него почти все – ну, девять-десять из одиннадцати игроков – на любой матч выходили как на последнюю игру в жизни. Так настроит, к каждому подход найдет! Они с Симоняном, конечно, очень разные тренеры были, но вот это их объединяло.

Помню смешной случай. Как-то в Париже оказались в одной гостинице, «Порт де Версаль», с танцорами ансамбля Моисеева. Нам надо на тренировку, им – на репетицию. Выходят Симонян с Моисеевым. Разговаривают – и вдруг как засмеются!

Оказалось, Симонян говорит Моисееву:

– Игорь Александрович, как у вас все отлажено, все отработано – каких же трудов все это вам стоит?!

А тот в ответ:

– Что вы, Никита Палыч, а я, наоборот, своим говорю, ругаю их: «Вы, беременные коровы! Посмотрите на футболистов – сейчас снег, грязь, а они идут и пашут. Их бьют, толкают, колотят, в отличие от вас, а как они дело свое делают, какие голы забивают!»

Уходя в «Арарат», Симонян в Тарасовке накрыл стол команде. Без спиртного, естественно. Попрощались все очень по-доброму. И спартаковцы за «Арарат» в следующем сезоне здорово «прибаливали», и когда ереванцы выиграли чемпионат, мы все его поздравили. И телеграммой, и потом лично.

А вот о Гуляеве ничего доброго вспомнить не могу. Мы не раз спрашивали Старостина – ну как он может такого ограниченного, откровенно говоря, человека в «Спартаке» держать. А Николай Петрович отвечал:

– Зато он – ух! Как мул – упрется, обязательно добьется своего и сделает результат.

Николай Алексеевич, на футбольном сленге говоря, фартовый был. Везло ему просто. У Качалина работал вторым – Олимпиаду в 1956-м выиграли. В «Спартаке» 1950-х ему с поколением фантастически повезло, их и тренировать особо не надо было. Я пришел в команду и в 1966-м видел собственными глазами. Да что видел – сам участвовал! Мы с Гуляевым такие игры вытягивали! По всем статьям проигрываем, соперник все штанги обстучал, одна наша контратака, хлоп – и 1:0. Везунчик!

В конце 1966-го едем в поезде из Вены, проиграли в еврокубке. Это был один из тех редких случаев, когда при Гуляеве не повезло. В Москве 0:0 сыграли, на выезде – 0:1. А у меня моментище был просто чумовой. Не то чтобы очень простой – надо было пробить с лета. Но не на силу, а на исполнение. А я всю злость вложил и как в штангу дал!

И вот в поезде едем мы и обсуждаем игру с комментатором Владиславом Семеновым. Он говорит:

– Ну как же ты в том эпизоде не забил? Ладно молодые ребята, но ты-то – такой мастер, игрок сборной!

А я отшучиваюсь:

– Владислав, представляешь, а если бы я забил? Мы бы дальше прошли, и тренера бы оставили. А так не забил – и его снимут.

Он мне всячески дает понять: замолчи, мол. Я выглянул из купе, а Гуляев стоял прямо у дверей и весь разговор слышал. Чувства юмора у Николая Алексеевича не было, и не думаю, что он это расценил как шутку. Тем более что вскоре как раз произошла его отставка, когда было сказано: «Лучше потерять одного тренера, чем шесть игроков основного состава».

Но все-таки наши пути с Гуляевым в «Спартаке» еще пересеклись, и именно из-за него я закончил карьеру. В 1975-м он меня совсем не ставил – я всего восемь игр провел, хотя в предыдущем сезоне играл стабильно. Сам я проситься и ныть не собирался – не мой стиль. Только ребятам говорил:

– Ну что же это – неужели я хуже Букиевских, которых он ставит?

И в конце концов пришел к Старостину:

– С меня хватит. Ухожу.

Тем более что с 1 сентября того года планировалось открыть ВШТ. Николай Петрович ответил:

– Ну смотри. Главное, чтобы ты был устроен.

А в Высшей школе тренеров сохраняли зарплату – конечно, без премиальных, то есть 260 рублей. Правда, открыли ее только в апреле следующего года, но наряду с Прокопенко, Садыриным, Федотовым, Малофеевым я стал одним из первых ее выпускников.

А Старостина в конце 1975-го убрали, меня в команде уже не было, так что об этом ничего рассказать не могу. Жаль только, не знал, что совсем ненамного от рекорда Нетто по числу проведенных за «Спартак» матчей не дотягиваю, тогда бы остался и доиграл сезон, а не ушел посередине. Я даже не в курсе был. В ту пору был всего один статистик – Константин Есенин, но он не подсказал. С другой стороны, хотя бы 1976-й с вылетом из высшей лиги на мне не «висит».

Если мы уж заговорили о тренерах, то у Крутикова и не могло получиться. Истинные старые спартаковцы либо перешли в тренерский штаб, как Гиля Хусаинов, либо доигрывали, либо их и не было уже. Того же Осянина Крутиков центральным защитником поставил, но его скорость-то давно ушла. А о Гиле болельщикам только и оставалось, что вспоминать с ностальгией. Как его любили! Во-первых, маленьких всегда любят. Во-вторых, он «пахал» по-настоящему. В-третьих, забивал очень важные мячи. И в 1960-х спартаковский болельщик, наверное, никого не любил больше, чем его.

А тут талантами уровня Хусаинова уже не пахло. Разве что Ловчев, у которого и со скоростью, и с самоотдачей все по-прежнему было в порядке. Но Крутиков набрал в команду какую-то провинцию из первой или второй лиг. Думал, наверное, что сможет их подготовить, сделать из них игроков сборной. Но в большинстве своем это было не то. А игрок он когда-то действительно был замечательный. Чемпион Европы все-таки.

Почему назначили именно его, не знаю. Это не мы решали – горком партии. А Крутиков был членом КПСС. Я же в партию никогда не вступал. Не было желания.

Сейчас на встречах или турнирах ветеранов здороваемся, общаемся. Ну, вылетел «Спартак» с ним, ну, не вышло у него как у тренера. Теперь, спустя столько лет, не разговаривать с человеком из-за этого, что ли? Хотя мне не нравилось, что он еще в бытность игроком вел кампанию против Старостина, испытывал к нему какую-то неприязнь. И на 1976-й это тоже перенеслось.

* * *

Коль скоро мы говорим о тренерах «Спартака», то не раз в своей жизни уже после окончания карьеры я пересекался с Олегом Романцевым. Сначала во второй сборной СССР, которую мне по какому-то невероятному стечению обстоятельств доверили возглавить. Говорил Симоняну и Валентину Николаеву, чтобы даже не дергались, потому что я беспартийный и разведенный, а с такими «вводными» – без шансов. Но каким-то образом они меня все-таки «пробили».

И Романцев был у меня капитаном второй сборной. На моих глазах, во время турне по Америке, он заработал травму, которая положила начало его многолетним бедам со спиной. Минуты за две до конца игры – никого рядом не было! – он, видимо, просто оступился, и произошло смещение позвонков.

Увезли на «Скорой», и когда мы приехали в больницу, Олег лежал на доске без движения – и так до конца поездки. И после каждой игры я привозил ему туда премиальные – 500 долларов, как и всем. Романцев сначала не хотел брать, потому что, дескать, не играл. Но я сказал:

– Ты член коллектива, и если бы не сломался, играл бы обязательно.

Только тогда он взял деньги. Может, с тех пор – а было это в 1979 году – у нас сложились теплые отношения.

В 1996-м я поехал в штабе Романцева на чемпионат Европы в Англию, причем получилось это абсолютно случайно. Им в делегацию переводчиком назначили какого-то корреспондента, но он подхватил серьезное воспаление легких. А я оказался рядом и попросил Иваныча меня взять.

– Да с удовольствием! – согласился он.

В клуб Олег Иванович до поры меня не приглашал, но я бы и не пошел. Поскольку работал в то время в итальянской рекламной фирме – так распорядилась судьба. И зарабатывал там две тысячи долларов в месяц – в начале девяностых это были фантастические деньги. В Спорткомитете получал двести, и когда пришел к Колоскову и Тукманову писать заявление об уходе, они меня обняли и расцеловали, узнав, какая у меня будет зарплата.

А уже в 2001-м произошла довольно странная история. Неожиданно позвонил Романцев. Они заканчивали сезон матчем Лиги чемпионов во Франции с «Лионом». Олег сказал, что хочет пригласить меня в тренерский штаб, и я с радостью ответил согласием. Отдал трудовую книжку, оформился, работаю помощником, никаких претензий нет.

Вдруг однажды звонит Шикунов и просит зайти в клуб – меня и Юру Дарвина, тренировавшего вратарей. Заходим, а он говорит:

– Ребята, принято решение освободить вас из команды.

– Иваныч знает об этом? – спрашиваю.

Шикунов ответил – да, мол, знает. И я тут же написал заявление по собственному желанию. Словом, как неожиданно меня в «Спартак» взяли, так же неожиданно через девять месяцев и освободили.

Почему – не знаю. С Романцевым потом долго не мог пересечься, а когда состыковались, он сказал, что это и для него оказалось неожиданностью. Стало понятно, что кто-то выше там решает подобные вещи, от него уже не все зависит.

Считаю, хорошо, что он помогал Карпину в роли тренера-консультанта. Тренер же не семи пядей во лбу, всего не увидит. А такой опытный человек, как Олег, незамыленным взглядом разглядит и объяснит. Мы с Романцевым всегда рады встрече. Последний раз, увидевшись, обнялись и расцеловались. У нас очень добрые отношения. Кстати, еще при Романцеве клуб мне положил пенсию – 5800 рублей.

* * *

Сейчас футбол, конечно, совсем другой – и атмосфера вокруг него тоже. Помню, в 1962-м весь двор провожал меня на домашний матч с киевским «Динамо». И советовали они мне… «убить» Лобановского. Даже результат им был неважен – только «убей» этого рыжего гада! И я, заведенный такими напутствиями, уже на пятой минуте «ошпарил» его прилично.

Больше, правда, каких-то особо жестких столкновений не было – он понял, что от меня лучше держаться подальше. Когда они улетали, я подошел к нему и признался в дворовом напутствии. Он только рукой махнул:

– Да брось ты, ничего страшного.

И мы пожали друг другу руки. Потому что грязно, сзади я никогда не бил.

Вообще, меня ребята со двора на все сборы провожали и говорили:

– Попробуй только зазнайся! Мы тебе таких навешаем, если нос задерешь или играть за «Спартак» плохо будешь!

А учитывая, что за «Спартак», как я уже говорил, болел весь наш двор на Бережковской набережной, эти угрозы вполне могли возыметь действие. И после поражений не самые приятные разговоры во дворе были, и никуда от них было не деться. Зато и чувства реальности мы никогда не теряли. Нынешние же ребята после матчей сразу по машинам, за компьютеры… Живое общение исчезло, и как его восстановить – не представляю.

В знаменитом матче в Ташкенте, когда мы при 0:2 переломили ход игры, выиграли, и с этого начался наш чемпионский рывок, я участвовал. Вышел на замену во втором тайме. Сорок градусов, играть невозможно. Но хозяева и сами рухнули, хоть и привычные. Уже несколько лет спустя после игры разговаривал с ними, и они жаловались:

– Вам-то что – приехали и уехали, а мы каждый день в этой жаре играем, и привыкнуть к ней невозможно…

Мы тогда пересилили себя, Рейнгольд сравнял счет, Хусаинов забил победный – и после того до конца сезона у нас было всего две ничьи.

В конце сезона-1969 произошла занятная история. 10 ноября у нас была последняя игра чемпионата – с ЦСКА. А киевляне шли на втором месте, отставая совсем на чуть-чуть и имея игру в запасе, и если бы мы проиграли, то Киев мог стать чемпионом.

Перед игрой встречаемся с Альбертом Шестерневым. Я ему:

– Алик, неужели вы будете биться? Это считай, что вы за Киев сыграете.

– Да нет, конечно, лучше, чтобы вы выиграли!

– А нам надо выигрывать.

– Получится так получится, ничего мы отдавать не будем. Единственное, если вы выиграете и Старостин пойдет квартиры выбивать – может он за меня словечко замолвить, чтобы мне тоже квартиру выделили?

Потом была совершенно нормальная игра, никакого «договорняка», и Шестернев выглядел отлично. Выиграли мы с трудом, 1:0, Коля Осянин забил свой очередной мяч.

Еще одна замечательная история связана у меня со Львом Ивановичем Яшиным. Незадолго до того Бесков первый раз взял меня в первую сборную – тогда я был в олимпийской. После тренировок принято было оставаться и «подтягивать» слабые места – у кого удар, у кого еще что-то. А я бил Леве пенальти. Спрашивал у него, и куда он «по заказу» просил, туда и бил. Штук двадцать после каждой тренировки пробивал. Ничего страшного: обед на сборах от нас никуда не убежит.

И вот «Спартак» играет с «Динамо» в полуфинале Кубка. Рейнгольда сбивают, причем до штрафной, сантиметров за восемьдесят точно, а может, и за целый метр. Судья дает пенальти. Правда, к тому времени уже вели 1:0, Амбарцумян забил. Сто три тысячи народу на трибуне. Понимал ли, что пенальти «липовый»? Понимал, конечно. Но говорить ничего не стал и отказываться бить – тоже. В результате мы и «Динамо» тогда прошли, а в финале – «Шахтер». И Кубок выиграли.

Обычно пенальти у нас Севидов бил. Разводил мяч и любого вратаря по разным углам, но Юрка не играл – дисквалификация. И я предложил себя. А мы тогда в «Спартаке» вывели правило, согласно которому пенальти бьют холостяки. Почему-то считалось, что у них более устойчивая психика, к тому же, если не забьешь, жена пилить не будет. Мы сами это придумали.

Ставлю мяч на «точку». Яшин вот-вот должен был «Золотой мяч» получить. У меня мелькают такие мысли: передо мной – лучший вратарь мира, а я кто такой? Начинающий защитник. Хотя мы с ним на «ты» были, и он меня звал «молодой». Ну не забью – что с меня взять?

Разбегаюсь – и показываю, что буду бить в правый нижний, а в последний момент как завернул в левый верхний! А Яшин кинулся туда, куда я вначале показал – поверил, что туда и буду бить. Он-то думал, что я простачок, как на тренировке сборной – куда показал, туда и пробью. И, когда Яшин завалился в другой угол, у меня вырвалось:

– Куда ж ты, Вася?

Почему Вася? А тогда песня была популярная – «Мой Вася», и мы друг другу часто говорили: «Вася, ты куда?»⁵ Лев Иванович, конечно, разозлился. Во-первых, пенальти незаслуженный, плюс еще я «накормил» его, отправив мяч в другой угол. Яшин выбил мяч в направлении нас, но попал не в меня, а в Рожкова.

Извинений с моей стороны не последовало, но потом мы встретились в сборной, и я ему осторожно:

– Лева, ты на меня не обижаешься?

– Да ну брось ты! Все, проехали! Проиграли так проиграли.

* * *

История с Севидовым – это кошмар какой-то. Нашел же кого сбить – академика Рябчикова, разработчика топлива для ракет! Помню, в нашем доме на Савеловском жил и Леша Корнеев, а его двоюродный брат работал таксистом. Сижу спокойно дома, и вдруг прибегает жена этого парня и говорит:

– Геша, езжай скорее в Центральное ГАИ – Севид человека сбил!

Я не поверил:

– Таня, знаешь, сколько раз меня уже за изнасилование «сажали»? Это все слухи.

Но она сказала, что муж только что приехал и сам видел, как на Котельнической все это произошло. Поехал на проспект Мира и только подъезжаю, как Юрок выходит. Без наручников. Лицо чуть в крови, видимо, стеклом поцарапало. Сказал, что сбил человека – ехал быстро, а тот стал метаться туда-сюда.

Составив протокол, его отпустили, взяв подписку о невыезде, и он на тренировку в Тарасовку поехал. Суд был в феврале или марте. Мы-то не знали, какую шишку он сбил, нам только потом сказали. Как говорится – судьба.

Как-то ехал в аэропорт Внуково, и меня тормозит лейтенант милиции. И просит куда-то по пути довезти. Говорит, что ему знакомо мое лицо – не футболист ли я? И не мой ли друг Севидов человека сбил? Да, говорю. Тогда он сказал, что его друг был охранником этого Рябчикова, и после аварии его сразу же разжаловали из капитанов в рядовые и выгнали с работы. Бывают же такие совпадения…

Тот милиционер рассказал мне, что академик пошел в кинотеатр «Ударник» с охранником, а после кино сказал, что прокатится на кораблике. «Чайку» отпустил и прокатился. Охранник был с ним, перешел улицу нормально, а тот стал метаться. Я на суде присутствовал, тяжко было. Меня тоже опрашивали, но я-то уже после случившегося приехал.

Присутствовал только на одном заседании, потом уехал в Самарканд на сборы и из телеграммы от знакомых узнал, что дали Юрке десять лет общего режима… нет, строгого. В итоге он отсидел меньше, отпустили.

Мы с ним не переписывались. Старостин всем нам сказал:

– Не рекомендую ни посылки отправлять, ни письма, а то вы можете лишиться выезда…

Время-то было советское, и дело составили чуть ли не политическое – государственный человек погиб. Общаться начали сразу после того, как он вышел. Севидов понимал ситуацию и ни на кого обиды не держал.

Вскоре после случившегося с Юрой убрали Симоняна со Старостиным. Авария случилась в октябре, а сняли их в конце сезона. Для них это стало шоком, они не ожидали. Вызвали куда надо и предложили написать заявление по собственному желанию.

* * *

Как в 1971 году удалось забить на последней минуте в финале Кубка с ростовским СКА – это отдельная история. Мне было двадцать девять, я отправляю первую жену с сестрой на курорт в Палангу. И один готовлюсь к матчу. Со стопроцентной концентрацией, ни грамма! Сижу вечером под иконами, которые были у меня на старой квартире, и думаю: «Скоро уже тридцать, надо какой-то яркий след в футболе оставить…»

Обычно я на все игры ездил на машине из Тарасовки. Симонян, помню, только мне и Маслаченко разрешал ездить на машинах до Лужников. А тут решил поехать, как все, на электричке. Наступает день игры, подхожу к кассам, покупаю за два рубля билет. Смотрю, на перроне стоят и ждут поезда несколько наших молодых ребят, и буквально все трясутся. У одного от страха синяя морда, у другого – красная. Подхожу и спрашиваю:

– Вы чего?

– Нет, нет, ничего особенного!

– Ну я же вижу, что с вами что-то не то. Вы же едете в футбол играть, любимым делом своим заниматься. Чего вы боитесь? Сыграете как умеете.

– Да нет, все в порядке!

А я возьми и скажи:

– Ну, если надо будет, все сегодня сам решу.

Как будто провидение какое-то! Идет последняя минута, мы проигрываем – 1:2. А дополнительного времени тогда еще не было – в случае ничьей назначали переигровку. Играл защитника, и вдруг мне как будто голос сверху: «Ты же обещал ребятам!» Пошел ва-банк. Вбросил аут, получил мяч обратно от Силагадзе – и как ударил со злостью в ближний угол! Это была чистая «пенка» вратаря, Левы Кудасова. На следующий день 1:0 выиграли. Тоже я ударил по воротам, голкипер парировал, и Колька Киселев добил мяч в сетку. Так и выиграли Кубок СССР.

Еще один запоминающийся гол забил двумя годами раньше, в 1969-м. Какая у нас была чемпионская команда! Мы же киевское «Динамо», три года подряд перед тем бравшее золото, оба раза в том году «завалили». Великого тренера Виктора Маслова обыграли. В Москве – 2:1, я победный гол забил. Мне он нравится даже больше, чем тот, который Ростову. Там стой вратарь нормально – и нет гола, и нет моей славы. А тут действительно Осянин с Хусаиновым здорово разыграли, вывели меня один на один, и я разобрался.

А в ответном матче самые знаменитые эпизоды – это, конечно, победный гол Осянина и то, как Кавазашвили два штрафных от Серебрянникова выловил. Анзор говорил, что главное для него – видеть момент удара. Как сейчас помню – метр до линии штрафной, мы становимся в «стенку», оглядываемся и делаем небольшой зазор между двумя частями «стенки», чтобы вратарь видел момент удара. Кавазашвили в красивом прыжке тащит мяч из «девятки», и тут судья заставляет перебить удар, потому что Серебрянников ударил без свистка! Второй раз он пробил уже в другую «девятку» – и вновь Анзор вытащил. После чего стало ясно, что Киев нас не обыграет. У нас вообще сложилась такая тенденция: приходит новый вратарь – и «Спартак» становится чемпионом. Так было в 1962-м с Маслаченко, в 1969-м с Кавазашвили.

* * *

Много есть причин того, почему мы девять лет уже не можем вернуть себе чемпионский титул. Другие команды усиливаются. Селекция, подготовка – все важно. В каких-то сезонах по квалификации тренеры не тянули. Нет такого лидера, каким был тот же Дима Аленичев – мы с ним хорошо знакомы. Были даже вместе на съемках фильма, в грязи в футбол играли, а кино вроде бы так и не вышло…

А еще, чтобы стать чемпионами на поле, надо быть чемпионами везде – и по приобретениям, и по зарплатам. До этого нам сейчас далеко.

Но нельзя говорить, что, кроме названия, у «Спартака» ничего не осталось. Хотя, конечно, играть нужно лучше. И нынешняя команда – еще не настоящая, не чемпионская. Как сказал классик: «Печально я гляжу на наше поколенье»… Станут чемпионами – вот это и будет настоящий «Спартак».

Только когда это произойдет?..

* * *

…Чемпионом «Спартак» станет через пять с половиной лет после смерти Логофета. Но золотая команда Массимо Карреры развалится столь стремительно и скандально, что этот самый взгляд на поколенье – увы, уже не от Геннадия Олеговича, а от тех, кто жив – никак не станет менее печальным. Драмы в том, что творится в «Спартаке» последние лет двадцать, много. А вот достоинства – очень мало.

Того самого достоинства, которое отличало спартаковцев времен Логофета – достоинства, без ощущения которого у меня не возникло бы мысли написать эту книгу.

Валерий Рейнгольд. «Старостин сказал: “С твоей фамилией пробиться в сборную будет тяжело”. Но я не стал ее менять»

Так вышло, что этот монолог спартаковской «электрички» шестидесятых при его жизни не публиковался. Мы с Валерием Рейнгольдом записывали его в 2013 году для так и не вышедшей книги – и в итоге он остался в архивах. Время для публикации настанет гораздо позже…

По фразе: «Послезавтра позвоню Анатолию Константиновичу Исаеву, поздравлю его с днем рождения» удалось установить даже точную дату разговора – 12 июня 2013-го. Родной для Рейнгольда «Спартак» тренировал Валерий Карпин, сборную России – Фабио Капелло. Крепко досталось обоим – таков уж был неподражаемый Рейнгольд, – и не только им…

Он скоропостижно скончался в 2019 году на ветеранском турнире в честь 110-летия со дня рождения легенды «Спартака» Владимира Степанова. Наверное, это мечта для любого футболиста: уйти в старости, но на «рабочем месте», которому отдана вся жизнь. Пусть даже и не играя за ветеранов, как когда-то Сергей Сальников, а наблюдая за ними.

А монолог, который вы прочитаете ниже, абсолютно характерен для этого очень настоящего, веселого и честного человека, который обожал свой «Спартак», но всегда говорил о нем – да и обо всем! – то, что думает, и ему было глубоко наплевать на то, как на это отреагируют облеченные любой властью люди. В нем каким-то фантастическим образом не поселился внушавшийся любому советскому человеку страх сказать что-то лишнее. Он жил и говорил без компромиссов и внутреннего цензора. Таких людей сейчас становится все меньше и меньше.

– Не надо обижаться на критику! – восклицал Валерий Леонидович в нашем разговоре. – Критика – это великая вещь. Без нее жизни нет.

Если мы с вами свободные люди, уверенные в честности того, что делаем, и не боящиеся ничьих оценок, – с этим тезисом только согласимся. А потому давайте рассматривать даже самую жесткую его критику, оценки людям и событиям, которые тогда дал Рейнгольд, как исторический документ почти десятилетней давности. Не обижайтесь задним числом, тренеры и футболисты, если он по вам даже танком прошелся.

Он. Так. Думал.

Из ряда цитат видно, что порой его заносило – ну так не ошибается тот, кто не рискует. Сегодня он о ком-то из этих людей мог бы высказаться совершенно иначе – в отличие от тех увлекательных рассказов о собственной жизни и карьере. Но значимость его оценок – как раз в том, что они были даны в моменте.

И останавливали время.

* * *

У меня был отличный шанс попасть в сборную СССР. Однако помешали… некоторые нюансы. Николай Петрович Старостин сказал:

– Тебе в сборную тяжело будет пробиться с такой фамилией…

Но я ответил, что менять ее не буду.

В 1963 году мы играли с тбилисским «Динамо» в Москве, а у грузин такая балда⁶ была! В «Лужниках» собрались сто три тысячи и еще тысяч пятьдесят – вокруг стадиона. Я вышел на замену при счете 1:1 и сразу же забил! 2:1!

На следующий день Старостина вызвал к себе идеолог ЦК Михаил Суслов. Николай Петрович мне потом передал их диалог.

– Это что у тебя там за фамилия? – спросил Суслов.

– Посмотрите, как народ его принимает, – парировал Старостин.

Больше его на эту тему никуда не вызывали, прямых гонений на меня за еврейские или немецкие корни не было. Но время в политическом смысле было сложное.

Отец у меня был еврей. В ЦСКА играл Борис Разинский, в «Торпедо» – Давид Паис, а потом Миша Гершкович. Пробились не потому что евреи, а потому что талантливые ребята. Ну а в сборную я не попал еще и из-за страшной конкуренции. В том поколении можно было составить пять-шесть почти равных сборных. Одних крайних нападающих, кроме меня, сколько было – Апухтин, Численко, Месхи, Еврюжихин, Метревели, Хусаинов.

Скорость моя – да, но у нас многие были быстрые. Численко, Хусаинов, Месхи… Никогда в жизни не говорил, что быстрее всех. Ведь одно дело – просто бежать, а другое – на скорости еще и мяч контролировать.

Когда «Спартак» играл с «Торпедо» или с киевским «Динамо» – надо было видеть, что творилось в «Лужниках». Такое было впечатление, что трибуны сейчас разломятся напополам и все рухнет. А какие футболисты! Уверен: будь у нас открытая страна, имей мы возможность выехать и играть за любую профессиональную команду на Западе, у нас бы половина высшей лиги выступала в «Милане», «Барселоне» и где угодно. Великолепное поколение, просто чума. Притом что мы были зажаты, жили по инструкциям ЦК КПСС. Но витал какой-то фанатизм, и таланты были потрясающие! Хотя никто этих ребят не обучал, условий не было. Что их могло обучать – Ширяевка? Пыльное поле без травы, которое во время игры пять раз машина поливала?

Все таланты рождались во дворе. И в следующем поколении так же было – Юра Гаврилов, Федя Черенков… Это сейчас в футбольном мире творится полное безобразие. Ни за что деньги платят! Читаю, что Карпин хочет выставить Билялетдинова на трансфер. А как ты его отдашь, если он получает три миллиона евро? И за что получает? Пешком по полю ходит, в Англии потерял все, что у него было. И не он один. Это был отвратительный опыт для наших футболистов, потому что играть не умеют. Они думают, что если раз-другой по мячу ударили, то все сразу получится. Там надо полностью отдаваться игре, а они здесь привыкли дурака валять. Никто не зацепился, вообще никто. Там из России ждали игроков, которые любой клуб поднимут, а вроде известные наши футболисты так обкакались! И сейчас их все меньше и меньше зовут.

Это от избалованности, разболтанности. Наши футболисты – как жирные, упитанные коты. Не дай бог что-то сказать им, тебе в ответ моментально прилетит, как Эмери от Дзюбы: «Тренеришка». Или Широков что-нибудь покажет трибуне.

Меня тоже зрители обижали часто. Кто-то Электричкой называл, а кто-то – Всадником без головы, бестолковым. Ну и что? Нельзя даже на Всадника без головы обижаться. Болельщик имеет право говорить все, что хочет, а футболист должен понимать: он играет для него. Благодаря болельщику он стал миллионером. Не надо из себя никого строить, ты просто футболист!

Наше поколение отличалось от нынешнего. Мы были голодные, неустроенные, жили в безобразных условиях, но умели не обращать на это внимания. У нас единственной любовью был футбол. А когда я узнал, что мне еще и деньги будут за него платить… Так и спросил Никиту Павловича Симоняна, первого моего главного тренера в «Спартаке» – за что, мол?

– Как, за что? За работу твою.

Хотя профессии «футболист» тогда не существовало, и в трудовой книжке было написано «Инструктор по спорту».

* * *

Я родился в феврале 1942 года. Сам не знаю, как мое поколение выжило. Матери по гроб жизни благодарен, не представить, через что она прошла. Уже после войны работала связистом, оператором в научном цеху у «Красных Ворот», связанном с разработками Константина Циолковского. Это нас и кормило.

Отца у меня как бы и не было – ушел на фронт, потом вернулся, но бросил нас с братом и сестрой. Один кусок хлеба мы делили на троих. Только в 1949-м карточную систему отменили, до того питались по карточкам. В итоге выросли приличными людьми.

А на то, что увлекся футболом, повлияла черная тарелка, репродуктор, с голосом Синявского, который так здорово вел репортажи, особенно из Англии, когда динамовцы туда поехали! Он вещал на всю нашу коммуналку у трех вокзалов, на пять-шесть комнат. Мне три года было, а я не то чтобы отчетливо, но помню.

С Вадимом Святославовичем потом познакомились. Хороший мужик. Он всегда приходил на наши игры с московским «Динамо», мы обнимались. Ну, врал… А как не врать? Это надо делать красиво, и у него получалось. Тем более что не по телевизору, а по радио, никто не проверит. Репортажи вел сумасшедшие!

А Николай Николаевич Озеров? Отец родной! Говорил:

– Валера, ни в коем случае нельзя показывать симпатию к какому-то клубу!

И я старался не показывать, хотя за «Спартак» очень переживал. А сейчас комментаторы что творят!

Меня в пятнадцать лет из «Динамо» в «Спартак» переманили. Там был скандал, конечно. В то время тяжело было переходить из таких военных организаций, как «Динамо». Тренером сборной Москвы по моему возрасту был спартаковец Васильев. Вот он и уговаривал: деньги, мол, будут платить. Но дело не в деньгах было, а в отношении к «Спартаку». Я ему и в динамовское время симпатизировал – влюбился в эту команду, когда в 1956 году увидел, как она «Буревестник» из Кишинева 9:2 разнесла.

И перешел. Месяц не давали играть, но потом разрешили. Конечно, рисковал, потому что руководство «Динамо», великие динамовцы – Соловьев, Семичастный – сначала уговаривали, а потом прямо угрожали. Но вышло так, как вышло, и я об этом абсолютно не жалею.

А то, что «Динамо» меня подметило – это случай. Леонид Соловьев, игравший центральным защитником и живший на Новой Басманной, шел мимо, а мы, пацаны, мяч гоняли. Остановился, подозвал меня, написал записочку, попросил на следующий день прийти с ней в «Динамо». Пришел, взяли в одну секунду, форму дали – и пошло-поехало.

* * *

В 1959 году я выиграл Кубок среди производственных коллективов в одной команде с будущими великими хоккеистами – братьями Майоровыми и Старшиновым. Мы с Борей и Славой по сей день дружим, они зовут меня на хоккейный «Спартак», я вручал даже приз лучшему игроку матча! Они играли только в Москве, а на финальную часть не ездили. Борис с Женькой здорово бежали, были крайними нападающими, злыми, как в хоккее. Конечно, они могли бы и в футбол заиграть. Славка все-таки бежал слабовато. Боролся – да, но у нас же не хоккей.

С хоккеистами-спартаковцами мы вообще дружили. С Виктором Шалимовым, Владимиром Шадриным. Шалимов рассказывал: Брежнев приходил на матчи своего любимого ЦСКА и иногда… засыпал. Первый период закончился – а он храпит. Сразу включали музыку погромче, чтобы храп не был слышен…

Но вернусь в свою юность. Я был моложе всех, семнадцать лет, быстрый, вот меня в ту команду и взяли помочь. Закончил восемь классов, и Николай Петрович, взяв меня в дубль, сказал:

– Мы потом тебя в вечернюю школу молодежи отправим, а пока устроим в артель, чтобы деньги были. Не имеем права пока тебе платить – слишком молодой.

И вот нас с Толиком Фирсовым, гениальным хоккеистом, устроили в артель в Лялином переулке. Получали три копейки, конечно, но я вроде как уже работал, поэтому меня и имели право заявить на Кубок производственных коллективов. Хотя что это была за работа? Приходили, приносили работягам-болельщикам водку и уходили.

А финал тот проходил в Тбилиси. Выиграли его 1:0 у команды краснодарского электролампового завода. Я был моложе всех лет на пять-шесть, но этот опыт наверняка помог мне в настоящий «Спартак» попасть.

Хотя, честно говоря, не думал, что заиграю. Мы жили в одной комнате с Севидовым, и Юрка дал мне важнейший совет:

– Делай свое дело. Как играл в пацанах – так и здесь играй. Никого не слушай – ни Симоняна, ни Дементьева, ни Старостина. Делай то, что умеешь делать. Природа дала тебе скорость – и используй ее при каждом соприкосновении с мячом. Насколько тебя хватит – настолько и хватит.

Хватило лет до двадцати восьми, когда скорость начала падать.

Или Тищенко Николай Иваныч, который со сломанной ключицей в полуфинале Олимпиады в Мельбурне играл, – золотой человек! Любил говорить мне:

– Сильнее тебя никого нет. Что бы тебе Симонян или Дементьев ни сказал – ты самый сильный!

Психологически это очень помогло. В этом поколении все были потрясающими людьми. Уже не играя за «Спартак», они все приходили в нашу раздевалку, когда мы приезжали в Лужники на матчи. Тищенко, Парамонов, Сальников… Для них двери были открыты.

Это была одна семья. Свои люди, посторонних нет. Встанут в уголке у стенки и смотрят. Сами, без разрешения, к тебе не подойдут. Сначала Симонян как главный тренер говорит, на что надо внимание обратить, потом Николай Петрович. А когда все это закончится, Старостин скажет: «Подойдите, подскажите». И Никита Павлович это приветствовал, потому что в схемы нас не загонял. Разрешал, допустим, нам с Хусаиновым меняться краями, когда что-то не идет.

Или играем с ЦСКА. Выхожу против Володи Пономарева, игрока сборной, очень быстрого. Тот же Тищенко ко мне подходит: «Не подпускай его к себе, договорись с Амбарцумяном: только он на тебя бросается, ты с ним в “стеночку” – раз, и набираешь. Пока Володька развернулся – тебя уже нет».

И все работало, потому что мы понимали, какие люди нам это говорят. Такой опыт громадный! Вот что такое преемственность. А кто сейчас Дзюбе подскажет, когда он зацикливается на чем-то одном – и не получается? Талант-то потрясающий!

Не думаю, что он выйдет на новый уровень. Характер иногда показывает, но побольше двигайся! Как он прыгает – с таким-то ростом, фигурой, с шикарной фактурой? Прыгни, локоточки поставь, кому-нибудь засади. Вместо этого он все время валяется на земле. Так не годится. Думаю, что ничего у него уже не получится…⁷

* * *

В 1962-м, после чемпионства, «Спартак» дал мне однокомнатную квартиру на проспекте Вернадского. Это было еще до женитьбы. До того жил в коммуналке. Хотел с родителями в квартиру въехать, но Николай Петрович говорит:

– Ну какие родители? Тебе надо отдыхать. Поживешь один, а там видно будет.

В то время получить квартиру было великим счастьем. «Спартак» мне их дал три. Команда была бедная, но руководство Москвы болело за «Спартак» и делало для игроков все, что возможно.

У меня всегда было много прозвищ. О том, как называли болельщики, уже говорил. Симонян любя звал – Рейнгольдик. Логофет почему-то прозвал Кисой. А Маслаченко – Рексом. Потому что быстрый. Однажды от него я и убежал. Прямо на поле.

Выходим на разминку перед матчем против «Динамо». Маслак говорит:

– У меня мандраж какой-то, побейте.

В один из эпизодов он мяч отбивает, и я метров с шести ему как дал в самый лобешник! Кепка у него была красивая, букле, в Столешниковом покупал, – в «девятку» влетает.

И он за мной припустил! Сто тысяч смотрят, я от него несусь. Поди догони. В это время Николай Петрович выходит из раздевалки, садится на трибунку там, где раньше сидели запасные, очки протирает, смотрит – и ничего понять не может. Мы бежим по гаревой, команда по пустым воротам бьет.

– Никит, – спрашивает он Симоняна, – а что эти два м…ка делают, Маслаченко с Рейнгольдом?

Тут выходит судья, Ваня Лукьянов, хороший арбитр был! Дает нам свисток построиться в тоннеле, а я в песочную яму встал. Лукьянов говорит:

– Не могу вас вывести – Рейнгольда нет, давайте его сюда.

– Иди, не трону! – орет мне Маслаченко. Я подошел, он мне на ухо говорит: – Забьешь – я забыл.

В итоге зарабатываю пенальти, и мы выигрываем. Лева, Лев Иваныч, при выходе один на один двинул так, что меня нашатырем откачивали. Я вправо его обкидываю, и он мне двумя руками как дал! Глаза открываю – и в это время Геша Логофет бьет пенальти. Забивает и кричит:

– Тащи, Вася!

Яшину, лучшему вратарю мира! Лева взял мяч из пустых ворот – и как засадил! Только по Логофету промахнулся и попал в Славку Амбарцумяна, а рикошетом от того – в Гилю Хусаинова. Тот поворачивается:

– Лева, ну я-то здесь при чем?

– Да ты вообще шпана!

Но на Яшина никто обид не держал. Идем в автобусы, он мне в коридоре говорит:

– Валер, понимаю – больно, я не прав. Ну, это футбол.

– Лев Иваныч, о чем речь? Все нормально!

– Но этот хам Логофет! Какой я на … Вася!

И все это было совершенно по-футбольному. А Яшин перед тем за нас ездил во Францию играть, и мы с ним в одном номере жили.

Нет, в спартаковской форме он на те игры не выходил. «Спартак», усиленный Яшиным и Витей Понедельником, поехал на один матч как сборная Москвы. Первый тайм Лева стоял, второй – Маслак. В номере у Яшина было три блока «Беломора», и он смолил папиросы одну за другой. И говорил:

– Кури, Валера, я знаю, что ты куришь.

– Да как можно, Лев Иваныч!

– Кури, твою мать, сюда никто не зайдет.

Понедельник, кстати, в «Спартак» из Ростова и перешел ненадолго, мы с ним в паре были. Но астма его замучила, и Витя закончил, так и не сыграв за нас ни одного официального матча.

В 1962-м Маслаченко долго не разрешали перейти из «Локомотива» в «Спартак». Скандал был, работники ЦК даже подключились. Но Николай Петрович был вхож к Суслову, и на таком уровне решалось все. Думаю, если бы Маслаченко тогда не пришел – чемпионами бы не стали. Вратарь от бога! При этом как цапля – все пальцы от переломов гнутые. А хватка – мертвая.

Володька правильно рассказывал, что через своего тестя, влиятельного человека, помогал вернуть Старостина после его увольнения из «Спартака» в 1965-м. Так и было. Профсоюзы накатили на Николая Петровича, убрали его. Назначили Сосульникова, партизана какого-то. Потом вдруг пришел Петя Болотников, марафонец, олимпийский чемпион.

– Я у вас буду начальником, – говорит.

Приехал весь в медалях, штук пятьдесят навешал на пиджак – тот тяжеленный стал.

– Вот такой м… будет у нас начальником, – мрачно отреагировал Нетто.

Но его так и не назначили. А Старостина после сезона вернули назад.

Вообще, Маслак был классный парень! Несколько лет назад, когда он еще был жив, ребята с «НТВ-Плюс» подарили мне кассету с нарезкой эпизодов из матча с «Марселем», когда я забил. Она так меня обрадовала! 3:0 вели в первом тайме, а потом Маслак там такие напускал… Французы навешивают – он мимо пролетает.

Я посмотрел и говорю:

– Володь, ты видел эту кассету? Ты же пеночник и стоял у нас в «Спартаке» по блату!

Он ржет, и я ржу. Классно, когда люди с чувством юмора. А вратари – все пеночники! И если приз лучшего игрока матча голкиперу дают – значит, команда вообще не играла!

* * *

Однажды я в высшей лиге мячом в мороженщицу во время игры засадил. Так, что она вместе со своим сундуком упала! Тогда же они как ходили по трибунам – спереди ремень, а сзади сундук, из которого пломбир вытаскивали. Один на один выхожу, как дал – а мяч чуть-чуть мимо пролетел. А по первому ряду, на свою беду, идет эта мороженщица – и на поле, конечно, не смотрит. Так она и брык – свалилась со своим мороженым. Народ хохочет, пломбир весь рассыпался. Юрка Севидов мне кричит:

– Только мороженщицам забивать и можешь!

Я даже Сергея Сальникова на поле застал, который был на семнадцать лет старше меня. Шутник был, опеку взял надо мной. Говорит:

– Я в день игры проверю. Если у тебя лоб блестит – отыграешь на «пятерку», если нет – ничего не получится.

Утром к зеркалу подхожу, к Севидову, соседу по номеру, поворачиваюсь, он головой качает:

– Не блестит… Сделай что-нибудь. Помажь бриолином!

– Он увидит!

Чуть-чуть помазали. Сальников заходит, смотрит:

– Блестит. Но не так. Ну ничего, игру не провалишь.

Такие были шутки и обычаи.

Еще объяснял, как с первой ноги бить, не пропускать под дальнюю, даже если она рабочая. Или говорил:

– Запомни: мяч должен лететь штык-лопатой!

Это значит – на высоте сорок сантиметров. Потому что на такой высоте мяч и в ногах не застрянет, и выше не улетит. И может случиться какой-то рикошет. Мы это все впитывали.

Сергей Сергеевич любил красиво одеваться. В зеркало смотрелся, что по тем временам редкостью было. Всегда подтянутый. В послевоенные годы говорили, что самый красивый футболист – Бесков из «Динамо», но Сальников не соглашался:

– Самый – это я!

И в то же время – неряха жуткий! Как снимет костюм – трусы и носки рваные. Бутсы кидал в угол. Непонятно, как все это в нем сочеталось. А какой он злой в двусторонках был! Ему сорок лет, а он носится, в стыки идет.

– Я тебе сейчас врежу!

Приходилось отвечать:

– Ты меня сначала поймай!

Думаю, это правда, что Сальников был внебрачным сыном Николая Петровича. Многие об этом говорили. Он и главным тренером «Спартака» полгода при мне был. Его не убрали, Сергей Сергеевич сам за деньгами поехал в Шахты Донецкой области. За год такой куш сорвал в команде класса «Б»!⁸

Старостины – джентльмены! Одевались красиво. Их костюмы с иголочки, галстуки – это был пример для всех. Ботинки всегда начищенные… Когда мы приезжали в Тарасовку и Николай Петрович встречал нас в таком виде – это сразу внутреннее уважение к человеку вызывало.

Красиво говорили, много шутили – и все по делу. Для ребят делали многое: с квартирами помогали, телефоны ставили – а тогда это было непросто, – разные бытовые услуги обеспечивали. Как таких людей не любить?

Андрей Петрович обожал на ипподром съездить, на лошадок ставки сделать – заводной парень был! При этом такого уровня человек, что стал одним из руководителей Федерации футбола СССР и начальником команды в сборной. Яркие, видные люди. И без какого-либо высокомерия по отношению к другим.

А как Николай Петрович сделал главными тренерами людей, у которых опыта тренерского или вообще не было, как у Симоняна, или мало и только в низших лигах, как у Романцева! И все сработало!

Если брать историю клуба, то все, кто тренировал красно-белых в советские и ранние российские времена – спартаковцы. За редчайшим исключением. Николай Петрович вообще со стороны никого не брал, кроме Бескова, которого всучил ему Андрей Петрович, родной брат. Они с Константином Ивановичем в связке работали в сборной. Иначе Бесков никогда порог «Спартака» не переступил бы.

Но и Андрей, и вслед за ним Николай Петрович не ошиблись. Как тренер Бесков – талант сумасшедший. И многое сделал для «Спартака».

* * *

Когда Николай Петрович разом перевел Симоняна из игрока на должность главного тренера, перестроиться было несложно. В команде к Никите Палычу относились с потрясающим уважением. Его любили и те игроки, которые при нем закончили. Не обижались, а желали успеха. Хотя представляете, как ему было сложно попрощаться со всеми теми, с кем он рядом играл. Ильин, Исаев, Тищенко, Масленкин… И сделать это тактично, чтобы люди с такими достижениями это поняли и приняли.

Многим казалось, что команда после ухода этого поколения еще не скоро возродится. А мы в 1962-м чемпионами стали. Исаев с Ильиным в первом круге еще выходили, но потом молодежь их переиграла, и Симонян это вовремя понял. Но как же аккуратно надо было сделать, чтобы никакого разброда в коллективе такое решение не вызвало! Таким было уважение к Никите Палычу в команде.

Иногда надо выходить и играть за тренера. Когда проходит слушок, что тренера хотят снять с работы, ребята должны собраться. Конечно, не это поколение, где одни легионеры. Как, например, вдолбить нынешним легионерам, что надо сыграть за тренера? Им по фигу, они не поймут. А мы в 1962-м вышли за Никиту Палыча и Николая Петровича в Ташкенте, в дикую жару. Слышали, что пришла телеграмма: в случае неудачи будут оргвыводы.

После первого тайма проигрывали 0:2. Старостин заходит в раздевалку, смотрит… Машет рукой:

– Да что мы будем говорить – они ничего не понимают…

И выходит наружу. А мы все понимали. Перед выходом на второй тайм Толя Крутиков говорит:

– Ну мы что, вообще с ума посходили, в футбол разучились играть? Пусть даже проиграем – но хоть покажем что-нибудь! Нельзя только ходить!

Вышли и так начали их терзать, что нас уже не остановить было. Оглушили хозяев, и они уже ничего не могли сделать. Я тогда победный мяч забил, под перекладину. И после этого мы перевернули сезон и стали чемпионами. Тренеры должны быть такими человечными, как Симонян, которого считаю лучшим тренером в истории «Спартака».

А то вот слышали, как Капелло выгнал со скамейки отца с братьями Месси? Это полный п…! Играли в Латинской Америке товарищеский матч друзья Месси и Неймара. Команду Лионеля, так вышло, тренировал Капелло. Месси пригласил своего отца и двух братьев, сказал им сесть там, где и запасные – на скамейке. В это время Фабио приходит руководить командой и прогоняет их с лавочки. Полицейский что-то ему шепчет, а он продолжает: валите, валите. Они трое встали и ушли, после чего Месси на пятой минуте перестал играть и покинул поле. Когда это показали – думал, у меня волосы на голове вырастут! А у нас это замяли. Один раз показали случайно, но дальше, чтобы Капелло не трогать, развивать тему не стали. Значит, нашим СМИ дали указание об этом не напоминать. Сумасшедший дом!

Считаю, что должен говорить об этом. И рад, когда журналисты произносят хорошие слова в мой адрес, звонят:

– Валерий Леонидович, не хочу больше ни у кого, кроме вас, брать интервью – сплошные жопошники! Даже футболисты-ветераны ничего толком сказать не могут!

Объясняю им: они работают. Сегодня вякнут что-нибудь, а завтра придут – а его сняли с работы. Меня же снимать неоткуда. В одной статье написал в очередной раз, как гробят «Спартак». Так мне стали угрожать: «С огнем играешь. Забыл про Юру Тишкова?» А я продолжал и буду продолжать писать и говорить только правду!

Работать в футболе после карьеры игрока не стал потому, что не было желания. Работа в спорте – это разврат. Идти туда, где ты от кого-то зависишь, кому-то в одно место смотреть, как Попов Карпину – это я не сумел бы. Пошел в строительство, знакомый болельщик устроил поблизости от дома на локомотиворемонтный завод, где он работал председателем профкома.

У меня была больная тема – детей воспитать нормально. Побыть дома. Если бы пошел в футболе дальше – может, и развелся бы. И я дал себе обет: больше с футболом связан не буду. За ветеранов сыграть – это пожалуйста. Перестал это делать после того, как на моих глазах сначала Сергей Сальников в День Победы в Зеленограде начал снимать майку и умер, а потом – Коля Абрамов. Понял: ни к чему это.

Двенадцать лет работал директором стадиона в Перово, трибуну построил, забор сделал – не впустую там время провел. И в плане семьи есть чем гордиться. Старшая дочка Лена – выпускница юрфака МГУ, стала полковником в Генпрокуратуре. Катя, на пять лет младше, закончила финансовую академию. Я дал им образование, выполнил свою миссию и ни в чем перед ними не виноват. Все, что мог, детям дал!

С женой скоро пятьдесят лет будем отмечать. Она моя первая и последняя. Как и я у нее. Мы счастливы вместе. А на футболе она только один раз была. Лишь потом, когда закончил играть, поняла, что это за профессия – до этого ей было как-то до фонаря: все время у нее уходило на воспитание двух наших девочек.

Я первый из нашего поколения женился, свадьбу гуляли в доме Володи Высоцкого, и сам он заглянул нас поздравить – как и Олег Табаков, и Олег Ефремов. Юрка Севидов свидетелем был.

Поддали там, правда. Когда ехали невесту забирать, Севид Логофету машину разбил. Отец подарил Юрке «Форд», а Генка только «Волгу» новую купил. И Севид ему на Каширке как в жопу дал! Подбегает милиция:

– Вы что, пьяные?

– Слушай, капитан, мы сами разберемся, – говорю. – Уйди отсюда.

– Да кто вы такие, как разговариваете с сотрудниками при исполнении!

А как узнал – смягчился:

– Что ж вы, ребята, друг другу машины бьете?

Ну подумаешь, разбили… Все нормально!

Поколение олимпийских чемпионов всегда сидело в ресторане «Арагви», а мы ездили в Новые Черемушки. У нас друг там работал директором шашлычной. Кабинет для нас был всегда открыт.

А как мы с ними помогали друг другу мебель покупать, тащили ее! Когда квартиры начали получать, Юрка договорился с каким-то директором мебельного магазина. Поехали, купили мне такую мудянку – шкаф из толстого дерева. Двадцать грузчиков еле дотащили. Жена увидела – ахнула:

– Вы пьяные это, что ли, покупали? Выбрасывайте его через балкон!

Выиграли 6:1 в Ростове за четыре тура до конца чемпионского сезона. 6:1 – у команды, где играли такие люди, как Понедельник! Приезжаем ночью в аэропорт – рейс откладывают. Что делать? Ребята отправляют меня к таксистам: «Иди, ты шустрый». Дефицит, но у таксистов достать было можно.

Так таксист оказался нашим болельщиком. Открыл багажник – а там пол-ящика шампанского, бесплатно отдал. Я Севидова зову, других, и мы это шампанское из горла дуем. Самолет опять откладывают, шесть утра. Выпили, садимся в аэропорту, вытягиваем ноги…

И тут идет Старостин. А он же непьющий был!

– Юра, устал? – интересуется у Севида, который дубль сделал.

– Очень, Николай Петрович! – с трудом выговаривает Юрка.

Наивный Старостин подходит к Симоняну:

– Смотри, Никита, как ребята устали. Даже ноги вытянули.

– Да какое устали? Они же пьяные в дупель!

– Как? Вот заразы! Я же только что с ними разговаривал!

Севид был рубаха-парень. Мы вообще все были не жадными, не алчными. Ну да, любили посидеть в ресторане. Эх, как же скучно без этих ребят жить! Молодыми совсем ушли. Обидно…

* * *

Однажды прилетаем в Алма-Ату за два дня до игры. Игорь Нетто подходит к Николаю Петровичу и говорит:

– Валерку – ко мне в номер.

– Он же с Юрой Севидовым!

– Никаких Юр. Эта шпана начнет играть в карты. Ко мне его!

И вот я первый раз попал в нему в номер люкс и обалдел. Он меня за руку водил в буфет в гостинице – да везде. Ребята хохочут. Ну а что мне делать? Вышли играть – я забил. У «Кайрата» была банда такая – грубияны страшные, били нас потрясающе. Маслаченко, помню, голову пробили. И я там на десятой минуте забил, а остальное время бодались, так и выиграли 1:0.

В три часа ночи Нетто позвонила жена, актриса Оля Яковлева. Она спрашивает:

– Игорь, кто забил?

– Да вот, баранчик, со мной рядом лежит, – отвечает он.

Это Игорь любя, конечно. У него все были баранчики. Но иногда были бараны. И совсем другим тоном.

В перерывах он говорил редко. Только когда уже игра совсем не идет, мог сказать:

– Ну что, бараны… Играть не умеют, кого набрали в команду!

А Николай Петрович его сразу успокаивал:

– Кого взяли, с теми и играй, Игорь. Не хуже тебя и не лучше тебя. Это «Спартак»!

За пределами поля Нетто был нормальным, вежливым, культурным. В общем, золотой мужик. В футболе – зверь! Разорвать мог любого и страшно не любил проигрывать. Но через десять минут остывал и становился совсем другим. Интеллектуал потрясающий. Здорово играл в шахматы, чуть ли не на уровне мастера спорта…

Мы всей командой ходили, просили, чтобы Симонян его из команды не отчислял, когда Игорь неправильно себя повел в перерыве матча с «Торпедо». Выступали те, кто постарше – Маслаченко, Гиля. И Нетто оставили. Он отдавался игре до конца, пахал как ишак.

Недаром Игорь был капитаном сборной около одиннадцати лет. Когда у человека такая самоотдача, он может материться сколько угодно – все это будут нормально воспринимать. Потому что футболисты сами выбирают себе лидера, никто им этого не навяжет. Какой бы говнистый ни был у него характер.

Играя в одной команде с Нетто, мы, молодые, называли его по имени-отчеству. Это закон! Кроме Игоря Александровича – еще Анатолия Михайловича Ильина, спокойного, уравновешенного и очень скромного человека, которого считаю своим учителем. Вообще, всем этим людям поколения олимпийских чемпионов, спартаковцам до мозга костей, кланяюсь до земли.

Я счастливый человек, что успел поиграть в команде с такими людьми. Для меня это великое счастье. Стоять рядом с ними – уже почетно, не говоря уже о том, чтобы что-то выигрывать на поле! Они все любили «Спартак» в себе, а не себя в «Спартаке». И за «Спартак» готовы были в костер броситься.

Вот только мы после матчей ехали в семьи, а Нетто – в никуда. То Яковлева сидит в ресторане ВТО, то еще где-то задерживается. Личная жизнь у Нетто не сложилась. Может, поэтому он рано ушел из жизни. Хотя Ольга попала в театр благодаря ему. Потому что Игорь играл в «Спартаке», а знаменитые актеры и режиссеры были его болельщиками.

С родным братом, который при Сталине сидел по политической статье, они долго не общались. Это Лева его пожалел и пошел на то, чтобы взять к себе жить в последние годы. В игровые годы и после них Игорь был занят женой и футболом. С футболом у него все сложилось здорово, а в жизни – беда.

Такие люди, как он, не могут быть тренерами, потому что слишком многое меряют по себе. Думают, что футболисты не так делают, как он сам бы сделал. А они так не умеют! Игорь пробовал работать – в Африку ездил, в Азербайджан. Но дело еще было в его характере.

Он страшно не любил несправедливость. И мог поставить на уши начальство, от которого зависел. Рассказывал мне:

– Валер, в Баку невозможно тренировать – одни м…ки, в футболе ничего не понимают…

В Ярославле мог директора завода на хер послать. Честный, кристально честный во всех отношениях. Таких людей мало – и они страдают, мучаются. Сами не понимая, что делают не так.

А как Нетто обожал всех животных, как кормил дворняг, которые жили в Тарасовке! Говорил:

– Они несчастные, бедные. Ты-то в кровать пойдешь спать, а они где будут?

За ветеранов мы с Нетто много играли. Его шестидесятилетие вместе праздновали. Женька Ловчев ему тогда машину подарил – новый «Москвич», иномарок не было еще. Сделали в честь Игоря турнир по мини-футболу в Лужниках с участием трех команд. В одной – Нетто, Маслак, Крутиков, Логофет, Севидов, Гиля и я, в другой – Черенков, Гаврилов, Хидиятуллин, Ярцев, Дасаев, третья – французский «Ред Стар», который мы 6:1 разделали.

А потом был концерт очень приличный во Дворце спорта, который тот же Ловчев организовал. В ресторане я подсел к Игорю, а у него слезы текут:

– Меня не будут больше за ветеранов брать…

– Игорь, – отвечаю ему, – пока ты жив, мы на руках тебя на поле вынесем!

Потом у него уже был Альцгеймер, а он еще на ветеранские матчи ездил. Я много раз в то время жил с ним в номере. Забирал у него все деньги, чтобы он их не потерял, отдавал уже в Москве.

Женька ему говорил перед игрой:

– Выйди на пять-шесть минут.

– Хорошо, – отвечал Игорь.

А потом с поля уходить не хотел, посылал, когда просили…

Мы и со Стрельцовым много за ветеранов отыграли. Классный парень! Кстати, Эдик сам говорил мне, что, играя за «Торпедо», болел за «Спартак». Он был лучший футболист мира. И, если бы играл на чемпионате мира в Швеции, еще неизвестно, выиграла бы тогда Бразилия золото или нет.

Власть Стрельцова захотела посадить – и посадила. Ничего там не было. Каждому в нашей среде известно, что дай он согласие еще до судебного процесса играть в московском «Динамо» – все вопросы были бы сняты, а дело – закрыто. Но он сказал «нет». Что ж, нет так нет. Со всеми вытекающими.

Трагедия была еще в том, что умер директор автозавода, Лихачев, очень влиятельный человек. Был бы он жив – ни за что не позволил бы, чтобы Эдик сел. Подставили его. Вообще, не пойми что творится в нашем отечестве. Сами себе плохо делаем, а потом жалеем.

Я общался и со Стрельцовым, и с Севидовым и понял, что в заключении труднее было Эдику. Юрка моментально нашел со всеми общий язык, его приняли и воры в законе, и другие заключенные. А Стрельцов поначалу повел себя немного неправильно, и его немножко побили. Но потом все устаканилось.

* * *

Молодой Севидов был парень дерзкий. У Нетто же все в игре должно было через него крутиться, тогда все молодцы. А начало атаки у нас обычно было простое. Маслак очень здорово, сильно и точно, выбрасывал мяч. Он метров на сорок бросал его на фланг Крутикову, тот пасовал Нетто – и пошло-поехало.

И однажды против «Торпедо» Крутиков, у которого была сумасшедшая скорость, посмотрел на Игоря – но не отдал, а ринулся с мячом в свободную зону!

– Лохматый, ты куда?! – орет Нетто.

Крутиков бежит, потом отдает Хусаинову. Гиля видит свободную зону справа, обыграл кого-то – и как рванул!

Теперь Нетто уже ему кричит:

– Отдай!!!

Со всеми возможными в такой ситуации характеристиками, конечно. Мы с Севидовым хохочем, хотя игра серьезная. И тут мяч доходит до штрафной, Гиля пасует Севидову – и тот с места левого инсайда бьет в штангу. Все по делу, здорово дошли до ворот.

И тут, когда Севид не забил, Нетто на него понес:

– Ты, пижон е…! Глиста!

Юрка развернулся и послал его на три буквы, назвав еще и старым.

Выиграли в итоге, приходим в раздевалку.

– Николай Петрович, – возмущается Нетто, – не могу с этими м…ками больше играть. Меня Севидов на … послал.

Старостин выслушал его и спокойно говорит:

– Игорь, ну мы же выиграли матч.

– А вы что, считаете, что если мы выиграли, то меня на … посылать можно?

– Если тебя каждый раз Севидов будет посылать, а мы будем выигрывать, я это буду только приветствовать!

– Вы такой же м…! – орет Игорь уже на Старостина.

Все смеются, включая самого Николая Петровича.

Или вот еще традиционная история. День игры. К нам в дверь стучатся. Все уже позавтракали, зарядку сделали, и Игорь Александрович орет в коридоре Тарасовки:

– Никита, что за дела? Кого набрал? Чего эти пижоны спят?

А время – десять утра, и мы действительно спим. До двух ночи разбирали, как нам играть против «Торпедо», на нервах все.

Старостин и Сальников ему говорят:

– Игорь, успокойся, да они без зарядки выйдут и «Торпедо» обыграют, оставь ты их в покое. Ну, выйдут в двенадцать часов, побегают…

– Вы их распустили, Николай Петрович!

Глаза открываем, сонные, выходим. Севидов ворчит на Нетто:

– Ну что ты орешь, спать не даешь?

Выходим на улицу, вся команда смотрит. Я ка-ак рвану через все поле, чтобы он успокоился! Севидов опять поворачивается к Нетто:

– Пока ты рот разинул – он уже на той трибуне…

Игорь Александрович расслабляться не давал. И на самом деле был прав – на зарядку люди до девяти утра все-таки должны выйти, нечего храпеть. А мы были молодые, не понимали этого.

«Дело Севидова» если и могло закончиться иначе, чем десятью годами заключения, то только если еще хуже для Юрки. Академик Келдыш вообще просил расстрела. Могли поменять статью и дать «вышку» за преднамеренное убийство. В Советском Союзе если уж расстреливали директора Елисеевского магазина – что угодно могло произойти. А здесь первый человек страны по ракетному топливу!

Это же секундное дело. Старый академик Рябчиков вдруг решил перейти дорогу на Котельнической набережной. Два телохранителя рты разинули, а Юрка не среагировал и со светофора рванул…

Хотя умер-то Рябчиков не от того, что Севид на него наехал. Сын академика, болельщик «Спартака», в Тарасовку приезжал к нам и говорил, что умолял мать простить Юрку – ведь отец скончался не от полученных травм, а от разрыва сердца во время операции. С анестезией переборщили.

Но Юрка поддатый был. Мы с халтуры приехали. Получили в тот день в клубе хорошие деньги. Офис «Спартака» тогда располагался на Красносельской. В Брянске сыграли товарищеский матч при полном стадионе, «окно» у нас в чемпионате было. Там нам прилично заплатили, но перечисление сделали по срочной почте через клуб.

Приезжаем в Москву, нам говорят: езжайте в «Спартак» – получите деньги за эту товарищескую игру и премиальные за последние победы в первенстве Союза. Получили много, и Юрка говорит мне:

– Поехали, погуляем.

– Не могу, меня жена ждет, уже договорились.

В итоге они поехали с Володей Янишевским. Доездились…

В те времена премиальные давали в зависимости от посещаемости матча. Высчитывалось так. Если в Лужниках 25 тысяч зрителей и больше – это полный сбор. То есть в случае победы мы получаем сто процентов премиальных – 72 рубля с копейками. Проигрыш и ничья – ноль, хотя я застал еще два года, когда за ничью треть платили. А если на стадионе меньше 25 тысяч – в зависимости от того, сколько. Например, при 18 тысячах получали 61 рубль.

Считаю, Севидов после выхода из заключения мог вернуться на прежний уровень. Он и хотел продолжить карьеру в «Спартаке», но его Симонян не взял. Может, им со Старостиным сверху так сказали… В результате Юрка отправился к отцу в «Кайрат», и они вышли в высшую лигу, а он забил больше всех. Тогда он заиграл, как раньше.

КГБ запрещал игрокам «Спартака» писать письма Севидову в зону. И когда вначале писали, там читали и предупредили – чтобы больше, ребята, такого не было.

Юра был тренером, еще когда играл! Все видел, все понимал. А в том, что не получилось с тренерской карьерой, сам виноват. Пошел во все тяжкие, начал немножко неправильно вести себя в бытовом смысле. Хотя тренировал рязанский «Спартак», ярославский «Шинник», другие команды.

При этом был очень справедливым и честным человеком, мог подойти к любому первому секретарю обкома и поставить вопрос ребром. Это многим не нравилось. Рядом с ним не было человека, который мог бы ему подсказать, как себя вести в качестве главного тренера – там повежливее, тут подипломатичнее. А футбол он понимал потрясающе, секретов в нем для Севидова не было. Это, конечно, от отца пошло, от Сан Саныча.

Гиля Хусаинов обожал джаз и блюз. Юра тоже все время мурлыкал Луи Армстронга, Фрэнка Синатру. Балдел от них, пластинки с Запада тащил. Мне же говорил:

– А тебе только Лидию Русланову слушать…

* * *

Из «Спартака» я ушел в двадцать пять лет. Но и начал рано – в восемнадцать. И эти годы провел с большой пользой – по одной медали каждого достоинства, два Кубка… В первых еврокубковых матчах команды в истории отдал две голевые Юрке Семину. Есть что вспомнить. Может, недоиграл года два в «Спартаке», зато оставил хороший след в Воронеже и Ярославле. Недавно вот ездил в Ярославль – народ меня встречал и целовал. Великое счастье, когда люди тебе пишут: «Спасибо за все». В Москве пять команд, люди разбалованные. А там – одна. И они все очень хорошо помнят.

Меня вместе с Семиным, Дикаревым и Корнеевым отчислили из «Спартака» в октябре 1967 года после матча в Алма-Ате с жесткой формулировкой «для оздоровления коллектива», потому что мы там на повышенных тонах разговаривали, и Никита Палыч нас отстегнул. Тренер всегда прав, но это потом понимаешь. К Симоняну за то отчисление у меня нет никаких вопросов. Он как был принципиальным, порядочным, честным человеком, так им и остался. Где-то мы не добежали, недоработали, но амбиций было много. Вот и было принято такое решение. Ребята рассказывали, что Николай Петрович пытался ситуацию сгладить, но не получилось.

Решение было чисто футбольным. Года два не встречались, а когда увиделись – обнялись, и все в порядке. На обиженных воду возят. А то, что мы сделали вместе, осталось с нами навсегда. Сейчас мы в отличных отношениях.

Думаю, что Симонян правильно сделал. Потому что надо было что-то менять. Команда просела, немного зажралась – в том числе и мы, наверное. А через два года после нашего ухода выиграла чемпионат. Значит, тренер был прав.

Вначале я ушел в ЦСКА. И поиграл бы там, если бы не порвал ахилл. Всеволод Бобров сказал мне: не дай бог, после этого ты не заиграешь, и я, мол, не хочу, чтобы ты, перейдя из «Спартака», оказался лишним. После этого звали в «Зенит», в «Шахтер», но внутри что-то щелкнуло – не хотел играть против «Спартака» в высшей лиге. И уехал в воронежский «Труд».

Семин после нас попал в московское «Динамо» и заиграл на хорошем уровне. А мне Логофет много раз говорил: вернись, тебя возьмут с удовольствием. Но я уже считал, что добился всего, чего мог добиться как футболист. Скорость начала падать, то, что раньше давалось легко, стало получаться уже с немалым трудом. Зато обыграл в Воронеже «Спартак» на Кубок, стал автором единственного гола! Причем в чемпионском для спартаковцев 1969-м.

Два дня играли, с переигровкой! У «Спартака» вся будущая чемпионская основа была – Кавазашвили, Логофет, Папаев, Калинов, Хусаинов, Осянин, Ловчев… Женька все время плачется, когда вспоминает:

– Ну как?!

– А просто, Жень: взял и ударил.

Я играл против Логофета, и он меня повалтузил. Ноги потом недели две болели – обработал Генка их хорошо. А после игры подошел ко мне и сказал:

– Иди, извинись перед Симоняном. Тогда с нами уедешь и вернешься в команду.

– Никуда не пойду, – отвечаю. – Мне не за что извиняться.

Самолюбие еще било через край. Но я об этом не жалею.

Как Воронеж гулял после той победы! Страшно вспомнить! Дошли потом до четвертьфинала и проиграли будущему победителю, «Карпатам» из Львова.

Для «Спартака» шестидесятых самыми принципиальными были матчи с «Торпедо» и киевским «Динамо». Но за пределами поля – дружили, с теми же киевлянами. Никакой злобы ни у нас к ним, ни у них к нам не было. Тот же Лобан был очень хорошим мужиком. До последнего дня с Генкой Логофетом дружил. И Базиль, Олег Базилевич. Да все хорошие ребята!

Почти все наше поколение «Спартака» шестидесятых рано ушло. Мне все-таки кажется, что это из-за неправильного образа жизни. Многие мои друзья, видимо, хотели догнать то, что они упустили в молодости из-за сборов, режима и так далее. Решили компенсировать, когда закончили с футболом. Сколько людей из-за водки раньше срока ушли на тот свет! Из всего чемпионского состава 1962 года остались Сережа Рожков, Володя Петров да Толя Коршунов.

И я.

* * *

Теперь нет и Рейнгольда. И его не похожие ни на чьи, колоритно приправленные матерком, истории, лихая бескомпромиссность, кристально честные оценки, пусть даже часто и ошибочные – все это осталось в прошлом.

Но если его, это прошлое, не помнить – и будущего никакого не будет. Ни у «Спартака», ни у нас.

Анатолий Крутиков. «После вылета из Высшей лиги год не выходил на улицу»

Когда я в 2010 году задумал первое издание «Спартаковских исповедей», этот разговор счел обязательной программой. Знаменитый спартаковский защитник, игрок сборной СССР, выигравшей в 1960 году первый в истории чемпионат (тогда – Кубок) Европы, стал тем самым тренером, с которым «Спартак» единственный раз вылетел из высшей лиги. На одной чаше весов – громадный успех, на другой – беспрецедентный провал. Как это могло произойти, чувствует ли человек себя виноватым, и если да, то в чем? Вопросов было – миллион.

Но легко сказать, а гораздо сложнее сделать. Трудность заключалась в том, что Анатолий Федорович – человек довольно замкнутый, интервью давать не любитель. Плюс к тому он, тогда – 77-летний, был очень нездоров, и болезни не на шутку разыгрались в начале осени, после возвращения с дачи. К идее разговора он поначалу отнесся с интересом, но потом захворал. Причем боли были такими сильными, что ни о какой беседе и речи быть не могло. Он даже ходил с трудом…

Я готов был ждать столько, сколько требуется. Периодически звонил его жене Людмиле Николаевне – и однажды услышал: «Сегодня были у врача. После укола у Анатолия Федоровича и боли отступили, и настроение поднялось. Приезжайте!» Вскоре я был у него на «Семеновской». И теперь, когда Крутикова уже с нами нет, понимаю, как прав был в своей настойчивости, даже если воспоминания доставили собеседнику не меньше, а то и больше неприятностей, чем удовольствия.

Это было одно из самых необычных интервью в моей жизни. Потому что прошло оно в форме диалога родных людей – мужа и жены. Людмила Николаевна дополняла рассказ Анатолия Федоровича, порой высказывала свою версию, Крутиков начинал с ней спорить… И все это было искреннее и настоящее.

Подумать только: жена говорит о том, что Николая Старостина от команды отодвинули профсоюзы, а муж возражает – нет, мол, Люся, это была моя собственная инициатива. Хотя уж что было бы легче, чем после провального результата списать одно из самых спорных своих решений на безымянных профсоюзных деятелей. Кто бы проверил?

Видно было, что Крутиков своих убеждений придерживается до конца и не хочет прятаться ни за чьи спины. За одно это он заслуживает уважения.

Но уж конечно, не только за это.

* * *

– Все – и победа в Кубке Европы, и вылет в первую лигу – часть моей жизни, – убежден Анатолий Федорович. – Я ни от чего не отказываюсь. Кто живет без ошибок? Правда, бывают ошибки, зависящие от тебя, а случается, что кто-то помогает ошибиться. Со мной, считаю, произошло последнее, но говорить об этом не хочется…

– А если говорить о финале Кубка Европы против югославов, – меняет акцент Людмила Николаевна, – то его Толя помнит смутно – все-таки полвека назад это было. Недавно, говорят, его первый раз в истории по телевизору показывали – в 1960-м был только радиорепортаж. Но никто нам об этом не сообщил. Или мы на даче были?

Правда, даже если бы и сообщили, что толку – спутниковой «тарелки» у нас нет. А ведь Толя очень хотел бы тот матч увидеть. Помнишь, ты вспоминал, как еще до Вити Понедельника мог забить золотой гол в дополнительное время? Давай, напрягись!

– Да, еще писали, что я ударил в «девятку», а вратарь блестяще сыграл и взял мяч. Но сейчас и половины тех событий не помню. Празднеств особых не было. Сейчас было бы столько шума, а тогда все восприняли как должное. А заплатили за золото, кажется, по сто долларов.

Иногда вот с женой просматриваем энциклопедию «Спартака». Прочитаем о каком-то матче – и что-то вспоминается. Скажем, что спартаковцев в том финале Кубка Европы всего двое было – Нетто да я.

– А Масленкина разве не было?

– Нет, Люся, не было⁹.

– Часто садимся вечерами – и говорим о футболе, которому отдана вся наша жизнь. Мы ведь с Анатолием Федоровичем пятьдесят пять лет женаты. А знакомы вообще с детства – в одном месте жили. Еще когда он за «Химик», заводскую команду дорогомиловского химкомбината, в начале пятидесятых играл, я через Москву-реку бегала смотреть!

Как-то вспоминали «Спартак» тех лет, в который Толя пришел. Они где-то с 1955 года одним и тем же составом играли. И, когда муж оказался в команде, были все друг другу как родные. У них даже споров уже никаких не возникало! Если Нетто что-то сказал – возразить никто не мог.

– Это считалось как должное, – поясняет Крутиков. – Такой был у Нетто авторитет. Правда, когда я получал мяч от вратаря и делал длинные переводы на Татушина или Исаева, он говорил мне: «Куда отдаешь? Они играть не умеют!» Мне не верилось: ведь эти люди – олимпийские чемпионы!

На меня Нетто с какого-то времени кричать перестал. Когда однажды я перевел мяч Татушину, он что-то грубоватое сказал, поскольку по привычке времен ЦСКА я использовал длинные передачи, а капитан «Спартака» признавал только короткий пас. Но мне удалось достаточно быстро перестроиться.

А тогда ответил Нетто: «Я же тебе часто отдаю мячи. А если будешь так на меня шуметь – больше не отдам». И – как отрезало. Больше всего Нетто боялись двое – Ильин и потом Хусаинов, они ему вообще не отвечали. А может, просто молчаливыми по характеру были. Я же совсем другой человек. Меня боялись все, вот, даже жена.

– Сосед по даче остерегался к нам приходить, потому что ему сказали, что Толя не выпивает, и вообще он сердитый и может послать куда подальше, – вторит Людмила Николаевна. – Даже в деревне, где нравы простые, его считали суровым. Но все дело в том, что он моментально ложь чувствует, даже мелкую. Я за всю жизнь ни разу не смогла Толю обмануть. Поэтому, наверное, его и боялись.

– Есть у меня на это дело чутье, – объясняет Крутиков. – Считаю себя справедливым. Никогда плохого не скажу о человеке зазря. Но если чувствую, что должен сказать правду – скрывать не буду. Зачем себя и других обманывать? И в «Спартаке», кстати, ребята это оценили. Я не принадлежал к их поколению, они были старше, но приняли меня по-дружески, не отчужденно. Сразу же стал членом команды.

Каким сплоченным тот «Спартак» был – просто удивительно! И даже до сих пор Исаев и Ильин всегда сидят на каких-то событиях рядом, идут вместе. Обязательно встречаются в метро, один другого ждет. Симоняна-то на машине отвезут и привезут, а мы все идем в метро, хромаем…

Хотя было у меня одно опасение, как меня в «Спартаке» примут. Играя за армейцев против Бориса Татушина, я однажды не сдержался и дал ему за его хитрости на поле пинка под зад. И сам ушел с поля, не дожидаясь удаления. Дисквалификация, думал, будет серьезная – спартаковцы-то перед тем как раз стали олимпийскими чемпионами. То есть Татушин – звезда, а я – мартышка.

Одним из тренеров у нас был Всеволод Бобров. И вот он приходит на тренировку и говорит: «Ну ты, Лохматый, оправдали тебя!» Меня все Лохматым звали, потому что у меня были густые волосы. Ни одной игры дисквалификации не дали! И это было справедливо, поскольку маленький Татушин подставлялся под меня, крупного. Чем и разозлил.

Но когда я пришел в «Спартак», Татушин как раз из него ушел – в Кишинев. Однажды мы играли там, он улучил минутку и сказал: «Пожалуйста, не подключайся!» Уже не мог за мной гоняться.

– Друг у него в «Спартаке» всегда один был – Гиля Хусаинов. Толя ведь в команде особо не общался, всегда в семье был. И так везде – никаких знакомств полезных не заводил. Сейчас думаю: надо бы по медицинским делам к кому-нибудь обратиться, а не к кому. Потому что мы всегда вели замкнутый образ жизни.

Утром он уезжал на тренировку, а я делала что-то по хозяйству. К обеду возвращался – а он любил, чтобы все было горячим. И в Тарасовке повара были в курсе, что ему теплое нельзя давать, а только прямо с огня. Меня тоже выдрессировал, причем ни минуты не любил ждать. Чувствую, вот-вот должен подъехать, подхожу на кухне к окну и смотрю на дорогу. Только выходит из-за угла дома – зажигаю газ. Он ест, ложится на софу, кладет подушки под ноги – и до отъезда на следующую тренировку. Мы с дочкой ему даже оценки за игры ставили. В шутку, конечно – как он мог всерьез относиться к нашим оценкам?

– Да, время я дома проводил. А летом – в деревне, куда семья переезжала. Заканчивалась игра, садился в «Москвич» и дул в деревню – к детям, жене, бабкам… Бывало, попросишь у Симоняна или Гуляева пару деньков, чтобы отдохнуть – и опять за работу. О том, чтобы друзей влиятельных находить, никогда не думал. Может, не прав был?

А с Гилей мы всегда дружили. Потом я и в Нальчик его пригласил тренером, и в «Спартак». И когда стал директором детской спортивной школы в Подмосковье – тоже. Он и капитаном «Спартака» стал после меня. Команда меня выбрала, но когда надевал эту повязку, становился скован в игре. Пришел к Симоняну и сказал: все, больше я не капитан. Тот просил не волноваться, но это было бесполезно.

А Гиле, этому татарчонку, понравилось! Он был очень добрый, но у всех этих коротышек всегда слабость такая: они хотят больше и больше. Не знаю, как у него командовать получалось, но его все очень уважали. Не было такого человека, который бы к нему плохо относился. Если за чем-то обращались – никому не отказывал. Столько помогал всем – достать что-то, привезти…

И музыку очень любил. У него куча пластинок была, и в поездки он всегда брал маленький магнитофон. Мы с ним на выездах вдвоем постоянно время проводили – так он то и дело звал какую-то новую музыку послушать. А мне медведь на ухо наступил. Он обожал джаз и блюз, часами мог их слушать. И даже собачку свою назвал Джазиком. Как его жаль, Гилю покойного…

* * *

– Толя, хоть и чемпион Европы, за сборную всего девять матчей сыграл. Когда он уже за ветеранов бегал, Гавриил Качалин его увидел и сказал: «Толя, ты явно недоиграл свое!» Он ответил: «Так вы же и не дали!» Не взял его в сборную на чемпионат Европы в 1964-м, когда муж был в самом соку. Наверное, все из-за характера Анатолия Федоровича.

– Я за свою откровенность в ЦСК МО еще пострадал. Из нападения, где начинал, тренер Пинаичев перевел меня в защиту, и я там уже привык играть. Когда вместо него вернулся Аркадьев, армейцам не хватало нападающих. А быстрее меня в команде никто не бегал. Мы поехали на матч в Австрию, Аркадьев поставил меня слева в атаке, и я, хоть и не забил, сыграл хорошо. Журналисты назвали меня «метеором», тренер показывал мне эту газету. И сказал, что теперь буду играть левым крайним.

Я ответил: «Борис Андреевич, буду играть только левого защитника». А поскольку к тому времени уже был офицером, со мной церемониться не стали и отправили во Львов, в команду Дома офицеров. Тренером был знаменитый вратарь Владимир Никаноров, с которым мы были знакомы по ЦСК МО, где он в дубле заканчивал, а я – начинал.

Он увидел меня: «Толя, ты что здесь делаешь?» Объясняю ситуацию. Спрашивает: «И чего ты хочешь?» «Меня приглашают “Торпедо” и “Спартак”. В Москве и отец с матерью, и жена с дочерью. Зачем мне их всех сюда тащить?» Тогда Никаноров пошел к начальнику округа генералу Бабаджаняну, и тот отправил меня в Москву. А Старостин потом переход уладил. Но если бы не Никаноров, может, так бы никуда из армейской системы и не ушел.

Через год, когда уже играл за «Спартак», а Аркадьев был тренером олимпийской сборной, он меня туда взял. Причем там не было ни одного армейского игрока. Я это к тому, что даже великие тренеры могут ошибаться.

– Толю за его стиль игры – с постоянными подключениями к атакам – все тренеры старшего поколения ругали и называли авантюристом, – добавляет Людмила Николаевна. – И Аркадьев, и Качалин считали, что он самовольничает. А он всегда назад успевал вернуться – так бегал!

– Методик-то зарубежных наши тренеры тогда не знали – не то что сейчас! Гуляев в «Спартаке» не ругал и не хвалил, а просто за мной наблюдал. И когда ему говорили: «Ты что в команду афериста взял?» – молчал. А на следующий год на моем счету уже было пять или шесть мячей. Когда при Симоняне Юра Севидов у нас был лучшим бомбардиром, он всегда говорил: «Если бы не Толя, разве бы мне удалось столько забить?» Я Юре на дальнюю штангу передачи как на блюдечке отдавал!

– Когда он шел в атаку, стадион просто ревел! Каждый раз болельщики чего-то ждали.

– А когда я закончил, Женя Ловчев на моем месте продолжил так же играть. Но тут еще важно, что Симонян такие подключения поощрял. Кстати, ни у одного из спартаковцев тех нескольких поколений тренером не получилось стать, кроме Никиты. Хотя пробовали все. Он был моложе других тренеров, не был зашорен на старых схемах и понимал, что если у игрока есть запас энергии, то нужно дать ее выплеснуть.

– А энергии у Толи тогда много было! Он ведь очень спортивным парнем рос. После войны все занимались спортом, а жили мы на Ленинских горах, то есть зимой на лыжах гоняли все время.

– А еще я бокс любил. Даже сейчас, если показывают Кличко или еще кого-то, меня от телевизора оторвать невозможно. Футбол, кстати, в детстве нравился меньше, чем лыжи и бокс. Симпатично было «Торпедо», – но не сказать, что сходил от него с ума.

А заниматься футболом стал случайно. Напротив Ленинских гор был стадион «Химик», и мы как-то пришли туда с товарищем. И у них в команде не хватило игрока. Поставили с левого края – и я два гола забил. После этого уже не отпустили. Играл за юношескую, молодежную команду химкомбината, а потом взрослую в класс «Б» взяли. Там меня армейцы и присмотрели.